Ральф шагал за господином Холдом и Элизабет, спиной ощущая тяжелый взгляд будущего императора. Замедлил шаг, повернул голову вправо, а затем резко опустил взгляд и досадливо поморщился. Он ушел далеко и никак не мог видеть лица Юрия, но слышал его тихое «Ральф» прямо в своей голове.

Ральф… Ральф… Ральф…

Нет, оборачиваться точно не стоит. Стоит ускорить шаг.

Ральф быстро осмотрелся. Дворцовый парк, и ни одного гребанного фонтана! Где найти воды для Лиз? Они вышли с закрытой территории на улицу, туда, где ждали гостей автомобили. Маршал оставил гвардейца присматривать за ним и Лиз, а сам, нахмурившись, отправился на поиски водителя.

– Ты как? – с тревогой спросил Бонк Элизабет.

– Нормально, спасибо, – вежливо прохрипела она.

Ну-да, нормально. Видит он, как ей нормально! И жажду её чувствует почти как свою… Ральф недовольно покачал головой. Высшая кровь, разве станет она жаловаться? Он сощурился, окидывая взглядом полупустую автомобильную площадку, и вдруг вспомнил о бутылке воды, которую его высочество Юрий тогда, в академии, приказал принести из своего авто. Должна быть у Холда вода?

Он дернул ручку, замок был заблокирован, но когда его останавливали замки? Крошечная молния, небольшая неполадка в электронике, и дверь открылась. Действительно, в бардачке была пара бутылок! Слава тебе, господи!

Он довольно подбросил пластиковую бутылку в руках, победно взглянув на Элизабет, а потом заметил спускающегося по ступеням господина Холда. Маршал был один. Ральф отвинтил крышку, протягивая свою добычу Элизабет, и легкомысленно ей подмигнул:

– Держи.

Нет, ему не было весело – он не хотел её пугать. Господин Холд подозвал его к себе взмахом руки, и, прежде чем уйти, Ральф бросил быстрый взгляд на юную госпожу Холд. Она жадно глотала воду, руки её дрожали, но даже так Элизабет скорее напоминала картинку в журнале, чем живую девушку. Иллюстрация красивой, яркой и недосягаемой жизни. Жизни, к которой Ральф не имел никакого отношения. Он горько усмехнулся, поднялся к Холду и встал напротив, расправив плечи и спрятав руки за спиной.

– Слушаю?

Не о чем сожалеть. Каждому своё. Кому-то дворец, кому-то сырые стены старой крепости, или, еще лучше, казарма. Что общего может быть у нищего курсанта и дочери маршала?

«Ральф…» – услышал он в своей голове, узнал голос Юрия.

Холд вспыхнул алым.

«Ральф…» – нежно шепнула ему в ухо Лиз, горячими губами задевая мочку, спускаясь ниже, целуя шею, обвивая его тело, окутывая сладким запахом цветочных духов.

Фантазии? Безумие? Или наследие любимого чертового леса? Ральф взлохматил волосы, ладонью стирая иллюзию её прикосновения. Нет, это не он вляпался, все Бонки вляпались во всё это задолго до него самого…

У нищего курсанта и дочери маршала, как это ни странно, много общего. Сила. Одно проклятье на двоих.

– Вас некому везти, – уронил господин маршал.

– Его высочество, помнится, предоставил нам целое крыло? – Бонк выгнул светлую бровь.

Холд нервно дернул шеей.

– Вы умеете водить? – вопросом на вопрос ответил он.

– Да, – Ральф коротко кивнул.

– Мой особняк рядом. Элизабет покажет вам дорогу, – Холд протянул ему ключи. – Ждите меня там. Я сам сопровожу вас в академию.

– Есть! – отдал Бонк честь.

Холд устало потер глаза – единственная слабость, которую позволил себе мужчина, и Ральф резко отвернулся, чтобы как можно быстрее спуститься к Лиз, и не только.

Ни к чему Холду знать, что его слабость не осталась незамеченной.

Под подошвой хрустнул крошечный камень, Элизабет дернулась, таким громким казался этот звук почти в абсолютной тишине.

– Ральф? – дрогнули полные губы.

«Ральф!» – застучало в висках. Голову снова пронзила боль, и сквозь грохот собственной крови он услышал злой голос Юрия:

«А с каких это пор приказы маршала стали выше воли императора? Я передумал. Верните во дворец господина Бонка. Он нужен мне. Здесь».

Нет, это не глюки. Не шепот тьмы, не память бездны. Это то, что происходит прямо сейчас. Шею будто сдавило удавкой. Он мотнул головой и почувствовал, как впиваются в кожу острые шипы невидимого ошейника.

По спине пробежал холодок. Черт, ну и ассоциации у него! Надо выбираться отсюда. А потом он увидит Ника, и они вместе что-нибудь придумают.

Ральф подошел к Лиз, открыл ей переднюю дверь.

– Всё нормально, – уверенно заявил он ей.

Да уж, нормальней некуда. Что может быть нормальнее, чем слиться с темнотой? Чувствовать, как за много миль бежит по проводам электрический ток, обрываясь на границе северного леса. И знать, слышать, как сходит с ума одержимый тобой без пяти минут император.

– Где водитель? – Лиззи испуганно обернулась на ступени дворца.

Господин маршал поднимался ко входу, спина его была напряжена.

– Я за него, – широко улыбнулся ей Ральф, потирая шею. – А тебе немного придется поработать вторым пилотом.

– Хорошо, – не задавая лишних вопросов, согласилась она, и Бонк в очередной раз поразился выдержке Элизабет.

Они уселись, Ральф завел мотор, бросил взгляд в зеркало заднего вида. Трое гвардейцев вышли на крыльцо и выглядывали их автомобиль. Он нажал педаль газа, резко затормозил перед поворотом и взволнованно посмотрел на Лиз:

– Прости!

Если б не ремень, госпожа Холд могла бы и лоб разбить, так быстро они двинулись с места.

– Ничего, – она вцепилась в кресло, обернулась и, медленно выдохнув, сообщила: – у собора нужно свернуть направо. За нами, кстати, выехал автомобиль.

Ральф кивнул, выжал газ, уводя машину на широкий проспект. Чем дальше от них оставался шпиль императорского дворца, тем легче становилось на душе. Незачем оглядываться, только вперед. Только скорость, сливающиеся в разноцветные пульсирующие линии огни гирлянд, украшенной к рождеству ночной столицы. И Элизабет. Детская мечта, повзрослевшая девочка с черно-белой фотографии.

Он кинул на неё мимолетный взгляд. Лиз мгновенно опустила глаза, но ему хватило и этой доли секунды, чтобы понять – водитель интересует её намного больше дороги.

Ральф улыбнулся, улыбка тут же сползла с его губ – в зеркале он заметил движущийся за ними автомобиль и, крутанув рулевое колесо, он ушел у собора налево.

– Не туда, – спокойно заметила Лиз.

– Я знаю, – снова взгляд в зеркало.

Поворот, еще поворот. Пытливый ум, хорошая память – за время дежурств он выучил все закоулки центра столицы и намеренно выехал на круглый, соединяющий пять лучевых дорог перекресток, сбрасывая скорость.

Во дворе ближайшего расходящегося на две улицы треугольником дома был небольшой навес, там респектабельные хозяева баснословно дорогих квартир хранили такие же дорогие мотоциклы. Ник как-то надолго застрял у одного из них, вот Ральф и запомнил это место. Но, главное, оттуда просматривался весь перекресток: он успеет увести Элизабет, если гвардейцы случайным образом угадают, куда они ушли. Или сразу же вернется в автомобиль, как только преследователи уедут. Второй вариант был предпочтительнее.

– Сможешь пройти пару метров? – с беспокойством посмотрел он на её открытые плечи.

– Смогу, – серьезно ответила она.

Ральф заглушил мотор, выбежал из автомобиля и открыл пассажирскую дверь, протягивая ладонь Элизабет. Она оперлась на его руку, ничего не спросила, лишь слегка пошатнулась на длинных тонких каблуках.

– Идем, – приказал он Лиз, подхватывая её за талию, прижимая к себе, помогая идти, согревая теплом своего тела.

Они успели забежать за угол дома, когда с той стороны, откуда они сами только что приехали, показался яркий отблеск автомобильных фар. Не прекращая движения, Ральф даром потянулся к автомобилю преследователей, погасли его огни и дорожные фонари вокруг.

Лиз запнулась, он удержал её над землей. Она устала, и у него уже не было сил нести её на руках.

Он остановился, хоть и были они почти у самой цели. Ну вернут его во дворец, подумаешь! Зато Элизабет будет в безопасности, а не переломает ноги, бегая с ним по темным подворотням. Нашел с кем играть в прятки! Он, определенно, слетел с катушек, и это нифига не весело! Лиз зябко передернула плечами, и Ральф мысленно чертыхнулся. Хмурясь, быстро расстегнул пиджак и накинул на её плечи.

Лиззи подняла на него глаза, нервным движением поправила выбившийся из прически локон, а он заметил, как быстро бьется венка на её виске, усиливая сладкий запах цветочных духов.

– Ральф? – взволнованно спросила она.

Ральф! – хлестнул по нервам приказ.

Красный мундир, красный ковер. Кровный враг держит лицо, старший брат, которого у него не было. Зато теперь есть Ральф.

Где ты? Ты нужен мне, Ральф!

Черт! Нет, не готов он опять ехать во дворец! Ральф сцепил челюсти, из последних сил поднял Элизабет на руки, она послушно обхватила руками его шею. Никаких вопросов, никаких возмущений. Кого из неё и Алианы растили в этом их пансионе? Это Лиз, а не он, тот самый идеальный солдат. Обманчиво хрупкий, но стальной и безумно тяжелый. Он влетел под темный навес, ударившись плечом о каменную стену. Аккуратно поставил Элизабет на землю и прижал к себе, закрывая спиной.

Маленькая ладонь её легла ему на грудь, будто желая успокоить бешеный стук его сердца. Подбородок его упирался в её макушку, Ральф не удержался и глубоко вдохнул запах её волос. Непослушные пальцы впились в тонкую талию под расстегнутым кителем, на открытой шее Элизабет неведомым образом оказалась его ладонь.

Юная госпожа Холд вздрогнула, смяла ткань его рубашки, а потом вскинула голову и острыми зубками прикусила кожу на его сжатой до желваков челюсти.

Удовольствие на грани боли. Острое возбуждение, электрической молнией прошивающее тело. Сводящий с ума нежный женский запах, податливые губы, дрожащая Элизабет в его руках.

Парадный китель отброшен куда-то в сторону, но ей не холодно. Под пышным подолом изысканного платья он пальцами чувствует шелк её бедер и требовательный пульсирующий жар.

– Ральф… – протяжный стон в его губы.

Сбывшаяся фантазия, изящные запястья, скованные его рукою над её головой. Не вырваться, и не сбежать, Элизабет. Стучит в висках кровь, она сжимает бедра. В плену его ладонь, и не остановиться, он уже знает: её желание такое же огненное, как и его.

– Ральф…Ральф… Ральф! – мольба, приказ, жаркое требование.

Темный двор ночной зимней столицы.

Красный мундир, красный ковер, и мягко улыбается его высочество Юрий.

Играешься, Ральф? Ну что ж, играй. Я покажу тебе, какой интересной может быть эта игра. И какой сладкой может быть одна на двоих женщина…

Ральф отпрянул от Элизабет. И ведро ледяной воды не смогло бы оторвать его от неё, а Юрий сумел.

– Извини, – отворачиваясь, хрипло бросил ей он. – Я не хотел.

Не хотел? Зимой! На улице, под чужими окнами.

– Черт! – выругался он, расправил плечи и сжал руки в кулаки. Пальцы хранили тепло Элизабет, тело требовало вновь ощутить её всю, и отнюдь не ладонями.

Ральф поднял отброшенный пиджак, протянул вещь Элизабет. Она оправила подол платья, высоко подняла голову и ровно заметила:

– Не нужно. Меня согрели твои извинения, Ральф.

Он взлохматил волосы, собираясь с мыслями. Черт, ну как есть придурок! Что она теперь о нем думает?!

Элизабет вдруг пошатнулась, но успела опереться о каменную стену, наверняка испачкав свое платье, и он бросился к ней.

– Не подходи ко мне! – она взмахнула рукой, останавливая его. – Достаточно унижений для одного праздничного дня.

Ральф поджал губы, вышел из-под навеса, натягивая на плечи пиджак. Не стоило Холду доверять ему автомобиль. А ему не стоило дотрагиваться до Элизабет. Она права. Не то место, не то время. Да и он не тот, кто должен был быть с ней. Хотя бы потому, что быстрое удовольствие в подворотне – это всё, что Ральф может ей предложить.

То, что он позволил себе, унизительно для дочери маршала.

Включи голову, Бонк. Мало проблем? Злая усмешка искривила губы. Нет, у него достаточно проблем и без Элизабет. Ему повезло, что их остановили. Надо же, он почти благодарен его высочеству Юрию. Если даже боль по сути ничто, то неудовлетворенность уж Ральф как-нибудь переживет.

Он оглядел улицу и вернул уличный свет. У оставленного на перекрестке автомобиля их никто не ждал. Похоже, не так и нужен он был Юрию. Тем лучше.

– Пойдем, я отвезу тебя домой, – бросил он Лиз через плечо.

И они оба забудут.

Она не стала возражать, шла на шаг позади, и Ральф периодически морщился, слушая звук её шагов – Лиз уже дважды споткнулась. Устала и помощь его больше не примет. И не нужно. Он во рту чувствовал горький привкус её разочарования. Пусть.

– Если ты не возражаешь, я хотела бы сесть сзади, – сообщила ему Элизабет, когда они подошли к автомобилю.

– Конечно, – он кивнул, запоминая адрес особняка маршала.

Элизабет нырнула в салон, а он, устало уткнувшись лбом в придерживающую дверь ладонь, почувствовал будоражащий женский запах. Сцепил челюсти и со злостью захлопнул дверь.

Неловкие минуты молчания казались вечностью, но пролетели как один миг. Быстрый взгляд в зеркала, чтобы оценить дорожную обстановку. Никого. Ник бы посмеялся и в своей любимой манере сказал, что Бонк снова слишком много о себе думает.

Ральф нахмурился. Мысль о друге моментально вытеснила из головы всякую хандру. Как там Фостер? И главное, как там Ани?

Элизабет с достоинством приняла его руку. Никакого недовольства, ни одного нервного жеста. Идеальная осанка, королевская вежливость. Ральф хмыкнул, всё как он хотел. Ничего не было. Привиделось. Забыли.

Они поднялись на крыльцо, Ральф обернулся. Дорогие дома, чистота. И гнетущая тишина, да растущее беспокойство за сестру и друга.

– Добрый вечер, юные господа, – открыл им дверь улыбчивый дворецкий.

От внимательного взгляда мужчины не укрылся ни растрепанный вид Элизабет, ни испачканный парадный мундир её гостя, ни засохшая на их обуви кровь.

И ни единого вопроса, ни к нему, ни к Лиз. Идеальный у Холда слуга.

– Устройте господина Бонка в гостевой спальне, Кристос, – улыбнулась юная госпожа Холд.

Ральф коротко поклонился дворецкому, проследив за тем, как скрылась в глубине особняка Лиз, и некстати подумал, что дочь у Холда тоже идеальна.

Улыбчивый дворецкий проводил его в комнату, приказав горничной показать ему полотенца, и Бонк вяло запротестовал. Перспектива теплой водой смыть с себя тяжёлый день манила, но дождаться Ника и Алиану было важней.

– Не беспокойтесь, как только приедет господин Холд, старший или младший, я вас приглашу, – сказал Ральфу мужчина. – А пока, полагаю, вам следует привести себя в порядок и отдохнуть.

Ральф кивнул. Отдохнуть хотелось. Да и вещи, действительно, неплохо было бы постирать. Видел бы господин ректор, во что превратился выданный ему парадный мундир. Светлое пятно на рукаве – фасадная краска. Мел. И перепачканные в крови брюки.

Он сглотнул. Прекрасная память, служившая ему подспорьем, впервые в жизни обернулась против него. Он снова видел, как вязким жидким ковром укрывает белый мрамор алый туман, чувствовал запах крови. А перед глазами стояла намертво впечатавшаяся в мозг картинка: мертвый белый и мертвенно бледный Николас. К счастью, живой.

Забавное совпадение, избежав смерти, друг заново родился в Рождество.

Ральф хмыкнул, бросил на кресло пиджак и, уставившись в пол, принялся задумчиво расстегивать пуговицы на черной рубашке.

– Позвольте, я заберу ваши вещи? – тихо спросила его горничная, и он очнулся. Он и забыл о ней.

– Конечно, – Ральф подал ей китель.

Ну и день.

Он расстегнул ремень, вытащил убранную в брюки темную ткань и снял, наконец, рубашку, мечтая скорее очутиться в душевой. С тихим щелчком открылась дверь.

Горничная, лицо которой он не удосужился рассмотреть, наконец, оставила его одного. Кстати, зря не рассмотрел, у кого ему спрашивать китель? В академии три шкуры с него сдерут за парадную форму. Надо бы попросить щетку, да почистить брюки. За делом он скорее дождется Ани и Ника.

– А Алиана говорила, в Эдинбурге вы не держали слуг, – услышал он нервный смех Элизабет.

Тело мгновенно отозвалось на её близость, напоминая о том, что он обещал себе забыть, а ведь он стоял к ней спиной и её не видел. Он поморщился.

Ну точно – придурок.

– Не держали, – оборачиваясь, подтвердил Ральф.

Она стояла в дверях всё в том же ослепительно красивом, но безнадежно испорченном платье. Только тонкие руки больше не закрывали перчатки, и длинные волосы её теперь свободно спадали по плечам.

– Тогда тем более странно, что младший из Бонков не в состоянии раздеться сам, – зло заметила Лиз, развернулась и скрылась в тени коридора.

Что? Ральф недоуменно посмотрел на рубашку в своих руках.

– Я подожду за дверью, пока вы разденетесь, – робко сказали совсем рядом. – Ваши вещи будут готовы к утру.

Жизнь бок о бок с Фостером не прошла для Ральфа бесследно. Горничная ушла вслед за Элизабет, и Бонк аккуратно повесил одежду на спинку кресла. Или, может быть, виной была обстановка. Рука не подымалась нарушить этот идеальный и очень дорогой порядок. Зато поднялись ноги. Он недовольно посмотрел на следы от ботинок на светлом ковре. Странная манера имперцев не разуваться в домах вызывала у него искреннее недоумение. Гораздо проще разуться, чем отмывать ковер, или вообще менять его. Впрочем, какое ему дело до этого, не ему же чистить.

Ральф вошел в ванную комнату. Вот уж действительно комната. Размером она не уступала спальне. Была здесь и сама ванная – ослепительно белая лохань на медных когтистых лапах. В такой, наверное, приятно нежиться по вечерам. Теперь он понял вечные стенания друга об отсутствии приличных, как тот говорил, условий. Но Бонк выбрал привычный уже душ. Открыл стеклянную дверцу кабины и включил воду, встав в полный рост и подставляя разгоряченную голову под прохладную струю. Горячая вода здесь, разумеется, была, но Ральф даже трогать этот вентиль не стал. Люди слишком быстро привыкают к хорошему, а вот отвыкать, он знал, значительно сложней.

Он вдруг вспомнил странный вкус гребешка. Дрянь, если честно, но кто знает, как бы он заговорил через пару раз, хорошенько его распробовав? То ли дело Лиз, её он распробовал сразу.

«Ральф…Ральф… Ральф!» – стон в его губы. Холодный зимний ветер и она, такая жаркая в его руках.

Горячая волна прошла по телу, электрическим импульсом вниз живота.

Ральф выдохнул, сцепил челюсти, ладонью оперся о холодную стену и наклонил голову. Прозрачные капли падали вниз, разбиваясь о каменный поддон душа.

Её зубы впиваются ему в плечо, это её ладони ласкают тело.

Минута. Две. Может быть, три?

– Элизабет… – он закрыл глаза.

Черт!

Дыхание выровнялось, и замедлялся бешеный пульс. Даже в голове посветлело, и вернулась способность думать.

Ральф тихо рассмеялся, снял лейку душа и смысл остатки фантазий. Хорошо, что она не узнает.

Да-а-а, Бонк… совсем ты сдурел.

Он промокнул волосы сухим полотенцем, обернул ткань вокруг бедер, памятуя прошлый конфуз с его высочеством, и вышел из ванной в спальню.

С кресла пропали вещи, а на постели лежала аккуратно сложенная спортивная футболка и мягкие домашние брюки.

Он оделся, что-то царапало бедро. Бирки. Ну-да, богачи. То, что для Ральфа было бы частью гардероба и серьезной тратой, в доме Холда держали для гостей, как полотенца или одноразовые тапочки. Вот кстати и они. Горничная даже обувь забрала.

Ральф лег на спину, подложив руки под голову, и задумчиво уставился в потолок. Мысли лениво крутились в голове, тяжелые, медленные, как лопасти едва движущегося потолочного вентилятора.

Всё, что было во дворце, теперь казалось кошмарным сном. Забавная вещь человеческая психика, затирает то, что способно её пошатнуть, или подбрасывает видения, которых не было и не может быть.

Почему там, в темном дворе, целуя Лиз, он вдруг услышал Юрия? Как-то это не слишком весело, всякий раз опасаться, что его извращенное высочество влезет в твою голову в самый неподходящий момент.

Что было тому виной? Смерть Александра? Кровавый туман? Или сама Лиз? Не слишком ли много совпадений, не слишком ли много родственников покойного императора вокруг?

Глаза устали от света. Бонк легко его приглушил и прикрыл веки, позволяя темноте войти в спальню. Она ластилась к нему будто нашкодившая кошка, она боялась его гнева, она подчинялась. Ральф зло улыбнулся – обманывала.

Нет, в Эдинбург он не вернется. Разве что… там больная мама и давно уставший бороться отец. Алиана ждала родителей летом, Ральф не стал расстраивать сестру. У него не было никаких иллюзий относительно их приезда, особенно теперь. Нет лекарства от этой болезни, потому что болезни-то, похоже, никакой нет.

Если всё, что ему так любезно показали там, в покоях Александра, правда…

Человеческое тело слишком слабый сосуд. Оно не способно выдержать силу демона.

Воины бога. Стражи леса и спящего в нем мертвого демона.

Только вот он, Ральф живее всех живых. Просто не будет нигде.

Ральф поднялся с кровати. После смерти выспится. Хотя, сказать по правде, умирать он не хотел. Бонк посмотрел в зеркало. Скривился. С Эдинбурга достаточно Рэна! А он поживет. Как нормальный человек поживет. В люстре мигнули лампы, и он хмыкнул.

Нормальный – это не про него.

Он подошел к окну. На тихой улице никого не было. Но вернуться в кровать желания не возникло, а умением терпеливо ждать младший Бонк не отличался никогда. И Ральф уверенно открыл дверь, выйдя в коридор. Где тут у них кухня? Он бы не отказался от чашки горячего кофе. Так точно веселее ждать.

Нашел. Чего там искать? Не дворец же. Наверху жилые комнаты, внизу гостиная, кабинет (он заглянул в приоткрытую дверь и в этом убедился), и, наконец, кухня. И Кристос, ничуть не удивившийся его явлению.

– Чай? Кофе? Или, может быть, легкий ужин, господин Бонк?

– Кофе, – кивнул Ральф, задумался на пару секунд, а потом отмер и, широко улыбнувшись, добавил: – и ужин.

– Присаживайтесь, – рассмеялся мужчина.

Горький кофе и собранный Кристосом бутерброд подняли ему настроение. К концу трапезы Ральф уже с иронией рассказывал дворецкому о знакомстве с Николасом. Только нервное ожидание все затягивалось. Часы давно перевалили за полночь, а Фостера и Ани всё не было.

Ник, конечно, одаренный. Но не господь бог. Сравнение показалось Ральфу особенно дурацким в свете открывшихся обстоятельств и почему-то вызвало головную боль. Если Алиана не удержит силу, она убьет Фостера.

Когда в дверь, наконец, позвонили, он уже весь извелся и побежал встречать друга вперед Кристоса. Открыл дверь и сразу же отошел в сторону. Ник не приехал. Приехал маршал.

– Доброй ночи.

– Доброй, – Ральф сглотнул, потер шею. Сердце снова стучало, и невидимыми руками душил липкий страх.

Почему Холд один? Где Ани, где черт возьми, Николас? Только бы друг был живой…

– Папа? Где Никки и Алиана? – с тревогой спросила Лиз.

Ральф обернулся на голос. Юная госпожа Холд стояла на верхней ступени лестницы, руки её нервно теребили завязанный бантом пояс длинного шелкового халата.

– Мне нужно позвонить, – Холд поправил ворот и, не глядя на дочь, направился в свой кабинет.

Лиззи обняла себя руками, и Ральф сам не понял, как оказался уже на середине лестницы. Он растерянно взлохматил волосы, недоуменно посмотрел на босые ноги. А тапки то он где потерял?

Господин маршал вернулся в коридор.

– Ждите, – бросил он им и стремительно вышел на улицу.

Лиз спустилась вниз, останавливаясь на одну ступень выше Ральфа. Он видел её так близко, что даже светлый пушок на лице смог рассмотреть. Губы её были искусанны, и он нахмурился. Что-то болит? И Фостера нет как на грех!

Элизабет туже затянула пояс, улыбнулась и спросила:

– Хорошо помылся?

Погасли уличные фонари, но темнота в моей спальне была всего лишь отсутствием света. Никаких шепотков, никаких фантазий, никакой боли. Разве могла она тягаться с бесконечностью в темных глазах Николаса? Никогда, если он рядом.

Не поцелуй – всего лишь дыхание, одно на двоих. Вдох, протяжный выдох. Медленный и сладостный ритм. Слова не нужны. Времени нет. И мягким светом в кромешной тьме сияет моё персональное божество – мой Николас.

Темнота теперь мой союзник. Она укрыла нас от мира, она вырезала нас из него. Есть только крошечная спальня в мансарде со скошенным потолком, и мы: бескрайний космос и я, сгорающая от нежности частица пыли.

Медленно. Слишком медленно! Слишком жарко!

– Никки… Никки, пожалуйста. Пожалуйста, Никки! – я вцепилась в его плечи.

Он прикусил меня за губу и тихо рассмеялся.

– Как ты захочешь, Ани.

Вселенная произошла из взрыва. В темных глазах напротив я видела этот взрыв. Теперь я знала, что горело в огне, давая жизнь миллиардам новых миров. То были мы. Я и мой Николас.

Никки рухнул рядом, прижал меня к себе и поцеловал в висок. Я щекой потерлась о его плечо. Моим глазам не мешала темнота, и я увидела капли пота над его губой.

Господи, он же ранен! Да, Алиана, ты неисправимая идиотка! Звезды она ловит, а как на счет Никки?

– Как ты себя чувствуешь? – задала я его любимый вопрос.

Никки отвел волосы с моего лица и ответил:

– Не волнуйся, Ани. Я чувствую себя прекрасно.

– Лжешь, ты устал, – не поверила я.

Он поднял руку, на весу перебирая длинные светлые пряди.

– Ты путаешь удовлетворение и усталость, Алиана. По-моему у тебя неправильное представление о функционировании мужского организма.

– Чего?! – я даже привстала на локти от возмущения. – Бессовестный, опять издеваешься!

– И потом, даже если бы я устал, – равнодушно продолжил он, – тело всего лишь тело. Оно – ничто.

Ничто?

Я покачала головой, ловя тень улыбки на его лице. Наклонила голову к плечу, пальцами очерчивая контур его губ. Легонько поцеловала его в краешек рта. Рукой провела по его животу, чувствуя его отклик, и сама мгновенно загораясь от его такой же яркой реакции на мои прикосновения. Никки выдохнул, усадил меня на себя, а когда потянулся к моим губам, я ладонью уперлась ему в грудь и вкрадчиво спросила:

– Совсем ничто?

Никки хмыкнул и демонстративно закрыл глаза. Я хорошо знала эту его манеру, вместо ответа на самый простой мой вопрос уйти в себя, а потом выдать нечто совершенно невообразимое. Будто все эти пять минут он не просто формулировал мысль, а просчитывал сложнейшую философскую задачу, от которой зависит, как минимум, наше будущее.

Никки…

Кто бы мог подумать, что страх потерять тебя будет в сто раз сильнее самой невыносимой боли…

Николас распахнул веки, улыбнулся мне и ответил:

– Без тебя всё ничто, Алиана. Но ты права, мне, пожалуй, действительно нужна ванна. Наберешь?

Я рассмеялась его логике, кивнула.

– Конечно, моя ванна – твоя ванна, Николас. Кстати, это чистая правда, с учетом того, что живу я в доме твоего отца.

Я передернула плечами то ли от мысли о господине Холде, то ли от холода. А потом сама не поняла, как вновь оказалась на спине, отвечая на его поцелуй, ощущая на себе немаленький, но такой невыразимо приятный вес Николаса.

– Ты же хотел в ванную? – рассмеялась я и попыталась его оттолкнуть, только разве можно сдвинуть с места скалу? Особенно, если совсем не хочешь, чтобы она сдвинулась…

– Действительно, – серьезно согласился со мной Никки, бросил на меня взгляд, от которого мне снова стало невыносимо жарко и сладко, и легко встал с кровати. Во всяком случае, за бок он не держался, что очень меня радовало.

Никки отошел к входу в ванную комнату, но вдруг остановился, запнувшись о брошенные на пол вещи. Недоуменно посмотрел под ноги и наклонился, поднимая брюки.

Я спрыгнула с кровати. Холодный пол обжег ноги, и без теплых рук Николаса одежда вновь стала насущной необходимостью. В моей комнате было совсем не жарко. Нашла тапки. Сунула в них ноги. Неплохо было бы и халат найти, но как же не хотелось включать свет… наморщила лоб, вспоминая, где оставила домашнюю одежду. Вроде бы на кресле. Сделала шаг и рассмеялась, когда сильные руки прижали меня к теплой груди.

– Зачем тебе одежда? – серьезно спросил меня Никки. – Опять стесняешься?

Нет, я совсем не стеснялась. Стесняться Николаса всё равно что стесняться себя. Не глупо, немыслимо.

Я повернулась к нему лицом, вжимаясь в его тело, наслаждаясь близостью и его теплом, а потом, как много раз летом, легонько стукнула его ладошкой в грудь и недовольно протянула:

– Опять подслушиваешь мои мысли?

Никки положил на кресло аккуратно сложенные брюки, а я закусила губу, чтобы не рассмеяться этой его педантичности. Что толку складывать испорченную вещь? Они в крови и наверняка порваны, как и рубашка.

– Привычка, – тихо шепнул он мне в самое ухо.

– Привычка?! – охнула я.

Он уверенно кивнул, нагло рассмеялся и, пока я собиралась с ответом, крепко обнял меня и снова поцеловал. У меня подогнулись ноги, и голова закружилась от этого поцелуя. Если бы это было возможно, я выпила бы его до дна, поглотила, впитала в себя! Присвоила, чтобы не отпустить никогда…

Нельзя изменить суть. Я и есть темнота. Черная дыра по имени Алиана. Я так боюсь потерять тебя, Николас…

Никки оторвался от меня, подал халат и сказал:

– Это мои чувства, Ани.

Я накинула желтый шелк на плечи и, даже не пытаясь понять, к чему именно относилась эта его фраза, подошла к окну. Задернула шторы и включила свет, оборачиваясь на Никки. Он недовольно поморщился, а я, кажется, дышать перестала, вспоминая, как впервые увидела это выражение на его лице. Нет, тогда, в разрушенной галерее дворца я впервые по-настоящему увидела Николаса.

Никки заметил моё внимание, расправил плечи и недовольно спросил:

– Опять жалеешь меня, Ани?

– Нет, – покачала головой.

– Нет? – он хмыкнул. – Тогда что ты делаешь?

– Вспоминаю.

Он выгнул бровь, а я рассмеялась и повторила сказанные на весеннем балу слова:

– Какой ты красивый.

Никки мотнул головой, отбрасывая несуществующую челку, улыбнулся и ответил:

– Спасибо.

Он взял меня за руку и привел в ванну. Я отпустила его ладонь и прошла к окну, закрыв деревянные ставни. Подняла с пола платье, отнесла его в спальню и бросила взгляд на свою кровать. Космический корабль, черт возьми! Разве не должно мне быть больно или хоть сколько-нибудь неприятно?

Мне даже думать о том, что было невыразимо сладко…

Я ненормальная?

У меня задрожали руки. Сначала отец, теперь сын. Что если и это желание навязано чужой волей? Какая тьме разница? Они ведь оба Холды!

Темными лентами рванула в стороны тьма, я сцепила челюсти, возвращая силу.

Господи, Алиана, конечно ты ненормальная! Но и Николас целитель. Как можно было об этом забыть? Нечего сходить с ума, лучше идти и любить своего Никки. Пока он рядом.

Я кивнула самой себе и вернулась к Николасу, прямо встречая его обеспокоенный взгляд.

– До чего ты успела додуматься за эти долгие две минуты?

Никки стоял у наполненной до краев ванны и чего-то ждал. Меня.

– Страшно? – протянула я.

– Непредсказуемо, – поправил меня он. – Слишком много вероятностей.

– И какая максимальная?

– Не самая приятная, – взлохматил волосы Никки. – Я рад, что ошибся.

Я фыркнула и прошла к раковине, закрыла сливное отверстие и набрала воды, намереваясь постирать рубашку. В зеркале увидела, как Николас погружается в воду, и забылась. Застыла, любуясь его телом и точными, скупыми движениями. Он лег в ванную, повернул голову и, разумеется, застукал меня за подглядыванием.

– Иди ко мне? – позвал меня он.

– Ну нет, у меня есть дела поважней, – я улыбнулась и взяла в руки кусок мыла.

Никки, не отрываясь, смотрел на меня через зеркало. Я же вместо того, чтобы как следует заняться делом, ловила его тяжелый пристальный взгляд в отражении, всерьез жалея, что не присоединилась к нему.

– Мда… – я встряхнула мокрую рубашку, скептически оглядывая результаты своего труда.

– Оставь, – махнул рукой Никки. – На черном не видно. А дырку зашью утром.

Полезное место – армия. Интересно, Ральф тоже стал таким же хозяйственным?

Я кивнула и старательно развесила рубашку на батарее. Обернулась на Николаса и задохнулась от обещания и предвкушения в его взгляде, которые он и не думал скрывать.

Никки протянул мне ладонь и вновь приказал:

– Иди ко мне.

– Ты такой грозный, – я выпрямила плечи и потянула пояс халата, наслаждаясь огнем в темных глазах, намеренно задерживая падающую на пол ткань.

– Шпильки, – сглотнул Николас. – Дай мне их, я помогу.

Я взяла забытые на раковине заколки, протянула их Никки и села на краешек ванны, к нему спиной. Вода ударилась о бортик, когда он привстал, чтобы помочь мне собрать волосы. Ладонь его легла мне на шею, я повернула голову, чтобы снова рухнуть в бесконечность его темных глаз. Я губами поймала его губы, а когда он оторвался от меня, опустила ноги в теплую воду. Медленно, ощущая, как его взгляд ласкает каждый сантиметр открытого тела, и устраиваясь напротив.

Вода хлынула на пол, Никки пальцами вцепился в белый бортик ванной. Запястье его обнимали часы. Запотел циферблат, и влажно блестел широкий стальной браслет на смуглой мужской руке. Я сглотнула, такой невероятно красивой показалась мне эта картинка. Вспыхнула желанием, вспоминая, как холодный металл обжигал кожу, и теплые ладони Николаса на своих бедрах… неужели…

Уже тогда?

– Ты забыл снять часы, – хрипло заметила я, поднимая глаза.

– Да, – коротко ответил Никки.

Он сощурился, мотнул головой, с видимым усилием отрывая от меня тяжелый взгляд, и с удивлением поднял руку.

– И правда, – со смешком ответил он.

Я подалась к нему, снова вода плеснула через край, что почему-то страшно меня развеселило.

– Что стряслось, Николас? Как это ты умудрился налить столько лишней воды? Неужели не учел массу второго тела? Или, может быть, разучился считать? – изобразила я невероятное удивление.

Никки протянул мне руку, я пальцами коснулась нежной кожи над ремешком, чуть выше запястья. Выше, еще выше, чувствуя, как напрягаются мышцы его руки от моего прикосновения, наслаждаясь тем, как сбивается его дыхание.

Никки смотрел на меня из-под ресниц, внимательно следя за тем, как я снимаю с него наручные часы.

– Нет, – наконец, уронил он.

Я сощурилась, но удержала на лице серьезное выражение,

– Нет? – сжала круглый циферблат в ладонях, а затем уложила их на бортик ванны.

– Или да… – наклоняясь ко мне, тихо добавил Никки, дыханием задевая висок, ладонями оглаживая теперь уже влажные плечи.

Я откинула голову, закрывая глаза. Теплые капли на открытой шее мгновенно выстудил прохладный воздух. Они катились вниз, дразня нежную кожу. Едва касаясь, Николас ловил их губами. Сводящий с ума невозможный контраст.

– Никки… – задыхаясь от ощущений, простонала я.

Его ладонь на моей спине, мои руки в его волосах. Я открыла глаза, встречаясь с темнотой его взгляда. Николас улыбнулся и шепнул мне в губы:

– Разучился считать, говоришь?

Я охнула, от того как возмутительно легко он приподнял меня и усадил на колени.

– Мстительный мальчишка! – брызнула на него водой.

Никки рассмеялся, уклоняясь от моего негодования.

– Вот тебе! Получай! – хохоча, заявила я. Вновь ударила по воде ладонью, и замерла от внезапного ничем не обоснованного страха.

Смех оборвался, застучало сердце, зашумело в ушах, и от адреналина скрутило живот. Черными щупальцами рванула из меня тьма, красная пелена не давала видеть.

– Никки, – выдохнула я.

Он притянул меня к себе и поцеловал, спасая от страхов, пряча от алого безумия и укрывая от мира.

И страх исчез. Не стало безумия. Даже время сломалось, зато в нежных руках Николаса починилась я.

Я оторвалась от его губ и устроилась у Никки на груди, расслабленно откидывая назад голову. Он подбородком потерся о мою макушку и глубоко вздохнул. Я чувствовала, как сердце Никки мерно билось в грудную клетку, и еще больше успокаивалась.

Внизу с грохотом захлопнулась входная дверь. Я испуганно дернулась.

– Что это? Кто-то приходил? – я повернула голову, чтобы видеть лицо Николаса.

– Приходили, – он прикрыл глаза. – Охрана.

Никогда Ральф не понимал поэзии, механически заучивая вычурные строки. А теперь понял, что мужи древности подразумевали под пресловутыми «воротами в рай».

Губы Элизабет. Алые. Припухшие. Искусанные.

Острые зубки. Острый язычок. Она подсматривала за ним?

Буйная фантазия радостно показала ему раскрасневшуюся Лиз у приоткрытой двери в его ванну. Белый шелк, ласкающий нежную кожу, сбившееся дыхание, и её ладонь, раскрывающая длинные полы халата.

Склонность к извращениям передалась от дяди к племяннице?

Даже если так, Элизабет это простительно. Нет, не так. Это невероятно красиво, это сводит с ума, как её губы. Пухлые. Порочные. Искусанные. Ворота в чертов рай.

– Спасибо, – широко улыбнулся Ральф. – Да. Я получил удовольствие.

На щеках Лиз выступил румянец. Бонк прикрыл веки и вкрадчиво спросил:

– А вы, госпожа Холд?

Громко ударили часы. Лиззи пальцем подцепила тонкую золотую цепочку на шее и предложила:

– Может, перейдем уже на ты?

Ральф рассмеялся, увлекательный у них разговор. Даже страх за сестру и друга спрятался где-то внутри. Ник, конечно, немного не в себе, но Алиану сможет защитить. Вот только кто защитит его от Алианы? Он перестал смеяться, но удержал на лице улыбку, чтобы не напугать Лиз очередной резкой переменой в настроении. Как шизофреник, ей богу.

– Давай, – согласился он и подал ей руку. – Пошли на кухню? Ты ведь ничего не ела. Я видел.

– Пойдем, – она вложила пальцы в его ладонь, и Ральф поймал себя на мысли, что даже немного разочарован её ответом. Куда девалась её язвительность?

Они спустились по лестнице, ныряя в узкий коридор. Лиз была в тапочках, и теперь едва доставала до его плеча, вызывая у него какое-то ненормальное желание прижать её к стене и нависнуть сверху, чтобы видеть злость и желание в её темных глазах.

– Надо же, – будто между делом заметила Лиз. – А я-то думала, ты только за тарелкой его высочества следил. О чем же вы так увлеченно беседовали?

Ральф хмыкнул. Да…злость, желание и, пожалуй, страх. Не думает же она, что сможет безнаказанно дразнить его вечность?

– О боге, – просто ответил Бонк, наклонился к её виску и прошептал: – хочешь поговорить об этом?

– Нет, – она забрала ладонь и аккуратно отстранилась. – Разговоры о боге не входят в перечень моих желаний. В отличие от тебя, Ральф… я точно знаю, чего не хочу.

Лиз вежливо улыбнулась и прошла в кухню. Ральф поднял глаза к потолку, свет мигнул в хрустальной коридорной люстре. Хмыкнув, Бонк взлохматил волосы. Похоже, его «не хотел» юная госпожа Холд ему не простит, но, как ни странно, это нисколько не огорчало.

Ральф вошел следом и уселся на свое место, обнаружив недопитый кофе на столе и свои утерянные тапки под ним. Бонк молчал, Лиззи о чем-то переговаривалась с дворецким, время тянулось, как давно потерявшая вкус жвательная резинка во рту.

Кристос включил телевизор: на экране светловолосая дамочка в умопомрачительном пеньюаре жарила оладьи мужу – новоявленному фермеру. Оладьями можно было убить, а фермер из бывшего клерка получился такой же, как и кухарка из светской львицы. Забавная комедия.

Бонк перевел взгляд на часы. Комедия забавная, а то, что Ника и Ани до сих пор нет – отнюдь.

– Новая серия! – громко обрадовалась Лиз и покосилась на настенные часы.

Нервничает. Как и он.

– Да, юная госпожа, повтор дневного выпуска, – Кристос с улыбкой поставил перед ней стакан молока и жестом профессионального официанта снял салфетку с тарелки с печеньем.

Лиз потянулась за угощеньем, пальцы её коснулись выпечки, а Ральф чуть было не свалился со стула от неожиданно громкого «Ральф!» прямо в своей голове. Яростно затрезвонил телефон. Бонк уткнулся в кружку кофе в своих руках, тяжело задышал.

«Значит, Белые…

Белые, черные, красные… полагаете, утопить столицу в крови – это правильное решение, господин Холд? Впрочем, нет. Не столицу. В крови утонет империя».

Спокойно, Бонк. Выдыхай, – подбодрил себя Ральф. Сделал глоток, усилием воли отсекая телефонную трель и закадровый хохот в телевизоре.

Причем тут белые, и причем тут Холд? Маршал вернулся во дворец? Ответа не было, тревога росла всё сильней. Ник-то ведь тоже в какой-то степени белый…

Кристос отошел к телефонному аппарату. Синяя электрическая змейка обвила запястье, боковым зрением Ральф почувствовал встревоженный взгляд Лиз.

– Слушаюсь, господин Холд, – услышал он короткий ответ дворецкого и повернул голову в его сторону.

– Господин Николас просил передать, чтобы вы не волновались. Юный господин Холд и госпожа Алиана благополучно добрались до дома.

– А где сам отец? – тихо уточнила Элизабет.

Дворецкий не успел ответить. Веселый фермер в телевизоре замер с вилами наперевес, и черно-белая картинка сменилась на заставку экстренного выпуска новостей.

Со скорбным видом господин маршал сообщил жителям империи о смерти его величества Александра, господина Теодора Дарема и еще нескольких именитых имперцев от рук антимонархистов.

Вполне логичное объяснение, во всяком случае, гораздо более логичное, чем кровавый эдинбургский туман…

С экрана говорил маршал. Не Юрий… Второе лицо империи сообщало о смерти лица первого. Средства массовой информации подконтрольны Холду? Почему Александр это допустил? Развлекался, сталкивая сыновей лбами?

Ральф поймал испуганный взгляд Лиззи, и подумал, что в этом как раз нет ничего странного. Что взять с одержимого?

– Армия взяла на себя охрану императорского дворца… – задумчиво повторил Бонк за господином Николасом.

Вот почему Холд свалил всё на белых. Отличная причина взять под контроль дворец, безопасники ведь не справляются. Его высочеству Юрию, разумеется, жизненно необходима военная охрана. И каждый шаг, каждое слово будущего императора станут известны маршалу…

Армия – оплот империи и опора экономики. Совсем не золото стояло за разноцветными банкнотами, даже не промышленность. Влияние господина Холда сложно было переоценить. И такая расстановка сил, очевидно, не устраивала его высочество Юрия…

Ральф потер виски. Какое счастье, что все эти игрища далеки от него! Лиззи бросила на Ральфа еще один полный тревоги взгляд, и Бонк похолодел. А далеко ли? С кем он пьет кофе в рождественскую ночь? Кто его лучший друг? Снова в люстре мигнул электрический свет.

Чьи мысли слышит, с кем делит одну на двоих силу?

– А его высочество Юрий? – спросила Лиз, тонкими пальцами цепляясь в белый шелковый ворот халата.

Хороший вопрос. Каков будет ответный ход его высочества? Если всё сказанное маршалом, не согласовано с ним, конечно. Только «империя, которая утонет в крови» не больно-то с этим вяжется.

– Его высочество Юрий находится в безопасности, – уверенно заявил с экрана господин Холд.

Я сделала глоток, опираясь о кухонный шкафчик и мимоходом отмечая идеальный вкус кофе. Ложка сахара и треть кружки молока, как я варила себе сама каждое утро…

Значит, военные теперь охраняют императора. Охраняют, или сторожат? Почему господин Тобиас называет Юрия прежним титулом? Сын Александра не взошел на престол? В стране безвластие? Разве это возможно?

– …буду ждать вас в автомобиле, – выхватила я фразу из слов военного и прикрыла веки – Никки бросил на меня острый взгляд.

Иди. Ты не можешь возиться со мной вечность, Николас. Как бы мне того не хотелось.

– Хорошего дня, госпожа Холд, – поклонился мне военный и покинул кухню.

– Господин Николас просил передать, чтобы вы собирались в Южный, – сообщил мне Кристос и посмотрел на часы.

– А Элизабет? – вскинулась я.

– Приедет за вами вместе с водителем, – улыбнулся мне дворецкий Холдов и тоже откланялся, оставляя нас с Никки наедине.

Он повернулся ко мне и забрал кружку у меня из рук. Поставил её на стол, а потом взглянул на меня исподлобья. Не знаю, кто сделал первый шаг, не знаю, кто прикоснулся первым, этот миг стерся, сгорел вместе с остатками здравого смысла в сумасшедшем отчаянном поцелуе.

И безумие может быть счастьем, особенно, если разделить его на двоих.

Я отстранилась первой. Откуда только силы взялись? Рассмеялась: строгое, излишне серьезное выражение на лице Никки никак не сочеталось с растрепанным видом и лихорадочно блестящими глазами.

– Иди, – твердо сказала ему я.

Только вернись…

Никки поправил ворот рубашки, застегнул пуговицы серого кителя, расправил плечи и, спрятав руки за спиной, ответил:

– Я приеду в Южный, как только смогу. Что бы ни случилось, дождись меня, Алиана. Обещай, что не станешь делать глупостей.

Он мотнул головой, и я не удержалась – погладила его по щеке.

– Обещаю, – хрипло прошептала я и со смешком добавила: – а что мне еще остается?

Никки отвел взгляд, потемнел лицом и замолчал, уставившись в одну точку.

– Хороший вопрос, – наконец сказал он, подымая глаза. – Кто знает, что придет тебе в голову?

Пальцы мои коснулись его губ. Я подалась к нему, прижимаясь всем телом, окутывая собой, чувствуя, как напрягаются его руки, замечая резко очертившиеся скулы и нервно бьющийся на шее пульс.

– Что, например? – я поцеловала его в краешек рта.

Николас дернулся, но так и не позволил себе снова до меня дотронуться.

– Например? – выдохнул он мне в губы.

Я поймала его дыхание. Пьянящее, нежное, и такое жаркое, что желание снять одежду стало невыносимым.

– Например, решишь, что я слишком для тебя молод, – чуть улыбнулся Никки.

– Вредный мальчишка! – возмутилась я. – Хочешь сказать, я для тебя старая?!

– Нет, – побелел Николас, а я вдруг вспомнила его «опоздал родиться» несколько дней назад.

Разница в четыре с половиной года – это ничто. Меня она не сильно смущала и до этой ночи, а теперь смущаться тем более поздно, да и просто глупо.

Никки заметно расслабился, на щеках его снова выступил румянец, а я наклонила голову к плечу и ехидно уточнила:

– Точно нет?

– Абсолютно, – твердо ответил он, хватая меня в охапку, до боли сжимая плечи и целуя так, словно поцелуем этим хотел доказать мне правдивость своих слов.

– Иди уже, – рассмеялась я, отталкивая его.

На улице громко хлопнула автомобильная дверь. Похоже, господин Тобиас посчитал, что его подопечный слишком долго прощается с родственницей, и решил напомнить Николасу о себе.

– Проследи за Ральфом, – серьезно попросила я.

– Прямо сейчас, – кивнул Никки, отошел к выходу, обернулся в дверях и с нажимом сказал: – ты обещала.

– Никаких глупостей, – подняла я правую руку. – Я помню.

Николас не улыбнулся, ушел. Под быстрыми шагами скрипела деревянная лестница, а затем открылась тяжелая входная дверь.

Я осталась в квартире одна.

Тяжелые деревянные двери были распахнуты настежь. Выкрашенные белой краской старые и наверняка много повидавшие. Если бы вещи могли говорить, их рассказ был бы крайне увлекательным. Ральф стоял к ним лицом, спиной опираясь о стену длинного коридора, но видел след от кисти, хаотическим узором покрывающий всю поверхность деревянных полотен. Сто раз перекрашены, судя по выглядывающим друг из-под друга слоям на небольших сколах. Кажется, за эти пару часов он успел выучить каждую трещинку на этих дверях. Впрочем, не самый плохой вариант. Альтернатива только каменный пол, красный ковер, тошнит его уже от этого цвета, ну и Юрий.

Лучше двери.

Удивительное дело, но к постоянному вниманию уже величества Бонк не то, чтобы привык – перестал замечать. Этот кабинет был небольшим, и рабочий стол стоял аккурат напротив распахнутых дверей. Ральф сам открыл их по приказу Юрия и теперь ощущал его больной взгляд, но ничуть не раздражался. Почти не задумываясь, отвечал на вопросы: его величество развлекало себя беседой со своим охранником. Односложно отвечал. И не потому, что хотел как можно скорее закончить беседу. Просто лень было ворочать языком. Ральф подавил зевок: не выспался.

– Я долго не мог понять, кого вы мне напоминаете, господин Бонк, – снова обратился к нему Юрий.

От двери пришлось оторваться. Утреннее солнце освещало рабочий стол Юрия и толстую папку с документами на нем. Эту папку прямо на глазах Бонка передал императору господин Холд. Вместе с ним, с Ральфом, передал. И было это в четыре утра.

– Кого? – даже не пытаясь изобразить интерес, уточнил Бонк.

– Его, – рассмеялся Юрий и показал на миниатюрную фигурку на своем столе.

Ральф хмыкнул и пожал плечами. Из коридора рассмотреть её было невозможно. Солдатик? Его величество аккуратно поставил статуэтку себе на ладонь и поднес к глазам.

– Невероятное сходство, – улыбнулся мужчина. – Хотите посмотреть ближе?

Да в общем-то не особо. Спать хотелось больше. Где там его смена, вроде время подошло? Можно будет поспать на мягком кресле в комнате охраны.

– Да, с удовольствием, – вежливо ответил Ральф.

Юрий резко поднялся с кресла и сам сделал шаг в сторону своего охранника. Бонк выдвинулся к нему на встречу и вошел в кабинет, не удивляясь и не замечая ненормальной любезности императора. Протянул руку, забирая фигурку, и внимательно вгляделся в удивительно точно вырезанное лицо игрушки.

По спине пробежал холодок, настолько неожиданно было видеть ему свою крошечную копию. Черт, да тут даже китель почти такой, только с эмблемой старой Валлии…

– Отец любил меня, – вдруг сообщил ему Юрий. – Мне было разрешено многое. Почти всё. Кроме этой маленькой игрушки. Её мне трогать не позволялось. Ничего удивительного, что именно эта вещь стала для меня самой желанной.

Ральф прямо взглянул в синие глаза императора.

Александр съехал с катушек еще в молодости, это очевидно. Юрий сходит с ума прямо сейчас. И замкнуло его тоже на Бонке, пусть и другом. По наследству.

Ральф расправил плечи и вернул солдатика Юрию.

– Действительно, – спокойно заметил Ральф. – Что-то есть.

В коридоре послышались шаги. Смена, наконец-то. Надо поспать хотя бы пару часов. Сегодня похороны, велика вероятность, что на церемонии придется присутствовать.

– Я хочу, чтобы вы несли гроб вместе со мной, – словно читая мысли, заявил ему сын Александра.

– Как пожелаете, ваше величество, – Ральф коротко поклонился.

– «Мой император» из ваших уст было бы предпочтительнее, – с усмешкой ответил Юрий.

Смена встала в коридоре. Ральф снова подавил зевок. Величество, мой император, плевать, когда не вкладываешь в эти слова ничего.

– Как пожелаете, мой император, – послушно повторил он.

Юрий прикрыл веки, пряча блеск синих глаз.

– Закройте за собой двери, господин Бонк. Не люблю посторонних.

Еще один короткий поклон, и Ральф вышел из кабинета, не забыв выполнить просьбу его величества.

Длинные коридоры дворца были полны людей. Охрана, военные, слуги. Полным ходом шла подготовка к траурной церемонии. Благо, гостей не было. И красных следов вчерашнего вечера не было тоже.

Ральф быстро нашел вожделенную комнату и, вяло отреагировав на подначки вояк, опустился в свободное кресло. После Юрия, к глупым остротам у него теперь, наверное, пожизненный иммунитет.

На стене напротив кресла висел портрет молодого Александра – комнтату для военных организовали наскоро, выделив первое более-менее подходящее по размеру помещение. Люди Холда были сейчас во дворце чем-то вроде усиления безопасников Юрия. Бонк посмотрел на часы – почти семь.

Семь… Конечно, он не выспался. Даже самый молодой и здоровый организм не способен отдохнуть за пятнадцать минут. Именно столько он спал этой ночью. Он бы вообще не ложился, так бы и сидел на кухне Холда перед телевизором и смотрел вместе с Лиз. Она сериалы, а он на неё. Да только юная госпожа Холд начала засыпать прямо за столом, и Кристос настоял на том, чтобы оба они разошлись по комнатам.

Где Фостер? Тревога уходить не желала, хотя Холд обещал, что Ник скоро приедет во дворец.

Ральф закрыл глаза и, мысленно приказав себе проснуться без пяти минут девять, мгновенно заснул безо всяких сновидений.

Проснулся он от тишины. Слишком громкой для комнаты, в которой одновременно отдыхают сразу несколько молодых мужчин. Бонк открыл глаза. Сидел он один, остальные стояли. Юрий что ли явился? Или Холд? Ральф повернул голову и увидел в дверях Фостера. Ник как Ник, всё та же черная форма, идеально выглаженная, или даже новая, по нему не поймешь. Ничего не выражающая высокомерная физиономия, которая и вывела Ральфа из себя в день их знакомства. Только физиономия эта – оживший портрет молодого Александра. Неудивительно, что военные при его появлении повскакивали с мест.

– Чего так долго? – зевнул Ральф. – Есть чего-нибудь поесть?

Мужчины переглянулись, но расслабляться почему-то не спешили.

– Поесть, говоришь? – задумался Ник и посмотрел на запястье.

Вот только часов на руке у него не было. Удивительное дело! Как же Фостер, и без часов? Он же даже перед тем как в душ пойти, непременно проверяет который час, а потом моется там ровно девять минут, и ни секундой дольше.

– Где это ты потерял часы? – хмыкнул Бонк, подымаясь с кресла.

Николас не ответил, только поднял на Ральфа непривычно рассеянный но при этом такой счастливый взгляд, что у Бонка засосало под ложечкой. С чего бы это после такого-то рождества?

Или? Ну нет, не может быть! Он же… Он же что?

Ральф встал напротив друга и сощурился, оглядывая его с ног до головы. Смешно, кого он только что собирался мысленно назвать мелким? Фостер ничуть не уступает ему в росте, пусть и младше. Николас выгнул бровь.

– Где ты потерял часы, Николас? – уточнил Бонк. – Не у девушки ли в спальне?

Фостер расправил плечи и, спрятав руки за спиной, спокойно ответил:

– Верно, Ральф. Именно там.

Ральф сцепил челюсти. Не то, чтобы он сильно переживал о репутации своей и Ника… но ведь дал себе слово, держать себя в руках. К тому же, это ведь Николас. Может, понял его как-то не так?

– Ты ведь понимаешь, о чем и о ком я тебя спрашиваю, Фостер?

Николас тихо рассмеялся.

– Понимаю. А ты почему-то не хочешь понимать, что я тебе отвечаю…

По руке пробежала крошечная молния. Ральф бы точно ему врезал. Даже справедливая, в общем-то, мысль, что сам он ничуть не лучше, просто ему нечего предложить Лиз, Бонка бы не остановила. Но Фостер вдруг взглянул ему в глаза и будто с обидой спросил:

– Почему?

Бонк разжал кулаки. Почему…Действительно, почему? Ясно же было с самого начала, что совсем не по-родственному друг смотрит на Алиану. Да и она на Ника, видел же. И там, на набережной, и вчера, во дворце. Что за детская ревность?

– Я … – в горле почему-то першило. – Извини, – наконец, выдавил Ральф. – Надеюсь, последствия своих действий, ты тоже понимаешь.

– Более чем, – кивнул Николас.

Ладно, чего теперь? Расспрашивать друга при военных на счет его планов будет более чем глупо. Какие планы, черт возьми… одному два года до совершеннолетия, второй в принципе это совершеннолетие никаким образом не придает самостоятельности. Тут через час, что случится, не знаешь, что о будущем говорить?

Ральф потер переносицу, хмыкнул: кажется, вот и узнал он кто такая «она». Да… опять он не смог сложить два и два, вернее, просто не додумался это сделать.

– Так что на счет поесть? – требовательно посмотрел он на друга. – Через час церемония, я, кстати, гроб несу, Юрий пожелал. Боюсь, урчание моего желудка испортит всю печальную торжественность момента.

Николас улыбнулся. Широко и открыто. Непривычно эмоциональный, даже слишком живой. Но таким он, определенно, нравится Ральфу больше, чем в своем обычном немного заторможенном состоянии. Или как несколько дней назад, полутрупом с пустым взглядом.

– Я попрошу Итана собрать тебе обед, – пообещал Николас и пояснил, заметив недоумение на лице Ральфа: – это слуга Александра.

– Попроси, – с королевским видом дозволил Бонк. – А я, если ты не возражаешь, досплю, пожалуй.

В конце концов, почему нет? Восемь. Как минимум полчаса в запасе.

* * *

Я включила телевизор. Утренний восьмичасовой выпуск новостей обещал нам прямое включение с похорон – небывалое для телевидения событие. Вряд ли я успею посмотреть, скорее всего мы с Лиззи уже будем в дороге. И точно: знакомый черный автомобиль подъехал к дому, я видела его из окна гостиной. Водитель почему-то не спешил бежать и открывать пассажирскую дверь. Я вцепилась в обивку дивана. Холд? Это он?

Откуда этот безумный страх, Алиана? Даже если это действительно Холд, взрослый мужчина не станет делать вид, что ничего не было. Было!

Так чего бояться? Лучше раз и навсегда закрыть этот вопрос. Интересно как? Извиниться что ли перед ним?

Я нервно хохотнула. Дверь автомобиля открылась. Нет, приехал не Холд, приехала Лиз. Плечи её были опущены, руки нервно теребили что-то в руках. Газета вроде бы. Элизабет посмотрела на наши окна, и я заметила, как она бледна. Что стряслось? Ей плохо? Снова? Я поднялась с кресла и выбежала в прихожую, открывая подруге за секунду до того, как она сама взялась за дверную ручку. Только вместо привычной улыбки, Лиз, увидев меня, опустила глаза.

– Лиззи, что случилось?

Она вошла в коридор, аккуратно закрыв за собой дверь, а потом протянула мне смятую газету. Утренний выпуск. Вести о смерти Александра, портрет Юрия. Покушение, кровавая бойня во дворце… Я перевернула страницу, бросила взгляд на черно-белые фотографии и закрыла глаза.

Новейшая оптика…прогресс не стоит на месте.

– Лица девушки не видно, – тихо заметила Лиззи, – одежды нет… светлые волосы… но мало ли на свете блондинок? Процедура развода уже началась, и кто я такая чтобы осуждать отца?

Комом в горле встал утренний кофе. Вот и объяснение малиновому вину и прозрачным намекам его высочества. Холд даже смерть Александра смог использовать для упрочения собственной власти. Ответ Юрия не заставил себя ждать.

– Рассказки бывшей горничной… мало ли что скажет человек за деньги? Или не деньги, а в обмен на свободу. Ты была права, тогда, на весеннем балу, у дворца, действительно задержали Кети. А она свободно разгуливает и раздает интервью, – зло рассмеялась Элизабет.

Я открыла глаза. За последствия своих поступков нужно отвечать. Темнота – лишь иллюзия. Не исчезнет прошлое, и фотографии в газете никуда не исчезнут.

– Только это наша кухня и наш стол, Алиана, – с нажимом добавила Лиз. – Наша чертова кухня! И наш чертов стол! – сорвалась она на крик.

Ей было больно, боль эта выгрызала мои внутренности, заживо сдирала кожу, обнажая суть. Темноту. Пустоту. Холодную черную бездну.

– Да, – хрипло ответила я. – Да, это наша кухня и наш стол.

Элизабет мотнула головой. Резко, будто от невидимой пощечины. Такой сильной, что от удара темнеет в глазах. А потом закаменела и, выпрямив спину, сказала:

– Знаю. Не узнать почти сестру было бы сложно, Алиана.

– Элизабет…

– Молчи! – она выставила ладонь. – Пожалуйста, не убивай всё то хорошее, что еще осталось между нами.

Я снова взглянула на яркие заголовки. Для кого-то месть. Для кого-то сенсация. Для кого-то разрушенная жизнь.

– Я уезжаю в Южный. Прошу, нет, я умоляю тебя, богом заклинаю, не ехать со мной! Мама не заслужила этого…

– Да. Не заслужила, – я аккуратно положила газету на комод.

– Спасибо, – она кивнула и отвернулась. – Прощай, – бросила мне Лиззи через плечо и оставила меня одну.

– Прощай, Элизабет, – ответила я закрытой двери.

Я нашла в себе силы подняться наверх. Там, в моей спальне, на прикроватной тумбочке лежали часы Николаса. Дотронуться до них показалось мне жизненно важным. Будто они были единственной вещью в доме, способной подтвердить мне моё собственное существование. Я зажала их в руке и присела на свою кровать.

Свою… будто было в этом доме хоть что-то моё.

Секундные стрелки двигались с чуть слышными ритмичными щелчками, звук этот становился громче, заглушая стук крови в ушах, уличный шум проснувшегося города и далекий звон траурных колоколов.

Никки…Обещание не делать глупостей было глупым. Я их уже наделала. Вся Валлия теперь им свидетель. И не только Валлия, рано или поздно новости придут в Эдинбург. Фотографии увидят мама и папа…

Диана. Ральф. Все те, кого я знаю и не знаю. И ты, Николас.

«Лица девушки не видно. Мало ли блондинок в империи?» – так говорила Лиз. Но на соседней странице интервью горничной маршала. И кричащие, тошнотворные заголовки…

В точку, господа журналисты. Всё это – грязная правда.

Стрелка сделала полный круг. Раз, еще раз, еще и еще. Восемь сорок пять.

От стыда никто не умирал. Вот и я… живу. Что теперь?

Громче хода часовой стрелки оказались лишь звуки мужских шагов на нашей лестнице. Не нашей. В этом доме нет ничего моего. Господин Холд, застыл на пороге спальни в мансарде. Ничего, ничего моего. Я сама – и та не моя.

Я не удержалась от смешка, в руке маршала была уже знакомая мне газета. В отличие от экземпляра Элизабет – не мятая.

– Доброе утро, господин Николас, – вежливо поздоровалась я.

– Доброе утро, Алиана.

– Чай, кофе? – я закрыла лицо руками и, быстро отсмеявшись, добавила: – Малинового пирога, простите, нет.

– Обойдемся без пирогов, – чуть улыбнулся господин Холд.

Да… куда мне до умения маршала держать лицо? Я впилась в него глазами, пытаясь найти следы былой своей одержимости. Красивое, всё ещё молодое, волевое лицо. Через двадцать семь лет таким станет Николас.

Никки… ритмично бьющиеся мне в ладонь стрелки наручных часов.

– Что теперь? – спросила я, пристально глядя в его глаза.

– Теперь? – он нервно дернул шеей. – Теперь будет опровержение и, разумеется, шумиха. Новости о смерти Александра люди предпочтут возможность покопаться в чужом белье, и это нормально. Я мог бы снять тебе дом в столице или любом городе Валлии, пока что-то более интересное не займет наше население… – Холд вдруг оборвался на полуслове и, прикрыв веки, договорил: – Мог бы. Только я не могу.

Я хмыкнула и понимающе уточнила:

– Кинете меня на съедение акулам пера?

– Нет, – уронил маршал.

Я наклонила голову к плечу, ожидая пояснений, но господин Холд снова меня удивил.

– Николас был долгожданным ребенком. Я любил жену и дочь, сын стал для нас еще большей радостью. Я много работал уже тогда, но всегда находил время для семьи. Диана говорила, что за несколько часов до моего приезда, малыш переносил свои машинки к входной двери и усаживался на пол, ожидая меня. Никакая сила не могла отодрать его с места. Ему было три, уже тогда он был страшно упрям, – Холд тепло улыбнулся, а я бросила быстрый взгляд на часы Никки в своей руке.

Неожиданная откровенность маршала почему-то пугала меня даже больше туманного будущего.

– Был обычный вечер, необычный разве что тем, что Никки меня не встречал. Не буду вдаваться в детали, они не имеют значения. Его величество Александр одарил нашу семью великой милостью, предложив госпоже Холд отдать ему сына. Перспективы? Да. Тысячу раз. Деньги? Снова да. Мое жалование не было слишком большим, состояние, оставшееся мне от матери ушло на покупку небольшого дома в Южном. Приданое Дианы было смешным, мы оба были бедны. Моя жена согласилась и подписала необходимые документы. Мое согласие не требовалось, закон о высшей крови никто не отменял.

Господин Николас устало потер глаза.

– Его величество обещал Диане протекцию и сдержал слово. Я стал маршалом в тридцать лет. Номинально, разумеется. Николаса я не видел шесть лет, но Александр первое время с удовольствием делился со мной его успехами. А потом что-то пошло не так. Сына нам вернули незадолго до твоего приезда, ему тогда было почти девять. Меня он помнил. «Отец» было единственным словом, которое он произносил внятно. Дальше ты знаешь. Для него не существует матери. Ни разу я не слышал этого слова из его уст. Сестра, слуги, окружающие его люди – лишь статисты. Декорации. Шахматные фигурки, которые интересно передвигать. Гений. Одаренный. Только лучше бы он был обычным оболтусом шестнадцати лет.

– Я люблю его. Любым люблю, – сухо сказала я.

На эмоции не осталось сил.

– Знаю, – снова улыбнулся господин Николас. – Возможно, твои чувства даже взаимны. Мне трудно судить. Эмпатия – малоизученное явление. Но сейчас речь не о твоей любви. Речь о Николасе. Император был одержим погибшим другом, Бонком. Твоим дедом. Никки рос рядом с Александром, и эта одержимость получила продолжение. Тебя.

Темнота заполнила комнату, слишком страшно мне было от чужих слов. Слишком сильно они походили на правду.

– Каким бы гениальным не был мой сын, он ребенок. Вряд ли отношения, в основе которых болезненная детская привязанность, будут счастливыми. Да и о долговечности их я бы тоже поспорил.

Мерно тикали в ладони часы. Одна ночь и несколько лет пусть и странной, но дружбы. Перечеркнутая фотографией долговечность.

Господи, как же тошно…

– Чего вы хотите? – обреченно спросила я.

– Вопрос в том, чего хочешь ты?

Я мотнула головой, заставляя темноту отступить.

– Я хочу вернуться к родителям. В Эдинбург.

Господин Холд покачал головой, а потом меня уничтожил. Распылил на тысячу беснующихся частиц черной пыли, неспособных более собраться в прежнюю Алиану:

– Арианна умерла три месяца назад. После похорон господин Бонк ушел за пределы крепости, в лес, и не вернулся. Твоих родителей больше нет. Я тоже узнал об этом недавно. Какое-то время назад Николас посещал Эдинбург, а по приезду сообщил мне. Ставить в известность тебя он, по всей видимости, нужным не посчитал.

В сером мире было холодно. Алым факелом пульсировал господин Холд, только огонь его больше не согревал.

– Шумиха утихнет, ты сможешь продолжить обучение, если захочешь. Общество примет тебя, у него не будет выхода. Принуждать тебя к чему бы-то ни было, я не собираюсь. Но если после сегодняшней ночи ты забеременеешь, у тебя всего два выхода. Или ты станешь моей женой, или отдашь мне ребенка.

Холд не лгал мне. Никогда не лгал. Он растоптал меня правдой.

– Надеюсь, ребенка не будет, – едва слышно выдавила я.

– Собирай вещи, Алиана. Я вернусь за тобой через пару часов, сразу после похорон. И да, надеюсь, ребенок будет. Дети – это прекрасно. – Холд коротко поклонился и, разворачиваясь в дверях, добавил: – Особенно если это дети любимых детей.

Тихо тикали наручные часы в моей руке. Входную дверь закрыли на ключ. Идти некуда. Некуда бежать. Я бросила взгляд на кровать.

Лечь. Закрыть глаза, и проснуться семь лет назад. В Эдинбурге.

Ральф проснулся от ощущения чужого взгляда. Еще глаза не открыл, но уже улыбнулся, зная, кто именно смотрит на него. Теплый, насмешливый взгляд, от которого хочется дурачиться и шутить. Над тем, кто на него смотрит, шутить.

Хорошо, что он согласился на предложение Холда. Рана от потери брата не стала меньше, но благодаря Нику Ральф снова научился любить жизнь.

– Чего пялишься? Еду принес? – буркнул Бонк и приоткрыл правый глаз.

Ник хохотнул и протянул ему пакет с чем-то теплым внутри. Судя по одуряющему аромату (слюна тут же заполнила рот), этим чем-то была какая-то выпечка. Мясная, что радовало.

– Салфетки там, – Фостер мотнул головой, указывая на металлический столик на колесиках, – вместе с кофе. Каша тоже там.

Николас посмотрел на запястье, чертыхнулся, не обнаружив там часов, и растерянно посмотрел на Бонка.

– Восемь тринадцать, – с набитым ртом сообщил ему Ральф.

– Спасибо, – серьезно поблагодарил его Ник.

– К вашим услугам, – сидя откланялся Бонк.

Фостер такой Фостер.

Тихо переговаривались в комнате трое военных, еще пятеро дремали в таких же как у Ральфа креслах. До церемонии всё еще было время. Позовут, наверное? Впрочем, если о нем вдруг забудут, Бонк не расстроится. Нести гроб это, конечно, честь и всё такое. Только нафиг ему не сдалась такая честь.

– Я провожу тебя к часовне. Процессия начнется оттуда, нас уже ждут, кстати, – сообщил ему Николас и завис. Ушел в себя.

Бывает, Ральф к этому привык.

– Ну, если ждут… – Бонк сделал последний глоток и промокнул губы салфеткой.

Николас медленно моргнул. Что-то не похоже это зависание на обычную придурь Фостера – больно сосредоточенный и мрачный у него вид. Он ведь близко знал Александра. Тоскует?

Ральф поднялся с кресла. Какой-то военный дернулся, чтобы встать, провожая Фостера.

– Сидите, – сухо бросил Ник, а когда они вышли и закрыли за собой белую дверь, Бонк не удержался: высоко поднял правую бровь и, изобразив на лице самое надменное из всех возможных выражение, передразнил друга:

– Сидите.

Фостер осмотрел Ральфа с ног до головы и выдал:

– А у тебя неплохо получается, Бонк. Вот так и будешь потом говорить.

Ральф даже подавился. Мда, опять друг его сделал. Вот ведь талантливый малолетка! Ник понимающе хмыкнул, улыбка медленно сползла с его лица.

О, снова завис.

– Не отставай, – наконец, тихо приказал Фостер и повел Ральфа длинными коридорами дворца, с каждым шагом прибавляя скорости. Еще чуть-чуть, так и вовсе побегут. Что за странная спешка?

Никто их не остановил, ни слова не спросили, а гвардейцы так и вовсе поднимали оружие при виде Ника, и тут Ральфа осенило. Даже споткнулся!

– Слушай, Фостер, твое знакомство с императором я еще могу как-то понять. Родственники всё-таки. Но какого хрена гвардейцы отдают тебе честь, и откуда ты знаешь дворец как пять своих пальцев?

Николас обернулся и, проигнорировав первый вопрос, равнодушно заметил:

– Так я вырос здесь. Выучил.

От удивления Ральф глупо хлопнул глазами. Ник вырос во дворце? Вот это новости…

– Ты такой смешной, – через силу улыбнулся Фостер и остановился, ожидая отставшего друга, – Что тебя удивляет? Закон о высшей крови, слышал о таком?

Мимо прошли люди Юрия. Отдали Фостеру честь, Ник ответил коротким кивком. Резко мотнул головой, откидывая давно отстриженную челку. Нервничает. Так сильно, что с трудом сдерживается. И Ральф тоже занервничал.

– Слышал, – отмер Бонк. – Только я не думал, что кого-то действительно забирали из семей.

В этом коридоре никто не дежурил, они стояли одни. Только белела на одиноком, обтянутом алой тканью стуле забытая кем-то газета. Ральф поймал себя на мысли, что не испытывает ни малейшего желания знать новостей. В отличии от Ника, тот взял её в руки.

– На благо империи, – рассеянно кивнул Фостер, глаза его скользили по черно-белым заголовкам. – Единственный случай прямо перед тобой.

У Бонка волосы на голове зашевелились. Николас жил во дворце. Рядом с давно свихнувшимся Александром, рядом с Юрием! Одаренный. Эмпат. Черт возьми, зачем?!

– Не переживай. Всего несколько лет. В восемь меня родителям вернули, – Ник перевернул первый лист.

– Если вернули… – сглотнул Бонк. Тысячи вопросов вертелись в голове, но что-то удерживало его от того, чтобы озвучить их вслух.

Фостер молчал, на белом лице его выступили желваки.

– Что? – дернулся Бонк. Что там опять случилось?

– Ничего. Политика. Это грязь. Ты привыкнешь. Никто у власти не бывает чист. – Николас протянул Ральфу газету и добавил: – Сейчас грязью поливают Алиану.

Ральф прочел заголовки, ошарашенно посмотрел на друга.

– Часовня там, – Ник рукой показал ему направление. – Передай, что я не смог нести гроб…

– Не знаю куда ты, но я с тобой, – перебил Ральф. – И это не обсуждается.

– Да, ты ей нужен, – кивнул сам себе Фостер и побежал.

Ральф без лишних слов побежал за ним, стараясь следить за дыханием. Потому что иначе бессильная злость грозила вырваться электрическим шаром и спалить к чертям всё вокруг!

Политика! Грязь! И нет у младшего Бонка никакого веса, нет сил, чтобы защитить сестру. Как самонадеянно с его стороны было думать иначе…

Николас остановился у входа в длинное серое здание. Ральф вспомнил это место, где-то здесь дворцовые гаражи.

Фостер открыл дверь, включил кнопкой свет и, снова бросив взгляд на пустое запястье, вошел внутрь помещения.

– Восемь тридцать четыре, – подсказал Ральф, войдя следом и рассеянно оглядывая воистину имперскую коллекцию мотоциклов.

Страшно представить каково Ани сейчас? Это ему плевать на репутацию, пусть что хотят о нем пишут, но он-то мужчина!

«Ральф!» – прошило виски, Бонк качнулся, но устоял на ногах.

Ник кинулся к нему, привычно уже снимая боль.

– Кажется, наш побег заметили, – натужно пошутил Ральф. – Как бы выезд не закрыли.

– Успеем, – сквозь зубы бросил Ник и протянул другу шлем.

С территории дворца они вылетели как пробка из бутылки игристого вина. Николас гнал как сумасшедший. Пару раз Ральфу казалось, мгновение, и оба они с мотоцикла этого свалятся – так сильно его кренило к земле. Но нет. Они доехали. У закрытой двери стояла Элизабет и пыталась достать что-то из сумочки. Судя по тому, что она вдруг высыпала её содержимое на крыльцо вниз, у неё не получалось.

– Ключ, ключ, ключ… – монотонно бубнила Элизабет.

Фостер в два прыжка достиг ног сестры и безошибочно нашел его в куче женских мелочей.

Ральф взлетел на крыльцо и споткнулся, застонав от боли. Ник оглянулся на них, пугая Бонка бледным лицом и расширенными зрачками, дернул шеей и открыл, наконец, эту чертову дверь.

– Ани! – крикнул Ник, врываясь внутрь.

Голова разрывалась, но Ральф успел подхватить падающую на каменные ступени Лиз. Из носа вдруг хлынула кровь, Бонк машинально вытер её рукавом и бросил взгляд на часы.

Восемь пятьдесят две.

* * *

Интересный опыт, абсолютное одиночество. Вакуум в котором нет ничего кроме тебя самой. И сама ты – тоже нечто вроде вакуума. Я спустилась на кухню и уселась за тот самый стол, оглядывая знакомый интерьер, который в черно-белом спектре казался двумерным, идеально выполненным рисунком простым карандашом.

Кто бы мог подумать, как много значит цвет.

За исключением не желавшего вернуться в нормальное состояние зрения, я чувствовала себя прекрасно. Даже голова не болела, ну просто идеальный солдат. С уходом Холда ушла апатия, на смену ей пришла темная, тягучая злость.

Дети – это прекрасно. И если у меня будут дети, я сделаю всё, чтобы никто не смог шантажировать меня ими! Чтобы никто не смел даже думать о том, чтобы забрать их!

Хлынула во все стороны темнота. Я позволила ей обнять себя и утешить.

– Рэндольф! – беззвучно позвала я.

Зашумел Эдинбургский лес. В тени высокой ели собрался тонкий мальчишеский силуэт.

– Помоги! Отведи меня домой. Я знаю, ты можешь. Я видела, ты вёл во дворце Ральфа…

– Могу, – улыбнулся брат. – Но зачем тебе я, если ты сама – ключ от Эдинбурга?

– Ключ?

– Кровь, – зашептали тысячи голосов. – Кровь – ключ от Эдинбурга, – напомнила бездна и выкинула меня обратно в черно-белую кухню.

Кровь? Я встала на ноги, взяла из подставки кухонный нож и быстро, чтобы не передумать, полоснула по раскрытой ладони, морщась от неприятного ощущения. Красные капли упали на пол, внизу зашуршали в замке ключом.

«Умный мальчик, – шепнула темнота. – Догадался, что нужно вернуться…»

Чертов Холд! Что теперь? Наденет смирительную рубашку, привяжет к батарее, запрет в темном подвале?

«Пока не получит детей…» – рассмеялась то ли я, то ли бездна.

Нож, и еще один такой же надрез, теперь уже на второй ладони. Я вышла в центр кухни и, рухнув на пол, сосредоточенно рисовала круг. Немного неправильный, Никки бы наверняка поморщился, увидев эти кривые линии.

Не думать! Слишком больно… лучше просто рисуй, Алиана. У тебя хорошо получается.

Удар двери о стену. Голоса. Лиззи? Нет, Элизабет. Я не хочу больше тебя слышать!

Круг замкнулся, и огнем Холдов загорелась моя кровь. Алое пламя закрыло меня до самого потолка, я громко рассмеялась и поднесла руку к губам. Лизнула кровь и повернула голову. Сквозь алое марево моей силы медленно таял мужской силуэт.

Николас Холд. Старший ли, младший… нет больше Никки.

Белый свет слепил глаза. Холодный воздух обжег легкие, изо рта вылетело крохотное облачко пара. Ладони саднило, я слепо сощурилась, а оглядевшись, запустила руки в снег и позволила слезам бежать по щекам. Теперь можно.

В чёрно-белом мире красок нет. Но мне не нужны цвета, чтобы узнать серые камни родной крепости.

Я дома. В Эдинбурге.

* * *

Мир окрасился в красный, а потом слился в кровавое пятно перед глазами, оставляя Ральфа в кромешной темноте. Сердце ударилось о ребра, вот он – его детский кошмар. Бонк мотнул головой, прижимая к себе Элизабет, вдыхая её запах, заставляя себя успокоиться.

Зрение вернется. Должно вернуться. А если нет, он давно не ребенок. И слепые живут на земле.

– Больно, – прошептала Лиз.

– Прости, – Ральф ослабил хватку, сощурился. Темнота расступалась, и алый, огненный туман соткался в юную госпожу Холд в его руках. Смотреть на неё было больно, такой совершенной она казалась ему сейчас.

– Больно, – повторила она безо всякого выражения. – Больно. Больно.

Бонк привычно уже подхватил её на руки и пообещал:

– Ник поможет.

Себе обещал, не ей. Лиз не слышала, глаза её были пусты. Зато Ральф снова видел всё. Даже то, как черная ткань его кителя впитывает кровь, почти не оставляя следов. Черт возьми, а удобно! Бонк зло рассмеялся и вошел в узкий коридор квартиры.

Лиз будто заезженная пластинка монотонно повторяла одно и то же слово. Её «больно» и тяжелое дыхание самого Ральфа были единственными звуками в помещении.

– Ник! Ани! – хрипло крикнул Ральф.

Фостер не откликнулся. Бонк тихо чертыхнулся и, оглядываясь, поудобнее перехватил драгоценный груз, чтобы затем аккуратно уложить Лиз на диване в гостиной.

Тихое «больно» било по нервам, резало слух, Ральф кинул быстрый взгляд на дверной проем, распрямился и, убедившись, что Лиз не свалится на испачканный его ботинками пол, побежал к лестнице.

Один пролет, его он преодолел за пару секунд. Здесь была кухня, та же кухня, что и на газетной фотографии. Ральф застыл, заметив сгорбленного Ника, тот на коленях сидел у выжженного круга на полу и, опустив голову, сжимал что-то в руке. Черный китель, черный круг, странным в этой картинке был непонятно откуда взявшийся белый цвет.

Зрение снова ему отказывало…

– Ник, Элизабет плохо. Я оставил её в гостиной внизу, – сощурившись, сообщил другу Бонк.

– Опоздали, – будто не услышав его слов, без единой эмоции заметил Фостер. – Алианы нет.

– Что значит, нет?

Николас сжал ладонь, что-то жалостливо хрустнуло в его руке.

Он отбросил в сторону раздавленные часы, поднял голову и, глядя Бонку в глаза, ответил:

– Её забрал ваш чертов лес, – Фостер криво усмехнулся и поднялся с колен. – Пойдем к Лиз.

– Ник… – Ральф сглотнул. – Ты весь седой.

Белый, как Эдинбургский снег.

Тканевые домашние туфли мгновенно набрали ледяной воды. Я встала на ноги и, шатаясь, сделала шаг, по колено проваливаясь в белый сугроб, падая на изрезанные ладони.

Волосы упали мне на лицо, я сцепила челюсти и мотнула головой. Нет, так не пойдет! Никакой жалости к самой себе, никаких слёз!

– К маме! – зло прокричала я. – Сейчас!

Замер мир, а затем мигнул, осыпался пеплом и собрался в серые стены семейной усыпальницы Бонков. Я рукой схватилась за белый мраморный завиток, поднялась с колен и, свернувшись, легла на каменную крышку гроба.

Я дома. Только в доме моем никого больше нет.

Покрывалом укрыла меня темнота, знакомые тени играли на лицах мраморных статуй. Они улыбались, они плакали, они жалели меня. Нет, я не одна. Ты здесь, Рэндольф. Я знаю.

– Она тоже пожелала с тобой остаться? – тихо спросила я.

Брат рукой провел по моим волосам.

– Нет. Всё, что она желала – спрятать вас. Спасти тебя и Ральфа.

Я закрыла глаза, представляя, что мама ласкает меня. Гладит по голове, и как в детстве заплетает косы.

– Спасти? От кого? – улыбнулась я, и тени рассмеялись:

– От духа леса.

Духа леса…

Зимний лес мрачен. На открытой поляне петляет заячий след. Камнем падает хищная птица, и алой кровью орошается снег. Шумит ветер, где-то далеко тоскливо воет крупный серый вожак волчьей стаи. Мама хотела спасти меня от меня? Я – и есть дух леса.

– Почему ты позволил ей умереть? – зло спросила я.

– Позволил? – эхом ответили тысячи голосов. – Как бы я запретил?

Как бы ты запретил?! – я поджала губы. – Обманул, подсказал… приказал!

– Нет, девочка, – ласково шепнула темнота. – Нельзя приказать Бонку.

Я открыла сухие глаза и спрыгнула на холодный каменный пол. Тело – это ничто. И к холоду можно привыкнуть. Да ничто: на ладонях моих уже белели тонкие шрамы. Не оглядываясь, я вышла из усыпальницы во внутренний двор и подняла глаза на светлое небо. Голубое? Наверное.

– Нельзя приказать Бонку… – задумчиво повторила я.

Ледяной камень обжигал ноги. Я обняла себя руками и взглянула в черные глаза Рэндольфа.

– Она не послушалась тебя, выбрав отца. Она умерла, потому что не вернула красное наследие Бонков.

Снова замер вокруг серый мир, вспыхнул алый туман и обнял меня, согревая озябшие плечи.

Серый китель на моих плечах. Сначала отец. Потом сын. Что ж, пусть так. Я криво усмехнулась и озвучила вслух очевидную мысль:

– А я буду жить.

– Да, моя девочка, ты будешь жить. – Рэндольф поцеловал меня в лоб. – И всё же тебе нужна одежда.

Черно-белым кадром застыла крепость, я вдохнула морозный воздух, чтобы выдохнуть в родительской спальне.

Нет. Позже, не сейчас. Сейчас слишком больно.

Снова серые камни – я стояла напротив крепости. Мне больше не было холодно – красный туман грел лучше любого огня. Но брат прав. Мне нужна одежда, нужен кров, нужна вода и еда. Я положила руку себе на живот и рассмеялась.

Мне нужны вещи. Для ребенка.

– Кто вы? Здесь нельзя находиться! – окрикнул меня мужской голос.

Я повернула голову и увидела военного в теплой зимней форме. Он, нахмурившись, смотрел на меня, рука его предупредительно лежала на табельном оружии.

– Где вы оставили одежду? Что вы делаете на закрытой территории? – отрывисто спросил меня.

– Закрытой? – удивилась я, игнорируя вопросы. – С каких это пор крепость Бонков стала закрытым объектом?

– С тех самых пор, как эта территория перешла во владение имперской армии, – ответил мне мужчина.

«Кто теперь наследует Эдинбургскую крепость?» «Никто не может отобрать у вас это право», – так ответил мне Холд. Только всё, что я наследую давно в руках моего опекуна!

Он забрал у меня даже крепость!

– Оденьтесь и следуйте за мной! – приказал мне военный, и красная пелена упала мне на глаза.

Я – Алиана Бонк. Нельзя. Приказать. Бонку.

«Нельзя», – положил мне руку на плечо Рэндольф.

Нельзя…

Удар сердца, и я за спиной человека.

– Что за черт… – выдохнул мужчина.

– Убирайтесь, – тихо сказала я, он развернулся и, щелкнув предохранителем, не раздумывая, выстрелил в меня.

Раз. Два. Три. Время застыло, зависли в воздухе пули.

Я отступила в тень высоких деревьев, наблюдая за паникой человека. Он тяжело дышал, озираясь по сторонам, и снова выстрелил туда, где мгновение назад была я. Да, вот он – первобытный страх. Страх перед тем, чему нельзя найти объяснений.

Пятясь и оглядываясь, военный ушел к дороге и автомобилю, на котором приехал. Тот не заводился, дрожащими руками мужчина вытащил приемник и пытался вызвать подмогу.

Я вернулась в мамину спальню и присела на родительскую кровать.

Люди… их слишком много, а я одна. И нет у меня ни желания, ни сил играть с их пулями в догонялки.

– Кровь – ключ от Эдинбурга, – глядя на белые линии на руках, задумчиво повторила я слова Рэндольфа.

Резать себя не особенно приятно, и не нужно. Снег во дворе всё еще хранит мою кровь. Я закрыла глаза, растворяясь в черно-алом тумане. А люди … люди увидят пожар, а затем и развалины старой крепости.

Эдинбург отныне закрыт для гостей. Хозяйка перенесла его в бездну.

Крепость давно была сырой. Огонь разгорался неохотно. Но когда языки пламени достигли деревянных межэтажных перекрытий, весело затрещал, а я, рассмеявшись, заставила окна открыться.

Да! Огонь взметнулся до самой крыши. Стропила рухнули, разрушив жилой этаж. Я последний раз провела по покрывалу рукой – языки алого пламени обвили мою ладонь. Горела подо мной библиотека, и тлел наш с Александром договор. Я скинула промокшие насквозь туфли и с интересом смотрела за тем, как пытается сопротивляться пламени влажная ткань. Вокруг трещал огонь, он нежно гладил мои плечи. Самый верный, самый искренний любовник, из всех, что только может быть. Я улыбнулась и откинула голову назад, открывая его поцелуям шею.

Да-а-а… – он не предаст, он не скрывает своих планов, всё, что он хочет – убить.

На улице орали сирены. Люди приехали тушить пожар. Поздно. Развалины – всё, что осталось от закрытого объекта армейцев. И наш семейный склеп. Он уцелел.

Я вышла из разрушенной крепости в тень зимнего леса и прислушалась к крикам мужчин:

– Замыкание! В отрезанной от электричества крепости! Как, черт возьми, об этом узнал Холд?!

Холд?

Военный громко выругался, его собеседник, мрачно следивший за тем, как разматывают пожарные рукава, перевел взгляд на лес и ответил:

– Возможно, он еще не знает. Просто совпадение. Когда придет борт?

– У нас еще пара часов.

Холд будет здесь? Ну что ж, логично. Сбежавший ключик нужно вернуть. Пусть ищет. Найти тень в темноте это даже не забавно. Это – смешно.

– И что я должен ему сказать? – покачал головой мужчина. – Повторить бред патрульного про светловолосую девушку? Приплести, как местные это называют, духа леса?

Я криво усмехнулась, а потом шепнула:

– Почему нет?

Он резко дернул головой, а потом увидел меня. Босую девушку в тени высокой ели. Я рассмеялась, заметив, как исказилось ужасом его лицо и, растворяясь в темноте, утешила:

– Холд поверит.

Ник свернул на грунтовку, пять сотен футов по пыли, и вскоре под колесами снова был идеально ровный асфальт. На пустой дороге им встретился лишь знакомый черный грузовик – на таких привозили обеспечение в академию. И дорога эта, судя по длинным прямым отрезкам, могла стать запасной для авиации в случае таковой необходимости. Значит, они почти на месте. Где-то здесь военный аэродром.

Рассвело, погода радовала солнцем после затяжных столичных дождей. Зимнее светило пряталось в макушках деревьев, подсвечивая голые стволы, опутавшие их лианы и низкие вечно-зеленые кусты. Юг. Ральф до сих пор так и не привык к такой зиме. Разве же это зима, когда снега нет?

Белая разметка ровными стежками прошивала дорожное полотно и уходила далеко вперед, на бешеной скорости сливаясь в одну бесконечную линию. Впереди замаячил шлагбаум, но Ник не сбросил скорость. Ральф вцепился в спину друга. Интересно, если они собьют эту палку, выживут? Адреналин брызнул в кровь. Ник, одной рукой удерживая руль, высоко поднял ладонь, и Бонк нервно хохотнул.

Они же разобьются прямо сейчас! Что за бред?!

К желто-черной палке выбежал охранник и открыл шлагбаум за несколько секунд до того, как под него проскочил мотоцикл.

– Приду-у-урок! – восхищенно протянул Ральф, и Фостер рассмеялся – услышал.

Больше препятствий на их пути не было, два поста охраны закрывали ворота уже за ними – об их визите, очевидно, передали по рации.

Мотоцикл остановился, Ник поставил его на подножку, спрыгнул, на ходу стаскивая шлем, и кивком приветствовал военных. Ральф последовал его примеру: встал на землю, широко расставив ноги, повесил шлем на ручку и взлохматил волосы.

Вот это поездочка! Страшно представить, как они полетят. Если Фостер вдруг вздумает сесть за штурвал, то, пожалуй, стоит попросить у военных запасные брюки. Мало ли.

Ральф усмехнулся и покачал головой, подошел к другу, прислушиваясь к его распоряжениям. Да…такой тон не передразнить, с военными говорил не Фостер и даже не Холд. Это – воспитанник Александра. И воспитанник обожаемый.

– Срочно – это прямо сейчас, – с каменным лицом говорил Николас.

– Мы обязаны дождаться согласия маршала, – возразил ему мужчина.

– Согласия маршала? – Фостер выгнул бровь. – Смерть его величества не повод не выполнять моих приказов. Вы ничего не перепутали, полковник? – равнодушно уточнил он.

Ральф мысленно присвистнул. Вот это поворот. А он еще удивлялся, чего это гвардейцы и военные делают стойку при виде друга.

– Прошу прощения, господин Холд, – кивнул военный, ничем не продемонстрировав своего раздражения. Разве что цепкий взгляд, брошенный им на Ральфа, Бонку не понравился. Да и черт с ним.

– Ральф Бонк, – представился он и отдал мужчине честь. Не собирается он прятаться за чужую спину, даже если это спина друга.

Военный отзеркалил его жест и договорил Фостеру:

– Борт будет готов через восемь минут. О вашем прибытии будут оповещены в Серебрянных рудниках. Вас встретят.

– Одежда? – уточнил младший Холд.

– Предоставят на месте, – поклонился им мужчина и, дождавшись холодного «можете быть свободны», ушел отдавать распоряжения.

«Интересно, а Нику дед давал в руки свою любимую игрушку?» – некстати подумал Ральф и поморщился от головной боли. Ну вот, не стоило ему вспоминать о разговоре с Юрием.

Опускается в яму закрытый гроб. Горсть земли летит на каменную крышку. Вот и всё, прощай, отец. Оба твоих сына сошлись лишь в одном: могиле императора не место в чаще Эдинбургского леса.

Пальцы сжимают зажатую в ладони игрушку, скорбное выражение – маска на лице. Он опускает голову и улыбается. Пусть и после смерти, но он, наконец, ответил Александру «нет».

– Ваше величество? Вы просили сообщить сразу, как что-то станет известно.

– Да, – шаг в сторону.

– Курсант Бонк покинул дворец вместе с господином Холдом-младшим.

Короткий кивок, он снова у края могилы.

– Подождите! – жесткий приказ.

Любимый солдатик императора брошен в могилу. Не принимаешь милость? Смеешься над условностями?! Императору не отказывают! Вернись ко мне, Ральф!

– Закройся! – с нажимом сказал Бонку Фостер и положил прохладную ладонь другу на лоб.

Закрыться? Как?

– Как ты закрылся от Эдинбурга.

Бонк кивнул и, сцепив челюсти, прошептал:

– Отказывают. И еще как.

К самолету их проводили. Ральф не запомнил лица военного, и дорогу до взлетной полосы не запомнил: в голове то и дело вспыхивали картинки похорон, и Бонк сосредоточенно их оттуда выкидывал. Выкинул, вроде бы.

Двигатели гудели, ветер бил в лицо – провожатому, чтобы его слышали, приходилось кричать. Только до Ральфа всё равно долетали обрывки фраз. Пристегнуть ремни … сухой паёк. Обычный инструктаж.

Летом, еще до того, как в Академию пришел Ник, Ральф вместе с остальными сокурсниками прыгнул с парашютом. Не так, чтобы он был в сильном восторге от этого события, но и равнодушным не остался. Правда, тот, учебный самолет, не отличался комфортным салоном. Здесь же было всё, чтобы с удовольствием провести в небе несколько часов. Даже вон, столик имелся, стационарный, а не откидной.

Ник сел, и Ральф опустился в соседнее кресло. Оба они щелкнули нехитрой застежкой ремня безопасности, и вовремя – самолет начал движение, быстро набирая скорость, а затем и высоту. Уши закладывало.

Ник протянул Бонку бутылку с водой и сообщил:

– Я спать.

Ральф кивнул и посмотрел на синеву за окном, щурясь от яркого солнца.

Несколько часов в закрытом пространстве, почти шесть миль над землей. Так себе перспективка. Но лететь с Ником, однозначно лучше, чем одному несколько дней тащиться в поезде.

Бонк покосился на друга. От жуткого сочетания совсем молодого лица и седых волос заныло в груди. Не привык он к такому Фостеру.

А он еще собирался хорошенько расспросить Ника о его планах на счет сестры. Любовь-морковь, серьезные намерения и всё такое. Провести профилактическую беседу, твою налево! Какая уж тут беседа … Это даже на любовь не похоже, это что-то другое. В миллиарды раз сильней и в столько же раз больнее, судя по белым волосам друга.

Чертов лес! Ты уже забрал Рэндольфа, зачем тебе Алиана?!

Самолет сделал круг, стекло иллюминатора отразило его злое лицо.

«Где она? – мысленно спросил Ральф у отражения. – Верни её мне, верни её Николасу!»

Ничего. Только светятся синим неоном глаза двойника. Пустота. Почти нормальность, если б не белые искры в его волосах. Темнота больше не приходила, молчал его лес. И демон молчал.

Ральф сцепил челюсти. Смеешься? Молчишь? Он тоже будет молчать, когда спалит к чертям этот гребанный лес! Плевать, что Бонк вроде как его хранитель. Было бы что хранить.

Самолет тряхнуло, замигали предупреждающие лампочки, и знакомая темнота ласково потрепала светлые волосы Ральфа.

«Ты ведь сам этого хотел, мой мальчик?»

Снова заболтало самолет, заорали аварийные сигналы, и кислородная маска выпала прямо перед лицом Ральфа. Бонк ладонями впился в жесткие подлокотники, мотнул головой – на лбу выступил пот и разъедал глаза.

– Где она, отвечай! – приказал он отражению.

– Ральф! – закричал Ник, а Бонк услышал сестру. Так явственно, будто она стояла за его плечом.

– Всё в порядке, – сквозь зубы ответил Ральф, чувствуя, как выравнивается в воздухе самолет.

– Алиана? – с надеждой спросил его Фостер.

– Не отвечает, – Бонк дернул щекой, так тошно ему было лгать. Только правда окончательно добьет Ника.

Ани ответила. «Убирайтесь», – приказала она.

В Рудниках их действительно встретили. Машина подъехала прямо к трапу самолета, и они сразу в неё сели. Бонк даже замерзнуть толком не успел. Обувь, зимняя куртка, шапка, теплые штаны – всё лежало тут же, на заднем сидении. Их обеспечили всем.

Пара часов, и он будет дома. Обнимет отца, поцелует мать, только сейчас младший Бонк понял, как сильно по ним скучал. И с другом родителей познакомит. Мама всё переживала, что после смерти Рэндольфа, Ральф не сошелся ни с кем из сверстников. Вот, сошелся. Живой человек, а не призрак погибшего брата в отражении…

Ральф скинул обувь, и сам себя подбодрил: может, и Ани в крепости? Было бы неплохо.

Фостер уже шнуровал высокие ботинки, а Ральф завис, даже штаны не натянув, – в окно посмотрел. Маленький город вырос всего за год с небольшим. Надо же какой толчок дали ему военные – здесь теперь стоял гарнизон. Интересно только зачем? За лесом северное море, и напасть с той стороны даже безумцы не смогут – скалы. И не только скалы – пройти через Эдинбург при неработающей навигации непосильная для человека задача. Тут же даже компас не фурычит.

– Ник? – тихо позвал он друга и кивком показал на городской пейзаж за окном.

Младший Холд отвлекся от своего занятия и, нахмурившись, ответил:

– Я тоже заметил изменения, и пока не знаю, что тебе на это сказать.

– Изменения? – сощурился Бонк.

– С лета, – кивнул Николас.

Ральф медленно выдохнул. Нервничать бессмысленно. Лучше вон влезть, наконец, в штаны. Бонк затянул ремень, ну как смог: ещё то удовольствие одеваться сидя, и, окончательно успокоившись, спросил:

– И что ты делал летом в Эдинбурге?

Фостер убрал шнурки в голенище и с каменным лицом заявил:

– Грибы собирал.

Ральф опешил, впервые за долгое время не найдя, что сказать. Николас, собирающий грибы в Эдинбургском лесу – воображение отказывалось это представлять.

– Шутишь? – отмер Бонк.

Фостер стащил с плеч китель и, нырнув в горло тонкого шерстяного свитера, затрясся от беззвучного смеха. И Ральф тоже хохотнул, даже в шутку дубасить друга не стал. Пусть смеется, ради такого дела он ему даже издевательство простит. Ник отдернул свитер, в считанные мгновения вновь став абсолютно серьезным. На лицо его упала тень, и Бонк подобрался. Что Николас скажет ему теперь?

– Я был в крепости, – пояснил Ник. – У госпожи Арианны. Как целитель был.

– И … как? – Ральф сглотнул, заталкивая давно уснувшую, а теперь, после слов Николаса, рвущуюся отчаянную надежду в дальний пыльный угол подсознания. Сознание-то давно смирилось с тем, что матери никто не мог помочь.

– Никак, – тихо ответил Фостер и добавил, к удивлению Бонка: – Я потому и не говорил.

– Понял, – кивнул Ральф и вновь уставился в окно, сдерживая тяжелый вздох, не желая делить боль с другом. У всех свои трудности. Фостеру тоже отнюдь нелегко.

Ник положил ладонь ему на плечо и крепко сжал. Ни слова не сказал, но они и не нужны были молодому Бонку. Достаточно понимать – он не один.

Дорога свернула, машину занесло на повороте, и Ральф напрягся: слишком рано они ушли с маршрута.

– Прошу прощения, – извинился перед ними водитель, и Ральф поймал его заинтересованный взгляд в зеркале заднего вида. – Дороги плохие, под снегом гололедица.

– Север, – рассеянно ответил ему Ральф и, нахмурившись, обратился к другу. – Мы разве не в крепость едем?

– Лейтенант? – вздернул бровь Фостер.

– Мне приказано отвезти вас в часть, господин Холд, – спокойно ответил мужчина, только руки его чуть крепче сжали руль.

– Остановите машину и объяснитесь, – распорядился Николас.

Мужчина послушал. Сбавил скорость и съехал на обочину. Заглушил двигатель и повернулся боком, так, чтобы Ральф с Ником его видели.

– Это распоряжение начальства. В крепости произошло возгорание. Пожар обширный, спецслужбы еще не затушили огонь, мы будем мешать.

– Пожар? – вскинулся Ральф. – Замыкание? Что произошло? Все живы?

– Не могу знать, – коротко ответил военный. – Крепость давно обесточена, патруль следил, чтобы к зданию не подходили, но пустая крепость могла привлечь подростков.

– Подождите, о чем вы?! – заискрился Ральф. – Почему крепость пустая? Где Бонки? В Рудниках? Переехали?

Мужчина дернулся, не сумев сдержать страх.

– Спокойно, Ральф, – приказал Ник и мягко сказал военному: – Мой друг – одаренный, он может управлять электричеством. Иногда электричество управляет им. Вас не предупредили?

– Нет, – взяв себя в руки, хрипло ответил водитель и, смело глядя Бонку в глаза договорил: – Насколько мне известно, госпожа Бонк давно проживает в столице. Как и её брат.

– Да, проживаю, – потер виски Ральф. – Но я спрашиваю вас о старших Бонках. Где сейчас мои родители, офицер?

– Ваши родители? – опешил мужчина. – Вам не сообщили?

В горле встал ком. Ральф закаменел, и, уже понимая, что именно ему не сообщили, всё же спросил:

– Не сообщили что?

– Госпожа Арианна умерла после продолжительной болезни еще осенью. Всего через несколько дней из жизни ушел и её супруг. Мне жаль, господин Бонк.

Ему бы вспыхнуть, разозлиться. Выйти из автомобиля, хлопнув дверью. Пнуть ногой колесо, запустить электрический шар в белый снег. Да только не было у Ральфа злости, ничего не было. Догорающий в паре миль дом – всё, что осталось от него самого.

– Благодарю, – кивнул он военному.

– Разворачивайтесь, лейтенант, – приказал Ник. – Мы едем в крепость. Сейчас.

– Слушаюсь, – водитель завел мотор, машина дернулась с места.

Ральф взглянул на Фостера, тот болезненно поморщился, но не отвел глаза. В памяти всплыло его извечное «если сочту необходимым» в ответ на просьбу поделиться информацией.

Не счел…

Бонк прикрыл веки. Холод сковал эмоции, и разрасталась внутри пустота. Снова он в темноте, сбылся детский кошмар. Но теперь страха нет. Одиночество – это не страшно. Бездна внутри забирает боль, она тает, словно лед у огня. Вместе с ней уходит ненужное: человеческие чувства.

Темнота гладит волосы, и Рэндольф смеется.

«Иди ко мне, мальчик мой. Я утешу тебя…»

Полыхает алым луч пентаграммы. Еще немного, и разрушена будет тюрьма. Несколько месяцев, а может, мгновение. Время не имеет значения, боли не существует, одиночества нет. Все мы и есть – пустота.

– Не смей, Бонк, – зашипел Фостер. – Не смей уходить от меня!

Ральф распахнул глаза и сощурился, пытаясь собрать из расплывчатого пятна напротив человеческое лицо. Болело всё. Ноги, руки, черт возьми, даже зубы!

– Ты избил меня что ли, я не понял? Нормальное сочувствие, Фостер, как раз в твоём духе, – хмыкнул Бонк и потер скулу.

Николас опустил плечи и, медленно выдохнув, откинулся на сидении. Ральф посмотрел на дорогу и почувствовал аккуратное внимание водителя. Вопросы подождут. Не стоит им ничего обсуждать при посторонних. Ехать всего пару часов. Бонк обернулся на Фостера и нахмурился, разглядев темные круги под его глазами. Напугал он его, да и сам … испугался.

Стать ничем – это действительно страшно.

– Я снова ошибся, Ральф, – поймал его взгляд Ник.

– В чем? – Бонк моргнул.

Николас не ответил, уронил лицо в ладони, но потом дернулся и, подняв на Бонка воспаленные глаза, заявил:

– Ты знал, что мать умирает, но тебе больно, Ральф. Значит, больно и Алиане.

– Ты придурок, Фостер, – едва слышно огласил вердикт Ральф, в очередной раз убеждаясь, насколько друг его был не от мира.

Николас дернул краешком рта.

– Так придурок, или малолетка?

Ральф хохотнул, даже горечь потери чуть отступила. Есть такое дело, в выражениях он, действительно, не стеснялся.

– Хорошо-хорошо, – поднял он руки ладонями вверх. – Не придурок, и не малолетка. Гений ты наш, несовершеннолетний. Только в человеческих отношениях, дружище, не понимаешь ты ни хрена.

Фостер согласно вздохнул, а Ральф вдруг подумал, что, вопреки всякой логике, из всех кровью и жертвами связанных с лесом, как раз в Николасе было меньше всего человеческого.

Ральф предчувствовал скорую смерть матери. Знал он и то, что отец долго без неё не протянет. Тоска? Печаль? Ерунда! Лес с радостью утешит любого из Бонков…

От злой беспомощности заныли зубы. Если у него самого в груди сейчас зияет дыра, то что говорить об Алиане? Ральф видел родителей всего год назад, а сестра много лет ждала новой встречи. Она обожала мать и отца и очень по ним тосковала.

Ральф покосился на Фостера. Ну как? Как это возможно? С такой головой так напортачить! И не потому ли Ани сказала им убираться? С другой стороны одно то, что она ответила уже неплохо. Она жива! Но надолго ли… Темнота манит, она нежна, она слаще малинового вина. Если бы не Фостер сейчас, она бы и Ральфа забрала. А Ани совсем одна…

– Факт смерти – не подлежащий изменению факт, но факт, который с вероятностью сто процентов причинит вам боль, – вдруг выдал Фостер.

– Логично, – согласился Ральф. – Вероятность негативной реакции от сокрытия этого факта ты тоже высчитал?

– Восемь с половиной процентов, – убито выдал Николас.

Да-а-а… Ральф покачал головой. Непостижимо. И смешно и грустно. Просчитать чувства, не умея чувствовать – непосильная задача даже для гения. Ничего, научится. Уже учится. Все волосы белые.

– В принципе почти так, – вздохнул Ральф. – Сто процентов и по восемь с половиной процента за каждый день молчания. Твой счет огромен.

– Пусть, – прикрыл веки младший Холд. – Я рад, что эти дни были. Каждый из них был украден нами у Эдинбургского леса.

Младший Бонк подобрался. Николас ничего не говорил просто так, и сейчас эта оговорка друга показалась ему крайне важной. Ключик, на который не изучи он Фостера за эти месяцы, он бы не обратил внимание.

– Нами? – переспросил он.

– Арианна говорила, для любого из Бонков нет ничего страшнее и желаннее, чем раствориться среди красного леса. Чем дальше и дольше вы будете от Эдинбурга, тем спокойней будет её неизбежная смерть.

Ральф отвернулся и посмотрел на заснеженный лес. Белый снег на много миль вокруг, пусть под ним будет боль и обида. Почему мать доверилась Нику, но не Алиане и Ральфу?

– Глупо, – горько улыбнулся Бонк. – Для темноты нет расстояния, Ник. И времени для неё тоже нет. А нам, живым, досталось сто восемь с половиной процентов боли. Растущей в геометрической прогрессии.

Черный дым стал виден задолго до самой крепости. Чем ближе автомобиль подъезжал к пожару, тем спокойнее и собранней становился Ральф. Нервничать не имеет смысла. С психованным мальчишкой военные не станут объясняться, а услышать их версию причины возгорания хотелось.

Автомобиль остановился, Бонк открыл дверь и, на ходу надевая перчатки, спрыгнул на черный снег. Поднял голову и посмотрел в зияющие провалы прогоревших окон.

С огнем боролись – проигрывали. Воду подвозили на военных грузовиках, и, судя по крикам, пока автомобили делали очередную ходку, пожар успевал разгораться вновь.

Ник подошел к Ральфу, встал плечом к плечу и уронил:

– Ани здесь нет.

– Нет, – кивнул Бонк и невесело хмыкнул. Еще немного, и он станет общаться как Фостер – без лишних слов.

К ним подошли. Ник безошибочно нашел глазами старшего, но даже не пошевелился, вынуждая военного подойти самому. Тот отдал ему честь и, едва мазнув по Ральфу недовольным взглядом, уточнил:

– Господин Холд-младший, полагаю?

– Верно, – подтвердил Ник.

Интересно… Фостера здесь не знали в лицо, и пиетета никакого перед сыном маршала не выказывали, а там, в столице, чуть ли не на цыпочках при нем ходили. Почему?

– Капитан Миллер, – представился военный. – Боюсь, я не смогу уделить вам время еще как минимум несколько часов, господин Холд. Как вы можете наблюдать, все заняты. Нам не хватает мощностей, чтобы ликвидировать пожар.

Николас повернулся к Ральфу и вопросительно изогнул бровь.

– Снимайте людей, – заявил Бонк. – Пусть догорает.

Мужчина вспыхнул, и, едва сдерживая раздражение, нарочито медленно, как если бы говорил с умственно отсталыми детьми, ответил:

– Мы не можем уехать. Огонь перекинется на лес, и снег его не спасет.

Ральф хохотнул, и Фостер зло рассмеялся рядом.

– Давайте проверим, капитан? – сощурился Ральф.

Военный поджал губы.

– Водитель отвезет вас в часть, – обозначив кивок, сообщил он и, уже поворачиваясь спиной к Бонку, бросил: – у меня нет времени на детские игры.

Действительно. Избалованный малолетний сын маршала нагрянул как снег на голову, зачем-то притащив с собой дружка, и теперь они отвлекают от дела серьезных людей. Как тут не раздражаться?

– Зря, – холодно заметил Ральф, раскрыл ладонь и создал на ней сияющий электрический шар.

Мужчина замер, но Бонку была не интересна его реакция. Он подкинул сверкающий мяч высоко в воздух и позволил ему увеличиться.

– Кидай, – мотнул головой Ник, и Ральф направил молнию в высокие ели.

Кто-то заорал за его спиной, Бонк лишь плечом дернул. Всё внимание его было сосредоточено там, куда полетела молния. Треск, яркая вспышка и … тишина.

«Играешь? Играй, мальчик мой…» – темнота сыто щурится.

Ральф повернулся к военному. Тот, надо отдать ему должное, уже взял себя в руки.

– Аномалия, – махнул рукой Бонк.

– Аномалия, – откашлявшись, согласился военный. Он больше не смотрел на них с Ником свысока. И в этом тоже не было ничего странного. Холд не любил деревянных идиотов.

– Снимайте людей, – повторил Николас. – Бонку всяко видней, что сгорит, а что уцелеет.

Мужчина кинул на Ральфа острый взгляд, и Бонк, представившись, протянул ему руку. Военный скинул перчатку и крепко пожал ладонь. Не труслив, и не глуп, это радовало.

– Я попрошу подписать вас некоторые бумаги, – посмотрел он на них двоих.

– Подпишем, – кивнул Николас, и капитан оставил их, чтобы отдать распоряжения.

Военные, громко переговариваясь, сворачивали шланги. Ральф не вслушивался. Какая разница, что они думают? Гораздо интереснее, как именно горел его дом. Огонь уничтожил крепость, но там, где начинался длинный ход в семейный склеп, остановился, будто ведомый чьей-то рукой.

– Мне нужно в усыпальницу, – повернулся он к Нику.

Фостер кивнул, и они двинулись в сторону горящей крепости.

Их окрикнули. Ну да, кто же хочет отчитываться перед маршалом, если они двое вздумают угореть.

– Не волнуйтесь, с нами ничего не случится, – громко сказал Ральф.

– Однако, я не могу за это поручиться, – мужчина свел брови, но ерничать на уверенность Ральфа не стал.

Да, совсем не дурак. Не стоит с ним ссориться, но, определенно, стоит поговорить.

– Мы лишь заглянем в склеп, – пояснил Бонк и кивком головы показал на каменную усыпальницу. – Обратите внимание, он абсолютно цел и находится на безопасном расстоянии от очага возгорания. Я хочу проститься с родителями, капитан, – веско закончил он.

– Хорошо, – уступил военный. – Я провожу вас.

Ральф не стал возражать, да и что бы он возразил? Будь он на месте мужчины, сделал бы то же самое.

– Почему крепость загорелась, капитан? Есть версии? – на ходу спросил Бонк.

– Если бы не патруль, я мог бы с уверенностью сказать – поджог. Но за объектом следили, посторонних не было.

Военный сжал челюсти и оглянулся на темный зимний лес. Ник выгнул Бровь, и Ральф сбавил шаг, знаком показав другу идти вперед, интуитивно понимая: есть вещи, которые капитан не станет говорить сыну маршала, но может сказать Бонку.

– До Эдинбурга я служил в Саксонии, – сообщил ему мужчина и, заметив, что младший Холд ушел далеко вперёд, расслабился и перешел на неформальный тон: – Признаюсь, назначение на север я воспринял без особой радости. Что интересного в забытой богом провинции, пусть и на гораздо более высокой должности? Однако, я ошибся. Сюда даже слово «интересно» не подходит. Еще немного, и я вместе с местными начну презрительно звать всех имперцев южанами и рассказывать о духе леса. Жуткое место – ваш родной дом, господин Бонк.

Черт, а ведь хорошо сказано.

– Я предпочитаю слово «аномалия», – хмыкнул Бонк. – Кстати, им же вы можете обозначить происходящее в ваших отчетах.

– Благодарю, – серьезно сказал военный. – Так я и сделаю.

– Что вы видели, капитан? – сощурился Ральф. – Что показал вам лес?

Мужчина вновь бросил взгляд на высокие ели и будто по-новому посмотрел на Бонка.

– Девушку, Светловолосую, – признался он и с улыбкой добавил: – но этого не будет в отчетах.

Ральф подобрался. Ани? Она была здесь? Когда? Ник сказал, её нет в крепости. Но что если нет её потому, что она угорела в этом пожаре? Без паники Бонк, она не поможет, но развлечет лес. Он глазами нашел идеально ровную спину друга и, отправив в бездну мысли о смерти сестры, заметил:

– Понимаю. Но рапорт бы вышел – бомба.

Мужчина хохотнул, и Ральф, чувствуя явное к нему расположение, аккуратно уточнил:

– Девушка была в крепости?

– Нет, – капитан покачал головой и рукой махнул в сторону леса. – Она стояла там, в тени деревьев, когда мы прибыли на пожар.

Ральф выдохнул. Не в огне, уже хорошо. Если это действительно Ани, а не порождение леса.

– Если бы не слова патрульного до того, я бы решил, что мне привиделось. Впрочем, это ведь аномалия, господин Бонк. Почему бы ей не вызвать одинаковые галлюцинации в разное время у двух абсолютно трезвых мужчин?

– И то верно, капитан Миллер, – вспомнил Ральф фамилию военного и в очередной раз восхитился управленческим талантом Холда-старшего. Толковые у него офицеры и учатся быстро. Даже слишком.

Ника они догнали почти у самого входа в склеп, и Ральф поймал полный опасений взгляд Фостера. Забавно, другу даже вслух задавать вопрос было не нужно – Бонк понял его без слов.

– Дай мне пару минут, – серьезно попросил он Николаса и замер, ожидая ответ.

Фостер снял перчатки, мотнул головой и хрипло ответил:

– Хорошо. Я рядом.

Бонк благодарно кивнул и вошел внутрь.

В усыпальнице даже дымом не пахло. Серые камни, белые статуи, и мамин гроб – он нашел его сразу. На крышке было выбито её имя, а чуть ниже прощальные слова отца. Ральф огляделся, нет, здесь его могилы не было. Похоронили во дворе?

Или не было тела, – зло понял он.

Ральф встал на колени и лбом прижался к мраморному гробу.

– Почему?

Пустота, ни тени, ни звука. Здесь, в уцелевшем от пламени склепе, никого кроме Ральфа. Нет сестры, нет отца и брата. Один. Как в детстве, в ненавистном лесу.

Чертово. Наследие. Бонков.

Нет, он не один. Вокруг мраморные статуи – застывшие улыбки на совершенных каменных лицах.

Глухая злоба синими искрами взорвалась в груди. Он подошел к центральной фигуре, она стояла у единственного в усыпальнице окна. Размахнулся и со всей силы ударил по ней кулаком.

Раз удар, два, еще и еще. Красной кровью испачканы белые одежды, но он не останавливается. Боль физическая – это даже приятно. Забыться в ней и забыть о ноющей дыре внутри.

Бонк зло усмехнулся, поднял голову и застыл с занесенным над статуей кулаком.

– Твою мать! – зажмурившись, зло выругался он.

Он не любил усыпальницу с детства, да и с чего бы ему разглядывать статуи в склепе? Никогда его не привлекала смерть.

Лес вновь играл с ним в игры, и темнота глумилась, создавая очередную иллюзию. Он много лет видел в зеркалах Рэндольфа, а теперь в мраморной статуе узнал сестру. Тот же нос, те же брови, те же губы, при редких встречах поцелуями осыпающие его лицо.

За спиной мраморной Алианы алым заревом светился пожар, и тени плясали на её лице, заставляя каменные губы смеяться.

Глюки, чертовы глюки! А может, и нет никакого склепа, может, и Ральфа давно нет? Всё вокруг – порождение бездны. Иллюзия жизни.

Младший Бонк мертв, и тело его давно гниет в красном лесу.

Ральф медленно выдохнул, поднял руку и поднес ко рту окровавленную ладонь. Соленый металлический вкус мгновенно прочистил мозги. Мертв, говоришь? Вот еще!

– Ник! – крикнул он, не отрывая от статуи взгляд.

Фостер застучал сапогами и через пару ударов сердца встал к Бонку плечом к плечу.

– Ты тоже это видишь?

– И раньше видел, – спокойно заметил Ник. – Арианна показала. Первая из Бонков с лицом Алианы. Кровь не водица, так ты, вроде бы, говорил?

– Так, – подтвердил Бонк, – Идем отсюда. Я увидел всё, что хотел. Даже больше.

Ральф развернулся и сделал шаг к выходу, наощупь раскрывая молнию теплой военной куртки. В одном из внутренних карманов должен был быть бинт, а вот и он.

– Кстати, у тебя неполные сведения. Это не просто первая из Бонков, – Ральф зубами оторвал кусок бинта и наспех наложил повязку, пока Ник не видит – друг шел за его спиной.

– Не просто? – услышал он интерес в голосе Фостера и уже на ступенях обернулся к нему.

– Это – Эдинг.

Совершенство, о котором рассказывала Ральфу темнота. Если младший Бонк был копией покойного деда, то Ани унаследовала внешность демона.

Они вышли на улицу. Ночное небо казалось бы черным, если бы не сполохи алого огня. Сколько сейчас? Поздний вечер, глубокая ночь? Зимой на севере темнеет рано, да и рассвет запаздывает. Ральф машинально посмотрел на руку, чтобы проверить время и, поморщился, спрятав в карман разбитую ладонь.

– Не подскажите, который час, капитан? – устало уточнил он.

– Два сорок восемь, – ответил мужчина.

– Руку дай, – хмуро сказал Николас.

– Да брось, ерунда, – отмахнулся Ральф, но сдался под красноречивым взглядом друга.

«Бонк, ты – идиот», – наверняка так думал о нем Николас, но, к счастью, молчал.

Молчал и военный, хоть и внимательно следил за действиями Фостера. Видел он и пропитанный кровью бинт, и абсолютно здоровую после прикосновения Николаса ладонь.

– Куда теперь? – Ральф устало потер глаза.

– В лес? – выгнул бровь Ник.

– Можно, – зевая, кивнул Бонк.

– Я прошу вас отложить прогулку по Эдинбургу до утра, – не выдержал капитан, а потом напряженно всмотрелся в темноту. К крепости подъехал еще один автомобиль. Оттуда вышел мужчина и, уточнив что-то у одного из военных, судя по взмаху руки в их сторону, расположение старшего, почти бегом направился к ним троим.

– Срочное донесение, капитан!

– Говорите, – распорядился Миллер.

– Несколько часов на территорию империи вошли войска Саксонии.

– Мало им прошлого раза? – буркнул капитан и смачно выругался.

Ральф восхитился бы такой эмоциональностью, если бы в этот момент не смотрел на Ника.

– Не думаю, что это только саксонцы, – покачал друг головой.

Не только? Ральф взглянул на догорающий дом. Там, вместе с сырой библиотекой, наверняка сгорел и договор. Император умер. Большая пятерка временно перестала существовать. Ник прав, без поддержки кого-то из её членов саксонцы не стали бы рисковать. А если что-то пойдет не так … присутствие иностранных войск не так просто доказать. Солдат регулярной армии можно и наемниками представить.

– Господин маршал просит вас, капитан Миллер, как можно скорее прибыть в столицу. В сопровождении господина Холда и его друга.

– Не обсуждается, – уронил Николас. – Мы останемся здесь.

– Так же у меня есть информация лично для вас, господин Холд.

– Докладывайте, – холодно посмотрел на военного Фостер.

Мужчина покосился на Ральфа, вызывая у Бонка ехидную усмешку. Что там за секретные слова?

– Вечером по приказу его величества Юрия был арестован весь офицерский состав военного аэропорта близ столицы. Им вменили связь с Белыми, а так же покушение на жизнь нового императора. Господин маршал сказал, вы с Бонком знаете, почему.

Секретики? Нет, совсем не весело.

Больное высочество! Уже не высочество.

«Мой император», – одними губами произнес он и сплюнул горькую слюну.

«Виновны», – росчерк синей ручки. Размашистая подпись на гербовой бумаге.

– Расстрел?

– Что-то не так, господин маршал?

– Нет, мой император. Всё так.

Ральф пошатнулся. Желудок скрутило, его желчью вырвало на белую землю.

– Ник… – утеревшись чистым снегом, прошептал он. – Я не могу остаться.

– Да, – хрипло сказал Фостер, – я видел.

Юрий сдержал обещание. Столица, да и вся Валлия тонула в крови.

Самолет тряхнуло, и Ральф проснулся. Посмотрел в окно, но не увидел ничего, кроме серебристого крыла, разрезающего плотную вату такого же серого облака. Садятся, похоже.

– Доброе утро! – поприветствовал он капитана.

– Доброе, – улыбнулся Миллер, отрывая взгляд от вчерашней газеты. – Вовремя вы проснулись, господин Бонк, мы уже над столицей.

– Зовите меня Ральф, капитан, – предложил Бонк и потянулся к термосу с горячим кофе. – Если это удобно, конечно.

– Благодарю за честь, – кивнул мужчина. – Марк.

Ральф глотнул терпкий кофе, поморщился – горький. Миллер рассмеялся и, заметив небывалую для северянина эмоциональность Бонка, достал из своего пайка несколько завернутых в бумагу квадратиков сахара. Ральф поблагодарил, отшутился и играючи повернул разговор на самого капитана. Вскоре Марк Миллер уже делился с ним забавными случаями со времен учебы в той же Имперской академии. Ральф умел слушать, впрочем, слушать Миллера было действительно интересно. Пару раз он почти забылся. Почти. Перед глазами стояло бледное лицо Фостера у трапа самолета.

Как Бонк просил у друга пару минут в усыпальнице, так Ник просил дать ему сутки.

– Время не имеет значения, Николас, – напомнил тогда ему Ральф.

И расстояния для темноты тоже нет.

– Знаю, – опустив плечи, кивнул младший Холд и ушел к ожидающему его автомобилю.

Ральф смотрел на сгорбленную спину друга, разрываясь между долгом, ответственностью за чужие жизни, которую он сам на себя взвалил, между страхом за оставленную там, в столице, Лиз и … Фостером.

Так же как и сам Николас, разрывался между призрачной возможностью дозваться, отобрать у леса Алиану и самим Ральфом. То, что простительно сыну маршала, не простят Бонку. Уйти с дежурства, проигнорировав прямой приказ императора и даже Холда…

Разговором на ковре ректора он уже не отделается.

Да и ладно. Ну не убьют же его? Ну, может, под трибунал представят. Хотя, какой трибунал? Юрию тот не нужен, видел ведь. Чертов безумец! Снова Ральфа замутило. Нечего думать обо всякой дряни. На месте разберется.

Он не овца, смирно идущая на убой, если уж получить приговор, то за реальное преступление. Синяя молния обвила запястье, и Бонк весело рассмеялся на шутку Миллера.

Семья, любовь, дружба и достоинство – вещи, за которые он будет биться до конца.

Его «приняли» прямо с трапа. Нет, рук не заламывали, и наручниками никто не тряс. Седой гвардеец даже ему поклонился и смотрел на Ральфа с опаской. Предупредили, небось, что маг.

«Прошу вас пройти с нами, господин Бонк», как предсказуемо. Ральф даже рассмеялся – не удержался.

– Рад был знакомству, капитан, – обернулся Бонк на хмурого Миллера.

– И я, Ральф. Очень рад, – отдал ему честь мужчина.

Бонк взлохматил волосы, улыбнулся и проследовал к черному автомобилю вместе со своими конвоирами. Один из гвардейцев открыл ему заднюю дверь, приглашая присесть внутрь, и Ральф увидел, что в салоне его ожидают.

– Добрый день, ваше величество! – радостно заявил он и плюхнулся на кожаный диван.

– Здравствуй, Ральф, – улыбнулся ему Юрий. Взглядом сдирая кожу, выкручивая внутренности.

– Как прошли похороны? – вежливо поинтересовался Бонк, опустил глаза и заметил, что небрежно лежащая на папке с документами рука императора дрожит.

Ральф дернул щекой и вдруг понял, что его и самого трясет.

Адская смесь чужого возбуждения, опасности и омерзения оголила нервы. Разлитое в воздухе безумие ощущалось соленой кровью на пересохших губах, Бонк непроизвольно облизнул их языком. Быстро, незаметно для самого себя, но не для Юрия.

– Вижу, тебя снова мучает жажда… – император прикрыл глаза, проигнорировав вопрос.

До Ральфа, хоть и с опозданием, но дошло, наконец: Юрий обращался к нему на ты.

– Есть немного, – сглотнув, признался Бонк.

– Мне запретить тебе пить, Ральф? – вкрадчиво спросил император, и Бонк рассмеялся. А что еще было делать? Ну не прыгать же из автомобиля? Тот, кстати, на полном ходу двигался по идеально ровной дороге.

– Зачем? – с улыбкой спросил он.

– Чтобы ты наглядно понял, как прошли похороны, разумеется, – холодно заметил Юрий.

Ральф хмыкнул, откинулся на кресле и закрыл глаза, чтобы не видеть Юрия. Да плевать уже наглость это, или нет. Куда уж хуже? Если новое величество фактически в лоб признается в своей одержимой жажде, единственное, что может помочь выпутаться из этого переплета – предстать солдафоном. Может, отстанет?

– Понимаю, – глубокомысленно протянул Бонк и пояснил: – В рождество я тоже искал во дворце воды, а вляпался в кровь.

По самые уши вляпался.

Юрий ничего не ответил, пережевывал, наверное. Реакция величества Ральфа не интересовала, а вот привели ли приговор офицерам в исполнение, знать хотелось. Только спросить об этом Юрия – подтвердить их связь и лишний раз напомнить безумцу о его безграничной власти. Хороший кстати, вопрос, почему? Куда смотрит маршал? А он, определенно, смотрит. Не может не смотреть.

Ральф мысленно застонал, черт, ну какой же он всё-таки идиот…Зачем торопился в столицу? Каким образом собирался помочь офицерам, и с чего вообще решил, что может влиять на их судьбы?

Сыновья Александра делят власть, играя в игры, а он, как и приговоренные, фигурка на черно-белом шахматном поле.

Там, у догорающей крепости, необходимость быть здесь, в столице, рвала голову на части. А сейчас на душе было пусто, и ненормальная уверенность, что каждый час вдали от Вирджинии способен стать роковым, казалась глупостью. Странно только, почему Ник не остановил его. Хотя, что здесь странного? Николасу своих проблем хватает.

Его величество молчал, Ральфа это вполне устраивало. Тишина успокаивала, и впервые за долгое время успокаивала и темнота. Ральф дернул уголком рта, открыл глаза и посмотрел на Юрия.

А хрен знает, может и не зря он приехал! Величество спал, и Бонк откуда-то знал, что тот уже двое суток без сна.

Ральф осмотрелся, нашел кнопку, опускающую шторку между водителем и пассажирами на заднем сидении, и попросил воды. Мужчина открыл бардачок и передал Бонку бутылку, и тот осушил её в один глоток.

– А газеты свежей нет у вас случайно? – Ральф понизил голос, ладонью вытирая губы.

– Должна быть, – ответил ему мужчина, и левой рукой нашел свернутую газету в двери.

Бонк пробежал глазами по заголовкам. Похороны Александра, похороны Дарема-старшего вечером того же дня. Красотка-вдова в шляпе с плотной вуалью. Военный конфликт с Саксонцами. Сообщение об отмене торжественной коронации. Да уж какое тут торжество? Ничего о договоре Большой Пятерки, зато целый разворот о белых радикалах, подрывающих государственный строй в непростое для страны время. И ничего о Холде и Алиане, ну хоть так. Это, наверное, неплохо.

Ральф оторвался от чтения и посмотрел в окно. Машина въехала в столицу и уже миновала окраину – впереди виднелся шпиль дворца. А и всё, новости закончились. Он аккуратно свернул газету, стараясь не шуметь бумагой, и всё же Юрий чуть слышно застонал. Просыпался.

– Дурные сны, ваше величество? – участливо спросил Бонк.

Император вздрогнул и недоуменно моргнул, глядя на Ральфа.

– Господин Бонк? – удивленно спросил он и, морщась от боли, потер виски. – Что вы здесь делаете?

Интересный вопрос. Ральф выгнул бровь – да, нахватался он привычек от Ника. В основном дурацких, но и полезной тоже обзавелся – промолчал. Молчание – золото. Или император из тех людей, что не сразу способны отличить явь от яркого сна, или у него провалы в памяти. И сложно сказать, какой вариант был бы удобнее Бонку.

Юрий поморщился, закрыл шторку, отрезав их от водителя, и опустил подлокотник между ним и Ральфом. Привычным жестом открыл и извлек оттуда бутылку воды и упаковку таблеток. Выдавив на ладонь несколько штук, закинул в рот, отвинтил крышку и сделал из горла глоток. Закрыл бутылку и, наклонив голову к плечу, он вновь посмотрел на Ральфа.

– Вы знаете, Ральф, что исследования господина Слоуна финансируются не только из бюджета армии, но и лично мною?

Бонк осторожно кивнул.

– Теперь знаю.

Что за таблетки, да в таких дозировках принимает Юрий? От головной боли и что-то посерьезнее? И не потому ли он так рьяно следит за исследованиями Слоуна, что сам таскается в больницу? Болен?

– Результаты энцефалограммы мозга одаренного настолько отличны от результатов обычного человека, что их невозможно перепутать, – улыбнулся Юрий. – Логично, что и реакции наши на усталость и раздражители, тоже отличаются. Приступы необъяснимой активности могут сочетаться с резким упадком сил и бессонницей, а та, в свою очередь, вызывает что-то вроде контролируемых разумом галлюцинаций. Благо, случается это не часто.

– Пожалуй, так оно и есть, – соглашаясь, хмыкнул Бонк. – Я похож на контролируемую галлюцинацию?

Юрий довольно расхохотался.

– Нет, господин Бонк. Не похожи. Вас невозможно контролировать.

Ральф дернул уголком рта, но ничего не ответил. Император умен, образован и, определенно, гораздо более опытен в словесных баталиях. К тому же непредсказуем. Лучше промолчать.

– И, возвращаясь, к моему первому вопросу, вы здесь, в автомобиле, Ральф, а значит, ослушались моего приказа и покинули дворец во время похорон. Отложим обсуждение причин этого странного поступка, сейчас интереснее его последствия.

– Последствия? – Ральф сощурился, мысленно признавая, что Юрий прав как никогда, ему более чем интересно. Ему не по себе. Настолько, что на спине выступил холодный пот, и к коже прилипла тонкая ткань нательной футболки.

– Как же мне наказать вас? – протянуло величество, впиваясь в Ральфа глазами.

Ральф оттянул ворот кителя и широко улыбнулся.

– А наказывать, это обязательный пункт программы? Может быть, я просто пообещаю так больше не делать?

Юрий показательно задумался, а потом, изображая непростое решение, кивнул.

– Хорошо. Так и сделаем. И чтобы сомнений в вашей честности у меня не оставалось, переведем вас на заочное обучение в Университет, господин Бонк.

Ральф вздрогнул. Сердце стучало. Император шутит? Наверное… впрочем, кто его знает?

– Почему заочное? – уточнил Ральф, и автомобиль остановился у ступеней дворца.

Слуга открыл дверь. Юрий снова поморщился, потянулся за еще одной таблеткой, запил её водой и, поставив ногу на асфальт, обернулся и ответил:

– Потому что образованием своего первого наследника я собираюсь заняться сам.

Бонк опередил слугу, открыл свою дверь и вышел на улицу.

– Вас проводят, – Император, подворачивая искалеченную ногу, шагнул к лестнице. – А мне, пожалуй, стоит поспать.

К Юрию, поклонившись, подошел секретарь. Ральфу осталось лишь кивнуть, и не только императору, но и военным наряду с гвардейцами, встречающим императора. Он узнал пару лиц.

– Приготовьте приказ о помиловании офицеров аэродорома, – на ходу бросил мужчине Юрий.

Император сделал еще один шаг вверх, обернулся и с улыбкой добавил, обращаясь ни к кому конкретно:

– И передайте господину маршалу, что эта милость оказана его людям только ради памяти покойного императора.

Бонк кашлянул в кулак. Да, хорошая вышла шутка, Холд оценит. Это надо даже откровенно неадекватную тиранию выкрутить себе на пользу, еще и любимого родственника уязвить. Пожалуй, учиться у такого человека могло бы стать настоящим удовольствием и счастливым билетом.

Если б не ненормальные реакции учителя на ученика.

Да и ученика на учителя… Юрий никогда не переходил черты. Двусмысленные намеки, осторожные прикосновения и взгляды, которые выводили из себя Ральфа. Вот и всё. Может быть, Бонк видит то, чего нет? В детстве принца замкнуло на любимой игрушке отца, а тут она перед ним. Живая, теплая, еще и говорит.

Как он там сказал, мозг одаренного работает по-другому? И реакции у них друг на друга тоже … нетипичные.

Юрий вошел в распахнутые двери, не обернулся, и Ральф взлохматил волосы. Напряжение схлынуло, и неподъемным грузом навалилась на плечи усталость. Куда идти и … зачем?

Далеко на севере остался единственный друг. Ник ищет сестру, но нельзя найти то, чего нет. Темнота молчит, она не обманет больше. Везде и нигде, в каждой тени она – Алиана.

Ральф остался один. Последний из Бонков стоит у ступеней императорского дворца. Бездомный и немного безумный.

Как и все одаренные.

Зима – время без красок. Белый снег, черные скелеты деревьев. Под низким небом даже пушистые ели кажутся серыми. Впрочем, я неправа. Это я не вижу красок. В моём мире три цвета: черный, белый и красный.

Я смотрела на догорающую крепость. Не глазами – собой. Всем Эдинбургским лесом. Рэндольф держал меня за руку и улыбался вместе со мной. Я подняла на небо глаза и у самых своих границ увидела самолет.

Невыносимая тяжесть упала на мои плечи, я рухнула на колени, зарываясь ладонями в снег.

– Что это? – спросила я у брата.

– Это – боль, – ответил он тысячей голосов. – Хозяин пришел за своей рабой.

– Рабой… – дрожала земля под колесами военного автомобиля.

Рэндольф легко подхватил меня на руки и прижал к груди. Он раздался в плечах, став копией Ральфа. Только старше, в уголках смеющихся черных глаз – морщинки.

– Не бойся, моя нежная девочка, – шепнул он мне, целуя в висок.

– Ты спрячешь меня? – я погладила брата по щеке.

– Зачем? – рассмеялся Рэн и аккуратно поставил меня на белый снег.

Алое пламя, которое почти затушили военные, ярко вспыхнуло вновь.

– Вернись! – плетью хлестнул приказ. – Вернись ко мне, Алиана!

«Я пришел забрать тебя», – вторили эхом в памяти слова старшего Холда.

Николас звал меня, стоя у белого камня в красном лесу. Он устало вглядывался в темноту и не видел моего лица. Юный и абсолютно седой. Что-то обожгло щеки. Нет, это не кровь. Она красная. Это – всего лишь слезы.

– И победители проиграли зову отравленной крови. Сначала отец. Потом сын. Все они умеют лишь брать. Видишь, девочка? Никакой разницы… – нарочито печально вздохнул Рэндольф.

– Ани! – крикнул Никки. – Вернись! Вернись или… забери меня…

Забрать?

Огонь в догорающей крепости задумчиво застыл и в один миг погас.

– Слова… – шепнул Рэндольф и вложил нож в мою руку. – Не стоит им верить.

Я сжала пальцы в кулак, чувствуя, как острое лезвие распарывает ладонь.

– Впрочем, почему бы не взять то, что так щедро предлагают?

Николас качнулся, под ногами его взметнулись алые листья. А я видела, как сыто сияет под его обнаженным телом напившейся крови белый жертвенный камень, и чувствовала, как мерно бьется в мою ладонь вырванное из его груди сердце.

– Нет… – тысячей голосов прошептала я, бросая лезвие в снег, обнимая его черно-алым туманом. Собою! – Нет, Николас, нет! Нет!

Мой Никки… Моё сердце! Содрогнулся лес, и кошмар растаял. Николас стоял у края темного зимнего леса.

– Алиана! – срывая голос, выкрикнул он. – Ани, пожалуйста, вернись. Я люблю тебя, Алиана! Пожалуйста!

Черный туман закрыл его лицо. Я рукой ухватилась за Рэндольфа и поймала белую ткань.

– Не смей. Не смей его трогать! – подняла на брата глаза и увидела себя: светловолосую девушку в домашнем, испачканном собственной кровью платье.

– Я люблю его…

– Любишь? – рассмеялась вторая я. – Твой дед тоже любил. И сам вручил нож убийце. Единственный друг. Предатель. Сила в обмен на три тысячи жизней, и человек получил безграничную власть, возомнив себя нашим хозяином. Император. Сначала отец, потом сын. Никакой разницы…

– Я люблю его! – упрямо повторила я.

Вторая Алиана опустилась на колени рядом, обняла и прижала меня к груди.

– Знаю, – она нежно погладила меня по голове. – Я ведь тоже его люблю.

– Ани! – отчаянно прохрипел Никки.

– Он был таким же, – она с улыбкой смотрела на его лицо. – Целитель. Один на поле боя среди тысяч умирающих. Кого спасать? Человек, которому подвластны чужие судьбы – почти божество. Война? Но её начали люди. Против таких же людей. Если они не ценят великий дар – жизнь, зачем целителю лечить? Война. Проще уничтожить всех. По белому снегу потекли реки алой силы, а новый бог получил всесильного раба.

– Раба?

– Рабыню! – я-она счастливо рассмеялась. – Человеку всегда мало, и он захотел быть равным тому, кого создал. Нельзя не выполнить приказ хозяина. Сила соткалась в слабое женское тело, и оно познало тысячу оттенков боли. Как думаешь, девочка, что он с ней делал? Ты ведь уже догадалась. Догадалась, как появились Бонки.

– Нет… Никки другой!

– Другой? – темнота задумчиво застыла, но потом покачала головой. – Прислушайся к его словам. Твой Никки такой же. Он – человек.

– Ани, прошу, не заставляй меня … – он сцепил челюсти и сквозь зубы выдохнул: – Не заставляй меня тебе приказывать!

Зимний лес содрогнулся, или то дрожала я. Холодный северный ветер обернулся в белый буран.

Никки знал. С самого начала знал!

Николас. Нет больше Никки.

– Видишь? – темнота вздохнула и моими руками подняла окровавленный нож. – Вот она – любовь. Цепь, которой хозяева держат нас на привязи. Но люди глупы. Мальчик еще не знает, что больше не может приказывать.

Она шагнула из тени, в черных глазах её отразился Никки.

– Не может? – белый снег закрыл черные останки сгоревшей крепости.

– В тебе его дитя, – равнодушно пояснил Рэндольф. – Тюрьма почти разрушена.

Николас смотрел в темноту. Она улыбалась ему моими губами, она целовала его лицо.

– Ани… – простонал он, когда руки её расстегнули ворот его зимней куртки.

– Ани… – на белый снег упал черный форменный свитер.

Ветер подхватил сброшенную им футболку, и я окутала её собой – ткань всё еще хранила остатки тепла и его запах.

– Ани… – горячее сердце ударилось в женскую ладонь.

Темнота приставила к его груди лезвие, раня смуглую кожу. По острию побежала алая кровь, скатываясь вниз, омывая тонкие белые пальцы.

– Нет! – я сжала её запястье, заставив выронить нож.

– Уходи, Николас… – подчиняя горло, прошептала я. – Ты никто мне. Ты не имеешь права мне приказывать. И любовь твоя – ничего не значит.

– Ани… – он вздрогнул.

Темнота, отступив, оглянулась на темные деревья зимнего леса. На меня настоящую.

– Убирайся, Николас, – устало повторила я. – Потому что если ты не уйдешь, я убью тебя.

– Убей, – улыбнулся он краешком рта. – Мне незачем жить без тебя, Алиана.

Я туманом обняла его тело, поцелуями стирая выступившую кровь. Смотреть на Николаса глазами человека было больно. Соленые слезы льдинками впивались в кожу, и белый вихрь невидимой кисточкой закрашивал его лицо.

– Если любишь, будешь жить, – ответила я. – Ты не позволишь мне забрать и Ральфа!

Он упрямо мотнул белой головой, отбрасывая несуществующую челку.

– Я люблю тебя, Ани! – Николас сжал кулаки.

– Убирайся! – тысячей голосов закричала я и исчезла, ушла в тень зимнего леса.

Ветер стих, хлопьями падал с неба снег и таял, касаясь мужских плеч. Николас пошатнулся, но устоял на ногах. Темнота всматривалась в его лицо, она вслушивалась в стук его сердца. Она видела, как что-то крича, подбежал к краю леса военный. Человек принес зимнюю куртку. Младший Холд сунул руки в рукава, дотронулся до ствола высокой березы, поднял к небу глаза… и ушел.

Война. Прямо сейчас. На юге. Красной кровью погибших солдат выплеснулась моя боль. Пусть.

Лишь бы живой.

* * *

Ральф изучил свои новые комнаты. Комнаты как комнаты, только большие. Спальня, кабинет, душ, и замок на двери, который снаружи не открывается. Бонк хмыкнул, закрывшись изнутри. Надо же, ему обеспечили приватность.

Стемнело. Мелкий дождь моросил по стеклу. Ральф подошел к окну и задумчиво посмотрел на сияющий огнями вечерний город, с удивлением понимая, что разместили его в гостевом крыле, и это очень далеко от спальни Юрия.

Бонку даже немного неловко стало за свои мысли. Воображение уже рисовало … всякое. Но дела до него величеству как будто не было. Во всяком случае, когда Ральф вышел из своих комнат, приставленный к нему гвардеец ничего не сказал. Ну а раз распоряжений нет, Бонк направился куда глаза глядят, и весь вечер слонялся по дворцу. Библиотеку вот нашел.

А чего нет? Книги он любил. Тем более, Юрий давеча хвалился редкой библией. Может быть, повезет найти её и полистать? Ральф ступил на деревянный паркет и глубоко вдохнул знакомый запах старых книг. А тут ничего так. Уютно. Даже золота в интерьере, считай, нет. Всё в темном дереве. Лестница на второй ярус простая, лишь парочка резных завитков на балясинах. И овальный ковер под огромным глобусом в середине помещения, о чудо, бежевый, а не красный.

– Господин Бонк, – осторожно позвал его гвардеец.

Странно, чего это его молчаливый спутник решил вдруг подать голос? В библиотеку нельзя? Кто знает, он ничему бы не удивился. Ральф оглянулся на своего сопровождающего. Тот весь вечер так и таскался за Бонком хвостом, но, надо сказать, ничем не мешал, держась на почтительном расстоянии.

– Да? – сощурился Ральф.

– Я прошу прощения, что отвлекаю вас, – вежливо сказал мужчина. – Но через пятнадцать минут начнется ужин. Может быть, вы вернетесь сюда позже?

Бонк с сожалением обернулся на высокие стеллажи, взлохматил волосы и согласно кивнул:

– Да. Вы правы.

Значит, и сюда ему тоже можно. Уже неплохо.

Ральф вернулся в коридор и, не задумываясь, направился в сторону главного корпуса, решив срезать путь через оранжерею. Раньше сядет, раньше выйдет из-за стола и вернется в библиотеку. Это логически.

– Ужин будет в малой столовой, – гвардеец вновь обратился к Ральфу у самого входа в стеклянный коридор.

– Направо, и по лестнице вниз, если я не ошибаюсь? – уточнил Бонк. Он эту малую столовую, еще когда они с Ником вчера шли, углядел, и, разумеется, запомнил расположение.

– Совершенно верно. Полагаю, мое сопровождение вам больше не нужно?

Ральф опешил. Вида, конечно не подал. То есть гвардейца приставили, чтобы он не заблудился? А он-то решил, это пригляд, чтобы опять не удрал.

– Нет, не нужно.

– Если вам понадобиться помощь, вы можете обратиться к любому из охранников.

– Благодарю, – кивнул Бонк, и мужчина откланялся, оставив Ральфа в одиночестве.

Хоть все тюльпаны рви. Правда, подарить их некому. Ни Элизабет, ни Алианы рядом нет… а может быть, повезет, и Николас найдет сестру? Они вернутся в столицу и придут за ним во дворец, чтобы всем вместе поехать к Лиз. А потом… а потом рванут куда-нибудь на мотоциклах. Ральф улыбнулся, вспоминая угрозу младшей Холд. Он бы многое отдал, чтобы оказаться сейчас рядом с ней и получить обещанную благодарность. Жаль только, что у него ничего нет.

Он прошел оранжерею насквозь, и безошибочно нашел нужное помещение. Юрия еще не было, гости ждали императора в небольшой гостиной. Бонк поздоровался с присутствующими. Парочку мужчин узнал, кто-то узнал его – на рождественском ужине виделись. Ральфу даже руку пожимали, он делал вид, что так и нужно. Почему бы не перекинуться с приятными людьми парочкой фраз?

– Снова отлыниваете от дежурства, курсант Бонк? – хохотнул его собеседник, и Бонк вспомнил, что видел его портрет в газете. Министр иностранных дел. Выпускник всё той же военной академии, и однокурсник её нынешнего ректора.

– Никак нет, господин Мэйс! – отдал честь Ральф и доверительно сообщил, намеренно понизив голос: – наедаюсь впрок, пока приглашают.

Министр расхохотался, к разговору присоединился еще один чиновник. Бонк отвечал, привычно отшучиваясь от скользких и слишком личных вопросов, и ловил внимательные взгляды тех, кого еще не знал.

Второй курс академии. Ни кола, ни двора. И первые лица империи, улыбающиеся в ответ на его шуточки. Сюрреализм, но человек привыкает ко всему. И к этому Ральф тоже привык.

Его величество явился вместе с господином Слоуном, у доктора оказались большие связи. Господин Слоун-старший в спешном порядке был назначен преемником покойного Дарема.

Император, хмурый как небо над столицей, не прерывая разговора, нашел Ральфа глазами и, на миг расслабив плечи, дернул уголком рта. Всех пригласили пройти к столу, и Бонк увидел, что его величество припадает на ногу сильнее обычного, едва заметно морщась от боли. Сильной, очень сильной. У Юрия скулы белели от напряжения.

И Ральф впервые ему посочувствовал.

Место его оказалось наискосок от Юрия, и за столом император Бонка не выделял, лишь в самом начале аккуратно вовлек в общую беседу. Кстати, очень интересную, обсуждение касалось саксонцев.

– Мировое сообщество на стороне империи, ведь это саксонцы вероломно нарушили перемирие и вторглись на нашу территорию, – промокнув губы салфеткой, заметил Мэйс. – Но это пока.

– Пока это же сообщество не вспомнило, что почти двадцать лет назад приграничный городок, в которые вероломно вторглись наши войска, значился Саксонией, – подхватил фразу Бонк.

– Этнический конфликт, – развел руками министр.

– Саксонцы, если не ошибаюсь, еще и веры другой? – уточнил Ральф.

– Частично, – подтвердил Юрий. – Там вообще интересная смесь различный конфессий. Я расскажу чуть позже.

– Буду ждать, – Ральф кивнул и подумал, что это действительно так. Будет.

Император устало улыбнулся Бонку и обвел всех присутствующих за столом внимательным взглядом:

– А мы, пожалуй, ждать не будем. Боюсь, господин маршал в лучшем случае вернется в столицу далеко за полночь, продолжим обсуждение без него.

Возражений не последовало. Ужин закончился, и Юрий удалился совещаться дальше. Бонка, к счастью, не пригласили присоединиться, и Ральф с чистой совестью вернулся в библиотеку, надолго застряв у массивного дубового шкафа с картотекой.

Вот она – настоящая сокровищница Валлийской империи. Прямо перед ним. Ральф выдвинул ящичек с литерой «Э». И закрыл. Хватит. Надо идти вперед. Лучше он о саксонцах почитает.

Он нашел нужную секцию, наугад выбрав парочку книг, и удобно устроившись на кожаном диване, с головой нырнул в чтение. Ну что сказать, действительно, интересно. Спорные территории на то и спорные. Сначала приходят одни, убивая мужчин, выгоняя из домов женщин, стариков и детей, а через несколько десятков лет выгоняют их. И так много веков подряд.

Надо же, Даремы-то, оказывается, древний саксонский род. Кто бы мог подумать? Ральф вытянул ноги и зевнул, размышляя над причудливым переплетением крови и судеб. Потомки саксонских королей, управляющие экономикой Валлии, это почти так же смешно, как и Бонки среди первых наследников могущественной империи.

Или не смешно?

Страница за страницей, эпоха за эпохой. Разве может быть в этом мире что-то важнее и интереснее знаний?

Он отложил прочитанную книгу и открыл подшивку давно пожелтевших саксонских газет, благо, языком южных соседей он в достаточной мере владел. Ральф успел прочитать лишь первый заголовок, прежде чем услышал далекий звук чьих-то нервных шагов, и сердце мучительно сжалось, а затем ударилось о ребра, норовя выпрыгнуть из груди.

Окончательно спятил? Бонк дернул щекой и уткнулся в черно-белые строки, но буквы плясали, как пьяные, и фото на развороте смазывалось в сплошное пятно. Переутомление? Похоже на то, надо идти спать.

Ралфь захлопнул папку, посмотрел на приоткрытую дверь в коридор и прислушался, но ничего не слышал, кроме гула собственной крови в ушах. Показалось. Но он почему-то начал задыхаться и с трудом сдерживался, чтобы не побежать навстречу шагам, которых нет.

Что бы ей делать здесь?

Удар сердца, или тонущий в красном ковре стук каблуков. Бонк вцепился в кожаные подлокотники, нечеловеческим усилием воли удерживаясь на месте. Это невозможно. Этого не может быть.

Но она пришла.

– Ральф? – она застыла на пороге библиотеки и качнулась на длинных тонких каблуках.

Бонк поднялся с кресла и, оказавшись рядом с ней, позволил себе моргнуть – боялся, что исчезнет, как только он закроет глаза даже на миг. Но она стояла рядом и, задрав голову, недоуменно смотрела ему в глаза. Странное ощущение нереальности происходящего усилилось от её близости. Ральф сощурился и, вдохнув сладкий нежный запах, спросил:

– Что ты делаешь здесь, Элизабет?

Младшая Холд вздрогнула, потерла виски, поморщившись, подняла руку и неожиданно ладонью закрыла ему рот. Ральф аккуратно перехватил её запястье и поцеловал тонкие нежные пальцы. Один, второй, третий. Лучше бы она до него не дотрагивалась…

– Это ты… – хрипло заметила Лиз.

Ральф наклонился к её лицу. Пушистые ресницы Элизабет щекотали губы, Бонк улыбнулся и уточнил:

– А были сомнения?

– Были, – рассмеялась Лиз и отстранилась, оставляя его с ощущением еще одной дыры в груди. Зато мозг, вроде бы снова заработал.

– Так всё-таки, что ты здесь делаешь? – он спрятал руки за спиной. Может, хоть так удержится от того, чтобы не дотрагиваться до неё.

– Хотела бы я это знать, – тяжело вздохнула Элизабет.

– Провалы в памяти? – Бонк выгнул светлую бровь.

– Если бы, – она нервно поежилась, – за мной приехал водитель отца и сообщил, что я срочно нужна во дворце. Меня встретили и проводили. Сюда.

– Интересно, – хмыкнул Ральф.

– Очень, – она кивнула. – Ну а ты что здесь делаешь?

– Не поверишь, – сверкнув ямочками на щеках, улыбнулся Ральф, – я теперь здесь живу.

– Неожиданно, – она кивнула, наклонила голову к плечу и, оглядывая его с ног до головы, протянула: – так вот ты какой дворцовый книжный червь!

Ральф расхохотался. Сомнений не осталось, это действительно его Лиз. Смех оборвался, он рассеянно взлохматил волосы.

Его?

Бонк сцепил челюсти. Осознание ударило под дых, лишая воздуха. Как он мог не заметить? Да он же по уши увяз…в Элизабет. Ральф выругался сквозь зубы и покачал головой.

– Это шутка была, – робко сказала Лиз. – Прости, если задела. Пойду, попробую найти отца…

– Куда? – он поймал её за руку и притянул к себе. – Думаешь, я так просто прощу оскорбление? И кто-то, помнится, мне еще и благодарность обещал, или и это тоже шутка была?

Лиз фыркнула и, привстав на носочки, шепнула ему в губы:

– И не мечтай…

Ральф улыбнулся и носом потерся о точеный носик Элизабет.

– Я готов, – вздохнул он и медленно провел большим пальцем по её нижней губе.

Раз, и еще один раз. Ворота в чертов рай…

– Благодари.

Элизабет прикрыла веки, а потом подняла на него глаза. В черных зрачках её отражалось его лицо. Лиз губами обхватила его палец, и Ральф со стоном впился в её рот.

Не думать. Всё так, как должно быть. И её руки, снимающие с его плеч серый китель, и он, своей спиной закрывающий дверь. Грохот тяжелого дерева, и, о счастье, ключ в замке, чтобы запереться изнутри.

Библиотека не лучшее место, чтобы заняться любовью, но всяко лучше темной подворотни.

Длинная молния на строгом темном платье, его пальцы, запутавшиеся в застежках черного кружевного бюстье. Слишком изящного, чтобы позволить себе его сорвать. Ральф сбросил тонкие лямки с её плеч, и под хриплый смех Лиз аккуратно спустил его вниз.

От вкуса её кружилась голова, от запаха дрожали руки. Но он, всё-таки включил голову, на пару секунд оторвавшись от её груди:

– Может, я покажу тебе свои комнаты?

– Нет, – Лиз стянула с него футболку, руками провела по его груди, наклоняясь ниже, языком повторяя светлую дорожку на его животе. – Пока мы дойдем до твоих комнат, кто-то из нас двоих точно передумает.

Она посмотрела на него снизу вверх, и Ральф задохнулся. Слишком прекрасно, слишком правильно. К черту сомнения, она его.

Ральф опустился перед ней на колени, снимая последнее, что осталось на ней из одежды и, жадно оглядывая невыносимо красивую полоску из темных волос, заключил:

– Тогда останемся здесь.

Лиз скинула туфли, Ральф подхватил её на руки, вжимая в свое тело, всей кожей чувствуя её всю. К черту диван! Даже на миг оторвать её от себя казалось равносильным самоубийству. Он спиной прижал её к выкрашенной в белый двери.

Нет, он не увяз в ней по уши. Он утонул, провалился в неё с головой.

– Я придурок, – прошептал Ральф, вдыхая её изумленный стон. – Прости. Больно?

– Нет, мне не больно, – закусила губу Элизабет. – Мне неудобно. Но мне хорошо, – она улыбнулась и погладила его по щеке.

– Это радует, – он поцеловал её как можно осторожнее, как будто поцелуй этот был способен исправить его ошибку.

Ну мог же догадаться, что у дочери маршала никого не было до него! И Ральф бы точно снял её с себя и начал извиняться, но Лиз вдруг до крови укусила его за губу.

– Продолжай! – приказала она, требовательно сжав ногами его бедра. – Если ты опять скажешь, что не хотел, я тебя убью!

Ральф рассмеялся и покачал головой.

– Хотел, – заверил её он, ладонью придерживая её спину, языком врываясь в её рот, а оторвавшись от её губ, признался: – И продолжаю хотеть.

Рукой зарыться в длинные волосы, зажать в ладони и потянуть вниз, чтобы губами прикоснуться к её длинной шее, а затем нависнув сверху, ловить затуманенный болью и удовольствием взгляд.

– Ральф… – извиваясь в его руках, выдохнула Лиз.

Ральф? – тихий смешок. Бутылка воды, горсть белых таблеток закинута в рот.

– Ваша ванна готова, ваше величество.

– Благодарю.

Лицо императора уходит под теплую воду. Свет электрической лампы слепит глаза. Усилие воли, и в помещении осталась лишь тьма.

– Элизабет! – Ральф мотнул головой, закрываясь от таких ненужных сейчас картинок, и хватая ртом воздух, снова повторил: – Лиз…

Она вскрикнула, ногтями впиваясь в его плечи и, когда они оба отдышались, наклонила голову, ехидно заявив:

– Прекрасная новость, Бонк. Мы оба всё ещё помним как друг друга зовут.

– Могу еще напомнить, – сжал её талию Ральф.

– Непременно, – кивнула Лиз. – Но не сейчас. Я пока не готова к таким подвигам, господин маньяк!

– Жаль, – нарочито печально вздохнул Бонк и аккуратно поставил Элизабет на пол. Наклонился и, подняв с пола её одежду, сказал: – я помогу тебе одеться. И нет, это не предложение помощи и не вопрос. Это компенсация.

Лиз подошла к Ральфу, ноги её немного дрожали, когда он осторожно вытирал её бедра своей футболкой, а затем медленно надевал белье.

– Компенсация? – чуть поморщилась Лиз.

– Компенсация, – кивнул Ральф, застегивая молнию на её платье. Поцеловал её в макушку и пояснил: – за твой острый язычок.

Лиз рассмеялась, надела туфли и, во все глаза разглядывая его обнаженного, закрыла ладонями рот, чтобы со смешком заметить:

– Видишь, я молчу!

– Вижу, – Ральф в прыжке подтянул форменные брюки, скомкал футболку и сунул в карман.

Лиз протянула ему рубашку и, когда он накинул её на плечи, помогла застегнутся. Сам он сделал бы это гораздо быстрее, она начала снизу и каждую новую пуговицу сопровождала поцелуем.

Нет, он не станет снова набрасываться на неё, но черт, это невыносимо.

– Лиз… – хрипло сказал он. – Ты готова на новые подвиги? Уже?

Она ойкнула и, мило покраснев, отступила от него на шаг.

– Извини…

Ральф сдержал улыбку. Второе извинение за один вечер. А он еще думал, зачем вернулся в столицу. Если бы она так извинялась перед ним каждый вечер, он был бы самым счастливым мужчиной на земле.

Каждый вечер? Нет, не смешно. Он не знает, что будет завтра. Он не знает, что будет даже через час. Будущее так же размыто, как хмурый зимний пейзаж за его окном.

– Что случилось? – напряженно спросила Лиз.

– Ничего, – он выдавил улыбку. Это всё только его проблемы.

Меньшее, чего он хочет, случайно обидеть её.

– Пойдем, я провожу тебя.

Лиз вздрогнула, мотнула головой, руками расправив длинные волосы, задрала подбородок и холодно ответила:

– Пойдем.

Ральф схватил её в охапку и, не давая оттолкнуть, поцелуями осыпал лицо.

– Извинений ты не любишь, ну и что делать? Что не так?

Лиз последний раз дернулась и ответила на его поцелуй.

– Ты меня прогоняешь? – она пальцами обрисовала ямочки на его щеках.

– Нет, Элизабет. Только как мне пригласить тебя к себе, если я никто во дворце?

Лиз вздохнула.

– Ты придешь? Ко мне…

– Приду, – улыбнулся Бонк. – Но ты уверена, что меня к тебе пустят?

Она ничего не ответила. Младшая Холд, очевидно, не любила ложь. Ральф открыл тяжелую дверь и, подав Элизабет ладонь, вывел её в коридор.

Красный ковер, белый мрамор, ладонь любимой женщины на рукаве его кителя. Слишком быстро им встретился гвардеец, слишком поздно пришла во дворец информация, что маршал задержался в пути.

– До свидания, Ральф, – Лиз протянула ему руку, стоя у открытого автомобиля.

Ральф поцеловал её запястье и, поклонившись, ответил:

– До встречи, Элизабет.

Она села в салон, Бонк захлопнул дверцу и смотрел на то, как отъезжает её авто.

К черту будущее. К черту прошлое. Спать и не думать ни о чем. Закрыть глаза и как наяву видеть нежное лицо его Лиз.

Ральф открыл глаза. В полумраке скромной гостевой спальни синее потолочное небо его нового жилища казалось особенно неуместным. Роскошным. Зато сразу напоминает, что ты во дворце. Нечего разлеживать, пора вставать.

Форму забрала горничная – на кресле, где он вчера разделся, лежал белый махровый халат. Если б не расписной потолок, ну точно дорогой отель. Ральф набросил его на плечи и кинул взгляд на часы. Шесть утра. Самое время привести себя в порядок.

Через двадцать минут он был готов. Влажные светлые волосы, гладкие щеки (двое суток не брился, и в таком виде целовал Элизабет, как есть придурок), ну и новая одежда. Рубашка, брюки, темно-синий пиджак. Достал из шкафа. Всё было подходящего размера, явно ж для него.

Ральф завязал шнурки на лакированных ботинках и вышел в коридор. В шесть тридцать он был в главном корпусе, намереваясь завалиться на кухню и позавтракать в скромной столовой для слуг. Хоть в рот никто смотреть не будет, но увы, его величество Юрий уже встал и распорядился на счет гостя. Пришлось присоединиться к императору за завтраком.

– Вы ранняя птичка, Ральф, – заметил Юрий, жестом руки показывая ему на место подле себя.

– Кто рано встаёт… – широко улыбнулся Бонк и, опережая слугу, самостоятельно выдвинул себе тяжелый стул.

Юрий едва заметно покачал головой.

– Знаю-знаю, – усаживаясь, заверил его Ральф, – Привычка. Больше не буду.

Император подпер подбородок, наблюдая за тем, как гость, небрежно бросив на колени салфетку, с тоской во взгляде принимает ухаживания слуги. Кофе, тосты, яйца, каша. Никаких тебе изысков, едва ли не скромнее, чем в казарме. Лишь с той разницей, что там стекло, а во дворце – фарфор.

– Как вам спалось на новом месте?

– Прекрасно.

Глоток кофе, булка без вкуса, гул электричества, натянуты нервы. Ральф и до дружбы с младшим Холдом не был особенно разговорчив, да и его величество приучило его хорошенько думать, прежде чем что-то сказать. Нафиг. Лучше он будет молчать.

– Я буду занят до девяти часов, – вдруг сообщил ему Юрий, поднимаясь из-за стола.

Уже уходит? Прекрасно, Ральф даже приободрился.

– А после жду вас у себя.

Бонк кивнул и тоже поднялся.

– Сидите, – рассмеялся Юрий. – Я разрешаю.

– Благодарю.

Ральф смотрел на то, как чуть прихрамывая, его величество удаляется от стола. И всё? Так просто? Ни полслова о прошлом вечере?

– Кстати, господин Бонк, – император обернулся, – мой подарок пришелся вам по вкусу?

В ушах зашумело, но Бонк лишь выгнул светлую бровь.

– Вчера. В библиотеке.

Лиз. И водитель Холда, доставивший её во дворец. Одной фразой Юрий продемонстрировал Бонку истинное положение дел. Никакая охрана не убережет от императора даже дочь маршала.

Ральф сам попался в липкие сети высокопоставленного паука.

Чтоб ты сдох, твоё величество!

– Я вообще люблю подарки, – откинувшись на стуле, нагло заявил Бонк. – Вы же знаете.

Широкая улыбка, рука в светлых волосах. Не самый лучший из него актер, но он попробует сыграть.

– До вечера, – улыбнулся Юрий и, жадно вглядываясь в лицо живой игрушки, добавил: – Ральф.

Бонк одним глотком допил горький кофе, когда император оставил его одного.

– Еще чашку? – любезно предложил слуга.

– Да, будьте любезны, – так же вежливо согласился Ральф.

Не суетиться. Плотно позавтракать – лишним не будет. Если Юрий попрощался с ним до вечера, на обед и ужин Бонка, вероятно, не пригласят. Хотя, конечно, вряд ли оставят голодным.

Думать.

Если отбросить собственную гипотетическую привлекательность для императора, Ральф хмыкнул, во завернул, зачем он понадобился Юрию? Ответ очевиден – договор. И Бонк, разумеется, подпишет его. Какие угрозы? Что провинция будет делать с независимостью? Тут и политиком быть не надо, чтобы понимать – никакой независимости нет, и не может быть. Даже сильная самодостаточная экономика ничто без поддержки армии. А в Эдинбурге и экономики-то толком нет. Рудники рядом, но большую часть серебра отправляют в империю для промышленных нужд. У них только ювелирная фабрика, да крошечный завод по производству бумаги. Кстати, оба предприятия принадлежат кому-то из имперцев, надо бы уточнить кому…

Ну и куда отсоединяться? Всё равно ведь кто-то сильный наложит лапу. Пусть хотя бы делают это официально. С максимальной выгодой для северян.

Бонк промокнул губы салфеткой, посмотрел на наручные часы и поднялся из-за стола. Семь. У него целый день.

Время – самый ценный ресурс. Как и информация. Вот и следует потратить одно на другое.

Ральфу кланялись все встречные слуги, гвардейцы отдавали честь, а он приветливо улыбался и делал вид, что ничего странного в этом нет.

Что, вашу мать, происходит?!

Спросим у его величества. Вечером. А пока … плащ, и на улицу. Подышать и проветрить мозги.

Моросило. Погода более чем соответствовала настроению дорогого гостя императора. Ральф вышел на крыльцо и вдохнул холодный влажный воздух полной грудью. Думай, Бонк. Думай, как с пользой потратить сегодняшний день.

– Доброе утро, – подошел к нему гвардеец, сопровождавший Ральфа вчера во дворце.

– Доброе, – улыбнулся Бонк. – Хоть и хмурое.

– Зима, – развел руками мужчина. – Подать вам автомобиль, или вы желаете прогуляться пешком?

Даже так? Гуляй, катайся, полная свобода? Ральф спрятал руки за спиной и качнулся на носочках новых туфель.

– Пожалуй, авто. Прогулки пешком оставим для лучшей погоды.

– Ваша охрана будет вам благодарна, – заметил мужчина.

Охрана… Бонк дернул щекой. Ага, значит, всё-таки не совсем свобода. Сокровище императора, черт возьми. И не разберешь, то ли его охраняют чтобы не сбежал, то ли он настолько важен Юрию, что его в принципе охраняют.

Пара минут, и автомобиль ждал Ральфа у крыльца. Бонк уселся на заднем сидении и распорядился:

– В военную академию.

А чего нет? Хоть форму спортивную заберет… и стипендию из прикроватной тумбочки. Ну и оставит записку для Ника.

В правительственных номерах на машине, определенно, есть плюс. Автомобиль пустили за ворота, даже через проходную не пришлось проходить. Еще и проректор встретил. Бонк кхекнул в кулак при виде вытянувшегося лица мужчины, но не потому, что ему было смешно, а чтобы тот перед дежурными не позорился.

– Пойдемте, господин Бонк, – наконец, отмер мужчина. – Я провожу вас к ректору.

Ральф без лишних вопросов прошел за мужчиной, по дороге кивая знакомым лицам. Знакомый ковер, знакомые часы. Портрет покойного императора над головой ректора. Надо же, он успел полюбить академию…

– Садитесь, Ральф, – ему показали на стул у большого приставного стола. – Надолго к нам?

– Не думаю.

Бонк устроился напротив господина Тобиаса.

– Вчера в академию приезжал капитан Миллер. Примите мои соболезнования.

– Благодарю, – ровно ответил Ральф.

Лишь вежливость, и это прекрасно. Жалость ему не нужна. У всех свои трудности.

– Ваши документы на перевод готовы, однако, вы в любое время можете вернуться в стены нашей академии и продолжить обучение, – сказал господин Тобиас, поднимаясь из-за стола и направляясь к сейфу.

Ректор достал оттуда папку с личным делом Бонка и еще что-то сверху.

– Это вам, – протянул он Ральфу запечатанный конверт и уселся на месте. – Пара минут, я подпишу справки.

Бонк раскрыл конверт и хмыкнул. Безумное напряжение в каждом жесте, в каждой мысли, в каждом вздохе с той минуты, как ноги его ступили на ровный асфальт столичного аэродрома, – схлынуло, оставляя один лишь азарт.

Фостер, чертов гений! Всё-то ты знал…

«Не льсти себе», – ровным почерком друга значилось на вложенной в конверт бумажке, а чуть ниже «Т.Д.», обведенное в круг.

Ректор протянул Ральфу документы, и Бонк, откланявшись, вышел за дверь. Не задерживаясь, прошел в их с Ником комнату и, достав из шкафа старую сумку, покидал в неё вещи. Деньги, документы – всё лежало в тумбочке. Ральф недоуменно посмотрел на скрученные в толстенький рулет купюры, а потом вспомнил – белые им тогда неплохо заплатили, приветствуя Второго в своих рядах.

Бонк сел на свою кровать и, оглядывая осиротевшее помещение, снова прочел оставленную Фостером записку.

Не льсти себе… именно так сказал ему друг, когда Ральф после первой встречи с Юрием решил: высочество в постели предпочитает мужчин и думает затащить туда Бонка.

Не льсти себе… нет, Ральф не будет. Эмоции мешают, тут Фостер прав. Юрий умудрялся выводить из себя Бонка одним лишь тем, как произносил это «Ра-а-альф».

Ладно, черт с ним, с императором. Что за «Т.Д.»?

Аббревиатура? Инициалы? Хрен его знает, это же Ник. Но даже делая скидку на странное чувство юмора Фостера, вряд ли в «Т.Д.» зашифровано «ты – дурак».

Бонк убрал в открытую сумку и документы, сложив записку, сунул в карман пиджака. Как давно она ждала Ральфа? Почему в сейфе у ректора? Объяснение могло быть любым. Логику Ника обычному человеку не понять. Да и не обычному в общем-то тоже, Бонк одаренный как-никак.

Ральф застегнул молнию, закидывая ремень сумки на плечо. Как-то очень быстро закончилась его военная карьера. Но, сказать по правде, до того как здесь появился Фостер, в академии было совсем уж тоскливо. Пожалуй, не по чему скучать, разве что по долгим воспитательным беседам в кабинете ректора.

Во дворец не хотелось, стрелки часов неумолимо двигались. Полдень. Бонк посмотрел в окно, мимоходом отмечая отсутствие патруля на улицах столицы.

Ухоженные улочки дорого района, магазины, рестораны, кондитерские.

– Остановите здесь, пожалуйста, – попросил Ральф, зацепившись глазами за яркую вывеску.

Сладкое – стимулирует мозг. У него куча наличности. Больше незачем экономить каждый солид, потому что некому их отправлять…

– Я на пару минут, – пояснил Бонк водителю и вышел из автомобиля.

Чашка кофе и целый поднос самых разных пирожных. Ральф съел одно и понял, что снова себе польстил: не съест он столько. Брал-то по привычке, на двоих. Только Фостера рядом нет. Он один.

Один. Мимо витрины, уткнувшись в газету, прошел хорошо одетый господин, и Ральф до хруста сжал челюсти. Чертовы газетчики! В люстре над головой ярко вспыхнул свет, Бонк медленно выдохнул. Думать. Автор статьи лишь исполнитель, но заехать в редакцию всё-таки стоит. Может быть, заказчика Бонк и не узнает, но злость выпустит.

Кто? Кому это выгодно? Правда ли на этих фото?

Но если нет, почему Ани ушла?

Холд и Алиана? Он принуждал её? С детства? Бонка затошнило от дикой злости, отвращения и бессилия что-либо изменить и исправить. Запястье обвила молния. Исправить сил нет, но отомстить за сестру сил ему хватит.

Лиз…Николас…

Слишком плотно он врос в детей маршала, чтобы стать палачом. Но уничтожить человека можно и не забирая его жизнь.

Свет мигнул во всем квартале. Спокойно! Попробуй, принуди к чему-нибудь кого-то из Бонков. Тем более Алиану. Да и Фостер не дал бы её в обиду…вот именно!

Алиана и Холд… и седой Николас.

Откуда взялись эти фотографии? Жаль, но не из воздуха.

Демон? Его игры? Сияющий алым пламенем Бонков старший и нелюбимый сын Александра, но любимый крестник покойного Ральфа Бонка… силу Александра унаследовал Юрий, но откуда она появилась у Холда? Он ведь родился до того, как дед был убит! От напряжения у Ральфа заболели виски.

Разорванный на части демон, и сила, которая стремится вернуться к хозяевам. Он хочет собрать себя? И ему … нужен сосуд?

А если дети сопротивляются чужой воле? Странная болезнь матери и такие же приступы боли у сестры. Мать отказала Александру, Алиана … и снова не сходится! Ей было плохо на рождество, а фотографии сделаны до.

А что на счет него и Лиз?

В кафе влетела стайка хорошеньких девушек, и Бонк тут же стал объектом их внимания, вынуждая отвлечься от замаячившей на горизонте догадки. Они громко шептались, стоя у прилавка, и стреляли глазками в сторону симпатичного и одинокого молодого мужчины.

Студентки, – понял Ральф. Девушки обсуждали экзамен, сдачу которого они и пришли отметить чем-нибудь сладким.

Глоток горького кофе. Взгляд в окно на черный автомобиль. Время к обеду, и водитель не ел.

О причинах чуть позже. С чьей подачи на всю империю ославили Алиану?

Военные, которые теперь охраняют дворец и его величество Юрий, вынужденный принять навязанную помощь. Утренний выпуск новостей с обличающей маршала статьёй, и почти сразу нападение с Юга.

Всё это слишком очевидно походило на ход со стороны нового императора, если бы не торчащие отовсюду уши соседей. Мог ли у Саксонцев быть информатор в самых высоких имперских кругах?

Покойный министр экономики и финансов, господин Дарем, кстати говоря, саксонец, хоть и не в первом поколении. Только вряд ли Александр подпустил бы так близко к власти непроверенного человека. Разве что, Дарем повернулся к югу, когда император уже отошел от дел. Но Холд и Юрий-то ведь никуда не делись.

Ральф поставил пустую чашку на блюдце. Найти журналиста, подкараулить у редакции и поговорить. Вежливо, разумеется. И никаких кулаков, не пещерный же Бонк человек? Нет, конечно. У него есть аргумент интереснее. Работа у журналистов такая – ковыряться в чужом грязном белье. Ральф всё понимает.

Только это не означает, что он собирается спустить публичную порку сестры.

А пока во дворец. Достать тот газетный выпуск, выяснить адрес редакции, составить список всего того, что Ральф бы хотел получить для Эдинбурга в обмен на засвидетельствованный им договор.

И думать, Бонк, думать.

– И какое самое вкусное? – отвлек его веселый смех.

Бонк обернулся и встретился глазами с одной из девушек. Самой красивой и самой смелой из всех.

– Никогда не видела таких синих глаз, – восхищенно сказала ему она и заправила за ухо прядь волос.

Темные и длинные, как у его Элизабет. Вот и ответ на счет него и Лиз. Демон, не демон, плевать. Отказаться от неё? Не в этой жизни. И ни в какой другой.

– Вкусные все, – улыбнулся студентке Ральф и спрыгнул с высокого стула. Сделал шаг в сторону выхода, обернулся и перед тем как выйти в дверь, коротко поклонившись девушке, добавил: – Благодарю за комплимент.

Во дворце Ральф первым делом перечитал отвратную статейку. Новостное издание первой величины. Бомба. Ничего не скажешь. Тошнотворно увлекательно. Журналист талант, мать его. Запомнил адрес, запомнил имя. Оно кстати, могло быть и просто псевдонимом, но ничего, разберется.

Жаль, что сразу этого сделать не получится.

Аппетит он перебил, а потому пропустил обед, обложившись картами и новостными сводками прошедших лет по Эдинбургу. Идти вперед это прекрасно, да только родная провинция не виновата в том, что осталась без хозяина. Земле нужна мужская рука, и пусть рука эта еще очень молода и находится за тысячи миль, Ральф справится.

За окном стемнело, Бонк потянулся и размял шею. Конечно, всё он не учел, слишком мало сведений, да и мозгов. Не было у Ральфа никаких иллюзий на собственный счет. Но что-то – это в любом случае лучше, чем ничего. А дальше разберемся по ходу пьесы. Кстати, сходить что ли в театр? Они как-то были на представлении всем курсом, Ральфу понравилось.

В открытую дверь вежливо постучали, слуга напомнил Бонку о времени ужина. Ральф кивнул и пообещал подойти в столовую ровно через сорок минут. Именно столько времени по его прикидкам нужно было, чтобы расставить по местам всё то, что он взял. Библиотекаря во дворце не было. И слава богу, если вспомнить с каким удовольствием он вчера читал здесь с Элизабет.

Накрыли Ральфу в той же столовой, где проходил завтрак. Зря он придирался утром – разница между дворцом и казармой была не только в фарфоре. Мясо, которое подали Бонку, было настолько свежим, что таяло во рту. И даже спаржа, оказывается, может быть съедобной. Особенно, если завернуть её в бекон.

– Приятного аппетита, – его величество вошел в столовую. Дерганный, непривычно хмурый.

Ральф, кивнул и, быстро вытирая рот салфеткой, поднялся из-за стола.

– Добрый вечер!

Юрий застыл и пристально посмотрел на гостя.

– Почему вы пропустили обед? – через несколько бесконечно долгих мгновений спросил он.

Расслабился вроде бы, во всяком случае, чуть опустил плечи. И нет, никакого интереса о том, что творится в монаршей голове, Бонк не испытывал.

– Пирожных в кафе переел, – честно ответил Ральф.

Император округлил глаза и рассмеялся, усаживаясь рядом с Бонком.

– Садитесь, Ральф. Как прошел ваш день? Чем вы еще занимались? Кроме набега на кондитерскую, разумеется.

– Забрал документы из академии.

Юрий поднял бокал и отпил:

– Замечательно.

– А больше ничего интересного, – сощурился Бонк. – Вас ждал.

– И я. Очень ждал, даже закончил раньше, – император аккуратно отрезал кусочек отбивной и, нанизав его на вилку, с горькой улыбкой добавил: – но времени у нас всё равно почти не осталось.

Мигнул свет, но не по вине Ральфа. Юрий свел брови, и лампы в люстре над столом взорвались, осколки разлетелись, один и Бонку на тарелку попал. Ерунда, конечно, никто не пострадал. Но ужин испорчен – фаршированная стеклом пища не съедобна.

– Переутомление, – равнодушно заметило его величество и отставило нетронутую тарелку. – Идемте, господин Бонк.

Ральф запретил себе делать выводы. Не сейчас.

Бонк уселся на диване для посетителей в кабинете его величества и терпеливо ждал. Никаких лишних слов, никаких лишних мыслей. И никакого удивления знакомой пухлой синей папке. Сто раз уже видел. То у Холда, то у Юрия.

– Прошу, – протянул ему её император и отошел к своему столу, оставляя Ральфу возможность спокойно ознакомиться с её содержимым.

Бонк внимательно вчитывался в донесения, прогоняя непонятно откуда взявшееся разочарование. Ни одного его занимало, кто подставил Алиану…

Хотя понятно, почему разочарование: он надеялся спустить пар, но люди Холда и Юрия уже сделали всё за него. Даже парочка трупов имелась. Двое журналистов отмечали гонорар, и славу. Еще бы… так отметили, что скончались от отравления. Мутная история. Черт знает, откуда сведения, черт знает, откуда деньги. Черт знает, как главный редактор пропустил эту новость, судя по отчетам, там должна была быть совсем другая статься. Что-то про детишек и благотворительность к празднику.

Ральф поднял глаза и посмотрел на императора. Юрий налил себе из графина воды и сказал:

– Я знал о связи маршала и госпожи Алианы, – глоток воды. – Не одобрял, конечно. Но сделать это достоянием общественности – не мой приказ.

Хорошо хоть о благородстве не заливает.

– Ослаблять фигуру маршала сейчас – уничтожить и без того ослабленную империю, – пояснил император.

Это точно. Ключевое слово – сейчас.

– Да и сомнительный повод – Холды начали процедуру развода.

– Вот как? – Ральф закрыл папку.

– Любовь, – развел руками Юрий.

– Ну да, любовь, – Бонк скривился, не удержался.

Император понимающе хмыкнул и, достав из сейфа еще одну папку, на этот раз тонкую, сказал:

– Мне нужна ваша подпись.

Хороший переход к делу. Ральф оценил.

– С радостью, – кивнул он и, вытащив из кармана свои пометки, широко улыбаясь, заявил: – но у меня есть парочка условий.

Да, договора он еще не видел, ну и что? Явно же там он. Хотя, конечно, папка больно тонкая. Соглашение?

– Вот как? – почему-то довольно рассмеялся Юрий и, оглядывая Ральфа восхищенным взглядом, попросил: – Давайте их сюда!

Император пробежался по списку глазами, положил лист на стол и приказал:

– А теперь я хочу услышать цифры. По каждому пункту. В отдельности. Посмотрим, господин Бонк, на что вы способны.

Ральф скис, но вида не подал. Только улыбнулся еще шире и начал уверенно втирать императору свою точку зрения. Ну какой из него экономист? Так, нахватался по верхам из статей, да Ник ему что-то рассказывал. Но не отступать же теперь, поджав хвост. И потом, что плохого в развитии пусть и отдаленной провинции.

Юрий задавал вопросы. Где-то соглашался, где-то сразу говорил однозначное нет, но не просто нет, а нет обоснованное. Ну да, гостиничный комплекс на севере – это, и правда, утопия. Ральф с удовольствием уточнял, где-то спорил до хрипоты, где-то и сам смеялся, понимая какую глупость предложил. Часы в кабинете его величества отбили двенадцать раз, и Бонк вдруг поймал себя на мысли, что всю ночь готов говорить с молодым императором.

Ральф хмыкнул, взлохматил волосы и, сделав глоток воды, спросил:

– А что я должен подписать-то?

Юрий вздохнул и будто с сожалением потянулся к забытой на краю стола папке. Извлек оттуда бумагу и передал Ральфу.

Бонк сглотнул. Ни о каком договоре не было речи. На гербовой бумаге император удостоверял подпись господина Ральфа Бонка. Высочайшее доверие.

Ральф Бонк теперь мог подписывать любые документы за его величество Юрия.

Память – ловушка. Ржавый от крови капкан. Зубья его давно уже раздробили кость, снять нельзя, остается лишь ждать, когда конечность отсохнет. Это, конечно, если жертве повезет, и она выживет. В моём случае в капкан угодил хищник. Чтобы не сдохнуть от голода, он сам клыками отгрыз застрявшую в смертельной ловушке лапу.

Я не хочу больше помнить. Я никто. Темнота.

«Алиана» – слышу я чей-то вздох, но не знаю, кто есть Алиана.

Меня нет. Я хочу, чтобы меня не было.

Ночь сменяет день. Смерть сменяет жизнь, и в бесконечности этой нет времени.

Белый мрамор. Белый снег. Пустота. Тишина, но я слышу, как внутри слабого тела бьются целых два сердца. Я вижу людей, но не различаю лиц. Я не помню своё имя, я не понимаю слов. Я свободна. От всего свободна.

Солнце садится, и что-то тянет меня в белый каменный склеп. Человек, зачем ты снова и снова приходишь сюда?

У него красивые руки, и когда теплые пальцы касаются лица белой мраморной статуи, я ощущаю теплое прикосновение на своих щеках.

Кто ты?

Темнота заполняет склеп, собираясь в молодого мужчину рядом со мной. Мой лес недоволен, он злится, волнуется.

– Упрямый мальчишка! – хмурит он светлые брови, и за белыми стенами склепа поднимается снежный буран. – Убирайся! Сколько тебе повторять?!

Ветер воет, стучится в окно, а я вспыхиваю алым туманом.

– Кто он? – и, замирая, спрашиваю: – Кто я?

«Ты – это я, – отвечают тысячи голосов. – А он – никто».

Никто?

Да… пусть будет так.

В высокие окна дворца стучит мелкий дождь. Дитя моё, одно твое слово, и я заберу тебя. Не хмурь свои брови, я вижу, как злые искры сверкают в твоих волосах, я пытаюсь поймать свое отражение в синих как южное море глазах. Безуспешно.

Белый снег заметает черный скелет разрушенной крепости, далеко на юге темноволосый мужчина отдает приказ жечь оставленные города. Он вскрывает конверт со срочным донесением, и вокруг него вспыхивает обжигающий ярко-алый туман.

Он силён, он опасен, он единственный в мире, кто всё ещё имеет власть надо мной. Темнота сама подарила ему это право. Много лет назад.

– Никки, – читаю я по губам.

Мне больно. Мне страшно. Мне мучительно стыдно. Мне горько слышать это имя!

«Забудь, моя девочка», – обнимает меня темнота, и боль уходит. Я снова свободна. Нет больше Никки, одна пустота.

«Алиана», – шепчет она.

Алиана… красивое имя. Пусть забывает. Мне нравится не помнить. Уверена, ей тоже понравится.

Тает снег, на деревьях появляются листья. Белый камень в чаще красного леса разрезает трещина. Только тихое «Алиана» в мраморном склепе снова и снова тревожит меня.

Человек упрям.

Теплые пальцы повторяют контур холодных мраморных губ. Он вздыхает и горячим лбом утыкается в мои колени. Мой мальчик… я так хочу дотронуться до тебя, но каменные руки не умеют двигаться.

– Кто он?! – я рвусь ему на встречу, ураган беснуется за белыми стенами склепа. – Кто я?!

«Ты – это я, – ласково шепчет бездна и отводит светлые пряди от моего лица. – А он просто мальчик. Сын своего отца. Если хочешь, я покажу тебе?»

– Да, – я замираю и, сбрасывая её нежные путы, требую: – Покажи мне!

Кухонный стол. Падающий на пол стеклянный стакан. Звон разбитого стекла. И мужские губы, терзающие мой рот. Жадные руки под моей футболкой. Деревянная столешница, к которой он прижимает меня, впечатываясь в мои бедра. И низкий стон от мучительно сладостного ощущения сильного мужского тела между моих ног.

Мне не нравится то, что я вижу, но я знаю, это – правда.

«Принуждать тебя к чему бы-то ни было, я не собираюсь. Но если после сегодняшней ночи ты забеременеешь, у тебя всего два выхода. Или ты станешь моей женой, или отдашь мне ребенка», – звучат его слова.

Темнота застыла, останавливая время, стихли звуки, и в абсолютной тишине я отчетливо услышала, как стучит крохотное сердце. В два раза быстрее моего.

– Да, я – это ты, Рэндольф.

А он просто мальчик. Сын своего отца. И очень скоро у него появится братик. Или сестричка…

Вдох, и я у пепелища – всё, что осталось от крепости. Всё, что осталось от нашего детства.

«Твоя мать умерла три месяца назад, Ана. После похорон господин Бонк ушел за пределы крепости, в лес, и не вернулся. Твоих родителей больше нет».

Утренний выпуск новостей, белая Элизабет и горькое «прощай, Алиана».

Зря я решила вспомнить. Даже демону может быть больно. Удивительно.

Я положила руку на живот и рассмеялась: под ладонью будто взорвались тысячи пузырьков. Тоска? Печаль? Глупости, право слово. Мне есть, зачем жить. Я не одна!

– Ани! – окрикнул меня Никки.

Младший брат Лиззи изо всех бежал ко мне. Он поскользнулся на скользкой после дождя земле и упал на колени, упрямо мотнув головой и пытаясь встать. От этой будто знакомой картинки у меня почему-то заныло в груди, и я рванула к нему, собираясь напротив младшего Холда из темноты.

– Ани… – он поднял на меня глаза, и я вдруг поняла, что дурацкая длинная челка больше не закрывает его лицо. И по-военному короткие волосы Николаса – ослепительно белые…

– Николас …ты подстригся, – озвучила я очевидное. – И ты – седой.

Он застыл, на скулах его выступили желваки. Я погладила его по щеке, стирая с его лица злую гримасу, но, опомнившись, забрала руку. Я не имею права до него дотрагиваться, да и прикосновений гениальный сын Холдов не любил.

– А ты стоишь босиком на холодной земле, Алиана, – сквозь зубы сказал он. – И ты беременна.

– Да, беременна, – мне почему-то стало смешно, я рассмеялась и, наблюдая за тем, как Никки пытается встать, призналась: – от твоего отца. Вот ведь ерунда, Правда?

Николас пошатнулся и снова рухнул на колени.

– Никки? – я потерла виски, собираясь с мыслями.

– Да, Алиана? – тихо ответил он, поднял руку и положил раскрытую ладонь на мой живот.

– Знаешь, Никки, это так странно – ошибаться. Больно, – я накрыла его руку своей рукой и улыбнулась, чувствуя, как радостно откликается дитя внутри меня на родную кровь.

– Да, Ани знаю, очень больно, – вздохнул Николас, а я поежилась. Северные ночи холодны даже летом.

Никки сбросил рубашку с широких плеч и завернул меня в неё. Влажная земля чавкнула под моими ногами, и я недоуменно посмотрела на испачканный кровью светлый подол моего домашнего платья.

– Мне … холодно? – удивленно спросила я и качнулась от усталости.

– Да, холодно, – Никки подхватил меня на руки.

– Ты говоришь, и я тебя понимаю! – я обхватила его шею руками.

– Говорю, – тяжело вздохнул он.

– И совсем уже вырос…

– Вырос, – он вздрогнул. – Прости меня, Ани.

– Простить? – вскинулась я и, любуясь его совершенным лицом, спросила: – За что?

– За то, что ты забыла меня.

Забыла? Нет, я помню! Помню, как мы ловили карасей в вашем пруду. Помню, как ты плакал, когда Диана привела в ваш дом клоунов, и как ты закрыл меня собою на Весеннем баллу я тоже помню.

– Поставь меня, я пойду сама, – попросила я.

Где это видано, ездить на вчерашнем ребенке?

Никки послушался, снял обувь и заставил меня надеть её. Я рассмеялась – огромный размер! Совсем взрослый…Он взял меня за руку и сплел наши пальцы, и только тогда в мою голову пришел логичный вопрос. Что младший Холд забыл у развалин Эдинбургской крепости?

Его послал отец? Забрать меня? Забрать моего ребенка?!

Страх удавкой стянул шею, я вырвала ладонь и обхватила себя руками, готовая в любой миг уйти, раствориться в алом тумане.

– Что ты делаешь здесь, Николас?

– Жду, чтобы отвести тебя домой, Ани, – улыбнулся он мне. – Не бойся, я никому вас не отдам.

– У меня нет больше дома, – горько сказала я, но позволила ему вновь положить теплую руку на мой внушительный живот.

Никки улыбнулся, наклонился и быстро поцеловал будущего братика. Распрямился и, дернув меня за выбившуюся прядь волос, заявил:

– Есть, Алиана. Твой дом – там, где я.

Я открыла глаза. У меня есть глаза – это, определенно, неплохо. Голова была тяжелой и ватной, но она была, как и руки, ноги и прочие части тела. Я села, свесив ноги с кровати, и замерла, положив ладони на живот: ребенок пошевелился.

Запах свежего хлеба дразнил обоняние, и я поняла, что проснулась от голода. Собственная память напоминала обмельчавший колодец – вода вроде бы есть, а вроде бы нет.

Я хмыкнула. Ну и сравнения.

В дверь постучали, стук становился громче, а я смотрела на неё во все глаза, абсолютно забыв, что на стук полагается отвечать.

– Ани! – ворвался в комнату Никки и застыл на пороге.

Никки. Значит, мне не приснилось, он действительно в Эдинбурге. И небольшой новый дом почти у самого леса мне не привиделся тоже. И то, как младший Холд помогает мне держать ложку супа в ослабевших руках…

– Да, Николас? – хрипло ответила я.

– Пойдем завтракать?

– Пойдем, – я кивнула и поднялась с кровати.

Никки нахмурился, и по его озабоченному лицу я поняла: что-то не так. Я опустила глаза и, мучительно краснея, вернулась на кровать. В одеяло.

Одежда, Алиана! Люди не ходят голыми! Во всяком случае, не перед чужими людьми.

Господи, что он обо мне подумает? Хотя … куда уже хуже? Ну не решит же Николас, что я пытаюсь его совратить своим животом?

– У тебя катастрофически низкий процент жира, Алиана – недовольно заметил Никки, подошел ближе и, сняв со спинки кровати незамеченный мною халат, протянул мне: – Умывайся. Жду тебя на кухне. Будем исправлять.

Никки развернулся на выход. Я смотрела на его идеально ровную спину, а когда дверь за ним закрылась, уткнулась лицом в халат и рассмеялась.

Катастрофически. Низкий. Процент. Жира.

Мой живот лежит у меня на коленях, и мне скоро рожать, а я ничего не помню о последних месяцах своей жизни. И … жизни ли? Разве можно назвать то призрачное существование жизнью? Я не знаю, какой сейчас день, моё прошлое так же зыбко, как туман за окном, я не представляю, что будет дальше.

И только Никки – островок стабильности в безумии по имени Моя Жизнь. Впрочем, будь он другим, его бы не было в Эдинбурге.

Я оделась и привела себя в порядок. В крошечной ванной нашлись даже шпильки. Новые, как и расческа, зубная щетка и прочие предметы гигиены. И даже шелковый халат, который подал мне Николас, царапался биркой, пока я не догадалась её снять. Надо же, желтый, совсем как тот, что я носила в столице.

«Цыпленок в подарочной упаковке», – всплыло в памяти.

В голове зашумело, и я подняла глаза, взглядом встречаясь со своим отражением в зеркале. Темный зрачок стремительно увеличивался, и я пальцами вцепилась в мраморную раковину. Реальность таяла, и даже солнце, сменившее утренний туман, не могло её удержать.

Стук сердца, или грохот деревянной двери – сложно сказать, но когда я почти растворилась в кронах высоких деревьев, Николас обнял меня и удержал.

– Что тебя напугало? – тихо спросил меня он.

– Ничего, – честно ответила я.

– Тогда что случилось, Алиана? Почему ты снова чуть не ушла от меня?

– От тебя? – я подняла на него глаза.

Никки по-прежнему держал меня в кольце своих рук, и это почему-то ничуть не удивляло меня. Почему?

Мир качнулся, и я закрыла глаза, а открыв, заметила лихорадочно бьющуюся венку на его виске, и капли пота, выступившие на лбу.

Бедный… Юный Холд не терпел прикосновений, а сейчас держал меня в своих руках. Не удивительно, что ему плохо. Одаренный целитель, он и людей не любил. Вот и поселился на краю земли. Странно только, почему Эдинбург? С другой стороны, почему нет?

– Ани? – повторил Николас и положил ладонь на мой живот.

Малыш шевельнулся под его рукой. И меня затрясло. Я беременна. Беременна от Холда!

Что если Никки солгал мне?

Или отец действительно не имеет никакого отношения к его переезду?

«Мы не общаемся много месяцев, – сказал мне младший Холд. – Довольно сложно поддерживать связь там, где её нет».

Говорил ли он о связи отца и сына, или об отсутствии телефонной линии в нашей провинции, по большому счету не имело значения. Как и причина, по которой Холд не урезал сыну содержание. Гениальному Никки потакали с детства. Не общаются, не значит в ссоре. С чего бы им ссорится?

Или…

«Каким бы гениальным не был мой сын, он ребенок… – я вздрогнула, так явственно услышала я злые слова, – … ставить в известность тебя он, по всей видимости, нужным не посчитал».

– Тихо-тихо, – Никки обхватил моё лицо руками, заставив взглянуть ему в глаза, и с нажимом повторил: – Всё хорошо. Не бойся, Алиана.

Я вцепилась в рубашку Николаса, кажется, я делаю это не первый раз, в глазах потемнело, и я призналась:

– Никки … у меня что-то с памятью.

– Да, Ани, я знаю, – он кивнул и, положив теплую ладонь мне на лоб, приказал: – Не надо. Не вспоминай.

Вариант. Я не удержала смешок, немного безумный. Или много, сложно сказать. Никки всматривался в моё лицо и чего-то ждал, только я забыла, что людям положено отвечать. Николас молчал, с неплотно закрытого крана ритмично падали в раковину капли. А я с интересом наблюдала, за тем, как рвется из младшего Холда знакомое алоё пламя и, оглаживая моё тело, возвращается в хозяина, став многократно сильней.

Сильней…

– Неожиданно, – улыбнулась я. – Но хотя бы понятно. Ты поэтому ждал меня, Николас?

– Почему? – сцепил челюсти он.

– Власть… – зашептали голоса, тонкая ладонь легла на мужскую грудь, – по праву крови, по праву силы. Пожелай, и ты получишь не только Валлию, я дам тебе весь мир.

Сердце его бешено билось в мою ладонь. Темнота обнимала Николаса, заполняла легкие, предлагая. Никаких иллюзий и никакой лжи. Тот, кого любимым котенком взяли во дворец, покинул его, заплатив истинную цену власти авансом.

Красная сила в венах, полные тьмы коридоры дворца, и испачканные кровью белые одежды радикалов. Маленький хищник с детства играет в жестокие игры. Мой мальчик, чего ты ждешь? Ты давно победил. Забери же свой приз:

– Прикажи мне…

Никки мотнул головой.

– Звучит соблазнительно, – быстрый поцелуй в раскрытую ладонь. – Но сначала неплохо хотя бы тебя накормить. Я сварил кофе, в духовке ванильные булочки, на столе масло и апельсиновый джем.

Тьма отступила, и я прикрыла веки, морщась от невыносимо яркого света. Булочки и джем…как слабо человеческое тело…

Я сглотнула выступившую слюну, желудок ответил трелью, и живот заходил ходуном. Никки потянул меня на кухню и, усадив за стол, накормил. Мне оставалось только жевать и наблюдать за ним из-под ресниц.

Булочки и апельсиновый джем. Бездна ошиблась?

* * *

Автомобиль остановился. Ральф открыл дверцу и ступил на асфальт. К спрятанному в тени густой кроны раскидистого дерева небольшому коттеджу вела прямая дорожка. Он поднялся на высокое крыльцо и позвонил в закрытую дверь. Странно, что ему не открыли заранее. Дворецкий выходной?

Подул ветер, щелкнул замок, Бонк выпрямился и, спрятав руки за спиной, коротко поклонился хозяйке дома.

– Рад видеть вас в добром здравии, госпожа Дарем, – вежливо улыбнулся Ральф женщине.

Ложь. Эту суку он предпочел бы не видеть вовсе, хотя… пожалуй, мертвой тоже сойдет. Только смерть для некоторых – слишком просто. Бонк впился глазами в ямочку на нежном подбородке, он давно научился держать себя в руках.

– Господин Бонк, – дрогнули Алые губы Кэтрин, она чуть наклонила голову. Качнулась тонкая вуаль под крошечной шляпкой.

С некоторых пор госпожа Дарем предпочитала прикрывать лицо, что, надо признать, придавало её образу пикантности. Жаль, не видно полосы шрамов на кукольном личике.

– Проходите, Теодор ждет. Я провожу вас, – Кэтрин отступила, давая Ральфу пройти внутрь.

Полумрак коридора, блеск жемчужной сережки, приторно сладкие духи. Женская ручка на его локте, якобы украдкой брошенный на декольте восхищенный взгляд. Игра, отказаться от которой уже нельзя, а потому остается лишь получать удовольствие.

– Доброе утро, Ральф! – Дарем отложил газету и, широко улыбнувшись гостю, предложил: – Позавтракаешь с нами?

Бонк демонстративно посмотрел на наручные часы и сощурился – глаза ослепил отблеск крошечных бриллиантов, россыпью внутри корпуса из белого золота. Подарок Юрия.

– Ох уж эти власть имущие, – хмыкнул Теодор, поднимаясь из-за стола и помогая мачехе сесть. – Ни минутки лишнего времени.

Кэтрин заняла место рядом с пасынком и, взяв в руки тонкую белую чашку, отвела с лица вуаль. Хороша. Рубцы скрыты косметикой, не увидишь, если не знать. Но Бонк знал.

– Куда деваться, – развел Ральф руками. – Тороплюсь в университет. Кстати, если ты забыл, я не поболтать приехал, а взять тебя с собой.

Еще весной догнав университетскую программу по курсу юриспруденция, Ральф сдал экзамены экстерном и перевелся сразу на третий курс. На место Алианы. Его величество нашел ситуацию забавной, Ральфу смешно не было, узнать окружение сестры другой возможности у Бонка не было тоже.

Узнал. Он вообще теперь знал и замечал многое. Юрий был учителем от бога.

– Иду-иду, – рассмеялся Дарем, – папку с договором захвачу.

– Только не говори, что ты внес туда еще парочку, как ты это называешь, несущественных изменений, – закатил Бонк глаза. – Мне, разумеется, дорог Эдинбург, но исключительно в пределах разумного.

Пустых обещаний Ральф не давал даже себе. Поставив задачу подтянуть экономику родного региона, выяснил он и то, кому принадлежит промышленность на севере. Не удивился почти – то были Даремы. Несколько месяцев назад Бонк предложил Теодору продать ему завод по производству бумаги. Не потому, что предприятие было сильно доходным, Ник попросил.

«Ты же разгадал мою загадку? – шипела телефонная трубка. Связь в Рудниках ни к черту. – Так вот тебе вторая – купи завод».

Разгадал. Прямо сейчас отгадка изучала его лицо напротив.

– Нет, не внёс, – покачал головой Теодор. – Я его подписал.

– Неожиданно, – Ральф выгнул светлую бровь. – Даже как-то … грустно.

– Не печальтесь, господин Бонк, – подняла на него глаза Кетрин. – У нас еще много … заводов.

– Вы невероятны, Кэтрин, – Ральф рассмеялся. – Если эту покупку наш Тедди согласовывал несколько месяцев, есть шанс, что за следующее предприятие мы будем торговаться парочку лет. Но я не против, у вас отличные завтраки. Настолько … изысканных блюд даже во дворце нет, – лаская длинную шею взглядом, серьезно закончил он.

Дыхание её участилось, госпожа Дарем чуть прикрыла глаза.

– Лжец, – фыркнула она.

О, да, Кэтрин. Еще какой.

– Матушка! – театрально возмутился Дарем. – Теперь я понимаю, почему отец назначил меня твоим опекуном. Пара визитов светловолосого красавчика, и ты уже готова растратить наследство.

Кэтрин рассмеялась, сминая в ладони тканевую салфетку.

Ральф мысленно хохотнул. Эмоции…Бонк как никто другой знал, как они мешают.

Это было несложно. Просто, как дважды два. У загадки Николаса была своя собственная тайна – вдова покойного отца. Грязная, порочная тайна. С детских лет Теодора-младшего в комнате покойной матери, где Кэтрин утешала маленького мальчика. Глупо было трясти чужим бельем, думая, что твои грешки при этом останутся безнаказанным. Слуги видят и знают гораздо больше, чем предполагают хозяева. Тем более, уволенные за ненадобностью няньки.

Рано или поздно он бы и сам сопоставил на первый взгляд несвязанные между собой факты, и узнал, кто стоял за той публикацией в газете. Но с подсказкой Ника, как обычно, было быстрее. Теодор Дарем и его болезненная привязанность к возлюбленной мачехе.

Бинго.

– Жду тебя в машине, друг, – сообщил Ральф Дарему. – Прихвати бухгалтерские отчеты, начну изучать по дороге, что же я такое приобрел. До встречи, госпожа Кэтрин, – и снова поклон.

Завод Бонк получил, можно было бы перейти на экстерн, но Ральф решил подождать. У него не останется причин для дружбы с Теодором, а таких как Дарем лучше бы держать подле себя. Так же, как его самого держал подле себя его величество Юрий.

Теодор рывком открыл заднюю дверь, Ральф широко улыбнулся и похлопал по кожаному дивану – жутко неприятная на жаре штука, предлагая сокурснику устроиться рядом.

– Держите, господин промышленник, – Дарем протянул ему картонную архивную папку.

– Вы необычайно любезны, – в тон ответил ему Бонк и между делом заметил: – У тебя верхняя пуговица застегнута, беспокоишься, Тедди?

– О чем это? – Теодор ослабил ворот рубашки и с усмешкой взглянул на Ральфа.

Бонк ладонью провел по серой папке.

– За сохранность ваших заводов.

Дарем, надо отдать ему должное, великолепно держал себя в руках. Только быстро посмотрел в окно, и тут же шутливо бросил:

– Не у всех отсутствует инстинкт самосохранения, господин Бонк. Кто-то беспокоится о сохранности заводов, а кто-то не заботится даже о целости собственной головы.

Ральф весело рассмеялся. Ох уж это высшее общество. То ли шутка, то ли угроза, а по сути – и то, и другое. Младший Дарем сегодня впервые показал Бонку зубы. И это – прекрасно. Потому что Дарем показал ему слабость.

Обычный, расписанный по минутам день. Экзамен, заслуженное отлично. Неотступно следующие за ним двое гвардейцев и черный автомобиль с гербом Валлии. Центр города, дорогой ресторан. И давно запланированная встреча.

Зал был пуст. Один лишь официант встретил Ральфа на пороге и любезно сопроводил к столику. Собеседник позаботился об отсутствии чужих ушей.

– Добрый день, господин Бонк, – поздоровался с ним мужчина и жестом предложил сесть. – Рад вас, наконец, видеть.

Ральф улыбнулся, прямо встречая тяжелый взгляд, и, усаживаясь, ответил:

– Взаимно, господин Холд. Я тоже рад нашей встрече.

Господин Николас дождался, пока Ральф сделает заказ и, провожая официанта взглядом, спросил:

– Как здоровье его величества?

Бонк налил себе воды из открытой стеклянной бутылки. Сделал маленький глоток. Пауза, чтобы подобрать слова. И пара секунд, чтобы даром потянуться к Юрию. Жив. Еще жив. Но потому жив и Бонк.

Еще жив.

– Его величество не жалуется, – Ральф отставил Бокал.

Он не ошибся зимой, Юрий действительно не просто так таскался в больницу к Слоуну. Электричество, даже будучи упрятанным в изолированные кабели в стенах, причиняло императору боль, с каждым днем больше и больше. Сын Александра перебрался в обесточенный корпус дворца, полностью переняв привычки отца. Наследие.

Юрий ненавидел отца, но даже Бонка унаследовал.

– И всё же я обеспокоен. А если быть точным, обеспокоена Валлия. Закон о высшей крови кажется современному обществу пережитком прошлого. Но вы – хороший мальчик, господин Бонк. Не сомневайтесь в моей к вам лояльности.

Ральф мысленно хохотнул. Какие тут сомнения? Он жив! А раз жив, это точно лояльность.

– Я очень ценю ваше расположение, – с нажимом сказал Бонк.

Холд улыбнулся. Официант принес заказ. Бонк отрезал кусок отбивной, брезгливо отмечая не прожаренную в середине розовую мякоть, и отправил в рот.

– Вы помните Капитана Миллера? – вдруг перевел тему маршал.

«Толковый мужик, – всплыла в памяти характеристика Ника. – Честный».

Бонк, тщательно прожевав кусок, заметил:

– Я не жалуюсь на память, господин Холд. Возраст не тот. Помню, разумеется.

– Он вернулся в Эдинбург несколько дней назад и первым делом встретился с моим сыном. Что вы ему передали?

Ральф недоуменно выгнул бровь.

Что-что, наличность. Много. Чтобы построить даже маленький дом, нужны большие деньги. Фостер имел огромную сумму на счетах, только всё еще оставался несовершеннолетним. Бонк готов был хоть в клюве ему эти деньги принести, лишь бы дать Нику обозримую цель.

«Ну не в склепе же ты будешь её ждать? – уговаривал он друга. – Земля моя, построй дом. Когда она вернется, где вы будете жить?»

Манипуляция, да. И плевать. Зато он вытащил Фостера из состояния полутрупа. И, черт возьми, оказался прав! Ани вернулась, Ральф знал. Это случилось несколько дней назад.

Он снова стал слышать разрывающий голову многоголосый шепот.

– Забавно, – хмыкнул маршал, поднялся из-за стола и вместо прощальных слов сказал: – Передайте Николасу, что я по-прежнему жду его в империи. А вы, господин Бонк, можете больше не напрягаться, я предоставил в банк документы. Теперь у него полный доступ к счетам.

Господин Холд приезжал за сыном на север, но вернулся ни с чем. И вовсе не из-за упрямства Ника, как друг предполагал сам. Бонк отчего-то был уверен, дело в его седых волосах.

Маршал ушел. Ральф, не торопясь, доел сочное нежное мясо. Ник говорил, Валлия – единственная любовь отца. Ошибся.

И гении ошибаются.

* * *

Северное лето подошло к концу. Белой пылью на всё еще зеленой траве по утрам ложилась изморозь, листья на деревьях начали желтеть, и в плетеном кресле становилось холодно.

Я поправила платок на плечах и, с сожалением глядя недовязанный крошечный синий носок – пальцы не гнулись, положила ладони на живот. Скрипнула дверь, из дома потянуло теплом. Николас вышел на широкое крыльцо и, укрыв меня пледом, уселся на ступени возле моих ног, откинув голову.

Рука привычно легла на белые волосы. Мой мальчик. Что бы я без тебя делала?

– Помочь? – Никки поднял на меня глаза и кивнул на моё рукоделие. – Один ряд остался.

– Смотреть на то, как ты вяжешь носок, завораживает покруче посиделок у камина, друг мой, ты же знаешь, – доверительно сообщила ему я и вручила спицы. – Сказать по правде, у тебя получается в разы быстрее и красивее.

– Стараюсь, – пожал плечами младший Холд и подцепил петлю.

Я ничуть не соврала, Никки завораживал. Сосредоточенное лицо, точные, скупые движения, он не носок вязал, он задачу решал и, что немаловажно, решал успешно. Особенно забавно было то, что Николас в этом году окончательно возмужал. Плечи пловца, узкие бедра, длинные ноги, и хищное лицо в сочетании с белыми волосами – красив, как ангел, или … демон. Демон с голубым носочком в руках.

– Как тебе Томас? – я закусила губу, сдерживая смех.

– Хорошее имя, – кивнул он.

В эту игру мы играли с того дня, как я проснулась в этом доме. Без малого три месяца. Почти три месяца я жила с Николасом Холдом вдвоем, и жить с ним было как минимум интересно.

Нет. Жить с ним было чудесно. Кажется, никогда я не была так счастлива. Разве что в далеком детстве…

– Значит, остановимся на Томасе, – подытожила я.

– Остановимся, – покладисто согласился он.

– Тебе не пора за Синтией? – нахмурилась я.

Не знаю, какие дела были у Никки в Рудниках, но раз в неделю он уезжал почти на целый день, и никогда не оставлял меня одну.

«Чтобы ты опять додумалась до чего-то страшного? – говорил он, смеясь. – Лучше я привезу твою няню». На мой вопрос, до чего я додумалась в прошлый раз, он так и не ответил. Я не настаивала. Слишком хрупким был мир, выстроенный для меня Холдом-младшим.

Синтия, как и Никки, всё время норовила меня накормить. Она постарела и совсем сдала после смерти родителей, но с трепетом ждала нового Бонка. Не Бонка, Фостера. Няня решила, отец малыша – Николас, ни он, ни я не стали её разубеждать. Всё чаще, глядя на младшего Холда, я жалела о том, что это неправда.

Иллюзия счастья, но это ли не счастье настоящее? Вопрос лишь в том, что Николас стал моим, личным счастьем. Счастьем, на которое я не имела никакого права.

– Нет, не пора, – покачал головой Никки. – Сегодня я никуда не поеду.

Он останется! Я подавила радость. Алиана, что ты творишь? Ты ведь и сама знаешь, рано или поздно, Николас уйдет!

Уйдет…

Я отвернулась, Никки взял меня за подбородок и, светло улыбаясь, сообщил:

– Ты сегодня родишь. Ночью.

Уже? Сердце пустилось вскачь.

– Надо собираться … – я сглотнула и, справившись с дрожью, выдавила: – в больницу.

Нельзя прятаться от мира вечно! Нормальная жизнь не в крошечном домике на границе леса, где нет хода никому, кроме нас двоих, да старой няне Бонков. А там, за чертой магнитной аномалии!

Там, в большом мире остался Ральф.

Элизабет, госпожа Диана… люди, газеты и … старший Холд.

– Вам не нужно в больницу, – мягко сказал Никки. – Я – целитель, Ани. Всё будет хорошо.

– Нет, – я прикрыла веки. – Это уже перебор. Ты и так слишком много делаешь для меня, Никки.

Он мотнул головой, криво усмехнулся.

– Я бы поспорил с этим утверждением, Ани, но как знаешь, – Никки порвал шерстяную нить зубами и, завязав узелок, протянул мне готовый носок. – Кстати, пока не забыл, – он поднялся на ноги, – ты подумай еще на счет имени.

– Это зачем же? – я смотала клубок.

– Нет, Томас звучит отлично, – заверил меня Николас. – Но для девочки не очень подходит.

Я ошарашенно уставилась на синий носок. Всё что мы связали и приготовили было исключительно мальчиковых расцветок. Подняла на Никки глаза и поймала его смеющийся взгляд.

– Убью! – пообещала я и встала с кресла.

– Уже, – рассмеялся он, а я схватилась за поясницу – её вдруг невыносимо скрутило. – Вдох, медленный выдох, – напомнил мне Никки.

Я оперлась о деревянный столбик крыльца. Вдох. Медленный выдох. Страшно.

– Всё будет хорошо, – снова пообещал мне Николас, и я поверила – ему видней.

Время тянулось невыносимо медленно, но Никки лишь смеялся, глядя на то, как я меряю шагами комнату, периодически останавливаясь, чтобы сделать тот самый вдох-выдох, и не торопился заводить автомобиль.

– Едем! – в конце концов, рыкнула я.

– Хорошо, – кивнул Николас.

Он вообще никогда со мной не спорил и на всё соглашался. Только делал по-своему. Пожалуй, то был единственный его недостаток.

Никки, почему ты со мной? Я тебя не заслуживаю.

– Так мы идем? – тихо уточнил он, и я поняла, что уже довольно долго молча изучаю его лицо.

Живот скрутило, и я закивала.

– Да. Иду! – вдох, медленный выдох.

Николас помог мне спуститься с крыльца и поднял голову, вглядываясь в потемневшее небо.

– Будет дождь? – догадалась я.

Младший Холд крепко сжал мою ладонь и ответил:

– Не дождь, ураган. Будет.

– Едем! – медленный выход.

– Хорошо, – он кивнул. – Как ты захочешь, Алиана.

Ливень застал нас через несколько минут, Николас развернул автомобиль. Но я успела заметить шлагбаум и невесть откуда взявшийся на границе леса пост.

– Тебя проверяют. Всякий раз. Так ведь? – я сцепила челюсти. – Тебя и даже Синтию!

– Так, – не стал он отпираться.

– Скажи мне, он знает? Знает, что я … беременна? Ты поэтому не хотел в больницу? Ему расскажут? Он хочет забрать у меня ребенка?!

Порыв ветра ударил в автомобиль, и Николас заглушил мотор. Сбросил ремень безопасности, и ладонями обхватив мое лицо, лбом прижался к моему лбу.

– Никто не заберет у нас ребенка, Ани. Я не позволю.

Я накрыла его руки своими.

– Обещаешь?

Николас быстро поцеловал в меня в лоб и улыбнулся:

– Обещаю.

Ветер стих. Дождь барабанил в стекла, и в свете молний его белые волосы казались сияющим ореолом. Никки завел автомобиль и мы вернулись к дому. Ливень был такой сильный, что я вымокла до нитки пока мы дошли до двери. Николас быстрым шагом направился в мою комнату.

– На, держи, – он протянул мне длинную сухую сорочку. – Я пойду нагрею воду.

– А мне что делать … – испуганно прошептала я.

Господи, я же, и правда … рожаю… Прямо сейчас! В Эдинбургском лесу!

– А ты – дыши, – заявил мне он. – Всё будет хорошо, Ани. Не бойся.

Я не одна. Со мной мой личный ангел. Никки, ты обещал, никто не заберет ребенка. Но как жить, если у нас отнимут тебя?

Человеческое тело изменчиво. Молодость сменяет старость, здоровье уносит болезнь. Каждый миг времени – разные мы, это и есть – жизнь.

Рядом с Никки я забыла, что такое боль. Даже те, самые сложные несколько мгновений до громко детского крика, оказались относительно терпимы. Боль пришла, когда Николас взял ребенка в руки и, с нежностью глядя в сморщенное личико, сказал:

– Здравствуй, Арианна.

– Арианна… – повторила я и оглохла. Ослепла от боли.

Человеческое тело слабо. Наверное, я потеряла сознание. Но в черно-алом мареве вокруг я вдруг вспомнила, что меня нет. Я всё и ничто. Времени нет. Расстояния нет. И меня – не существует.

Темнота. Пустота. Магнитная аномалия в самом сердце Эдинбургского леса. Холодная черная бездна.

Холодно. Мне холодно.

– Ани!

Пронзительный детский крик.

Да-а-а…упрямый мальчишка. Ты ведь не думал, что получишь всё? Пора выбирать…

Дитя или мать?

Холодно.

Ну же, хозяин, кого ты спасешь? Так уже было когда-то… одна за вторую… решайся!

Низкий торжествующий смех. Мой смех. Я помню, кого выбрал первый хозяин. Я счастлива выбору, ведь так появились они. Мы. Бонки.

Дитя… выбирай, мальчик.

– Нет, – он мотает головой, сбрасывая несуществующую челку, и, срывая голос, кричит: – Забери меня! Забери дар! Не забирай их у меня!

Тишина. Седой мальчик, укачивая дитя на руках, перепачкан кровью.

Смех оборвался, и бездна молчит. Холодно.

Больно.

Вдох-выдох, выдох-вдох. Четыре тридцать, раннее утро. Единственное время, когда еще держится прохлада, и можно позволить себе пробежаться.

В детстве Ральф обожал лето. В Вирджинии не мог дождаться его конца. Здесь оно было липким от пота и пахло приторным запахом парковых роз. Бонк поморщился – эти чертовы розы цвели даже под его окном. Дыхание сбилось, и пробежку пришлось остановить.

Он наклонился, делая глубокий выдох, и с удивлением понял, что изо рта его вырывается пар. Опустил взгляд на клумбу – на сонных розовых бутонах белела изморозь. Потемнело. Бонк поднял к небу глаза. Черный диск почти полностью закрыл солнце, и в оставшейся узкой полоске света Ральфу чудилась знакомая улыбка – так смеялась темнота.

Льдом застыл рядом фонтан.

– Что за… – выругался Бонк. В голову будто ввернули раскаленный штырь, и тело скрутило спазмом.

«Ральф!» – его величество открыл глаза в своей спальне и, вскочив с кровати, от острого приступа боли свалился на пол.

«Я сейчас!» – мысленно ответил Бонк и из последних сил перекрыл эту чертову связь.

Сестра или друг? Мой маленький мальчик, что бы ты выбрал?

Темнота хохотала, и сквозь невыносимо громкий шепот тысячи голосов Ральф услышал пронзительный детский плач.

– Себя, – сквозь зубы выплюнул Бонк. – Заберешь?

Всё стихло, и боль ушла. Лес играл с ним в игры, и демоны знают, кто сейчас проиграл.

Солнце снова сияло, Ральф привычно уже потянулся к Юрию. Его величество, накинув на плечи халат, чистил зубы. На крае каменной ванны стоял пустой стакан и пустая упаковка обезболивающего.

Живой, и то хорошо. Можно идти на завтрак.

В семь тридцать он был в столовой. Собранный и выбритый, как и его величество. Оба вполне успешно изображали нормальность и вели светскую беседу ни о чем, периодически забывая, что нормальные люди говорят вслух.

У императора было несколько часов до рабочих совещаний, у Ральфа не дочитан свежий отчет. Они перешли в кабинет. Бонк похвалил новое приобретение Юрия, резной двуствольный пистолет – его величество вдруг решил их коллекционировать, и достал из высокого шкафа бумаги. Занял давно облюбованное место – на диване, напротив рабочего стола, и нырнул в таблицы.

– Твою мать… – тихо прошептал Ральф и, взяв с журнального столика стакан, глотнул воды.

Быстрый взгляд на часы, почти одиннадцать. Да, хорошо он завис.

– Что такое, господин Бонк? – мягко спросил его Юрий. – Нашли что-то интересное?

Ральф удержал на лице равнодушную мину.

– Какое там, – Бонк небрежно отбросил документы, – купленный у Даремов завод, оказывается, стоит на арендованной земле. Моей земле. Можно было не торопиться с покупкой.

Юрий весело рассмеялся.

– Не расстраивайся. Зато ты теперь, как ты это назвал? Заделался в промышленники.

– Очень смешно, – буркнул Ральф.

– Очень, – подтвердил Юрий. – Ты такой забавный, когда дело касается карманных расходов. Кстати, хочешь, я их тебе увеличу?

Бонк вытянул ноги и, закинув руки за голову, бросил:

– Увеличь, твоё величество, я не против.

Казна не оскудеет. Ресурсы, промышленность, налоги – экономика Валлии не пострадает от пары тысяч империалов. Деньги – всего лишь средство в достижении целей. Ральф давно уже понял, как глупо было оказываться от них. После первого покушения – перестал. Гордость примирилась с компенсацией, более того, посчитала сумму недостаточной. У Бонка теперь был собственный счет, периодически пополняемый Юрием на крупную сумму.

– С удовольствием, – император с явным удовольствием оглядел ученика с ног до головы. – И с маленьким условием.

– Это каким? – Ральф взлохматил волосы и чуть наклонился вперед.

– Никаких более переводов на имя Николаса Фостера, – холодно заметил Юрий. – У господина Холда-младшего и без того достаточно средств.

Верно…

– Да без проблем, – легко согласился Бонк. – Я даже спасибо вам скажу за этот запрет.

Его величество вопросительно на него посмотрел.

– Мне эта наша крепость нафиг не сдалась, – доверительно сообщил Ральф Юрию. – Незачем тратиться на её восстановление. Я лучше, и правда, ещё пару заводов куплю.

Ничуть не солгал, кстати. Восстановление крепости мало заботило Ральфа, зато было отличным поводом для регулярной связи с Николасом. Но даже если Юрий отрубит им этот канал, ничего страшного. Пока Фостер на Севере можно не волноваться.

Его величество медленно поднялся из-за стола и, тяжело подволакивая ногу, подошел к Ральфу. Давно мертвый потолочный вентилятор завертел лопастями, и мигнул электрическим светом торшер. Бонк сквозь ресницы смотрел, как искажается болью нервное лицо Юрия.

Можно обесточить дворец, можно погрузить столицу во мрак, но от боли не избавиться пока рядом он, Ральф – одаренный электричеством маг. И не отпустить, не отослать далеко в лес. Маленькая слабость императора, как и любая зависимость, убивала зависимого.

– Крепость всё же стоит восстановить, – протянуло величество.

Разумеется, стоит. За аномалией в сердце Эдинбургского леса империя обязана следить по договору «Большой пятерки». И старому, и новому. Крепость в них значилась особым пунктом. Гарант стабильности мира, черт побери.

Ральф кинул взгляд на запястье и согласно кивнул:

– Пожалуй, что так.

– Останешься на обед, Ральф?

– Нет, поеду в госпиталь, исполнять, ваш, величество, приказ.

Забота о здоровье наследника, это звучало так. На деле он регулярно сдавал всё те же тесты у того же Слоуна. Ну и витамины принимал, раз уж прописывали. Для стабильной работы психики.

Ральф подхватил документы с дивана, поднялся на ноги и, отметив дрожь Юрия – тот не отошел, и Ральф задел его, вставая – поклонился.

– До вечера!

– До вечера, – улыбнулся ему Юрий, отступая.

Значит, боль императора стала еще сильней.

В автомобиле Бонк снова вчитался в строки отчета и позволил себе выругаться от души. Нет, дело было вовсе не в арендованной земле, хотя ситуация действительно имела место быть. Фостер. Чертов гений. Ральф, наконец, понял, почему Ник попросил его сделать эту покупку.

Один из трех заводов, изготавливающих бумагу для полиграфий, и, как ни странно, поставляющий её в полиграфии столичные. По такому-то пути. Бумага, и правда, была неплохой. И тем более интересным был факт регулярных списаний большей части отправленных в Вирджинию партий.

Гениально. Черт возьми, гениально же! Если бы Бонк не знал где рыть, в жизни бы не догадался! Листовки, такая ведь, в сущности, фигня. Но чтобы напечатать их в том количестве, в каком их печатали белые, нужна бумага. Много бумаги. Примерно столько, сколько за последние пару-тройку лет было списано в отчетах.

За белыми стояли Даремы. Ральф понял это, еще когда разгадал послание Ника. К ним вели тонкие ниточки, мелкие совпадения. К примеру, в выпускном фотоальбоме Теодора, в учителе литературы закрытой школы для мальчиков господине Лукасе Ортоне Ральф узнал Муху. Вот откуда у того было умение держать внимание аудитории. Или то самое, уничтоженное Ральфом здание, в котором они с Ником встречались с белыми, как выяснилось, принадлежало строительной корпорации, которой владели Даремы.

Да только всё это – ерунда. Доказательств не было, да и здесь – на тоненького. Однако, что-то лучше, чем ничего.

Даремы … Потомки южных королей, земли которых когда-то давно вошли в состав Валлии. Кровь позволяла им претендовать на трон, но, главное, конечно, деньги. Даремы не беднее императора или господина Холда.

Вот и ответ, почему Теодор крутился рядом с Ани. Брак с наследницей Эдинбурга – ключик от сейфа с заведенной бомбой. Среди глав большой пятерки идиотов нет, кто же станет тыкать палкой в спящую гадюку, способную кровью залить весь мир? Еще разбудишь, не дай бог. Их поддержали бы все. Не выгорело…А затем умер и старший Дарем.

Умер старший Дарем, и белые затихли на какое-то время, чтобы через пару месяцев подкараулить его, Ральфа, автомобиль…

Или взрощенный монстр обрел свободу действий, или младший Дарем не стал менять родительского курса. Юрий бездетен, Холд выжидает…и в дело вступает третий игрок.

Вопрос только в том, не связан ли с Даремами маршал?

Почему же Тедди продал завод? Думал, никто не заметит связи? Или, может быть, ничего не знал. Но тогда почему тянул с продажей? Или … что-то изменилось? Теперь эта информация не играет роли?

– Господин Бонк, мы на месте, – отвлек его охранник, и Ральф понял, что уже давно пялится в окно на стеклянные двери больницы.

О белых после. Сейчас намного важнее встреча со Слоуном. Ральф хмыкнул: ну и забота о здоровье, разумеется. Психическом и прочем.

У медсестры была легкая рука, игла сразу вошла в вену. Кровь Бонк не любил, а потому предпочел смотреть на что-то поинтереснее – на высокую грудь, подчеркнутую белым медицинским халатом. Она поставила полную пробирку в лоток и, сняв перчатки, раскрыла верхнюю пуговку. Руки её огладили длинную шею. Ральф зачарованно следил за её пальцами, чувствуя, что ему становится трудно дышать. Девушка встала с белого табурета и, повернувшись к Бонку спиной, подошла к окну.

Она сняла удерживающую волосы заколку, мотнула головой – по плечам рассыпался темный водопад. Резкое движение – задвинуты шторы. Ральф поднялся с кушетки и, бросив быстрый взгляд на закрытую дверь – ключ был в замке, подошел к ней.

Такое приглашение нельзя игнорировать. Жаль, дежурила она не часто. Но сейчас … Бархатная кожа под его губами, сладкий цветочный запах, от которого начисто сносит крышу. И всякий раз не верится – это правда. Она здесь. Стонет от удовольствия в его руках, шепчет его имя. И он… в ней.

Нельзя любить её бесконечно, вот, чего действительно жаль.

Ральф поцеловал девушку в висок и помог встать.

– Всё хорошо? – спросил он, глядя, как она расшторивает окно и скручивает волосы в жгут на затылке.

– Не знаю…

Бонк напрягся. Грудь сдавило. Не знает?

– Что произошло? – он подошел ближе, помог поправить ворот.

– В понедельник его величество Юрий был у доктора Слоуна. Сдавал тесты… – Лиз замялась, быстро поцеловала его ладонь и призналась: – и говорил со мной. Несколько минут. Наедине.

– Договаривай, – приказал Ральф.

– Если я стану его женой … Ты ведь знаешь, Юрий умирает.

– Знаю, – Ральф дернул щекой.

– Он не хочет детей, и я его понимаю. Вероятность того, что они унаследуют дар, а вместе с ним и неизлечимую болезнь, крайне велика. Но если я забеременею от тебя в браке с ним, у империи будет наследник, устраивающий всех. Ну, кроме белых, разумеется, – печально улыбнулась Элизабет.

– А об условии своем он тебе рассказал? – хмуро уточнил Бонк.

– Рассказал, – она отвела глаза и обняла себя руками. – Но ради того, чтобы быть с тобой, я могу вытерпеть и свидетеля в спальне. Я люблю тебя, Ральф Бонк.

«И я покажу тебе, какой сладкой может быть одна на двоих женщина…»

Тогда Ральф еще не понимал, что для этого совершенно не обязательно воочию наблюдать за ними с Лиз. Достаточно присутствовать в голове. И Бонк туда не пускал. Элизабет была тщательно оберегаемой тайной, сокровищем лишь для него одного. Юрий бесился, и всё же придумал, как получить всё.

Венценосная тварь! Ральф поймал себя на мысли, что даже и не злится почти. Скорее раздражен, чем взбешен и да, пожалуй, немного восхищен. Император не давал ему скучать. Придумщик, демон бы его побрал. Впрочем, процесс давно запущен.

Ральф покачал головой и, прижав её к груди, ответил:

– Я тоже люблю тебя, юная госпожа Холд. Именно поэтому ты скажешь «нет». Как ты думаешь, смогу ли я уважать себя после такого? Но даже если Юрий заберет это условие, не иметь права в открытую растить собственного ребенка – пытка, рядом с которой наблюдатель в спальне – цветочки.

– Я скажу «да», Ральф… – Лиз подняла на Бонка воспаленные глаза. – Так решил отец.

Гребаная политика! Спокойно. Элизабет и без того не сладко! Думай, Бонк, думай! А иначе… зачем тебе голова на плечах?

– Скажешь, – он медленно кивнул. – Но потребуешь для начала дать тебе доучиться. Время на нашей стороне хотя бы потому, что у Юрия его нет.

– Я боюсь за тебя, Ральф. Боюсь за твою жизнь.

– Знаю, – Бонк вдохнул запах её волос. – Только чудесный вариант спасения, любезно предложенный его величеством – не жизнь.

Тедди ошибся тогда. Собственная голова была дорога Ральфу. Но человек привыкает ко всему, вот и Бонк за месяцы жизни во дворце свыкся с тем, что любой вдох может стать для него последним. Инстинкт самосохранения устал орать и затих, а Ральф уже и сам не представлял другой доли.

За ним Элизабет. За ним Ник. За ним Алиана, в конце концов.

Закон о высшей крови позволял Юрию признать Ральфа официальным наследником, и чем ближе к этому шло, тем меньше шансов у Бонка было остаться в живых.

Нарастало недовольство населения, и белые никуда не делись. Покушения были и на Ральфа, превентивно, так сказать. А сколько их было за эти месяцы, Бонк устал считать.

Но, главное, авторитет господина Холда вырос среди военных до небес. Он умудрился пустить на пользу себе даже Саксонский конфликт, увеличив финансирование армии. Все знают, нельзя устроить переворот, без желания на то элит. Желание маршала было очевидным. Валлия была подобна вулкану накануне извержения, из широкого жерла тоненькой струйкой валил белый дым.

И в этом противостоянии единокровных братьев Ральф Бонк был жертвенным барашком, которому во славу господа бога вот-вот отрежут башку. Жертва эта будет угодна.

Потому что единственное реальное божество человечества – власть.

Зима пришла неожиданно рано. Нас завалило снегом по самый вход, и Николас, вооружившись лопатой, целый день расчищал двор. Он никуда не поехал, мы с Арианной наблюдали за ним из окна. Шучу, конечно. Она тихо сопела у меня на руках, смотрела лишь я одна. Никки снял куртку, оставшись в тонком болотного цвета свитере, судя по вставкам плотной ткани на плечах и локтях – форменном. А ведь там холодно. Я покосилась на потрескивающий в камине огонь. Никки – целитель, незачем досаждать ему заботой. Лучше вон, смесь ребенку разведи, как раз пора. Ари завертелась, просыпаясь.

У меня совсем не было молока, это печалило и удручало. Нет, даже не так. Я чувствовала себя ущербной. Как будто я отказываю ребенку в любви, как будто с самого начала не могу стать хорошей матерью!

Никки привез годовой запас детского питания сразу, как только застал меня рыдающей над умаявшейся Арианной на груди. Вот уж потрясающая способность обеспечивать нас с дочерью всем необходимым. Он и был тем самым единственно необходимым.

Я зажгла плиту, поставив на неё чайник. И улыбнулась – Никки вошел в дом.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он меня и подошел ближе.

– Хорошо, – серьезно ответила я, вдыхая его запах – от него шел жар.

Вопрос был не праздный. После рождения Арианны вернулась забытая боль. В общем-то ничего из ряда вон… люди смертны, это нормально. От этого недуга я регулярно страдала с самого детства, глупо было бы ждать чудесного исцеления. Отдохнула и ладно. Но уходить, когда на руках у тебя дитя – почти подлость. Да только кто спрашивал на то моё мнение?

Уходить – не игра слов. Я действительно уходила. Таяла в черном тумане. Первый раз, когда родила. На несколько часов. Человеческое тело слишком слабо…там, в темноте нет боли. Времени нет, нет расстояний, но и меня тоже нет.

Во второй раз меня не было два дня.

Никки стащил свитер, оставшись в одной белой майке, и я опустила глаза. Это невыносимо. Невыносимо понимать, насколько он близко, и насколько далек от меня.

Ари вовремя закряхтела, и я отвлеклась от своих страданий. По уши влюбиться в младшего Холда… некоторых идиоток ничему не учит жизнь. Ничего. Переживу и это. Хотя «переживу» в моем случае излишне оптимистично.

Николас взял у меня ребенка, и я развела питание в соске.

– Я приготовила комнату для Синтии.

– Отлично, – не отрываясь от Арианны, лаконично отозвался он – дочь схватила его за палец.

– Никки …

– Да?

– Нет, ничего…

– Что тебя тревожит? – серьезно спросил меня он.

Много чего…

– Документы. Арианне нужны будут документы, чтобы …

Я замолчала. Страшно это, понимать, что не сможешь видеть, как твой ребенок растет.

– Надо найти ей семью, – всё-таки договорила я.

– У неё есть семья, – покачал головой Никки. – Я и ты. А скоро будет и Синтия. Больше чем достаточно для одного ребенка. Не глупи, Алиана. Да и как на это посмотрел бы Ральф?

Ральф… сложенная на столике газета месячной давности… если я жила в уютной раковине, то брат отдувался в столице за нас двоих. Юрий почти не выезжал из дворца, и Ральф уже трижды оказывался под прицелом белых.

«Он справится со всем, я верю в него», – говорил Никки. Такой характеристики от младшего Холда не удостаивался никто, но менее страшно от этого не становилось.

Что если одно из покушений увенчается успехом? Что если белые убьют его?

Закон о высшей крови… Ральф был первым в очереди на престол. Пока у его величества не появятся дети. В будущем браке. С Лиз…

Ради власти господин Холд не побрезговал близкородственным союзом. Родная дочь, рожденная от любимой женщины, первенец – всего-то жертва политических амбиций высокопоставленного отца.

Что ждет Арианну, получи он ребенка? И представить страшно…

– А с документами вопрос решается. Будут сразу после следующего рождества, – между делом добавил Николас.

– После рождества? – я нахмурилась, а потом замерла. Поняла. – Ты собираешься … Никки…это… зачем?

– Ты против моего имени в графе отец?

– Нет, – я опустила плечи.

– Не переживай, – Николас забрал у меня бутылочку. Арианна поймала соску, и улыбка осветила его лицо. – У меня достаточно средств, чтобы вырастить ребенка вдали от Вирджинии и моего отца. Всё будет так, как ты захочешь, Алиана. Не сомневайся.

Никки… если бы ты знал, чего я хочу. То сразу же сбежал бы! Хватит дурить, Алиана. Вот уж точно!

– Будешь обедать? – улыбнулась я.

– Буду, – дернул он уголком рта.

Есть в этом что-то первобытное, смотреть, как мужчина ест приготовленную тобой пищу у горящего очага. Любимый мужчина, спящий в тепле ребенок. Мы действительно, хоть и странная, но семья. И так же странно счастливая.

Дорога была расчищена, и до самой темноты я боялась, что Никки всё-таки уедет по своим делам. Но он остался. Уснул в кресле, даже за Синтией не поехал. Устал?

– Холодно, надо подбросить дров, – пробормотал он во сне.

Холодно? В доме было натоплено, я давно сбросила шаль. Я поднялась с кресла, отбросив книгу, проверила Арианну – она, проснувшись, беседовала с привязанной к люльке деревянной птицей, и подошла к Никки.

Он закашлялся, я положила ладонь на его лоб. Горячий! Он поймал мою ладонь и поцеловал.

– Никки, ты … заболел… – не веря собственным словам, сказала я.

Как это возможно? Он ведь целитель!

– Ничего страшного, переохладился. Завтра буду в порядке. Разведёшь мне аспирин? – вымученно улыбнулся он.

Господи, он еще и меня успокаивает!

Аптечка, нужное лекарство. Руки дрожали. Болеть неприятно и страшно, но когда болеют любимые – во много раз страшней.

Я подала Никки стакан, дождалась, когда он выпьет до дна чуть солоноватую жидкость, и вглядываясь в его лицо, спросила:

– Почему ты не сказал мне, что потерял дар, Николас? Когда это случилось? Это ведь из-за меня, да? Что-то произошло в ту ночь, когда родилась Арианна?

Никки прикрыл глаза.

– Не потерял. Я от него избавился. Всё хорошо Ани. Не волнуйся.

Не волнуйся, Ани… в этом и был весь Николас. Я и не волновалась. Я была в панике. Заставила его лечь на кровать – он еще и протестовал! В доме было всего две спальни, одну из них занимали мы с Арианной, вторая ждала няню, а Никки должен был перебраться на диван в кухне.

Как же это я буду перестирывать белье? Действительно, растаю прямо в тазике с мылом!

– Надо решать вопрос с электричеством, – пробормотал Николас. – Генератор не вытянет стиральную машину.

– Поправишься, и сразу займешься, – я влажным полотенцем отерла его лицо. – Хотя мне и без электричества прекрасно живется. Господин Фостер, я не сахарная!

Николас всё время отгонял меня от хозяйственных дел, я со скандалом отстояла право стирать. Смешно и до невозможности трогательно, он бы и за пеленками следил – я не давала. Жаль, что полностью оградить его от этой стороны ухода за ребенком всё равно не удалось. Они ведь остались вдвоем, когда я ушла. У Никки не было выбора, кроме как делать всё самому.

– Нет, ты вкуснее, – улыбнулся Николас сухими губами.

Я фыркнула.

– Раз шутишь, будешь жить!

– Буду, – согласился он, уплывая в сон.

Арианна захныкала, и я поднялась с кровати, чтобы взять её на руки, а Никки тихо добавил:

– Я не шутил, Алиана.

Я застыла, успокаивая заходящееся сердце. Мне послышалось? Не может же быть, чтобы он действительно это сказал? Арианна увеличила громкость, и я выбежала из спальни, оглядываясь на него, спящего. Когда я подошла, крайне недовольная дочь самостоятельно выбралась из мокрых пеленок, а негодующий плач перешел в натуральный ультразвук. Я нагрела в чайнике воды и, справившись с переодеванием и прочими процедурами, прижала к груди теплый комочек. Она затихла, мгновенно заснув на моих руках. И я не удержалась, вернулась вместе с дочерью к Никки, присела рядом и позволила себе немного слабости – свободной рукой дотронулась до его лица, отведя в сторону отросшие белые волосы.

Что же случилось с тобой? Почему в неполные восемнадцать ты полностью седой? Никки, ты много раз говорил, что счастлив здесь, с нами. Но что могло произойти, если жизнь со мной и ребенком на краю земли в доме без электричества – стала для тебя счастьем? Имею ли я право расспрашивать? Ведь ты, мой ангел, трепетно хранишь моё спокойствие, деликатно не спрашивая ни о чем…

Никки перевернулся во сне, сдвинувшись на другой край широкой кровати, и вместо того, чтобы уйти к себе, я полусидя устроилась рядом. Тикали часы, в камине в гостиной трещал огонь, подмышкой у меня сопела Арианна, выровнялось и тяжелое дыхание Никки. Три минуты, и мы с ребенком уйдем. Я зевнула и прикрыла глаза. Три минуты.

Проснулась я от того, что Никки забрал у меня Арианну – она недовольно фыркала, причмокивая крохотным ротиком. Пора кормить.

– Спи, я сам, – улыбнулся мне он и тут же заверил: – Я уже в полном порядке.

– Николас, ты самый лучший! – сквозь сон сообщила я.

Он укрыл меня одеялом и ответил:

– Стараюсь.

Никки жалел меня, и часто вставал ночью, чтобы помочь. Нельзя сказать, что я каждую ночь не высыпалась. Но так сладко, как спалось мне сегодня, мне, пожалуй, ни разу в жизни не спалось. Арианну тоже более чем устроила компания, когда я проснулась, то обнаружила её посередине кровати между мной и Николасом. За окном занимался рассвет, я аккуратно свесила ноги с кровати, чтобы найти тапки, и Никки вдруг мучительно застонал.

Что такое? Снова жар? Болит что-то?

Положила ладонь ему на лоб – холодный! Николас открыл глаза и схватил меня за руку так сильно, что я вскрикнула.

– Это ты … – выдохнул он и, направив к сердцу мою ладонь, добавил: – прости, что напугал.

Стук сердца под пальцами.

– Я.

Арианна проснулась, Николас потянулся к ней, отпуская меня, а я потерла виски. Что-то очень знакомое почудилось мне в этом «это ты», я закрыла веки – утреннее солнце слепило глаза. И там, в темноте, я вдруг увидела зажимающего рану Никки на залитом кровью белом мраморном полу.

– Моё сердце… – прошептала я, открывая глаза.

Вздрогнул зимний лес. Меня трясло от ужаса и ничем не объяснимой злости.

– Сними футболку, Николас.

Никки поднялся с постели и, передав мне ребенка, без лишних слов стянул через голову футболку.

Ничего. Ни единого шрама. Гладкая ровная кожа. Арианна раскричалась, я последний раз посмотрела на Николаса, старательно запоминая эту картинку.

– Можешь одеваться, – я отвела глаза и занялась, наконец, ребенком.

– Хорошо, – тихо засмеялся Никки. – Пойду, сделаю тебе завтрак.

Я кивнула, с головой погружаясь в утренний детский туалет. Руки дрожали, Арианна в очередной раз громко высказала мне своё фи.

– А себе?

– Я поем у Синтии, – крикнул мне Николас с кухни. – Ты же знаешь свою няню.

Знаю. Я улыбнулась, окончательно успокаиваясь. Всё хорошо. Привиделось. Вероятно, мозг трансформировал страх за него в наиболее яркую для разума картинку. Чистые пеленки. Горячий чайник. Бутылочка.

Никки накинул куртку, подошел ближе и поцеловал в висок.

– Скоро буду, – сообщил мне он и вышел на улицу.

Снимай футболку… гениально.

Но Николас! И снял ведь! А прикажи я ему и штаны снять, тоже бы снял? Я хохотнула, помешивая в кружке сахар. Птичка над люлькой качнулась, Арианна всё-таки достала её ножкой. Растет.

Да…я совершенно точно не нормальная, и Никки такой же. Наверное именно поэтому мне так хорошо с ним живется. Но что есть норма? Не его ли, кстати, слова?

«Может быть, без тебя и небо, и земля – всего лишь галлюцинации умирающего в одиночестве разума?»

Рука в руке. Он мотает головой, сбрасывая несуществующую челку.

«Николас, ты подстригся?» Его лицо в прозрачных водах пруда.

Живот потянуло. Я поморщилась и, опомнившись, приняла таблетку обезболивающего. Нет… только не сейчас! Пожалуйста! Спокойно! Дыши! Вдох – медленный выдох. Никки будет через полчаса, половина из которых прошли, пока ты завтракала!

Вдох-медленный выдох. Стрелки часов – как маяк и якорь. Полный оборот, минута. Как же это странно видеть весь мир вокруг и одновременно ничего не видеть. За окном завизжал мотор.

– Алиана!

Вместе с ним внутрь влетела стужа.

– Никки, – улыбнулась я. – Скажи, ты помнишь, как мы купались в пруду?

Он сбросил куртку и, проверив глазами ребенка, прижал меня к себе.

– Ани, – простонал он мне куда-то в макушку. – Я же просил тебя… не вспоминай.

Бонк поправил защитные очки и, прицелившись сквозь жёлтые стекла, нажал на курок. В ладонь ударило отдачей, Ральф сдвинул наушники и, сняв очки, вгляделся в подъезжающую ближе мишень.

– Восемь, – в голосе императора слышалась улыбка. – Мог бы и точнее.

– Из этого старья? – показательно оскорбился Бонк и протянул Юрию пистолет.

Его величество ласково погладил серебряную вязь на корпусе.

– Коллекционное оружие, единственный экземпляр, а ты – старьё. Как не стыдно?

– Да, был неправ, – согласился Ральф и бросил взгляд на настенные часы.

– Кстати, о времени, – заметил Юрий, отдавая слуге пистолет. – Сегодня ты останешься во дворце.

Бонк выгнул светлую бровь.

– До Весеннего бала всего ничего, а ты всё никак не можешь найти время, чтобы дать портным снять с тебя мерки.

– Виноват, – опустил голову Ральф, но затем вытянулся в струнку, расправил плечи и, широко улыбаясь, заявил: – исправлюсь, мой император!

Юрий довольно рассмеялся.

– Да-да, господин Бонк. Уж будьте любезны. И тогда я даже разрешу вам открыть бал танцем с моей невестой.

Бонк не дрогнул, ослепительная улыбка так и сияла на его лице.

– Это честь для меня, – вежливо сообщил он императору и коротко поклонился.

Да, время было на стороне Ральфа, и всё же неумолимо бежало вперед. Лето сменила осень, за осенью пришла зима. Сразу после Рождества закончился и год траура по покойному императору, закончилась и отсрочка для Лиз. Дату свадьбы, вероятно, объявят на Весеннем балу. Логично, надо сказать.

Его величество вдруг прикрыл веки и, поморщившись, взмахом руки велел Бонку уйти.

Ральф сцепил челюсти, но послушался. Вышел из тира и на ходу бросил гвардейцу:

– Медика его величеству. Сейчас.

Бонк свернул в длинный серый служебный коридор. Не было у него желания с кем-либо разговаривать, да и видеть никого не хотелось. Дворец на то и дворец, вечно шляются все кому не лень. Брюзжал, конечно. Не было здесь праздно шатающихся, но вести речи о пошлинах, налогах, производстве, постоянно балансируя между интересами частными и общими, сейчас не было даже не сил, настроения.

Сил же было с избытком, как никогда.

У покоев его действительно ждал озабоченный портной вместе с парочкой тихих помощниц. Ральф надел новый мундир, терпеливо выдерживая долгую примерку. Юрий был неправ, мерки давно были сняты. Просто надевать эту тряпку Бонк лишний раз не хотел – алый парадный мундир, белые перчатки и такой же белый аксельбант, вызывал у него неприятную ассоциацию с алой кровью на белом мраморном поле.

Его оставили, наконец, в покое. Ральф ополоснул лицо холодной водой и, накинув на плечи плащ, вышел из комнат и приказал слуге подать автомобиль к служебному ходу.

Стемнело. Бонк смотрел в окно на яркие вывески и почти физически ощущал нежные руки сестры на своих щеках.

«Всё получится, маленький Ральф … а если нет…позови …»

Ральф потянулся за лаской призрачных пальцев, прикрывая глаза.

Одно лишь слово, и Валлия утонет в крови. Нет, он не станет звать. Справится и так. Злая усмешка исказила его лицо: что же зря он живет во дворце? Второй год.

Автомобиль остановился, Бонк приказал водителю ждать. Охрана знала страсть наследника к сладкому, а потому не удивилась странному выбору заведения. Здесь, в рабочем районе на окраине города, подавались знаменитые на всю столицу валлийские крендельки. Сюда привозил их с сестрой и Элизабет господин Холд-старший. Почти два года назад.

В зале было полно свободных мест. Ральф сделал заказ, расплатился. Кассир поставил кружку с кофе на затертый пластиковый поднос. Тарелка с выпечкой оказалась бумажной, грязно-серый картон моментально пропитался жиром, и Бонк вдруг понял, что задерживает очередь в ожидании приборов. Вон и салфетка, руки вытирать.

Чертов дворец, нахватался замашек. Ни дать ни взять, аристократ. А ведь если вдуматься, ему повезло. В отличие от детей громких фамилий он, бывало, и руками ел, и всё еще помнил, как это вкусно.

Ральф улыбнулся мыслям и двинулся вглубь заведения. Остановился напротив одного из столиков и вежливо уточнил:

– Позволите присоединиться?

Посетитель извлек из кармана платок, нервно отер выступивший на лбу лоб и ответил:

– Конечно, буду очень рад.

Бонк поставил поднос на стол и сдвинул его к окну, усаживаясь на свободный диван напротив. Пластиковое дно шаркнуло о такой же потертый стол. Мужчина дернулся и потянулся к пустой кружке.

– Я налью вам кофе, – улыбнулся Ральф, поднимая за белую ручку стеклянный кофейник. – Прощу прощения за опоздание – задержали дела. Давно ждете, господин Ортон?

Мужчина выдавил улыбку, принимая помощь.

– Ничего, вы занятой человек, господин Бонк, я всё понимаю. Но вы искали встречи со мной, и вот я здесь. Хотя, признаться, очень не люблю шантаж. Не боитесь, что он может сработать и против вас, Второй?

Ральф понятливо хохотнул, широко улыбнулся, продемонстрировав ямочки на щеках:

– Страх бодрит лучше кофе, господин Муха.

Белый бросил быстрый взгляд в окно на припаркованный черный автомобиль.

– Бодрит. Еще как бодрит, – согласился он и посмотрел на Бонка, буравя взглядом маленьких глубоко посаженных глаз. – Говорите.

Ральф нарочито медленно отпил горький кофе. Удивительно приличный для этих обшарпанных стен.

– Вы мне нужны, – наконец с улыбкой заявил он. – Все ваши действия отныне должны быть согласованы со мной.

Муха отвел взгляд, промокнул выступивший над губой пот.

– Иначе что?

– Иначе? – Бонк показательно задумался. – Кара небесная вас устроит?

Белый замер, неверяще на него посмотрел. Ральф легкомысленно пожал плечами. Разумеется есть у него в кармане угрозы конкретнее. Родственники, друзья, увлечения… безопасники Юрия не отказывали Бонку, да только копать слишком глубоко – привлекать ненужное внимание. Ни к чему это. Пока ни к чему.

– Смешно, – выдавил мужчина, но не смог скрыть превосходство во взгляде.

Ральф довольно сощурился. Именно этого он и хотел: чтобы Муха во время разговора не воспринимал его всерьез. Глядишь, и скажет что-то лишнее. И белый не разочаровал.

– Шантаж не ваш конек, Второй, но это не важно. Я встретился с вами только лишь потому, что хотел этого сам.

Ральф выгнул светлую бровь, позволяя Мухе закончить.

– Где Николас, господин Бонк? Что маршал сделал с мальчиком?

Даже так? Значит, белый знал о том кто такой Фостер на самом деле. Интересно. И, судя по подрагивающим от нетерпения губам, он искренне привязан к своему Молчуну.

– А почему маршал должен был что-то с ним сделать? – улыбнулся Ральф.

– Не изображайте идиота, – скривился Муха. – Где он?

– Скажите, господин Ортон, что вы знаете о Бонках, и обо мне в частности? Ну, помимо того, что меня необходимо устранить?

– Как минимум то, что я выстрелю в вас быстрее, чем вы сможете ударить меня электричеством, – процедил мужчина. – Прекратите паясничать. Шутки кончились, господин Бонк.

Ральф прикрыл веки, наслаждаясь родной темнотой. Она обняла его за шею, растрепала волосы нежной рукой. Над столом мигнул свет, электрический ток побежал по проводам, обрываясь на границе северного леса. В маленьком домике у холодной и быстрой речки, на широкой кровати, раскинув ручки, упираясь ими в уставших родителей, спала наследница сожженной крепости. Крохотный комочек, примиривший Ральфа с собственной сутью.

– Николас в Эдинбурге, – просто ответил Бонк. – Теперь он хранит духа нашего леса, – и, улыбаясь, добавил: – даже двоих.

– Духа леса? – выплюнул белый и неприятно рассмеялся.

Эхом вторил ему радостный смех любимой сестры. Никого не надо звать: бездна в венах послушна, потому что Ральф и сам – темнота.

Темнота.

Спи, маленькая принцесса. Расти. И люби. Не все люди одинаковы. Не все предают. Есть и те, кто будет верен тебе до конца.

Муха захлебнулся смехом. Пот струёй покатился со лба к виску.

Ральф позволил темноте шептать. Тысячи голосов, тысячи жизней – в его, Бонка руках. Сожми ладонь, и лихорадочно бьющееся скользкое сердце разорвется прямо в твоих пальцах. Противно, если честно. Да и не нужно, человеку напротив жить осталось каких-то пару лет.

Бонк невесело хмыкнул. Надо же, Ральф совсем не целитель, а откуда-то знает – мотор в груди белого давно истощен.

– Вам бы к кардиологу, – покачал головой Бонк и чуть сжал пальцы.

Посинели мясистые губы Мухи.

– Обязательно дам вам адрес своей любимой больницы. Сразу, как мы с вами придем к соглашению.

Белый захрипел. Ральф отпустил чужое сердце и брезгливо смахнул призрачные капли крови на грязный пол кафе:

– Не трогайте пистолет, господин Ортон. Он выстрелит в вас.

Муха достал дрожащую руку из-под стола, вытер лицо и пробормотал:

– Вам показалось, господин Бонк. Никаких пистолетов.

– Вот и славно, – кивнул Ральф, поймал бегающий взгляд мужчины, и радужку белого затопила темнота.

Бездна тихо смеялась на тысячи голосов.

Люди… найдут объяснение всему, даже необъяснимому. Так уж устроен человек.

Вот и Ортон решил, что недооценил молодого Бонка, и тот тоже прихватил с собой пистолет. Как некстати ему стало худо! Нет, больше он не станет откладывать визит к врачу. Тут северянин прав.

Ральф поморщился, чувствуя, как всё дальше и дальше вязнет в болоте сознания Мухи, захлебываясь в густой жиже чужих мыслей.

«Второй опасен. Слишком опасен. Муху предупреждали, но он помнил, как доверчиво Бонк смотрел на друга, и с чего-то решил, что сможет и им управлять. Но наследник Юрия, очевидно, неуправляем. Значит, сейчас нужно соглашаться со всем. Дождаться, пока он отвернется и выстрелить в спину. Это – единственный шанс.

Николас поймет. И простит. Это и для его блага тоже! Ни к чему мальчику бомба замедленного действия в друзьях».

Ральф поморщился, отпуская дар, и запил горьким кофе отвратительный привкус на губах. В памяти всплыли слова Фостера: «Знаешь, почему я так редко пользуюсь даром?» Тогда «пустить кого-то чужого в себя» казалось метафорой, зато сейчас он сполна понял друга.

Омерзительно это – ковыряться в чужих мозгах.

А у белого чудные мысли. Ничего, оно и было понятно – просто не будет. Когда бы в его, Ральфа, жизни хоть что-то было гладко? Но до весеннего бала еще есть время, он успеет навести нужные мосты.

Даже в живых Муху оставит, исключительно из-за нежных чувств Ортона к другу. Он ведь, ни больше, ни меньше, а заменил Фостеру отца, и потому имел полное право пользоваться сведениями, предоставленными юным Холдом. Прелестно. Еще прелестнее, что он уверен: мальчик привел к нему Ральфа из лучших побуждений. Ошибся, но что взять со слабоумного?

– Я пришлю вам весточку о нашей следующей встрече, Лукас, – намеренно фамильярно обратился к белому Ральф. – А пока, отдыхайте. Всего вам доброго.

Он поднялся с дивана, оставляя растерянного мужчину за своей спиной. Шаг, еще шаг. Что если бездна обманет? В крови зашкаливал адреналин. Ральф прикрыл веки и, прислушиваясь к тихому смеху любимой сестры, призрачными пальцами перехватил пистолет в ладони Мухи. Он дошел почти до самых дверей, когда раздался глухой выстрел. Обернулся и, демонстрируя поскуливающему от ужаса и боли белому ямочки на щеках, сказал:

– Я предупреждал.

Ортон прострелил себе колено. Заживет, но будет хромать.

Какая жалость.

Ральф вернулся во дворец и, стоя у раковины в мраморной уборной парадного крыла, до тех самых пор пока кожу на ладонях не начало саднить, намыливал руки, смывая с пальцев невидимую кровь.

Дни текли ржавой водой из-под крана. Пришла весна. В дворцовом парке зацвели деревья. Ральф не первый год жил на юге, но всякий раз удивлялся ярко-белым цветам, облепившим пока еще лишенные листвы ветви. Вот и сейчас Бонк стоял у раскрытого окна, вдыхая их тонкий аромат.

– Прошу, господин Бонк, – деликатно отвлекли его от крайне увлекательного занятия.

Ральф развернулся и присел на указанный стул. Расческа с каким-то средством, пара отработанных движений – и из зеркала на Бонка смотрела прилизанная версия его самого.

– Поправить что-то? – уточнил у него парикмахер.

– Нет, всё прекрасно, – без эмоций ответил Бонк и понятливо задрал подбородок, позволяя мужчине равномерно нанести пену для бритья.

За спиной щелкнул дверной замок. Ральф бросил взгляд в зеркало и чуть улыбнулся. Его величество, уже полностью собранный в отличие от наследника, вошел в спальню Бонка, чтобы встать у любимого хозяином комнаты окна. Парикмахер отошел к столику – взять острую бритву, вернулся. Поднял руку, намереваясь начать со щеки, но был остановлен Юрием:

– Дайте мне, – император протянул ладонь, забирая бритву, и вскоре Ральф уже наблюдал его сосредоточенное лицо прямо перед собой.

– Не дергайся, – с улыбкой сказал ему Юрий.

– И не думал, – серьезно ответил Бонк и подставил его величеству шею.

Каждый день по острой грани. Что ему какой-то нож у сонной артерии?

Лезвие почти ласкало кожу, Ральф терпеливо ждал, пока Юрий закончит, и мысленно подсмеивался над ситуацией: кто бы мог подумать, каких только талантов нет у императора? Политик, юрист, историк, лингвист и … брадобрей.

Юрий отвел руку, наклонился к Ральфу и тихо шепнул в самое ухо:

– Я еще и вязать умею.

Бонк расхохотался:

– Полезное умение, ваше величество.

Император критически оглядел результаты своей работы, вернул мастеру бритву и ответил:

– Еще как. Меня, кстати, давным-давно научил твой драгоценный Ник. Не могу не признать, отлично успокаивает нервы.

Парикмахер снял с плеч Бонка накидку, бесшумно собрал свои инструменты, поклонился и оставил их. Ральф поднялся на ноги и, сняв с вешалки красны мундир, накинул его на плечи.

– Неужели?

Юрий шагнул к наследнику, поморщился, чуть подволакивая ногу.

– Отец любил связанный им плед, я хотел подарить ему другой. Лучше.

Император поправил ворот Бонка, помог справится с манжетами.

– И как? – уточнил Ральф.

– Никак, – улыбнулся Юрий. – Плед я подарил, но он так и остался лежать где-то в ящике.

В дверь постучали, дворцовый распорядитель заглянул в спальню:

– Пора, ваше величество.

– Уже идем, – ответил за императора Ральф.

Длинный коридор, красный ковер, безмолвный разговор двух удивительно похожих в алых мундирах мужчин.

«Волнуешься?»

«С чего бы мы волноваться перед танцами?»

«Так ведь тебе за меня отдуваться».

Ральф хмыкнул:

«Да с этим-то как раз я давно уже … примирился…»

Они остановились у закрытых дверей, терпеливо ожидая, пока их объявит распорядитель. Лакеи взялись за дверные ручки, и боковым зрением Бонк заметил, как резко побледнел Юрий.

– Ждать! – Ральф взмахнул рукой и подхватил падающего императора. Закинув руку Юрия себе на плечо, дотащил его до одинокого красного стула у стены коридора.

Его величество медленно выдохнул сквозь сжатые зубы, улыбнулся краешком рта и приказал:

– Иди. Гости ждут.

Ральф дернул щекой.

– Иди! – зло повторил император.

Гвардейцы обступили Юрия, Бонк слышал, как начальник охраны велел позвать медика.

– Слушаюсь, – процедил Ральф и, вернувшись к закрытым дверям, расправил без того прямую спину.

«Скажи, Ральф, ты любишь Валлию?» – услышал он усталый голос его величества в своей голове.

Бонк спрятал руки за спиной, качнулся с пятки на носок.

«Скорее да, чем нет».

Лакеи распахнули створки. Яркий свет ударил по глазам. Ральф поднял руку, объявляя Весенний бал, а Юрий признался:

«А я – ненавижу».

Ральф вздрогнул, но нацепил на лицо широкую улыбку и сошел к ожидающим приглашений дебютанткам.

– Подарите мне танец, прекрасная госпожа, – подал он руку первой девице в ряду и под пронзительную песнь скрипок открыл Весенний бал.

Поворот. Рука на тонкой спине. Банальный комплимент дрожащей от волнения партнерше.

Запах спирта. Дворцовый медик стравливает воздух с иглы и вводит лекарство. Его величество закрывает глаза, улыбается.

«Не тревожься. Танцуй. Развлекайся. И будь осторожен. То, что простил тебе я, Холд не простит».

Первый круг закончился, к ним присоединились другие пары. Бонк сцепил челюсти, заметив Слоуна, протягивающего ладонь его, Ральфа, женщине. Спокойно. Терпение. Она рядом. Она в безопасности. И алое платье её на фоне бледных нарядов дебютанток, сияет кровавым пятном.

Ральф мысленно хмыкнул: «Беспокоитесь за меня, мой император?»

Длинный коридор. Обесточенное крыло. Его величество, наплевав на рекомендации медика, устроился в кабинете, на том самом диване, который извечно занимал Бонк.

«Беспокоюсь. Я люблю тебя, Ральф»

Поворот, поклон, поворот.

«Фи, ваше величество, какая пошлость», – улыбнулся Бонк. Восторженно выдохнула девушка в его руках. Ральф опомнился и под хриплый смех императора оборвал мысленный разговор.

Музыка стихла, Ральф сопроводил партнершу туда, откуда взял и вежливо поклонился. Губы её задрожали, сказка закончилась, не успев начаться. Так бывает. Увы.

Была бы у него возможность, Бонк бы и вовсе не танцевал.

Желание хоть на миг побыть в тишине стало невыносимым, и Ральф решил использовать короткий перерыв между танцами с пользой, а именно, отсидеться в мужском туалете.

По дороге его пару раз перехватили, будто бы между делом, напоминая о нерешенных вопросах. Бонк отшучивался, пресекая серьезные разговоры, и мысленно смеялся: даже здесь, на балу, ему не давали забыть, кто он есть.

Наконец он нашел нужную дверь. Ральф встал у раковины и, глядя в глаза своему отражению, открыл вентиль с холодной водой. Он смирился с потерей Рэндольфа, его перестали тревожить зеркала. Черную дыру на месте незримой связи с близнецом заполнил собою Юрий.

Император не лгал. Он действительно любил Бонка, пусть и несколько странной, безумной любовью. Хуже всего, что такой же ненормальной привязанностью Ральф ему отвечал.

***

Снова зал. Разговоры. Музыка. Яркий свет. Под мундиром не носят часы – пустое запястье. Ральф огляделся, чтобы на огромном золотом циферблате под потолком сличить время.

Семь. Восемь. Алое платье Лиз, и среди тысячи голосов он различает один её нежный смех. Восемь сорок. Быстрый взгляд на любимую женщину.

Невеста императора снова танцует. Во дворец с опозданием прибыл господин Холд.

Алый туман вился вокруг отца и дочери, или то в движении сливалось в кровавое пятно пышная юбка её платья. Холд вдруг напрягся, будто к чему-то прислушиваясь, и остановил танец. Ральф глотнул вина, когда маршал повернул к нему голову.

Бонк широко улыбнулся и приветственно кивнул. Странная всё же штука – судьба… они оба любят Элизабет, оба готовы жизнь отдать ради Николаса, а вот поди ж ты…враги. Ну что ж, бывает. Бывает и так.

Ральф развернулся на каблуках, лакеи распахнули перед ним двери. Прохладный влажный воздух коснулся лица. Он вдохнул полной грудью и, вернув слуге пустой бокал, подошел к мраморной ограде балкона.

Солнце садилось, окрашивая небо в алый, и в свете заката золотые шпили собора корчились в иллюзорной агонии пожара.

«Мой любимый храм», – с улыбкой в голосе, заметил его величество. В руках он держал подаренный ему на день рождения коллекционный пистолет. Бонком подаренный.

«И мой», – признался Ральф.

«Да что ты? – смешок. – И когда ты был в нем последний раз, расскажешь?»

«Да вот… был недавно», – тяжелый вздох.

В храме пахнет ладаном. Тонкие руки обвивают сзади, в маленькой кабинке для исповеди царит темнота. Нежные пальчики порхают по груди, спускаются ниже. Ральф перехватывает тонкое запястье у самого ремня и со смешком говорит:

– Ай-яй-яй, юная госпожа. Это ведь святотатство.

Лиз упирается в его спину лбом и выдыхает:

– У меня стресс. Это подло отказать мне в своем теле сейчас, господин Бонк.

Темно, но Ральфу не нужно видеть. Элизабет опускается на колени, и ожидание ласки почти такое же сладкое, как она сама.

Он сцепил челюсти, обрывая воспоминание.

«Не стыдно?» – хохотнул Юрий.

Наследник императора облокотился о каменный парапет и, ладонью подперев подбородок, покачал головой:

«В связи с тем, что храм этот создан во славу моего далекого предка, а потому в какой-то степени моё наследство… нисколечко»

Император хрипло рассмеялся:

«Передай Холду, я жду его в кабинете».

И прежде чем снова оставить голову Ральфа в единоличное пользование хозяина, приказал:

«Раз мы оба любим этот собор… похорони меня в нем».

Похоронить …но ведь сейчас Юрий жив. А потому… думай Бонк, думай. Думай, иначе приказ этот придется воплощать в жизнь. И больно будет не мертвецу, а живому.

Громко заиграла музыка, Ральф закрыл веки, позволяя темноте забрать чувства и страхи, горько улыбнулся. Да, он думал.

Найти логику в неподдающейся никакому объяснению силе почти невозможно, но они с Ником пытались. Строили версии, поднимали архивы, читали писание, а потом отбросили все свои догадки, как несостоятельные, решив оперировать исключительно настоящим и …фактами.

Лес – вся из себя аномалия, белый камень надгробия Эдинга, сгоревшая крепость (почти восстановленная), и теперь уже трое прямых наследников Бонков. Алиана, Ральф, Арианна.

С сыновьями Александра было более-менее ясно. Умирая от руки императора, Бонк старший добровольно передал любимому крестнику силу, итого: старший был тьмой одарен, младший проклят. И даже логика в этом имелась, Юрий получил медленно убивающий его дар от отца. Холд обладал невероятной для человека харизмой, легко вел за собой, вполне успешно пользуясь красной силой. Хотя, черт его знает, может он и без силы бы справился?

С внуками было сложнее… назвать Ника здоровым уж точно было нельзя. Лиз… Фостер был уверен, что частые тяжелые простуды сестры тоже были неспроста. И этой его мысли даже нашлось подтверждение – Лиз не болела ничем серьезным после Рождества, чуть позже, чем Рождества, если быть точным. После того памятного вечера в библиотеке. И, черт возьми, Ральф был бы счастлив, укреплять её здоровье по несколько раз на дню. Жаль, но пока никак.

Ладно, тут ещё куда ни шло, а вот сами Бонки…

Очевидно, они все были связаны с лесом, демоном, бездной, или как там еще назвать всю эту силу, Ральфу нравилось «темнота». Это определение больше всего походило на его собственные ощущения. Очевидно, что сила эта передавалась по крови, но самым одаренным оказался старший ребенок. Хотя, есть вероятность, что такая «щедрость» распространялась на девочек.

А вот Арианна, по словам Николаса, силы не имела. Обычный человеческий ребенок, может быть, чуть более развитый. Фостер был счастлив. Счастлив-то, счастлив, да только ценой этой нормальности стал его собственный дар.

И всё бы ничего, Ник только рад был от него избавиться, но… оставалась Боль. Фостер дышать боялся на Ани, связывая приступы с возвращающейся памятью, жил с матерью своей дочери как с сестрой, и … не терял надежды на светлое будущее. И, в принципе, последние месяцы внушали оптимизм, но кто знает, что будет дальше? Что если однажды она забудет не только Ника, но и себя.

А Юрий … Ральф видел его медицинскую карту. Здоров, и не должно быть у него никакой боли. Точно так же, как и у Алианы. Только вот император, будучи здоровым, мучительно умирал, а сестра пряталась от боли в тумане.

И черт возьми, Ральфа всё это не устраивало!

Если Александр оторвал себе кусок силы, а демон, что тоже логично, захотел её вернуть… понятна нормальность маленькой племянницы – она целая.

Осталось понять, как собрать остальных…

Ральф и сам ощущал красный туман чем-то вроде еще одного утраченного органа чувств. Тоска, фантомные боли и всё-такое. Его тянуло к Нику, его тянуло к Лиз, его тянуло к Юрию, и всех их тянуло к нему, а вот Холда-старшего он опасался. Господин Николас был поцелован тьмой, и лишь казался обычным человеком. Далеко не факт, что Ральф смог бы сопротивляться его прямому приказу. Застрелиться, к примеру.

Шаги стали ближе, и Бонк невесело хмыкнул, а вот и господин маршал.

– Представляете, саксонцы предложили нам мир, – услышал он сарказм в голосе Холда.

– Что вы говорите? – Ральф повернул к нему голову. – Опять?

Господин Николас хмыкнул, встал рядом и, сделав глоток вина, посмотрел на собор. В темных глазах его отражался алый закат.

Маршал намеренно не поздоровался, демонстрируя Бонку его истинное место – где-то на дне. Ральф намеренно не поздоровался в ответ, так же явно давая понять, что плевать он хотел на мнение Холда. Ему и на дне неплохо.

– Да. В Валлии изменилась политическая обстановка, и южане сменили курс.

– Изменилась? – деланно удивился Бонк.

Холд кивнул.

– Пару месяцев назад куда-то пропали белые. Парочка хилых демонстраций, «мы против войны», «мы за мир во всем мире» – не в счет. Странно, и очень похоже на выжидание перед решающим рывком. Вам так не кажется?

– Я мало, что в этом понимаю, господин Холд.

– Не страшно. Я вам объясню, – улыбнулся маршал. – Когда усыхает источник, до этого стабильно насыщающий карманы, начинают говорить те, кто до этого молчал. И вот тут-то и выяснилось, что саксонцы имели непосредственное отношение к белым. Я проверил полученные от вас сведения. Деньги, действительно, шли с юга, через господина Дарема-старшего.

– А потом Дарем умер, – кивнул Ральф. – Незадача…

– Еще какая, – подтвердил Холд. – Где ваш друг, господин Бонк? Где сейчас младший Дарем?

– Друг?

– Друг, – подтвердил маршал. – Мне передали, что последний раз его видели несколько дней назад вместе с вами, вот в этом самом соборе. Или вы ходите молиться с врагами?

Ральф дернул уголком рта.

Они с Тедди действительно расстались почти по-дружески. Теодор перевел в банки Саксонии не только свои финансы, но и средства мачехи. С её согласия, разумеется – Ральф с превеликим удовольствием воспользовался темнотой и подписал рукой Кэтрин все бумаги. Ох, каким сладким был ужас в её глазах, когда она поняла, что не управляет своим телом. Как к лицу ей была эта перекошенная улыбка.

У южан женщины даже лица не имели право открывать, что уж о свободах говорить? Прелестная госпожа Дарем теперь в полном распоряжении пасынка. И никто не вступится, никто ничего не скажет. Ральф получил белых и Дарема, и, что самое приятное, ему это ничего не стоило, сплошное удовольствие!

А Тедди теперь имел любимую мачеху. Наверняка, с фантазией и в самых разнообразных позах. Но Бонка это уже не касается. Ах, да. Горничная, давшая то самое интервью об Алиане, уехала с новой госпожой.

Мелочно. И пусть. Зато он, наконец, удовлетворен.

– Тедди перебрался на юг. Насколько мне известно, в Саксонию. А в храм мы ходили … – Ральф сощурился и закончил: – помолиться за его удачу на новом месте.

Маршал глотнул вина и, поджав губы, процедил:

– Какого черта?

Какого черта? Всё просто. Ральфу Дарем нужен живым. Зря Бонк, что ли, в юристы пошел? Зря, что ли, его лично учил Юрий? Не зря. Вот он и нашел маленькую, но очень удобную лазейку в законе о высшей крови.

Солнце вспыхнуло особенно ярко. Уходя за горизонт, оно облизывало купола собора, оставляя черные остовы вместо себя.

«Да-а-а»

Темнота рассмеялась.

Ральф напряженно застыл, он узнал голос сестры. Сердце сжало тоской. Ани…снова ушла? А он-то наивно надеялся, что хоть на севере всё нормально…

«Что есть норма?»

Алиана ответила ему.

Как же Николас? Как же Арианна? Они ведь ждут тебя, вернись к ним, Ани.

Она молчала, и Ральф, вспомнив слова Фостера, что темнота не знает имен, снова спросил:

Как же дитя?

«Дитя… Дитя не может вернуться, мальчик мой…белый камень не получил силы…»

Белый камень не получил силы? – на спине выступил липкий пот. – Силы… или крови? Ральф вспомнил о выборе. Сестра или друг? А ведь Николас жив… алтарь не получил свою жертву.

Твою же мать, что же ты натворил, Александр? Ты натворил, а нам с этим дерьмом разбираться!

– И долго я буду ждать ответа? – возмутился Холд на краю сознания.

Ральф выгнул бровь – ответа?

Ах да, какого черта он отпустил Тедди…

Он сглотнул, во рту горчило:

– Я считаю, что сыновья не должны отвечать за грехи отцов, господин Николас. Кстати, вас срочно вызывает император.

Голова разрывалась от боли, Ральф облегченно выдохнул, когда на балкон вышел слуга императора – хотя бы несколько секунд, взять себя в руки, пока господин Итан передает маршалу просьбу Юрия.

Слуга поклонился и оставил их.

– Вы ходите по краю, господин Бонк, – покачал головой маршал и, прежде чем уйти, заметил: – Единственная причина, по которой вы всё еще дышите, не спешит возвращаться домой. Так зачем же я должен терпеть вас?

Ральф пожал плечами. Хороший вопрос. И у него даже ответ имелся – родственников принято терпеть, но беседа с маршалом уже мало его волновала. Медленно проступая из темноты, в шаге от него соткалась Алиана.

– Люди …они всегда предают? – жалобно спросила она, вглядываясь в его лицо. – они все … все одинаковые. Воин, целитель, отец или сын… всем нужна одна красная сила…

Ральф улыбнулся и раскрыл объятья. Ани всхлипнула, бросилась ему на шею, прижалась, обвила руками и, заглянув в глаза, с детской обидой спросила:

– Почему он меня не предал?

Сердце стучало, и Ральф ничего не видел. Невыносимая для человеческого тела сила разрывала мышцы. Он держал в руках и всей душой жалел не сестру, он утешал Эдинбургский лес. Тяжело вздохнув, он ладонью провел по светлым волосам.

– Николас – другой, Ани. Все люди разные. Что мне сделать? Как тебе помочь?

Эдинг улыбнулся губами сестры и, целуя его ладонь, растаял:

– Нужна сила.

Нужна сила… Отличная подсказка, очень в духе леса. Бонк потер ноющие виски.

Сила… Александр разбудил демона, отдав ему жизни солдат, и не то чтобы Ральф сильно любил людей, но пойти на это? Нет. Может быть, в жилах его действительно течет божественная кровь, да только откупаться ни в чем неповинными, чтобы спасти сестру… Алиана никогда ему этого не простит, и … не переживет.

А вот маршала он отдал бы лесу без особых сожалений. Только вряд ли Холд обрадуется, да и Лиз. Она любит отца, даже боготворит. И Ник… тоже к нему привязан.

Передать это всё Фостеру? Так с него станется вздернуться, ради того, чтоб вернуть сестру… а потом она узнает, что его больше нет, и вздернется вслед за ним, вот будет классно!

Ральф хмыкнул, изо рта вылетело облачко пара. Он обернулся на окна дворца и увидел покрывающие стекла морозные узоры. У приоткрытой двери на балкон горкой стояли наполненные игристым вином бокалы.

– Почему так холодно? – шепот слуги. – Черт возьми, это же лед…

Стекло звонко лопнуло, а Ральф, услышав тяжелые мужские шаги с галереи, повернул голову. Маршал?

Холд сорвался на бег, лицо его было бледным, и, какой каламбур, лица на нем не было.

– Алиана… – хрипло сказал он, обвел балкон пустым взглядом. – Ана! – отчаянно выкрикнул маршал и замер.

Ральфу стало не по себе, он уже давно ничего не боялся. Даже сотканная из темноты сестра его не пугала, но сейчас…

Холд владел собой не в пример ему самому, что там, Бонк даже немного завидовал его умению держать себя в руках в любой ситуации и, чего греха таить, брал с него пример. Только этот застывший посреди балкона с горящим безумным огнем взглядом мужчина, мало походил на привычного маршала. Пожалуй, так мог бы выглядеть одержимый. Да, здесь было чего бояться.

– Алиана, – медленно повторил господин Николас, на виске его проступила вена.

Тьма зло ощерилась. Позади Холда, лицом к брату, то проявляясь, то исчезая, корчилась от боли полупрозрачная девушка. Время застыло, стихли звуки. Ани мотнула головой и посмотрела прямо на Ральфа.

– Ральф? – удивленно спросила она, испуганно огляделась, а потом заметила Холда и задрожала.

Ральфа и самого била дрожь, ну что… вот он и убедился в силе маршала. Сестра упала на колени. Злость и жалость разрывали Бонка изнутри. Холду не нужна сила, ему нужна она, но, черт возьми, а как насчет мнения самой Алианы?!

Ральф расправил плечи и, собрав волю в кулак, шагнул к Холду.

– Господин маршал, вы, простите, сбрендили? – громко спросил он мужчину.

Господин Николас моргнул, взгляд его с трудом, но сфокусировался на Ральфе.

– Да. Можно сказать и так, – он нервно дернул щекой. – У меня просьба к вам, господин Бонк. Вернее, поручение.

Дышать было трудно, каждый вдох давался Бонку с трудом, и находиться в такой близости от Холда было равносильно тому, как держать весь мир на своих плечах, так он давил. Но там, за спиной маршала, не поднимая головы, таяла в темноте Алиана, и Ральф выдохул.

– И какое? – лениво спросил он.

– Передайте вашему лесу, что если он не вернет Алиану, я спалю его к чертям.

Ани вскинула на Холда глаза и исчезла.

Маршал развернулся на каблуках, не удостоив собеседника взглядом и не дожидаясь его ответа, неторопливым шагом покинул балкон.

Холд спалит лес… Ральф и сам, помнится, думал его уничтожить. Только что будет, если эта аномалия всё же загорится? Что станет с ними всеми и… что станет с Алианой?

Наследник императора потер уставшие глаза. Сил не было не то, что танцевать, даже стоять. Но, проводив маршала взглядом, он направился в залу. Об угрозе Холда думать тоже придется. Немного позже.

Холодный воздух обжигал, но разгоряченные выпивкой и перспективами гости почти не замечали неудобств. Слишком важным событием был Весенний бал – праздник величия Валлии. Империи, которую ненавидит император.

Да, об этом Бонк тоже давно догадался.

Александр возродил величие Валлии, он жил ей одной, и Юрий, еще в детстве, детище отца возненавидел. Сложно сказать, что именно стало решающим… боль, появившаяся вместе с открывшимся даром электричества, настолько сильная, что он, бывало, терял сознание. И ладно бы просто боль, провалы в памяти – вот, что было действительно страшным. Пусть даже они были редкими… Его высочество не был идиотом, он понимал, его убивает собственный дар. Вряд ли Юрий доподлинно знал, какой ценой получил империю и силу Александр, но то, что цену эту вынужден платить не только отец, но и сын, сполна чувствовал.

Ревность ли… к Валлии, к Холду, вот ведь злая ирония, совершенно здоровому, или к Фостеру. «Мой мальчик», так звал любимого внука император. И мальчик этот был единственным из живых, кого Александр действительно замечал.

Как бы то ни было, Юрий захотел империю уничтожить.

И Ральф отчасти это желание понимал.

Вероятно, его высочество догадывался о том, откуда дует «белый ветер». Только не счел нужным догадки подтвердить. А вот Холд, незаконный первенец Александра, горел той же страстью что и отец – любовью к империи. И мешал Юрию.

Маршал привез в столицу старшую из Бонков, и Александр, давно отошедший от дел, очнулся. Снова он включился в жизнь страны, снова ожил. И, как и много лет назад … не видел ничего и никого, а вот Холда, вернее его преданность империи, увидел. Он дал старшему сыну почти неограниченную власть, а Юрий … перехватил у Холда вторую пешку – Ральфа.

Маршал рассчитывал использовать младшего Бонка в качестве еще одного инструмента влияния на Александра, Юрий … поднял обожаемый Ральфом закон о высшей крови, и вовремя. Император, несмотря на все усилия Холда, окончательно потеряв интерес к власти, к жизни, к детям, умер. Бонк стал первым наследником молодого императора.

Умирал и Юрий, и после его смерти военные вынуждены будут присягнуть Бонку, и они присягнут. Во всяком случае, часть из них. Но даже если вдруг Ральф успеет подписать отказ от притязаний на страну в пользу Холда, давно назревающий раскол элиты станет неизбежен, империя развалится на множество частей. И поводом к этому в равной степени станет как смерть Бонка, так и его жизнь.

Белые тогда исчезли бы сами. Часть из них наверняка укрыли бы южане, в той же Новой Саксонии, Тедди как-то об этом обмолвился, именно так назвали бы оттяпанный от Валлии кусок земли с Юга. А головы радикалов саксонцы чуть позже бы подарили Холду, в качестве жеста уважения к новому главе Валлии, или что там останется от неё. Должны же убийцы Александра быть наказаны, в назидание, так сказать.

Как бы ни смешно это прозвучало, но в дело вмешались чувства. Сначала Юрий развлекался. Ему нравилось дразнить Ральфа. Злость, бессилие, почти ненависть, чистые эмоции – всё это веселило высочество и, да, отвлекало. Он играл в интерес к Бонку, но в какой-то момент, игра перестала быть игрой. Между ними двоими появилась связь, которая с каждым днем крепла больше и больше.

И лес… Все они были оплетены им, копошились внутри липких сетей. Всё запуталось … и не ясно, кто застрял больше… кто из них пауки, а кто приглашенные на обед мушки.

Ральф нашел среди гостей Лиз и направился к ней. Распорядитель объявил последний танец, Он улыбнулся и подал локоть собранной и натянутой, будто струна Элизабет.

Шаг. Поворот. Поклон, снова шаг.

Два года по острой грани, и любовь как адреналиновый наркотик. Они оба сунули голову в петлю, там, в храме. Теперь на одной чаше весов императора любовь к Бонку, на второй – ненависть к Валлии. Ральфу остается только ждать, что выберет Юрий.

Жалеть не о чем. Бонк улыбнулся, вспоминая перепуганное лицо Элизабет. Недоверие, ужас, и … надежду в её глазах. Отдать её замуж за Юрия, пусть и фиктивно, смотреть, как она идет под венец с другим… ну нет. Это ведь всё равно, что предав самого себя, отказаться от Лиз. Примерно как сдохнуть, усевшись на электрический стул.

«Ну и мысли у тебя», – хохотнул Юрий.

«Твое величество? – деланно обрадовался Ральф. – Да ты никак решил с нами потанцевать?»

Он нежно провел ладонью по идеально ровной спине Элизабет. Она вспыхнула алым огнем, и там, среди отблесков пламени, Ральф вдруг увидел, как пульсирует внутри неё крошечный сгусток знакомой тьмы. Он вгляделся в усталое лицо Элизабет. Бледная, круги под глазами. Невеста императора. И его, Ральфа, вот уже несколько дней как жена. Браки высшей крови скрепляются императором. Или членами высших родов других держав, например потомками саксонских королей.

Живи и здравствуй, господин Дарем!

– Ты ничего не хочешь мне рассказать, госпожа Бонк?

Лиз улыбнулась.

– Хочу, господин Бонк.

– Говори, – дыхание перехватило, и почему-то зашумело в ушах.

Элизабет подняла на него глаза и одними губами произнесла:

– Восемь недель.

«Поздравляю, – лениво заметил император. – Будет мальчик, назови в мою честь».

Ральф моргнул, остановился и, сдерживая невыносимое желание схватить её на руки и закружить, быстро поцеловал её ладонь. Лиз рассмеялась, а Бонк увидел тяжелый дубовый стол:

– Значит, свадьбы не будет, а будет отречение? – Холд выгнул бровь. – Что ж, этого следовало ожидать. Полагаю, на документе не хватает только моей подписи, вижу – он уже заверен. Преемником назначен Ральф Бонк?

– Свадьбы не будет, – подтвердил Юрий.

«Заметь, я ничуть не соврал, – мысленно усмехнулся он. – Свадьбы не будет, потому что она уже была».

Ральф сглотнул, сердце застучало. Вот он, тот самый ход императора. Если в документе его имя, вряд ли маршал оставит его в живых, даже если Ральф сбежит в Эдинбург вместе с Лиз… Холд не из тех, кто разбрасывается словами. Бежать будет некуда.

Никки спал. Под головой плюшевый медведь, ноги прикрыты стеганым одеялом. И Арианна свернулась калачиком рядом. Всё бы ничего, но уснули они на ковре, а Николас недавно перенес воспаление легких.

На крыльце, тихо напевая, стучала спицами Синтия. Светило солнце, золотая пыль танцевала на ковре. Я потерла виски. Откуда у нас в доме ковер?

Три шага. Я присела на корточки и замерла. Ари как будто резко выросла. Я наклонилась к ней, целуя её в щечку и вдыхая самый сладкий запах на свете. Николас тихонько застонал во сне, я рукой провела по его щеке, чувствуя под пальцами отросшую щетину, и краешком сознания отмечая их удивительное сходство с младшей сестрой.

Мой Никки… каждый миг вдали от тебя – бесконечная пустота вне времени. Но даже это мимолетное прикосновение – моя награда. Ты здесь, моё сердце, со мной и ребенком, а значит, всё не зря.

Николас распахнул глаза, поймал мою ладонь и поцеловал.

– Ты пришла? – сонно спросил меня он.

– Пришла, – медленно повторила я, не узнавая собственный голос. – Сколько меня не было?

Никки отвернулся. Поднялся с пола, умудряясь подхватить на руки Арианну и не разбудить. Отнес ребенка в спальню, а вернувшись, наконец, ответил на мой вопрос:

– Завтра Арианне исполнится год. Ты вовремя, Ани.

– Пять месяцев … – меня качнуло, я осела на стул и закрыла лицо руками.

Пять месяцев! Почти полгода…

– Ничего. Мы привыкли ждать и неплохо справляемся, – Николас сел возле моих ног и обнял мои колени. – Знаешь, Ари сама укладывает всех спать. И медведей, и кукол, и Синтию. Даже меня.

– Замечательный ребенок… – прошептала я.

Нормальный ребенок. Ни алого пламени Холдов, ни черной крови Бонков. Человек. Просто человек. Свободный от проклятия, которое люди величают даром.

В спальне зашуршали.

– Папа! – звонко крикнул детский голосок.

– И уже говорит, – улыбнулся Никки: – мы здесь!

Топот маленьких ножек. Арианна выбежала в комнату и застыла, увидев меня.

– Иди, не бойся, – позвал её Николас.

Дочь смущенно наклонила голову, белые кудряшки упали на её лицо. Такие же непослушные как у Ральфа в далеком детстве. Прижимая вязанную куклу к груди, она подошла ко мне и, отворачиваясь куда-то в сторону протянула мне крохотную ручку. Я сжала её ладошку, Арианна посмотрела мне в лицо и улыбнулась. Сверкая темными глазками и чуть коверкая звуки, она радостно объявила:

– Ты – принцесса!

Принцесса… я прикрыла веки, удерживая слезы. А что ты хотела?

Не помогло, я ладонью отерла мокрые щеки, полно печалиться! Хотя бы не ведьма! Господи, она ведь совсем не знает меня… так, может быть, это к лучшему? Когда я уйду в следующий раз? Через сколько вернусь? И … вернусь ли?

Зачем ей такая мать?! Одной ногой то ли в лесу, то ли в могиле… и высоких, в кавычках, морально-волевых качеств!

Я сцепила челюсти.

– Ани? – тихо позвал меня Николас.

– Нет, моя радость. Я не принцесса, – сказала я девочке.

– Ани, до чего бы ты не додумалась, пожалуйста, не глупи, – устало попросил Никки.

Не глупи? Да уж какие тут глупости… Как я понимала свою маму сейчас… «Ложь во благо», так сказала мне Синтия в ответ на моё «почему?». Почему она не сказала? Вот он ответ, мама всего-то хотела уберечь меня от боли.

Ари беспомощно посмотрела на Никки, и я нашла силы ей улыбнуться. Николас любит её, нет, не так, он её обожает. Арианна отвечает ему взаимностью и зовет его папой. Всё не так уж и плохо.

Не зря я ещё прошлой зимой решила, что в свидетельстве о рождении Ари в графе мать должен стоять прочерк. Ей безопаснее быть Арианной Фостер. Тот самый знак…

Я потянулась к ней и, убрав светлый локон со лба Арианны, сказала:

– Зови меня Ана.

Она вся сжалась, личико её скривилось. Ари обняла куклу и горько расплакалась. Никки подхватил её на руки, прижал к себе и ласково погладил, утешая.

– Да, это больно, – тихо вздохнул он, целуя её в макушку, – я знаю.

Я поднялась на ноги и подошла к открытому окну. Лето в этом году задержалось, в саду еще цвели цветы, и одуряюще пахли созревшие яблоки, но листья на деревьях уже пожелтели, а старый клен горел красным.

В ушах зашумело, и словно наяву я услышала:

«Если Алиана не вернется, я спалю Эдинбургский лес к чертям».

Императорский дворец, господин Холд, застывший на балконе. Ральф! Такой красивый в алом мундире…

Да, всё это было!

– Алиана… прошу тебя… – позвал меня Николас.

Я повернулась к нему и сказала:

– Так будет правильно. Это – ложь во благо, Никки.

Он нервно дернул шеей.

– Я сейчас, – пообещал мне он и вынес затихшего ребенка Синтии, а вернувшись, закрыл за собой дверь. Подошел ко мне и, схватив в охапку, с нажимом сказал: – Ложь не бывает во благо, Алиана, никогда. Уж я то знаю…

Я уткнулась ему в грудь, на миг позволяя себе забыться.

– Твой отец пообещал, что если я не вернусь, он сожжет Эдинбургский лес к чертям. Ультиматум, как ультиматум, в общем-то. Только я и без него с радостью бы от вас не уходила! Вот и выходит, что я, вполне вероятно, сгорю вслед за нашей крепостью.

Николас напрягся, и в тишине я услышала, как быстро стучит под моей щекой его сердце.

– Я уверен, у моего отца есть дела поинтереснее Эдинбургского леса, – спокойно заметил Никки. – Месяц назад он стал императором Валлии, Юрий отрекся в его пользу от трона.

– Даже если так… что это меняет? Пять месяцев в небытии, из-за одного воспоминания. Ты ведь знаешь, что именно я не могу вспомнить, Николас.

– Знаю, – тихо ответил он.

– Так что же молчишь? – я отстранилась от него и, глядя в темные глаза, спросила: – Если ложь не бывает во благо, скажи мне?

Николас мотнул головой и, спрятав руки за спиной, отвел взгляд.

– Ты права. Мне нечего тебе сказать. Пусть всё будет так, как ты хочешь.

Я горько усмехнулась. Да. Пусть всё будет так. А пока… сколько бы не было дней или часов, не принцесса проведет их с тобой и дочерью. Счастливая.

Никки тяжело вздохнул.

– Садись за стол, – сказал он. – Я сделаю тебе завтрак.

Когда Синтия и Арианна вернулись в дом, я уже была накормлена. Я обняла няню и, расцеловав, опустилась на корточки, присев напротив тихой и удивительно серьезной дочери. Вот ведь генетика … совсем как Никки в детстве…

– Иди ко мне? – я раскрыла объятия.

Она задумчиво посмотрела на куклу, а затем, решилась. Положив её на пол параллельно светлой доске, Ари подошла ко мне и обняла меня за шею.

Остаток дня мы так и провели, не отпуская друг друга. К вечеру у меня крутило спину и болели руки, и это было болью радостной. Синтия качала головой, улыбалась и вытирала глаза платком, глядя на нас. И только Никки задумчиво молчал. Ребенок начал зевать, и Николас скомандовал нам всем ложиться.

В нашей с Арианной спальне царил идеальный порядок – я только улыбнулась, увидев две ровно застеленные кровати. Даже подушки лежали абсолютно одинаково!

– Помочь тебе перестелить бельё? – спросил Николас, укладывая сонную Арианну.

– Я сама, не нужно, – я шагнула к нему. Желание обнять его, прикоснуться, было невыносимым.

Никки напрягся, дернул щекой и, пряча руки за спиной, ответил:

– Спокойной ночи.

Он развернулся и, обойдя меня, оставил нас в спальне, аккуратно закрыв за собой дверь.

Я легла на постель, утыкаясь в подушку, вдыхая такой родной запах. Весь день мне казалось, что он будто намеренно держался в стороне, не прикасаясь даже случайно.

Мне не показалось.

Утром Николас торжественно вручил Арианне краски и стопку белых листов, и ребенок творил до самого обеда. Удивительно, но в детских рисунках узнаваемыми были и северные пейзажи, и светловолосая принцесса. Переубедить Ари, что я таковой не являюсь, мне не удалось. Мы с Синтией испекли огромный торт, и вечером, под радостные хлопки, Арианна, сидя на руках у Никки, задула единственную свечку. Разумеется, при помощи брата, но как она радовалась!

Первый день рождения дочери прошел замечательно.

Шли дни. Николас всё так же раз в неделю уезжал по делам, возвращаясь с полным автомобилем продуктов, игрушек, вещей… Арианна хвостиком ходила за мной, отвлекая от нерадостных мыслей. Совсем не капризная, чудо, а не ребенок.

Я была почти счастлива. Почти, потому что с того разговора Николас сторонился меня, избегая даже случайных прикосновений. Это было больнее, чем боль, но я смирилась.

Так тоже … правильно.

Я больше не считала связь с Холдом ошибкой, ведь родилась Арианна. Ошибкой было позволить себе опереться на Никки, тем самым я и его лишала права на нормальную жизнь. Особенно печальным было то, что целительский дар его сгорел из-за меня, и это право у него появилось.

Как-то раз, раньше обычного вернувшись из Рудников, Никки принес нам новость: военные покинули Эдинбург. Бояться больше … было нечего? Возможно, но я всё равно боялась императора.

Столичные новости радовали. Белые окончательно стихли, закончилась война с Саксонией. Никки говорил, что ни одна война не может закончиться, они только останавливаются до нового витка истории, и нам остается лишь одна надежда – что виток этот будет длиться как можно дольше. Я надеялась.

Но главное, Ральф женился на Элизабет, император ждал внучку или внука. Дети – это прекрасно…

Николас учил меня водить автомобиль. Ничего сложного, если не отвлекаться на учителя, но я отвлекалась. Руки должны лежать на выемке руля, но, непослушные, они всякий раз соскальзывали, и тогда Никки поправлял меня, накрывая мои ладони своими. А я вся была там, где он касался меня, пусть хоть так …

Какая уж тут учеба?

Как бы не пыталась я справиться с чувствами, они только крепли день ото дня. Мечты, которые я с переменным успехом гнала из разума, невозможными картинками возвращались во сне. В них смеющийся Никки, совсем еще юный, легко брал меня на руки и, вглядываясь в моё лицо, опускал на кровать в комнате со скошенным потолком. Просыпаться и знать, что он здесь, через стенку, рядом, но всё это только лишь сон, было даже не мучением. Моим персональным адом.

С дня рождения Арианны прошел месяц. Иногда я малодушно жалела, что новый приступ боли всё не наступал.

То утро было обычным, разве что удивительно теплым. Никки убирал во дворе опавшие листья, мы с Синтией лепили пироги, а Арианна старательно нам помогала, да так увлеклась, что даже рисование на всё утро забросила.

– Варенья больше нет, – огласила дочь. – Надо еще.

– И правда, – подтвердила Синтия.

Я посмотрела на оставшееся в миске тесто – действительно, еще на целый противень. Быстро вымыв руки, я сняла передник:

– Сейчас принесу.

Ари серьезно кивнула, отпуская меня, и я побежала на улицу, в погреб. Открыв дверь нараспашку, чтобы уличный свет падал на стеллажи, я спустилась вниз. Варенья у входа не нашлось, я включила тусклую лампочку и прошла вперед. А вот и моя цель. Наверху. В углу кладовой имелся табурет, я поднялась на него и, встав на носочки, потянулась к банке с нарисованной черникой. То, что надо! Только табурета чуть-чуть не хватало. Я коленом оперлась об одну из полок. Главное, чтобы всё это на меня не рухнуло…

– Ты звала? – громко спросил меня Николас, и от неожиданности я дернулась, теряя равновесие.

Никки поймал меня за талию и удержал. Я развернулась, машинально обхватывая его за шею, и, прижимаясь к его груди, буквально сползла по нему на каменный пол кладовой.

О, господи…

– Спасибо, – сглотнула я, чувствуя, как приливает к щекам жар.

Удар по всем органам чувств… выброшенная на берег рыба – пожалуй, именно так я себя чувствовала.

– Пожалуйста, – хрипло ответил Никки, медленно отпуская меня. – Синтия сказала, ты искала меня. Так что ты хотела?

Няня-няня, и всё-то ты заметила… отличная попытка помирить голубков, жаль, что в нашем случае она не сработает. Потому что мы с Николасом не были в ссоре.

– Помоги мне … – я откашлялась – Никки смотрел мне в глаза, – достать варенье? – почему-то спросила я.

Никки медленно кивнул и, не отрывая от меня внимательного взгляда, легко достал мне нужную банку.

– Еще что-то?

Обними меня, Никки!

– Нет, спасибо.

– Как ты … – он замолчал, мотнул головой и всё же спросил: – как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – я выдавила улыбку.

– Уверена? – не поверил он.

– Абсолютно.

Он дернул шеей и спросил:

– Идем в дом?

– Идём, – вышло даже бодро.

Всю недолгую дорогу до крыльца я косилась на Николаса и ловила его задумчивые взгляды. Пока мы ставили пироги в духову, пока пили чай, пока вместе укладывали ребенка на дневной сон, Никки, не скрываясь, смотрел на меня.

Я вызвалась мыть посуду, чтобы не нервничать. Надо признаться, помогало мало, я чувствовала его взгляд даже спиной. Спокойно, Алиана! Я с особой старательностью намылила губку, всей собой чувствуя, как он подходит ко мне. Николас встал рядом и, спустя пару бесконечно долгих мгновений, предложил:

– Прогуляемся, Ани?

– А Арианна? – цепляясь за намыленную губку, почему-то испуганно спросила я.

– Идите-идите, последние теплые деньки, – заметила Синтия. – Ребенок спит, посуду я домою и за пирогами прослежу.

– Я принесу тебе кофту, – сообщил мне Никки.

Я рассеянно посмотрела на свои руки.

– Иди-иди, – повторила довольная няня.

Ох, Синтия, если бы ты только знала…

Мы вышли на улицу, я накинула кофту, а Николас протянул мне ладонь, предлагая взять его за руку. От жеста этого мне стало по-настоящему страшно. Почему теперь? Что изменилось? Что он решил? Месяц без единого приступа боли, и даже женские дни у меня прошли без привычных недомоганий. У Арианны теперь есть документы, Николас, не знаю как, но даже водительское удостоверение мне умудрился сделать. Военных на севере нет, Синтия рядом, и финансы мои, благодаря Ральфу, позволяют воспитывать дочь одной. Без него…

И он… уедет?

Я спрятала руки в длинных рукавах и опустила глаза, чтобы не тревожить его перепуганным взглядом.

Пусть едет… лишь бы был счастлив.

Никки уверенно вел меня по узкой тропинке, оглядывая осенний лес, я же смотрела лишь на него одного. Благо, он шел чуть впереди, и внимание это не было слишком заметным.

– Куда мы идем? – спросила я, чтобы что-то спросить.

– К речке? Оттуда видно крепость, – повернулся ко мне он. – Мы отстроили её, наконец.

– Да, я видела, – я нахмурилась. – Зачем, кстати?

– Как бы то ни было, Эдинбург – опора империи, – пожал плечами младший Холд. – Да и Ральфу будет, где останавливаться, когда он, наконец, до нас доедет. В нашем с тобой доме места нет.

В нашем с тобой доме… мне снова стало горько.

– Ани?

Я вдруг поняла, что стою и смотрю на узор свитера на груди Никки.

– Что ты себе напридумывала?

– Ничего, – я попыталась улыбнуться. – Просто задумалась.

– И не передумала?

Я опустила глаза, безошибочно понимая, о чем он. Сказать дочери кто её мать.

– Нет.

Не сейчас…может быть, позже, когда страх раствориться в лесу окончательно отступит…когда угрозы императора больше не будет.

Никогда, пока Холд жив.

– Хорошо, Ани. Как ты захочешь, – а вот и его обычный ответ.

Подул ветер, растрепал белые волосы Николаса.

Как я хочу, Никки? Если бы ты только знал, чего я действительно хочу…

Он протянул ко мне руку и, дернув меня за длинную прядь у лица, тихо спросил:

– Чего, Ани?

Я недоуменно моргнула. То ли Николас угадал мои мысли, то ли я так задумалась, что озвучила их вслух.

Впрочем, это даже не плохо. Он ведь не слепец, наверняка знает всё лучше меня. Николас и не такие задачи решал… избавился от дара, так может, и от моей никчемной любви избавится? С присущей ему деликатностью…

Это ведь Никки, смешно и глупо его стесняться… Я дернула краешком рта и глухо призналась:

– Тебя…

Николас хмыкнул, и меня бросило в жар. Внутренности скрутило в узел. Господи, как же всё это глупо!

Ничего, ерунда. Хуже некуда, а значит, будет лучше. Я опустила глаза, вглядываясь в опавшие ковром листья, и вздрогнула, когда младший Холд, тяжело вздохнув, взял меня за руку, переплетая наши пальцы.

Никки наклонился ко мне и тихо сказал:

– Я – твой. Возьми меня, Ани.

Сердце пустилось в сумасшедшую пляску, я обхватила его за шею свободной рукой и поцеловала.

Мой Никки…

Холодно заниматься любовью в осеннем лесу. Спиной ощущать жесткий ствол дерева, пальцами впиваясь в крепкую мужскую спину. Холодно, мы и одежды не сняли. Сильные руки на бедрах, горячие губы и сбившееся дыхание у двоих. Холодно? Нет, не холодно. Это прекрасно.

Никки аккуратно вернул меня на землю и, помогая оправить длинную шерстяную юбку, обеспокоенно уточнил:

– Как ты себя чувствуешь?

Я рассмеялась, до слез. Никки… в этом весь он.

– Я чувствую себя прекрасно.

– Правда? – он вгляделся в мои глаза и, обхватив ладонями моё лицо, уточнил: – Уверена?

– Вопрос дня? – улыбнулась я.

Никки побледнел, на скулах выступили желваки. Ему моя шутка не показалась смешной, и я повторила:

– Да, Николас, я уверена.

Он резко прижал меня к груди и, целуя в макушку, облегченно выдохнул. Мы так и шли, будто сросшиеся близницы, не отпуская друг друга. Узкая лесная дорожка вывела нас к крепости. Холодная горная речка журчала у подножия восстановленного здания. Мы пришли – либо спускаться по отвесной скале к серым камням, либо возвращаться.

– Что теперь? – тихо спросила я.

– Поженимся, – спокойно ответил Николас. – Ральфу с Лиззи можно, чем мы хуже?

– Действительно, – рассмеялась я и, опомнившись, опустила плечи.

Элизабет… я так скучаю. Знаю, ты не простишь… но мне достаточно знать, что ты здорова и счастлива.

– Вообще-то я говорила о нашей прогулке, – вздохнула я. – Возвращаемся?

Никки потянулся к моим губам, и я ответила на поцелуй, кутаясь в его запахе, тая в его руках, растворяясь в своих ощущениях.

– Возвращаемся, – сообщил мне он. – Думаю, любить тебя дома будет как минимум теплее. И удобнее.

Я толкнула его в грудь:

– Бессовестный!

Никки улыбнулся и, глядя мне в глаза, серьезно ответил:

– Нет. Честный.

Зашумел ветер, или то от счастья зашумело в моей голове. Я поцеловала его сама, а оторвавшись от мягких губ, погладила по колючей щеке. Он потянулся за лаской, прикрывая веки, и чуть сильнее сжал пальцы на моей спине, сминая вязаную кофту.

– Никки? – я вгляделась в его лицо.

– Да? – он мгновенно распахнул глаза, и я утонула в сияющем взгляде.

– Скажи, я … не сплю?

Он выгнул темную бровь и, улыбаясь так, что у меня перехватило дыхание, ответил:

– Нет. Не спишь. Но если ты сомневаешься, я могу еще раз тебя в этом убедить. Здесь? Или, может быть, всё-таки дойдем до кровати?

Я рассмеялась, и осенний лес смеялся вместе со мной. Он шуршал желтой листвой, он играл с белыми волосами Николаса. Слишком красиво, и слишком похоже на сон, чтобы быть правдой.

– Что-то не так, Ани? Что-то болит? – он снова напряженно замер, и я решилась.

Лучший способ избавиться от страха, взглянуть ему в глаза, или, хотя бы озвучить. Ведь так?

– Почему ты избегал меня весь этот месяц?

Никки с шумом выдохнул и, подхватив меня за талию, закружил. А поставив на землю, признался:

– Когда любимая женщина, дотрагиваясь, воспринимает тебя кем-то вроде котенка, это … – он демонстративно задумался, наклонился ко мне и, носом потеревшись о мой нос, закончил: – неудобно.

Никки… если ты – сон, я не хочу просыпаться.

– Нет, из котенка ты давно вырос! – заявила я и, встав на цыпочки, накрыла его рот поцелуем.

Время покорно застыло. Солнце обнимало нас двоих – наслаждаясь мгновением вместе со мной, отступила и осень.

– Хорошо, кота, – согласился Николас, сверкая глазами.

– Неправда!

– Правда, – чуть улыбнулся он. – Просто не вся. Я не хотел … напоминать. Я и сейчас боюсь, что ты исчезнешь, вспомнив что-нибудь… очень некстати.

– Вроде бы … не собираюсь, – прислушиваясь к себе, ответила я и, глядя в его глаза, спросила: – Так ли нужно знать, что ты чего-то забыл, если ты и без памяти счастлив?

– Да, Ани, – серьезно ответил он. – Ты со мной, и дома спит наша дочь. Остальное значения не имеет.

Наша дочь… сердце моё сжалось от нежности. Да, Николас. Всё остальное неважно.

– Спасибо тебе, – прошептала я. – За всё.

Никки опустил глаза и кивнул:

– Пожалуйста.

Там в темноте, что пять месяцев, что пять лет, что пять сотен веков – летят одинаково. Но я буду благодарна судьбе за каждый миг рядом с тобой, Николас. Сколько бы дней или часов у нас не было.

Мы вернулись домой, и теперь уже я весь вечер им любовалась. Тем, как он ходит, как говорит, как читает сказку Арианне. За окном стемнело, дочь уснула, и Синтия ушла к себе, а мы с Никки сидели за столом и молча смотрели друг на друга.

Пошел дождь, крупные капли барабанили по стеклу, Николас чуть улыбнулся мне и сказал:

– Поздно. Пора ложиться.

Он, как обычно, был прав. Стрелки часов показывали второй час ночи. Только я всё боялась, что с новым днем закончится моё счастье. Никки поднялся из-за стола, подошел к еще неразобранному на ночь дивану, подхватил подушку и, поворачиваясь ко мне, спросил:

– Идем?

Я подошла к нему, Никки протянул мне ладонь. Я взяла его за руку и, сплетая наши пальцы, ответила:

– Да, Николас.

Мы легли, и Никки поцеловал меня.

– Спи, – оторвавшись от моих губ, шепнул он. – А завтра я буду любить тебя. Со всеми удобствами.

– А послезавтра? – улыбнулась я и положила голову ему на грудь.

Никки погладил меня по плечу.

– И послезавтра.

– Помни, ты обещал, – я зевнула, закрыла глаза и мгновенно заснула.

Арианна заворочалась около пяти, и Николас перенес её к нам. Мы проснулись одновременно, втроем, на широкой кровати. Утро началось с поцелуев и детского смеха. Зря я его боялась.

Дни бежали, опадали на землю желтой листвой. Дни, наполненные тихим солнечным счастьем. Касаться его, просыпаться и засыпать рядом, смотреть на него, говорить… что еще нужно? Николас четвертую неделю не уезжал в город, я мелочно радовалась этому факту. Он забросил все свои дела и несколько раз пропустил разговор с Ральфом. Он не оставлял меня одну больше чем на десять минут.

Не нужно быть гением, чтобы догадаться, не только я боялась потерять наш маленький рай. Но люди, даже если их всего четверо, едят каждый день. Продукты заканчивались.

Когда вечером я обнаружила, что у нас осталось всего несколько яиц, я решилась. Зашла к Никки в ванну, пока он чистил зубы, и, глядя на него в зеркало, изо всех сил изображая беззаботность, заявила:

– Возьми меня завтра в Рудники? Хочу пройтись по магазинам.

Никки застыл со щеткой во рту, и я рассмеялась. Он сплюнул пасту и, быстро прополоскав рот, двумя руками обхватил моё лицо.

– Уверена? – вглядываясь в мои глаза, спросил он.

– Не совсем, – честно созналась я. – Но ты ведь будешь рядом?

Николас поцеловал меня и пообещал:

– Буду.

Утром я так разнервничалась перед выходом, что у меня, кажется, даже зубы стучали. Никки ушел заводить автомобиль, а я на минутку присела рядом с дочерью. То, как она рисует, успокаивало. Завораживало. Несколько мазков кистью, и на белой бумаге проявилась осень. Штрих, один, второй, третий – и светловолосая фигурка смотрит в сторону рыжего леса.

Она нахмурила брови, выбирая краску, и подняла на меня свои глазки. Огромные, темные, не по возрасту серьезные и прекрасные как ночное небо.

– Очень красиво, – улыбнулась я. – Что это, расскажешь?

– Это ты, – ответила она и, решившись, макнула кисть в красный.

Я замерла – из-под маленькой кисти художника рождались огненные всполохи.

Хлопнула дверь, Никки вернулся за мной.

– А это – я, – заявила Арианна.

– Ты – огонь? – я похолодела, вспоминая угрозу Холда. Возможно ли, что ребенок предчувствует что-то? Да, она человек! Но она Бонк! Что если гибель леса станет и её гибелью тоже?

Дочь вздохнула и подняла на меня темные глаза:

– Нет. Я – девочка.

– Девочка, – серьезно подтвердила я. – И очень красивая.

– Не бойся, – сказала она мне, и как это ни странно, эта фраза из её уст действительно успокоила меня.

– Хорошо, я не буду, – я погладила её по голове и поцеловала в нежную щечку.

Арианна действовала на меня примерно так же как Никки – совершенно гипнотически. Ничего удивительного, дочь походила на младшего Холда не только внешне, изъяснялась она так же загадочно. Наверное, именно потому они понимали друг друга и жили душа в душу. Им и Синтия была не нужна, полагаю, они просто жалели старушку, позволяя ей думать, что без помощи они не обойдутся.

Никки нервно дернул шеей, с усилием оторвал взгляд от рисунка и, вглядываясь в моё лицо, спросил:

– Едем?

Я поднялась из-за стола и решительно ответила:

– Едем!

Город… светофоры, машины, магазины. Люди, в конце концов! Спустя столько времени вдали от большого мира, видеть всё это снова было так … странно. Рудники за последние пару лет стали промышленным центром региона, здесь теперь даже гостиница имелась. С ума сойти…

– Удивлена? – улыбнулся Никки, на миг оторвавшись от дороги.

– Еще как, – подтвердила я. – Это просто невероятно. Откуда такие вложения?

– Это Ральф, – пояснил Николас, сворачивая по стрелке светофора направо. – Город закрыт, но налоговые послабления, беспроцентные ссуды на образование и субсидии на жилье для молодых семей, – всё это дало скачок для развития региона.

Мы купили продукты, я выбрала Арианне новую куклу и даже душистый шампунь я выбрала себе сама. Загрузив всё это в автомобиль, Николас сверил время и спросил:

– Устала?

– Нет, я в порядке.

– Тогда заедем на почту, как раз успеем к трем.

Мы вместе вошли в узкую телефонную кабинку. Никки прижал меня к себе, зажал ухом трубку, и, бросив несколько монет в аппарат, долго набирал номер, прежде чем раздались длинные гудки.

Николасу что-то ответили, я не расслышала, но заметила, как нервно дернув шеей, он потемнел лицом.

– Когда? – уточнил он и, выслушав собеседника, сказал: – Я понял.

Он сцепил челюсти и так сильно прижал меня к себе, что я охнула. Николас растерянно на меня посмотрел и нажал на рычаг, разрывая соединение.

– Прости, – улыбнулся мне он, только глаза его не улыбались.

– Что случилось, Николас? С кем ты говорил?

– Со слугой императора, – прямо ответил Никки и толкнул дверь телефонной будки.

В глазах потемнело, я медленно выдохнула. Спокойно. Ничего страшного не произошло! Всего два слова: «когда» и «я понял». Да мало ли о чем речь, Алиана? Никки взял меня за руку, сплетая наши пальцы, и вывел из здания.

Мало ли о чем речь… в самой глуши, среди дикого леса, живет сын императора и первый наследник Валлии… Разумеется, ему здесь не место!

Пока мы дошли до автомобиля, мои опасения успели из паники превратиться в обреченность. Я села и, пристегнув ремень, приказала себе собраться. Довольно нервничать! Николасу достаточно волнений и без моих страхов.

Он занял водительское кресло и, прежде чем включить зажигание, повернулся ко мне и поцеловал так жадно, что мне стало нечем дышать.

– Перестань жалеть меня! – потребовала я, хватая ртом воздух. – Скажи мне!

– Меня ждут в столице, – глядя мне в глаза, ответил Николас.

– Когда?

– Вчера.

Этого следовало ожидать.

– А иначе?

– Император явится за мной лично.

Меня затрясло, а чего ты хотела, Алиана? Рано или поздно это должно было случиться!

– Ты уедешь сегодня, – поняла я.

Двигатель загудел, машина двинулась с места. Николас бросил на меня быстрый взгляд и спросил:

– Скажи, Ани, ты веришь мне?

– Да, Николас. Больше чем себе, – не сомневаясь в своих словах, ответила я.

– Хорошо, – он чуть улыбнулся и, крепче сжав руль, без тени эмоций заявил: – Я никуда не поеду.

Говорят, чтобы что-то стало привычкой, достаточно двадцати одного дня. А если действие повторялось регулярно в течение парочки лет, то тут и думать нечего – всем привычкам привычка. Ральф посмотрел на наручные часы. Три пятнадцать. Перевел взгляд на молчаливый телефонный аппарат на столе и взлохматил волосы.

Фостер, твою мать, какого хрена ты не звонишь?

Не так, чтобы он и без звонка не знал, всё у друга нормально. Но одно дело видеть счастливую физиономию Ника темнотой, и совсем другое слышать его голос в трубке.

Открылась дверь. Опираясь на трость, на пороге кабинета стоял Юрий.

– Еще один такой взгляд, и телефон задымится, – сказал он. – Прекрати нервничать и иди в автомобиль, или мы с Элизабет уедем без тебя.

– Да, – кивнул Бонк, поднимаясь из-за стола. – Ты прав.

– Я всегда прав, – заметил бывший император.

– И скромен.

– Не без этого.

Ральф рассмеялся, снова высочество… такое высочество.

Бывший император вышел в коридор, Ральф догнал его через пару шагов от порога, когда Юрий, поморщившись от боли, остановился, с явным усилием удерживаясь на ногах. Бонк огляделся и, привычно подхватив высочество под локоть, затащил его обратно в кабинет. Запер дверь изнутри и, разворачиваясь к мертвенно бледному Юрию лицом, приказал:

– Руку!

Трость упала на светлый ковер, Ральф взял его высочество за правую ладонь и, сплетая пальцы, свободной рукой обхватил подбородок Юрия:

– Смотри на меня!

– Извращенец… – сквозь боль фыркнуло высочество.

– Куда деваться, – нарочито печально подтвердил Ральф и, набрав в грудь воздуха, губами прижался ко рту Юрия.

Осторожный медленный выдох в приоткрытые губы, и ласковая темнота, послушно перетекла от одного мужчины к другому. Успокаивая бешеный стук сердца, забирая боль. Ральф смотрел в глаза Юрия, наблюдая за тем, как увеличивается его зрачок, оставляя от яркой радужки один лишь синий обод.

Да… так себе выход – физическая зависимость от ученика, пусть и любимого. Но лучше что-то, чем ничего. Бонк придумал … что-нибудь. Сила, всё как сказал Эдинг. Единственным лекарством для бывшего императора оказалась темнота.

– Идем! – отталкивая Бонка и хватая ртом воздух, заявил Юрий.

Ральф отступил, внимательно вглядываясь в лицо бывшего императора. Вроде порозовел.

– Хорошо хоть в кабинет завел, – поправил тот воротничок.

Бонк хмыкнул, поднял с пола трость и, протянув её хозяину, заявил:

– Целующиеся в коридоре на глазах у гвардейцев наследники Валлии – это, пожалуй, слишком эпатажно даже для меня.

Юрий принял трость и выразительно закатил глаза.

– А ведь еще два года назад был такой приличный мальчик…

Ральф хохотнул. Юрий … величайший ум, непомерная гордость. Но одно дело манипулировать кем-либо в собственных целях, и совсем другое невозможность без этого кого-то обойтись. Разумеется, высочество ненавидел свою слабость, к счастью, слабость эту он всё же любил.

Они вышли на улицу и спустились с крыльца. Юрий устроился впереди, а Ральф занял место рядом со слегка зеленоватой Элизабет. Беременность её проходила нелегко, первые несколько месяцев она почти не ела. На лице её тогда были одни лишь глаза, огромные, сияющие звезды. Да и сейчас, разве только живот добавился. Ральф притянул её к себе, целуя в висок. Лиз уткнулась ему в плечо и расслабленно закрыла веки. Двинулся их автомобиль, впереди и сзади кортеж охраны.

– Закрой штору, – не открывая глаз, сказала Элизабет.

Ральф нажал на кнопку, отделяя их от водителя.

– Два дня назад Кристос передал брату приказ отца немедленно вернуться в столицу.

Бонк напрягся. Значит, Ник всё-таки отзвонился. Только звонок его был переведен на бессменного слугу Холда. Ожидаемо, всё же Фостер сын императора и его первый наследник. Но…

Бонк погладил Лиз по щеке.

– … почему сейчас?

Она открыла глаза и, тяжело вздохнув, призналась.

– Полагаю, это моя вина.

Жене Бонк полностью доверял, доверял ей и Ник. Ставить под угрозу счастье брата и Алианы, и тем более рисковать безопасностью племянницы, она бы и под страхом смертной казни не стала. Значит, это что-то другое. Что?

– Расскажешь? – попросил Ральф.

Лиз кивнула.

– Вчера мне стало плохо на занятиях. Отцу, вероятно, доложили. Утром император вызвал меня к себе, но довольно долго продержал в приемной – совещание задержалось. Когда я вошла, он потребовал прекратить обучение до самых родов. Я согласилась.

Ральф чуть сильнее сжал её в руках.

– Слава богу, что ты хотя бы императора слушаешь, – ворчливо заметил он.

Элизабет хмыкнула и продолжила:

– В кабинете было душно … нашатырь остался в сумочке, в спальне. И, чтобы не упасть, я встала на колени, опустив голову. Обычная в таких случаях практика… но… ты ведь знаешь, как редко мы виделись с отцом все эти месяцы. Думаю, он испугался. Испугался, что медицина тут бессильна. Мои доводы, что всё это, конечно, не так чтобы нормально, но иногда случается, его не успокоили.

Ральф кивнул, принимая объяснение. Как бы не относился он к любимому тестю, надо отдать Холду должное, император любил своих детей. И заботился о них. Как умел.

– Пожалуй, я бы тоже испугался, увидев зеленую глубоко беременную дочь перед собой на коленях, – покачал он головой и поцеловал её сладкие алые губы.

Машина остановилась, кортеж прибыл к зданию госпиталя. Несколько минут, и охрана позволила им троим выйти из автомобиля. Ральф поднял голову, всматриваясь в высокое здание – старая привычка, еще с «белых» времен и нырнул в чужие эмоции. Злобы не было. Усталость, интерес на грани одержимости, страх, любопытство, ожидание, такое яркое и полное любви предвкушение счастья, что Ральф улыбнулся. Кажется, он знает, кто помимо Слоуна ждет их в госпитале. Бонк подал Элизабет руку.

Забавно, но ведь мысль делиться даром с Юрием, принадлежала вовсе не Ральфу. Ему бы и в голову такое не пришло, он как-то больше склонялся в сторону радикальных мер. Пустить кровь, что-нибудь сжечь… до этой идеи первым додумался Слоун.

И Ральф попробовал прямо в госпитале, под присмотром врача, в процедурном кабинете. Взял императора за руку и окутал его темнотой, и да. Тому стало легче. Ненадолго, да и не так чтобы сильно легче, но стало. Бонк поделился результатом с Фостером. Ну а этот, впервые на памяти Ральфа глумливо расхохотавшись, выдал:

– Поцелуй любви, Бонк! Он точно поможет. А если серьезно, рот в рот будет быстрее и с минимальными потерями.

К тому моменту Ральф уже настолько отчаялся, что уже и на поцелуй бы согласился. Да вот беда, Юрий не интересовался мужчинами.

– Господи, ну возьмите салфетку! – расхохоталась проблеме Элизабет, – … представьте, что делаете искусственное дыхание, – закончила она и, позеленев, убежала в туалет.

Наверное, именно тогда Бонк понял, что ему невероятно с ней повезло. Нет, не слушая характерные для тошноты звуки, а когда Лиз, вернувшись, скомандовала парадом, и Ральф на её глазах впервые избавил от боли Юрия.

Ну и как было отказать Слоуну в его научных исследованиях? Ральф, хоть и со скрипом, но разрешил Эдриану вести беременность Элизабет. Доктор ждал рождения нового одаренного, наверное, ничуть не меньше родителей. А может, и больше. Пугающая тенденция, но что взять с ученого, причем явно гениального, а значит, безумного.

Бонк не ошибся, в кабинете Элизабет ждал приятный сюрприз. Госпожа Диана. Ральф поклонился женщине (они так редко виделись, что у него язык не поворачивался назвать её тещей), а Лиз бросилась матери на шею.

Император Николас первый любил детей, тем более ненормальным было его отношение к Диане.

Сразу после окончания траура его величество Юрий позволил Холдам завершить процедуру развода. Но нынешней весной, почти сразу после бала, еще маршал вновь сочетался браком с бывшей женой. Без помпы, какой уж там помпы, даже без торжества. Свидетелями на той странной свадьбе стала молодая чета Бонков. Единственным гостем – Юрий. То есть вопрос тихо-мирно решился внутри их не менее странной семейки.

Кстати, новость о браке дочери, будущий император встретил спокойно. Что крайне удивляло, Ральф был уверен – Холд будет в бешенстве, но нет. Их поздравили, как будто бы даже искренне.

Сразу после церемонии госпожа Диана отправилась в Южный. Усаживая её в автомобиль, Холд поцеловал ей руку. Это, да еще короткий поцелуй у алтаря, вот и всё внимание старой-новой супруге. Впрочем, нет ничего глупее, чем судить людей. У всех своя жизнь, и своя правда.

– Рад видеть вас, госпожа, – Ральф улыбнулся Диане.

Она подошла к нему и, обняв, поцеловала в щеку.

– Не возражаешь, если мы с Элизабет выпьем кофе в буфете? – тихо спросила женщина.

– Конечно, – с готовностью ответил Ральф.

Мать и дочь ушли, Слоун предложил мужчинам сесть, пока не пришла медсестра, а Ральф вдруг решился. Эдриан, конечно, одержим наукой, но … умен, чертовски умен. И, что важно, не предвзят. Может, подскажет, что толковое?

– Я давно хотел спросить вас, Эдриан, – подбирая слова, сказал Бонк.

Доктор достал из сейфа папку с результатами анализов Лиз и посмотрел на Ральфа.

– Да?

– Что вы думаете о духе Эдинбургского леса? Иногда, его еще называют демоном. Возможно ли его существование с научной точки зрения?

Слоун чуть улыбнулся и ответил:

– Это сложный вопрос, господин Бонк. С научной точки зрения нет никакого демона. Но…

Его высочество повернул голову и посмотрел на Ральфа.

– Но? – Бонк сощурился.

Слоун положил папку на стол и договорил:

– Но ведь вы и ваша сестра существуете.

Неожиданно, ничего не скажешь. Ральф сощурился и, пристально взглянув в глаза Слоуна, вдруг подумал, что лезть в его голову, пожалуй, может быть опаснее, чем управлять эмоциями нескольких сотен белых одновременно. Был у Бонка пару месяцев назад такой опыт. Муха умер, и какой-то особенно ретивый радикал решил устроить небольшую демонстрацию против режима. Ральф увел их к реке и охладил, заставив прыгнуть в воду. А что до Эдриана…

Черт знает, что за идеи рождает его разум, черт знает, не покажутся ли в какой-то момент эти идеи привлекательными для самого Бонка…

Юрий громко хмыкнул:

– Вот уж точно.

Эдриан сел за белый стол и, сложив пальцы домиком, уточнил:

– Вам нужна моя помощь?

Бонк рассеянно взлохматил волосы.

– Пожалуй, нужна, – ответил он. – У моей сестры … есть некоторые проблемы с памятью.

– Вот как? – подался вперед доктор. Глаза его сверкнули той самой безумной жаждой ученого.

– Да. Именно так, – кивнул Ральф. – Причем касаются они только некоторых событий, вернее, одного, дорогого ей человека. И если воспоминания эти в какой-то момент начинают возвращаться…

Бонк запнулся.

– Говорите, – прямо посмотрел на него Слоун. – Даю вам слово, что ничего из того, что вы озвучите, не выйдет за пределы этого кабинета. Тем более, речь идет о госпоже Алиане. Я лицо заинтересованное.

Ральф вопросительно выгнул бровь.

– Я просил у господина Холд разрешения на ухаживания за вашей сестрой. Увы, император отказал мне. Не сложилось.

– Зато сложилась ваша карьера, – лениво протянул Юрий. – Так или иначе, но возможность изучить Бонков вы получили.

– Жизнь – очень интересная штука, – улыбнулся доктор. – И мне совершенно не хочется терять её, разочаровав вас, господин Бонк.

Его высочество тихо рассмеялся:

– Какой тонкий намек, доктор.

– Заметьте, я даже о вашем статусе не упомянул, – добавил Слоун. – Что-то мне представляется, тюрьма в таком случае окажется для меня курортом.

Ральф сдержанно улыбнулся. Склонности к садизму он, конечно, не имел. Но уверять Эдриана, что ему в принципе ничего не грозит – никому ненужная ложь. Зачем? Доктор и сам всё понимает. Доступ к секретам власть имущих – это не только их доверие, это риск в любой момент попасть под удар.

– Итак, вернемся к госпоже Алиане, – продолжил Бонк. – Воспоминания эти вызывают приступы сильнейшей боли. Как вы наверняка догадались, никакие лекарства не способны облегчить её состояние. В какой-то момент, вероятно, когда человеческое тело уже не способно эти ощущения выносить, она теряет сознание. И не только сознание. Она… исчезает. Тело её превращается в черный туман.

Слоун задумчиво кивнул:

– Интересно… Боль, проблемы с памятью… Я вижу четкую связь с подобными приступами у его высочества Юрия.

– Да, мы тоже пришли к этому выводу, – заметил бывший император. – От боли так же страдали и мой отец, и покойная госпожа Бонк.

– Болезни часто передаются по наследству, – улыбнулся Эдриан. – Совсем как дар, вот такое забавное сходство. Я давно заметил, чем сильнее дар, тем в какой-то степени слабее его носитель. Единственное исключение из правил, это вы – господин Бонк. Вы каким-то образом умудряетесь обойтись без жертв.

Без жертв? Ральф мысленно хмыкнул, ответом ему стал теплый смех Юрия. Можно ли считать эту странную созависимую связь жертвой? Возможно, если бы она не была желанной хотя бы для одного из них.

Жертва…Ральф посмотрел на Юрия, и поймал такой же полный вот-вот понимания взгляд.

Все одаренный платят собой, все они в той или иной степени безумные. Но то, что зовется духом Эдинбургского леса, существо иного толка, гораздо могущественнее любого самого легендарного мага, и, как это ни парадоксально, во много раз уязвимее человека.

– Благодарю вас, Эдриан, вы мне очень помогли, – хрипло сказал Ральф. – Позволите воспользоваться вашим блокнотом?

– Конечно, – Слоун протянул ему карандаш и бумагу.

У демона тела нет, он сам чистая сила. Но сила это и есть кровь … да и они все – живые.

Ральф по памяти набросал рисунок крепости. Быстрая речка, семейный склеп. Стершиеся надписи на каменном надгробии… каменный ангел с лицом сестры. Что он упускает? Почему всякий раз, пытаясь найти разгадку, он почти физически чувствует, как упирается лбом о холодную стену крепости, за шаг до распахнутой двери.

«Религия, – мысленно сказал ему Юрий. – Начало начал. А ты пытаешься распутать клубок с середины, забывая первопричины. Ищи там».

Бонк кивнул и карандашом написал «Эдинг – господь бог». Эдинг погиб на руках хозяина, и тело его обратилось в камень. Но если в реальности никакого сражения не было, почему он погиб? Демон… жертва… почему так случилось?

– Надеюсь, когда-нибудь вы поведаете мне, до чего додумались в этот момент, – услышал Ральф краем уха.

– Непременно, – ответил за него Юрий. – Когда-нибудь.

Слоуна вызвала сестричка, врач вышел из кабинета.

– Демон хотел свободы, – вслух сказал Ральф. – Но что есть свобода?

Юрий пальцами постучал по подоконнику и, повернувшись к Ральфу лицом, ответил:

– Свобода – это возможность выбора.

Выбор? Да, пожалуй. Ведь у связанного жертвенной кровью демона выбора нет… Бонки родились именно потому, что выбора у Эдинга не было. Не отказать, не сбежать … не умереть…

– Черт … да ну, не может быть… – охнул Ральф. – Или…

– Всё может быть…почему нет? – печально улыбнулся Юрий. – Если он навечно заперт с болью наедине, зачем ему быть?

Ральф закрыл глаза, позволяя темноте обнять его.

– Расскажи мне, – ласково попросил он. – Почему всё … так?

Северный лес горел багряным. Под ногами лежала осенняя листва. Алиана соткалась на белом камне и, подняв на Ральфа глаза, призналась:

– Когда он принял на руки наше дитя, меня не стало. Девочка кричала, а он всё смотрел на нож в своих руках. Он выбрал, а я вернула ему жертву. Я подарила ему его самого. Это было так забавно… видеть, как он корчится от боли, наконец, понимая, что сотворил. Со мной. И… с собой.

– И он остался здесь? Это ведь он построил крепость? Бонк?

– Да… он построил крепость. Он не молил о прощении, он делал из мрамора статую с моим лицом и тесал белый гроб, – она запнулась. Рябью пошло её лицо. – Я … не помню… – Эдинг беспомощно посмотрела на Ральфа. – Почему?

Ральф подошел к сестре и, сев на гроб первого Бонка, прижал её к себе.

– Пожалуйста, вспомни, – тихо попросил он, ласково погладив её по сгорбленной спине. – Что было дальше? Что случилось, когда он закончил?

– А когда закончил … – Ани подняла на Ральфа черные провалы глаз, – Мой мальчик … – прошептала она и невидяще посмотрела на белый камень надгробия. Сестра ласково обвела пальцами давно истертые слова, по щекам её потекли багровые слезы.

Чувствуя, как корчится от боли северный лес, Ральф ладонями отер кровь с родного лица.

– Он ушел. Он оставил меня. Одну… – едва слышно договорила она и, разжав руку, с ненавистью посмотрела на соткавшийся из ничего острый нож. – … Я так хотела остановить его! Но каменные руки не умеют двигаться…

– Остановить? – переспросил Ральф, глядя на то, как окрашиваются черной кровью тонкие белые пальцы.

Перепачканной рукой Эдинг нежно провела по щеке Ральфа.

– Он лег в гроб и убил себя. Этим ножом, – она улыбнулась краешком рта и прошептала: – я… вспомнила.

– Эти надписи, это не договор, – понял Ральф. – Это его любовь к тебе. Так ведь?

Глаза Эдинга стали синими.

– Теперь я знаю, кто будет жертвой, – твердо сказала она и, сжав рукоятку, добавила: – Прощай, Ральф.

У темноты нет тела, и чувств у неё не может быть, но Ральф чувствовал. Ужас, горечь, боль, понимание…

– Нет, Алиана! Нет! Не вздумай!

Бонк пришел в себя от пощечины. На полу. Над ним склонился бледный как смерть Юрий.

– Ну, спасибо тебе, ангел смерти, – потер Ральф скулу.

– Пожалуйста! – нарочито весело ответило ему высочество и встряхнуло пальцы. – Давно мечтал, всё повода не было. У тебя пульс пропал.

– Издержки одаренности, – Ральф принял его ладонь и, пошатываясь, поднялся на ноги.

– Ну что, узнал что-нибудь?

– Не помню, – признался Бонк. – Но дело точно в жертве, и что-то мне нифига не весело.

Жертва… Чтобы создать всесильное существо недостаточно крови одаренных. Бонк призвал его ценой то ли разума, то ли человечности, то ли куска собственной души. Демон – это всегда жертва.

Так же как и первый хозяин, отдав жизни солдат, убив любимого друга, переступив за грань человечности, обезумел Александр. Он разорвал себя на части. Себя. Не демона.

Сила … это кровь, сила – это жертва.

И если Ральф понимает правильно, все они – дети разорвавших себя на куски хозяев. Они все – жертвы. Части неизбежно стремятся к целому, и единственное, что им всем остается – выбор. Выбор того, ради чего все они станут собой жертвовать. Выбор между алым безумием, дарующим власть, и любовью друг к другу.

– Ну … все вроде бы уже выбрали, а рано или поздно, умирать в любом случае придется, – оптимистично заметил Юрий.

– Но лучше бы от старости, а не истекая кровью на чужой могиле, – буркнул Ральф.

Бонк прикрыл веки, вспоминая искаженное болью лицо сестры и безумный взгляд Холда. Нет. Выбрали не все. Последний ход в этой партии остался за Императором, и черт его знает, что будет, если он всё же решит забрать у Ника сестру.

Сестру…

Ральф застыл, заломило затылок. Ани, и окровавленный нож в её пальцах.

– Твою же мать… – согнулся Бонк в приступе боли.

– Ральф? – услышал он голос жены. Уже вернулись из буфета? – Что такое? Что случилось?

– Мне … нужно в Эдинбург, – пробормотал он, морщась от боли. – Прямо сейчас…

– Ну да, Эдинбург же совсем рядом. Прямо за этой дверью, – скептически заметил Юрий. – Только ключ найдем, и, считай, там. У вас, часом, его не завалялось, ваше высочество?

Голову отпустило, и Ральф взвыл от ощущения собственной беспомощности. Он здесь! Черт возьми, здесь! А сестра там, и ему даже думать страшно о том, что она решила…

– Ключ… – охнула Элизабет и дрожащими руками потянулась к сумочке. Неизвестно, что именно она там искала, но явно найти не могла, потому что вскоре всё её содержимое оказалось на краю стола Эдриана.

Эта картина так напомнила Ральфу тот день, когда в Эдинбург ушла Алиана, что у Бонка в глазах потемнело.

– Лиз? – ласково позвал её он. – Ты в порядке?

– Нашла! – воскликнула она и с видом победительницы потрясла перед мужем одноразовым скальпелем.

– Какое интересное содержимое в вашей сумочке, принцесса, – хохотнул Юрий. – Кто бы мог подумать, что вы держите хирургический нож рядом с помадой и духами.

Лиз свела бровки к переносице.

– А вы спите с пистолетом под подушкой, ваше высочество. Но я же ваши привычки не осуждаю, – ворчливо заметила она.

Юрий поймал тяжелый взгляд Ральф и замахал руками:

– Это было до, честное слово! Ну, приходи проверь!

– И проверю, – пообещал Бонк.

Обязательно проверит, только сестре поможет…

Элизабет вскрыла бумажную упаковку, закусив губу, сосредоточенно посмотрела на сияющее лезвие, и Ральф похолодел.

– Ключ… ключ… – как тогда монотонно бубнила она.

– Зачем тебе скальпель, любимая? – хрипло спросил он жену.

Всё внутри будто сковало льдом. Да. Больше всего в этой жизни Бонк ненавидел это рвущее на части чувство. Беспомощность.

– Так ведь кровь… – она подняла на него глаза и под испуганный вскрик заглянувшей в кабинет Дианы полоснула себя по раскрытой ладони.

Красные капли полетели на пол, а Ральф увидел, как дрожит вокруг Элизабет черный туман, в центре которого пульсирует алое пламя.

– Ключ … от Эдинбурга, – поморщившись, посмотрела Лиз Ральфу в глаза и протянула ему скальпель.

Ральф, не думая, повторил за женой, то же сделал и Юрий. Реальность таяла вокруг, застыла рядом перепуганная Диана.

Лиз протянула дрожащую руку, Ральф взял её за пальцы. Ладонь его высочества легла сверху, и мир исчез, собравшись снова в самом центре полыхающего алым огнем Эдинбургского леса.

Маленькая ручка коснулась моего лица. Я закрыла глаза, делая вид что сплю, и, распахнув веки, зарычала, щелкнув зубами:

– Кто здесь такой сладкий?! Ох, покусаю!

– Пойдемте, прогуляемся? – с улыбкой предложил Николас.

Мы оделись, я повязала Арианне полосатый шарф и, взяв её за руку, вышла на улицу. Осенний воздух был прозрачен и свеж. Дочь, заметив пар у моего рта, дунула, выпуская его струйкой.

Последние дни перед заморозками – отличный повод для прогулки. Ключевое слово «последние». Со дня нашей поездки в Рудники прошло два дня. Эти ночи я почти не спала, каждую минуту боясь того, что неизбежно случится.

«Не бойся», – чувствуя мой страх, неизменно повторяла мне Арианна. Я старалась, я ценила каждый миг, и … боялась.

Никки вышел на крыльцо, помогая спуститься Синтии, и невыносимая тяжесть вдруг упала на мои плечи. Он пришел. Он здесь. У самых моих границ. Хозяин.

Никки взял на руки ребенка, и сквозь красный туман я увидела, как подходит к высокой сосне у подножия крепости император.

– Ани? – нахмурился Николас. – Что такое?

– Ничего, – улыбнулась я. – Идите, я вас догоню. Только забегу в дамскую комнату.

– Идем, папа! – скомандовала Арианна и, балуясь, закрыла ладошкой его рот. Никки отнял её ручку от губ, поцеловал и ответил:

– Мы подождем.

Я вернулась в дом и, закрывшись изнутри, открыла вентиль крана. Живот скрутило, я свернулась на холодном полу ванной комнаты. В раковине бежала вода, паром заволокло зеркало. Или то стоял в доме алый туман, я не видела.

Я ждала, я дождалась. Боль вернулась.

Господин Николас лбом прижался к высокому стволу дерева.

– Отпусти меня… – тихо сказал он. – Я устал от этой одержимости, девочка.

Хрустнула ветка под моей ногой. Император повернул голову и, взглядом впиваясь в моё лицо, медленно опустился передо мной на колени.

– Отпусти меня, Ани, – вновь повторил он.

Я подошла к нему, ближе. Так близко, что подол моей юбки касался его брюк, и рухнула на колени напротив. Он нервно дернул шеей и чуть улыбнулся. В уголке его рта залегла знакомая морщинка.

– Это так эгоистично … – горько усмехнулся он. – Я прошу тебя отпустить меня, а ведь сам так и не смог отпустить Диану.

– Почему? – хрипло спросила я.

– Почему? – он тихо рассмеялся. – Я люблю её. Всегда любил. Забавно, правда?

– Да. Наверное… я не знаю.

Он обвел взглядом вечно красный лес и, глядя куда-то перед собой, продолжил:

– Я долго не мог понять, за что император так ненавидит меня? Даже в детстве, когда я еще не знал, что он отец мне, я физически ощущал его неприязнь. В шесть меня отдали в закрытую школу, в шестнадцать я поступил в академию. Не хочу вызвать у тебя жалость, скажу только, что до встречи с будущей женой, скорее напоминал заводного солдатика, чем человека. Мы познакомились в парке, она была такой красивой в том ярко-голубом платье… хрупкая, словно фарфоровая статуэтка из коллекции матери старого Холда. Да, мы были бедны, но мы были счастливы.

Зашумел в кронах ветер, закружила вокруг нас листва, на лицо мне упали волосы.

– Дальше… что было дальше?

Господин Николас осторожно отвел пряди от моего лба.

– Дальше? – он пальцем провел по моим губам, сдавленно выдохнул и, с усилием отняв руку, ответил: – Когда мне написала дочь крестного, у нас с женой уже родилась Элизабет. Я приехал в Эдинбургскую крепость. Арианна с супругом приняли меня, а потом … ты проснулась. Маленькая девочка, белые волосы. Я тогда подумал, что вы с Элизабет могли бы дружить. Разумеется, я согласился на просьбу твоей матери забрать тебя с севера, но ты ручками вцепилась в шею отца, и я настоял на том, что выполню обещание позже. Когда я вернулся, Александр вызвал меня к себе и несколько часов расспрашивал о Бонках. Я понял тогда, он одержим покойным Ральфом, он ревновал ко мне давно мертвого друга. Император Валлии был безумен. Дальше ты знаешь. Рождение Николаса, предательство Дианы, твой приезд… и я … тоже обезумел.

Господин Николас посмотрел мне в глаза, и я не удержалась, коснулась морщинки в уголке его рта. Холд закрыл веки.

– Демон, – прошептала я. – Он не может без жертв, даже если одаривает силой того, кого любит.

Не открывая глаз, император перехватил мою ладонь и поцеловал мои пальцы.

– Знаю, – он распахнул глаза: – Я дам тебе всё, Алиана.

– Всё… – повторил ветер.

Император потянулся ко мне. Вокруг нас затрещал огонь, и красные листья загорелись багровым пламенем. Холд губами коснулся моих губ и спросил:

– Так скажи мне… какую жертву ты хочешь, демон?

Громкий стук вернул меня в ванную.

– Ани! Ты в порядке? – Никки стучал ко мне в дверь.

Вдох. Медленный выдох. Меня скорчило от острого приступа боли. Ничего. Осталось немного.

Демон. Жертва. Как же это странно, вдруг понять очевидное.

– Ани! – снова удар по двери.

– Да-да, выхожу! – громко ответила я.

В ладони моей соткался нож, я пальцем провела по острой стали.

Вдох. Медленный выдох. Сжав рукоять в ладони, я поднялась на ноги. Нож туманом истаял в моих руках. Он вернется в реальность, когда будет нужен.

Жертва…

Демон – всегда жертва. Я не желаю жертв, я не хочу забирать. Я просто хочу, чтобы все мы, наконец, стали свободны… друг от друга. Боль вернулась, а Никки уже отдал свой дар за меня… я уйду. Поздно ли, рано. Жить в вечной агонии и бояться конца – это не жизнь, это мучение. Уж лучше умереть с пользой.

Я рукой провела по зеркалу, вытирая пар, и, криво улыбнувшись отражению, вышла из ванной.

Николас поймал меня в охапку у самых дверей.

– Ани, что случилось? Что ты надумала?

– Ничего, – деланно рассмеялась я и, привстав на носочки, поцеловала его в краешек рта. – С чего бы такие мысли, Никки?

Он обнял меня, сжимая в своих руках, и поцеловал так нежно и страстно, что у меня подкосились ноги.

– Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, Ани? – спросил он, оторвавшись от моих губ.

– Знаю, – что-то будто оборвалось у меня внутри. – Я тоже люблю тебя, Николас.

Больше жизни люблю. Больше смерти. Больше, чем могут любить люди.

– Ани, Николас! – испуганно крикнула нас Синтия. Голос её дребезжал и срывался.

Никки выпустил меня из рук и побежал к няне.

– Что случилось? Что-то с Ари?

– Там пожар! – помотала головой Синтия.

Арианна стояла с ней рядом и, хмуря светлые бровки, ручкой держалась за длинный подол няниной юбки.

Николас выбежал на улицу, я следом.

– Сейчас. Три минуты. Возьму ключи, и едем. Идите по дороге, к реке! Я заберу вас там! – сказал он нам и побежал обратно в дом.

Я подхватила ребенка на руки, и мы трое пошли, куда сказал Никки.

Полыхал Эдинбургский лес. Рогатые олени, бурые волки, рыжие лисы, медведи и птицы – все покидали родной дом, который корчился сейчас в страшной агонии. Красные ленты стремились куда-то ввысь, громко и неумолимо трещало пламя – догоняло испуганную живность. Я знала, кто послал на эту землю кару. Почти видела его там, на той стороне реки. Лишь стоило мне едва прикрыть глаза, как передо мной вставало его лицо. Породистый нос, высокие скулы, глаза, в которых горело то же пламя, что пожирало сейчас этот лес.

Сейчас. Время пришло.

– Мне пора, Синтия, – я посмотрела на няню.

Она остановилась, сгорбила плечи. Моя любимая, всё понимающая Синтия. Много лет рядом с тремя поколениями Бонков, она даже не спорила.

– Ана, – захныкало моё сокровище, – пошли домой! К папе.

– Мне нужно уйти, милая, – я поцеловала девочку в пухлую щечку. – Кто-то ведь должен остановить этот пожар, правда?

– И ты вернешься?

– Обязательно, – серьезно пообещала я, в действительности уверенная в обратном.

– Благослови тебя Господь, – прошептала мне старая Синтия и взяла ребенка на руки.

– Во всяком случае, она будет свободна, – я упрямо сжала кулаки, глядя на то, как скрываются они в тени уцелевшей части леса.

– Прощай, Ана, – повернулась девочка и помахала мне рукой.

Господи, пусть это будет не напрасно. Пусть эта кареглазая кроха никогда не узнает горя.

– Прощай, Ари, – тихо прошептала я.

Плата за мою слабость оказалась слишком велика. Мы с Арианной делили это бремя на двоих. Моя девочка – круглая сирота при живых родителях. Отец Ари никогда не узнает о её существовании, я же никогда не услышу от неё самых важных слов. Не успею.

Николас выбежал на крыльцо, и я в последний раз взглянула в его лицо, стараясь навеки запечатлеть его в памяти.

– Алиана… – он замер, спал с лица, мгновенно став белым. – Я не знаю, что ты задумала, но я обещаю, что бы ни случилось, никто не заберет у нас Арианну! Никто не станет разлучать нас. Всё будет хорошо, Ани!

– Да. Всё будет правильно, – прошептала я и ушла. Растворилась в черном тумане, чтобы в следующий миг вновь собраться среди пылающего огня у белого жертвенного камня.

Пламя рвануло ко мне. Лаская, обнимая, забирая тревоги. Перед глазами замелькали картинки забытого прошлого. У меня подкосились ноги, я растерянно опустилась на алтарь.

– Никки … – прошептала я, ладонью вытирая выступившие слёзы.

«Наша дочь…» Николас не договаривал, но никогда не лгал мне.

Холодный нож лег в мою руку, я нервно хохотнула. Я не Лиз, и анатомию не учила. Интересно, что будет, если я вдруг промажу? Черт его знает, что-нибудь будет…

Тело – это ничто. Не мне бояться боли. Я сжала рукоять и, зажмурившись, ударила себя в грудь. Больно не было.

Задрожал рядом с камнем воздух, Никки бросился ко мне и схватил на руки. Впитал мою кровь, белый камень рассыпался белым пеплом. Вспыхнул алый туман. Ральф, Лиз и Юрий, соткались с нами рядом, а из закрытого хода семейной усыпальницы, задыхаясь, бежал к ним император.

– Опоздали… – одними губами прошептал брат, а я улыбнулась, спиной опираясь о ствол высокой ели.

Погас огонь, исчез кровавый туман, застыло время. Всё, наконец, закончилось. Все мы свободны. Всё – правильно.

Маленькая ручка обхватила мои пальцы, и я вздрогнула.

– Пойдем домой? – Ари посмотрела мне в глаза. – К папе?

Личико её таяло, я сжала её ладошку и задрожала:

– Да.

В груди запершило, от невыносимого зуда хотелось царапать кожу до крови. Чувствуя теплые ладони Николаса на груди, я распахнула глаза:

– Арианна – твоя… – прошептала я.

Никки рвано выдохнул и, нежно целуя меня в висок, ответил:

– Да, моя. Как и ты, Ани.

Рассветало. Розовое солнце медленно поднималось из-за горизонта, золото сверкало на куполах заново отстроенного после пожара собора. Ральф бросил взгляд на наручные часы и постучал в закрытую дверь. Молчаливый охранник поклонился, пропуская Бонка внутрь, и вновь запер замок тяжелым ключом. До официального открытия почти час, выходной день, посетителей будет много, но сейчас это его, Ральфа, время.

Он прошел под высокий свод и вдохнул полной грудью. Тусклый свет проникал внутрь через разноцветные стекла витражей, расцвечивая полумрак храма. На ровных рядах длинных лавок ждали прихожан листы с молитвами. Ральф сел на первом ряду напротив двух мраморных статуй и, спиной опираясь о резную спинку, улыбнулся Эдингу.

Его высочество Юрий как лингвист, специализирующейся на мертвом валлийском, чуть поправил общепринятый перевод писания, и теперь Эдинг стояла здесь, не одна. Рядом со своим целителем, рядом с господом богом.

Бонк прикрыл глаза и темнотой заглянул в маленький домик на границе северного леса. Арианна рисовала, Ральф щекотнул её за ушком, она поежилась и засмеялась.

– Где родители?

– Гуляют.

Госпожа Фостер наотрез отказалась покидать Эдинбург, мотивируя своё решение плохим столичным воздухом и необходимостью присматривать за лесом. Вот ведь забавно, но люди, будто чувствуя, что на севере теперь безопасно, тоненькой струйкой потекли в Рудники. Хотя, скорее, дело было в развитии региона. Соседние государства … присматривались. От всяческих предложений пока, конечно, отбивались. Но как скоро предложения перерастут в угрозы? Кто его знает… Ресурсы, прямой путь до северного моря, перспективы для экономики…

– Это хорошо, пусть гуляют. Свежий воздух полезен.

Арианна кивнула, и Ральф оставил племянницу.

Обычный, лишенный дара ребенок. Ну-ну. Обычней некуда. Впрочем, дитя Эдинбурга ведь, а тот, как известно, аномалия. Лес их даже погорел аномально – пятачком, где стояло раньше белое надгробие первого Бонка, оно же – жертвенный алтарь. Благо, больше не существующий.

Не было больше боли у Алианы и Юрия. Ральф хмыкнул, вспоминая, как был счастлив этому факту бывший император. Фостер, засранец, долго еще глумился над ними двоими. Любимой фразой Ника несколько лет была: «но целоваться вам никто не запрещает!»

Бонк взлохматил волосы и, раскрыв ладонь, подкинул вверх крошечную шаровую молнию.

Да, боли не было. Зато была сила. За последние шесть лет в империи нашлось несколько одаренных детей, все не связаны кровью, но у всех дар целителя. Пока всего несколько, но Слоун оптимистичен. Доктор счастлив – в том числе благодаря ему, в мир возвращалась магия.

Жизнь шла своим чередом. Ежедневно Бонк получал отчеты, цифры, сводки. Ничего нового… то тут, то там, по самым разным причинам вспыхивали конфликты, убивали, обманывали, предавали друг друга.

А Ник и Ани… гуляют.

Целитель, по странной случайности родившийся в Рождество, и его любимая женщина … с лицом Эдинга. Тоже совпадение, разумеется.

Ну не верил Ральф в перерождение, искупление и прочую муть. Да и какая, в сущности, разница? В любом случае, Ник и Ани прошли свой собственный путь. И теперь вот… гуляют. Пусть гуляют.

Бонк потянулся к Юрию и нашел его в парке, вернее, их обоих. Юрий старший держал за руку Юрия-младшего и, присев на корточки, что-то терпеливо объяснял крестнику. Судя по тому, что оба они смотрели на небо, что-то про самолеты. Сын внимательно слушал. Он любил учиться и учился с пеленок. Любимый внук императора, это он получит непомерный груз – Валлию …

«И вы гуляете?» – улыбнулся Ральф.

«Гуляем. А ты не опаздываешь, кстати? Император уже выехал».

«Да? Тогда и я еду», – Бонк распахнул глаза и, поднявшись с лавки, направился к выходу из храма.

Автомобиль привез его на аэродром, кортеж уже был на месте, а в небе, снижаясь, садился небольшой самолет. Ральф вышел из машины и направился к Холду, коротким поклоном приветствуя императора.

Подали трап, бортпроводник открыл дверь, из самолета первой вышла Диана, за ней Лиз. Холд подал супруге руку, а Ральф поймал Элизабет в объятия и, заметив подозрительно зеленоватый цвет её лица, спросил:

– Что такое, укачало?

Лиз закусила губу и, лукаво сверкнув глазами, поцеловала мужа в губы.

– Нет, – сияя, ответила она.

Ральф догадался сразу, поднял её на руки и закружил. Лиз прижалась к нему и вздохнула:

– Но Николас сказал, у нас снова мальчик.

Бонк счастливо рассмеялся:

– Ничего, в следующий раз будет девочка.

Элизабет улыбнулась, и Ральф добавил:

– Или мальчик.