29 сентября 1974 года исполняется семьдесят лет со дня рождения Николая Алексеевича Островского, замечательного писателя-большевика.

Неразрывное единство слова и дела — характерная черта Островского, определившая его духовный облик. Он страстно верил в коммунистическое завтра и всю свою жизнь отдал борьбе за счастье людей труда.

Островский своей жизнью и героическими образами своих книг «Как закалялась сталь» и «Рожденные бурей» воплотил высокие нравственные черты коммунистов, бойцов великой ленинской партии.

Познав горький подневольный труд до Великого Октября, пролив кровь в гражданской войне, а затем в течение девяти лет прикованный к постели, слепой и неподвижный, он победил неисчислимые страдания и тьму. «Его жизнь — живая иллюстрация торжества духа над телом», — говорил А. М. Горький.

Неиссякаемая любовь к Советской Родине, высокий воинствующий гуманизм воплотились в его героической жизни. «Вы стали единым целым с Вашим великим освобожденным и воскресшим народом, — писал ему Ромэн Роллан 1 мая 1936 года. — Вы сделали своей его мощную радость и его неудержный порыв. Вы в нем, он — в Вас».

Горение и геройская отвага в борьбе с трудностями — так можно определить характер Островского — человека, писателя, большевика. «Где нет борьбы, там нет победы», «Жизнь — это борьба с препятствиями на пути к заветной цели», «Кто не горит, тот коптит… — это закон. Да здравствует пламя жизни!» Вот его слова, которые предельно кратко, но точно определяют сущность его нравственных идеалов. Могучая и радостная сила жизни помогала ему преодолевать такие недуги, которые редко кто из людей выносил.

Великий Октябрь как могучее половодье подхватил его из глубин народных, вынес на поверхность бурливого потока революционной борьбы. До последнего удара сердца боролся Островский за великие идеи коммунизма.

Болезнь приковала его к постели.

Казалось бы, у человека нет больше никаких возможностей, чтобы стать снова в строй, но верный боец партии находит в себе новые силы и делает все, чтобы его перо приравняли к штыку. «Как закалялась сталь» получила общенародное признание и заняла достойное место в ряду выдающихся произведений советской литературы. Это книга огромного жизнеутверждающего пафоса, источник силы, мужества и бодрости, символ борьбы и победы для многих поколений советских людей.

Тридцать два года прожил Островский. Но эта недолгая жизнь раскрывает замечательный характер советского человека, воспитанного Коммунистической партией.

Наряду с опубликованными книгами и воспоминаниями об Н. А. Островском автор использовал материалы Центрального государственного архива литературы и искусства, музеев Н. Островского, а также беседы с женой писателя Раисой Порфирьевной Островской. Она поделилась своими воспоминаниями о Н. А. Островском, ознакомилась с рукописью и сделала ряд ценных замечаний, за что автор выражает ей сердечную благодарность.

Жизнь и дело Николая Алексеевича Островского, героя Советской Родины, подобны факелу, который освещает путь новым поколениям борцов за коммунизм.

Шел тревожный и трудный семнадцатый год.

Однажды Николай Островский пришел в Шепетовское железнодорожное депо к брату, где тот работал слесарем. Видит: рабочие вытирают руки о фартуки, собираются куда-то.

— Пойдем с нами. На митинг зовут, — сказал брат.

И Николай увязался за всеми.

Неподалеку от вокзала были вывешены списки кандидатов в Учредительное собрание. Возле них и собрался народ. Среди рабочих кепок и грязных пиджаков были шляпы и накрахмаленные воротнички, пропитанные французскими духами, виднелись и шинели, и винтовки. Над толпой возвышалась наскоро сооруженная трибуна. Когда Николай протиснулся к трибуне, увидел на ней оратора. Ударяя себя в грудь, тот выкрикивал в толпу:

— Мы, социалисты-революционеры, хотим спасти Россию от внешних и внутренних врагов. Война должна вестись до победного конца. Я призываю голосовать за список социалистов-революционеров. А большевики — изменники! Не верьте им. Они разлагают армию и протягивают руку врагам. Они вносят смуту в народ. Их надо выжигать каленым железом!

Последние слова оратора потонули в людском шуме. Потом председатель объявил, что будет выступать представитель большевиков. Из группы рабочих отделился высокий сухощавый человек, поднялся на трибуну, снял с головы кепку. Шум приутих, но кто-то истошно закричал:

— Долой с трибуны! Продажный большевик! Иди брататься с Вильгельмом.

Оратор поднял руку и спокойно начал:

— Мы, большевики, прежде всего задаем себе вопрос: что нужно рабочим и крестьянам? И отвечаем: спокойно жить и работать. А они в настоящее время сидят в окопах, вынуждены умирать и кормить вшей. А для чего? Для того, чтобы богатеи набивали свои карманы золотом.

Николай ближе подвинулся к трибуне. Ему пришлись по душе эти слова, да и сам оратор сразу понравился.

— Кто даст мир и землю народу? — Опять услышал Николай вопрос. — Помещики? Капиталисты? Не ждите от них этого. Вместе с Керенским они заинтересованы в войне и гонят народ на новую бойню.

Сзади Николая кто-то крикнул: «Долой!» К нему бросились несколько рабочих, и среди них Николай увидел брата. Он схватил кричавшего за модный галстук-бабочку, и тот смолк, сжался весь, а когда вырвался из крепких рабочих рук, нырнул в толпу и больше не показывался.

— Мир и землю рабочие и крестьяне могут получить только от большевиков, потому что они — это те же рабочие и крестьяне. Поэтому я призываю голосовать за большевистский список.

Когда оратор сошел с трибуны, Николай приблизился к нему и решительно сказал:

— Я буду голосовать за большевиков.

— Ты правильно решил, мальчик. Только тебе придется немного подождать, подрасти. Да ты приходи ко мне.

Так юноша Островский познакомился с председателем Шепетовского ревкома Иваном Семеновичем Линником.

Вскоре Николай пришел в ревком. Иван Семенович усадил его рядом, стал расспрашивать, кто он, где и с кем живет.

И словно наяву Николай увидел свое детство. Вспомнил село Вилия Ровенской области (бывшей Волынской губернии), где родился, самоучкой научился читать и писать, где с похвальным листом окончил сельскую школу.

Однажды отец принес домой весть о первой мировой войне. Им пришлось бросить свой дом и пробираться в глубь Украины. Около двух месяцев ехали они по ухабистым дорогам на чужой телеге. На привалах под детский плач и рев скотины взрослые говорили о тяжелой доле рабочего человека, о жадности и несправедливости богатых.

Так добрались они до Шепетовки. Что делать? Остановиться здесь или податься дальше? А что там? Никто не встретит с распростертыми объятиями.

— Здесь бедовать будем. Тут хоть мельница есть, лесопильный завод, железная дорога с мастерскими, — можно где кусок хлеба заработать, — сказал отец и пошел искать работу.

Ольга Осиповна, мать Николая Островского, жила у старшей дочери — Надежды под Петербургом. Получив известие о переезде семьи, она немедленно приехала в Шепетовку.

Засучив заплатанные на коленях холщовые синие штаны, в выцветшей серой рубашке, Николай таскал камни, месил глину, — помогал семье строить хату неподалеку от пруда.

Вся дальнейшая жизнь Николая Островского и его семьи связана с этим небольшим украинским городком. Николай быстро полюбил и пруд, и гоготание гусей, и всплеск рыбы, и воздух, напоенный запахами осоки и кустарников; привык и к разноголосым гудкам паровозов железнодорожного узла, где скрещивались пути, по которым везли людей и грузы на Новоград-Волынский и Жлобин, на Изяславль и Проскуров, на Здолбунов и Варшаву, на Казатин и Киев.

Как-то все шесть линий железнодорожного узла были забиты эшелонами. Те, что шли на запад, на фронт, долго не задерживались. Не успевали солдаты наполнить свои котелки кипяченой водой, как щеголеватые офицеры загоняли их в вагоны и состав трогался, звонко гремя буферами. Солдаты нахлынувшую грусть отгоняли разудалой песней: «Соловей, соловей-пташечка…»

— А друзья есть у тебя? — спросил Иван Семенович.

— Сережка Ковальчук. Мы все время вместе.

И опять вспомнил Николай, как два года назад он шел разгружать уголь и на станции его остановил рабочий, смерил взглядом, а затем сказал:

— Помоги мне в одном деле.

— В каком?

— Вон видишь паровоз, что паром окутан? Солдаты возле него.

— Вижу.

— Будь добр, отнеси машинисту этот сундучок. Жена ему харчи приготовила, а мне несподручно сейчас туда идти. Да скажи ему, что мамка передала.

Николай не знал, что в сундучке прокламации, подхватил его и бегом к паровозу. А машинист уже заметил, сошел на землю и, не успел еще Николай подбежать к нему, крикнул:

— Давай, сынок, быстрее, а то я и так опаздываю!

Солдаты пропустили Николая, один даже помог машинисту забросить сундучок в кабину паровоза.

— Скажи матери, что я завтра вернусь! — крикнул машинист и дал длинный гудок.

Когда Николай вернулся к рабочему, увидел мальчика такого же возраста, как и он сам, тот тяжело дышал, на носу поблескивали капельки пота. Голубые глаза его сожалеючи смотрели на уплывающий состав с солдатами, пушками и лошадьми.

— Познакомься, — сказал рабочий Николаю. — Это Серега, сын того машиниста. Припоздал малость. А тебя как зовут-величают?

— Колька.

— Ну вот и хорошо, Коля. Выручил ты нас. Теперь поговорите, а я пойду.

С тех пор Николай стал закадычным другом Сергея Ковальчука.

А жизнь в то время была тяжела и противоречива. Грохотали пушки первой мировой войны. Лилась кровь рабочих и крестьян. Царь издал закон, по которому за всякие «крамольные речи» угрожала смерть. Но Ленин, большевики разоблачали грабительские цели войны, говорили о близости революции.

Вихрастого мальчика с черными глазами часто можно было видеть в доме, где размещался Шепетовский революционный комитет. Линник заприметил в мальчике тягу к революционным делам и при каждой встрече заводил разговоры на политические темы, отмечая быструю сообразительность Островского. Живость, умные и дельные вопросы. А позже И. С. Линник писал ему: «Я рад за тебя, что, будучи возле ревкома, ты сумел действительно закалиться как боец революции. И в тяжелых условиях борьбы ты сумел поднять на ноги миллион бойцов, перед которыми стоит пример твоего героизма».

В 1918 году, когда Шепетовку захватили петлюровско-немецкие оккупанты, Николай выполнял задания подпольного ревкома. В одном случае он утащил наган у немца. В другом — помог убежать от конвоира революционному матросу Федору Передрейчуку. Арестованный, Николай мужественно перенес побои, не испугался угрозы расстрела, молчал, не выдал ни своего брата, ни Линника. Они были его первыми наставниками.

Николай удивлял всех своей находчивостью и смелостью. Ревком поручал ему расклеивать подпольные воззвания, распространять нелегальную литературу. Бесстрашный юноша наклеивал прокламации даже на будки сторожевых немецких постов. «Однажды после захода солнца, когда улица еще не успела погрузиться во тьму, Коля с наклеенным на спину буквами внутрь воззванием на глазах у немецкого часового прислонился к забору и оставил воззвание приклеенным к стене», — вспоминал машинист депо Ф. Патлай.

Пришла весна 1919 года. Красная Армия, подобно весеннему потоку, смывала на своем пути петлюровско-немецких оккупантов. Николай услышал раскаты боя и пропал из дома. А потом из Городищенского бора вместе с краснозвездными частями пришел в Шепетовку. Как человек, знающий все «закоулки» города, он под носом у врага пробирался в его расположение, вел разведку, то проводил в тыл противника красноармейские отряды, то подносил патроны.

20 июля того же года Николай стал комсомольцем. Ячейка была небольшая — пять человек, но они крепко держались друг друга и были хорошими помощниками ревкома. День и ночь его не было дома. Родители беспокоились, но разве можно было удержать парня, у которого вместе со званием члена Коммунистического союза молодежи Украины словно выросли крылья. Он гордился тем, что ему поручали настоящие боевые дела, а их в то время было немало.

Враги снова подступили к родному городу. Опять на улицах Шепетовки засвистели пули. Бойцам Красной Армии пришлось оставить город 9 августа, и вместе с ними ушел Николай Островский.

…На окраине украинского хуторка под густыми тенями медленно плывущих туч готовились к бою красноармейцы. Семьсот всадников удобнее усаживались в седлах, между собою тихо переговаривались, шутили, поправляли шенкелями своих лошадей, выравнивая кавалерийские ряды.

— Сми-ирно! — раздалась команда, и строй замер.

Золотистый шар солнца поднялся над дальним лесом, а за ним — враг.

— Слушайте приказ! — объявил командир бригады. — За мужественное поведение и находчивость, проявленные в бою, объявить благодарность… — Среди двух десятков имен он назвал Николая Островского.

Худой, чернявый молодой боец, в старой шинели и буденовке, на сером коне с отрубленным ухом, замер на правом фланге взвода разведки. Его сердце наполнилось радостью. Он крепче прижал шенкеля к теплым бокам лошади, подобрал поводья, готовый в ту же минуту ринуться в бой.

Зацокали подковы пр сухой земле. Разведчики поскакали вперед. Они должны доехать до высоты с ветряной мельницей, разведать лес, а там подойти как можно ближе к противнику.

За лесом, на развилке дорог, под пышной шапкой разросшегося куста, заметили вражеское боевое охранение. Спешились, незаметно подползли, одного солдата закололи штыком, а другого с кляпом во рту притащили к лесу, расспросили о дислокации противника, его численности и вооружении и немедленно отправили к командиру.

Николай поглаживал чисто вычищенную шею коня, своего верного друга. Он заранее приготовил патроны, подтянул все ремни, проверил саблю, собрал в кулак нервы и волю.

И вот начался бой. Справа, слева, позади Островского были кони, люди, и все под свист пуль с неудержимой силой неслись вперед на огненные всплески артиллерийских разрывов. Кони метались без всадников. Николай видел землю, быстро убегавшую назад, потом взмутненную воду ручья, которая словно закипела под копытами лошадей. Красноармейцы уже катились по равнине, навстречу окопам, в которых укрылись вражеские солдаты и офицеры.

Противник не сдержал натиска, стал отступать. И вдруг с фланга открыл огонь вражеский пулемет.

Нескольких бойцов скосило первой очередью.

— Ах, гад ползучий! Еще огрызаешься! — крикнул Николай, но его голос потух в грохоте боя. Он рванул коня к пулемету, за которым лежали две фигуры, но опустить на них занесенную над головой саблю не смог. Он почувствовал странную слабость, рука опустилась как плеть, сабля упала на землю, бедро горело от боли, словно в него воткнули раскаленный штык. Отяжелевшей головой Николай уткнулся в пахнущую потом гривастую шею коня, который, испуганно храпя, вздыбился, рывком перемахнул через пулемет и остановился.

— Что зубами скрипишь? Больно? — услышал Николай чей-то близкий голос. — Потерпи немного. Сейчас подводу подгоню.

Так Островский попал на госпитальную койку. Как птица с подбитыми крыльями, он томился из-за своей беспомощности. Мысли его летели на свободу, к товарищам, а ему приходилось день и ночь лежать, принимать лекарства. Но как только врач разрешил двигаться, Николай стал донимать сестер, чтобы те принесли что-либо почитать. Вначале появились газеты, журналы. Потом раздобыл книгу. Однажды так зачитался, что забыл про обед.

— Не в библию ли ты ударился, парень? — спросил пожилой боец, который лежал через койку от Николая с забинтованной грудью. — У моего деда такая же была церковная, он день и ночь носом водил по ней.

— Про любовь у него, — сказал молодой парень, что лежал по другую сторону от Николая.

— Чего зря языки-то чешете. Хотите — почитаю.

После этого Островского каждый день просили читать вслух. Незаметно он стал вести политработу среди бойцов, находившихся на излечении в госпитале.

К книгам Николай пристрастился с самого раннего детства. Придет с работы измученный, голодный, и, прежде чем поесть, отдохнуть, он брал книгу. Часто доставалось ему от родителей за это, но книги стали частицей его собственной жизни. С ними он встречал рассветы и чуть свет уходил на работу.

…Под мощными ударами Красной Армии Деникин удирал на юг. Освобождались от белых и интервентов Северный край, Туркестан, Сибирь.

…Империалисты двинули на Украину войска польского маршала Пилсудского, а в Крыму зашевелился генерал Врангель.

Зеленая саранча польских легионеров 26 апреля 1920 года заполонила Житомир, а 6 мая овладела Киевом.

Николай Островский в это время служил в 1-й Конной армии Буденного. Вначале красноармейцем охраны агитпоезда, а затем его перевели в четвертую кавалерийскую дивизию, которой командовал всем известный своим бесстрашием Ф. И. Литунов.

5 июня 1-я Конная армия Буденного прорвала фронт поляков в районе Сквира — Казатин и пошла в свой исторический рейд, громя тылы неприятеля. Ее бросок был стремительным, как молния. Буденовцы, лихие рубаки, словно не знали устали. У Николая патронные сумки в кровь растерли кожу. На плече саднил рубец мозоли от винтовки. Новый конь понимал малейшее движение своего хозяина.

По пятам буденовцев шла польская кавалерийская дивизия генерала Корницкого. Противник направил в бой пять танков. Бои были жестокие, но буденовцы героически дрались с врагом.

Однажды после боя на привале во время короткого отдыха Николаю поручили провести беседу. Над головами красноармейцев поплыл сизый махорочный дым. Небритые, усталые лица были у бойцов. Буденовцы сосредоточенно слушали своего товарища. Он говорил о революции, о ненависти к ее врагам. Потом предложил:

— А ну, хлопцы, заспиваем, что ли?

И взметнулся его звонкий, чистый голос, поплыл его любимый «Марш Буденного»:

Конная Буденного вихрем летела по украинской степи. За сутки бойцы прошли около тридцати километров. Был взят Бердичев. За вторые сутки конники продвинулись еще на пятьдесят. На рассвете Литунов уже повел дивизию на Житомир.

Николай в эскадроне скакал правофланговым. «Даешь!» — кричал он вместе с сотнями бойцов. Пыль вихрилась над полем, над неглубоким овражком. Утреннее солнце обагрило разгоряченные лица, засверкало на острых лезвиях сабель. Разве удержать такой напор конной лавины? Николай видел, как под ударами сабель слетали с плеч головы польских легионеров вместе с четырехугольными конфедератками. В азарте боя он наскочил на пулемет. Островский уже испытал раз его коварство. Второго дожидаться не будет. Не дав повернуть в его сторону страшный зрачок пулеметного ствола, Николай полоснул офицера по голове.

В Житомире буденовцы ворвались в тюрьму. Для ее узников — украинских большевиков тот светлый июньский день стал вторым днем рождения.

Вскоре был взят Киев, Новоград-Волынский, а затем Николай увидел родной город Шепетовку. Напоил разгоряченного коня в речушке, где раньше ловил раков, проскакал мимо депо с железнодорожными мастерскими, миновал электростанцию. На старую мрачную тюрьму посмотрел с ненавистью. Проезжая по площади, вспомнил митинги, на которых ему удалось быть. Заглянул в дом революционного комитета, сердечно обнял Линника и пообещал ему оказать помощь в борьбе с оставшимися в подполье врагами. Он остановился и возле школы, встретил первую свою учительницу Марию Яковлевну Рожановскую. А потом поскакал по родной улице, остановился возле своего дома, лихо соскочил с коня и кинулся в объятия родных. Но не успели еще высохнуть на его щеках родительские слезы, как он снова ушел в поход.

18 августа Буденный привел свою армию под Львов, окружил форты, и разразился ожесточенный бой. На взмыленном коне носился по фронту комдив Литунов. Он все ближе и ближе подводил дивизию к фортам. Вот уже начался штурм, в самом пекле боя видели красноармейцы своего бесстрашного командира. И вдруг вражеская пуля сразила его… Смерть и жизнь на войне идут рядом, их сопровождает одна и та же музыка боя.

В тот день и на Островского замахнулась косая. В разгар боя перед его глазами вспыхнул огненный шар, уши заложило от взрыва. Две шрапнели змеиными жалами впились в живот и голову.

Потом — переполненный ранеными Киевский окружной госпиталь. Врач взял Николая за руку, пощупал пульс, осмотрел глаза и произнес:

— Скорее на операционный стол. Да осторожней!

Его положили в палату умирающих. Почти две недели он лежал в бреду. Врачи настаивали на удалении правого глаза.

Сопровождавшая врача медицинская сестра представила молодого чернокудрого парня без глаза. Хотя она не раз видела как удаляли глаза, отнимали руки и ноги, но в этот момент ее сердце содрогнулось от боли, обиды, жалости.

— Может, подождать с удалением глаза? Опухоль-то немного спала. Я еще посмотрю за ним. Можно? — попросила она.

Вскоре Николай открыл один глаз. Дежурившая возле него санитарка даже вскрикнула:

— Он, кажется, приходит в себя.

К Островскому вернулось сознание, и он после долгого беспамятства понял, что жив. Николай подвинул руку к груди и попросил пить.

— Раненый видит, видит, — сказала санитарка пришедшему врачу.

Николай услышал эти слова, но перед ним была все та же ночь.

— Я только слышу. Почему не вижу? Доктор, сними повязку с глаз!..

— Ты, брат, герой, — ответил врач улыбаясь. — Молодец. Мы теперь повоюем со смертью.

Через неделю Островский стал чувствовать себя лучше. Он попросил медсестру написать письмо своим родным. Продиктовал, что ранен легко, небольшая царапинка, быстро поправляется, скоро приедет к ним, всех расцелует. Сестра укоризненно покачала головой и сказала:

— Пиши уж правду, чего тут. Ведь с того света только вернулся.

— Нельзя, сестричка. Я-то выкручусь, а мама у меня слабая. Ты не знаешь, какая у меня мама. Самая красивая, самая нежная, самая добрая, самая лучшая мама на свете!

А Ольга Осиповна в то время думала о нем: «И где носится его буйная головушка? Хоть бы весточку прислал…» И вот полетело к матери долгожданное письмо.

Николай с жадностью набрасывался на газеты. Он уже знал, что в Москве открылся III Всероссийский съезд комсомола, что 2 октября с трибуны большого зала Свердловского университета выступал Владимир Ильич Ленин. Островскому хотелось всем сердцем понять и представить то прекрасное коммунистическое будущее, о котором говорил Ленин.

«Союз коммунистической молодежи должен быть ударной группой, которая во всякой работе оказывает свою помощь, проявляет свою инициативу, свой почин», — повторял он ленинские слова.

Идеи коммунизма, вера в великую правду революции целиком и полностью завладели сознанием Николая Островского и определили его мировоззрение. Самоотверженная любовь к Родине развивала в нем чувство долга и гражданской ответственности, сознание необходимости самоограничения, дисциплинированности и безграничного терпения.

Он с каждым днем чувствовал себя лучше и лучше. Николай скучал по товарищам и мечтал о том, как встретиться с ними, получит боевого коня и снова пойдет «гулять по Украине милой».

Островский не предполагал, что заканчивать гражданскую войну ему вместе с буденовцами не придется.

С повязкой на лбу, почти с ослепшим правым глазом, он вышел из госпиталя. Несколько суток добирался до Шепетовки. На вокзале первым делом зашел в буфет, который оживил воспоминания его детства. Ему рассказали, что многие служащие перешли на другую работу, а один официант, хозяйский прислужник, в банду подался.

— Ничего, до всех бандитов скоро доберемся… Недолго им осталось гулять на свободе, — сказал Николай и направился к дому.

Вскоре он увидел пруд, ватажку мальчишек на берегу, и защемило от радости сердце. Слезы затуманили глаза. Когда-то он тоже босоногим сорванцом мастерил плоты, ловил рыбу и плавал, как утенок. А сегодня еле передвигал ноги от слабости…

Возле крыльца родного дома увидел брата. Тот разделывал толстенный кряж. Широко расставив ноги, держа обеими руками колун, Дмитрий пристально смотрел на Николая, потом бросил колун, шагнул навстречу и сграбастал в охапку брата.

Вошли в дом. В сенях пахло душистыми травами, солеными огурцами и тавотом. А пол был чистый, подметенный. Николай снял с плеча тощенький мешочек. Из горницы вышла мать, обняла сына и стала целовать его в щеки, в глаза, оставляя на лице светлые бусинки слез.

— Ох, сердешный мой. Боль ненаглядная. Как же ты? — приговаривала она.

Вечером за столом Николай рассказывал, где был, как воевал, как лечился. У матери первый вопрос — о здоровье. А отец начал с главного:

— Куда теперь пойдешь?

— Немного подкреплюсь и в армию подамся.

Отец стал гонять в тарелке картошку, замолчал. А мать жалостливо глядела в исхудалое лицо сына и приговаривала:

— Ты ешь, ешь. Я еще налью.

— А я думал — помощник к нам приехал. Хоть голову-то поберег бы. Мать тут о тебе ушат слез вылила, — сказал отец.

— Задарма я хлеб есть не буду. Найду себе занятие.

— Понятное дело. Да я не про то. При деле-то все болячки лучше заживают, хоть на теле, хоть на душе.

На другой день Николай обошел всю Шепетовку. Закадычного дружка, Сергея Ковальчука, дома не оказалось: он еще воевал. Николай возвращался домой и раздумывал: «Если бы не глаз, завтра же уехал бы к Буденному. А сейчас куда идти?»

Его тянуло к книгам, к учебе. Островский наведался в единую трудовую школу. Она была преобразована из высшего начального училища, в котором он учился раньше. Теперь его приняли в последний, четвертый класс.

Загрузив себя занятиями в школе, он помогал матери дома: приносил со станции уголь, пилил дрова с братом, таскал из колодца воду. И не заметил, как пролетела зима. Весной 1921 года его поздравляли с окончанием единой трудовой школы.

Как-то он проснулся рано, вышел из дома, забрел в густую росистую траву, сел, обхватив колени руками, и под заливистые песни жаворонков, стрекотание кузнечиков задумался. «Что теперь, братишка, делать будешь? Оружие в руках держать можешь? А что один глаз слабоват— ничего. Ты и левым мушку видишь. А врагов революции по земле немало еще ходит. Махни-ка в Киев, в центр. Там всяких дел по горло найдется».

И в тот же день он объявил семье, что уезжает в Киев.

Приехав в большой город, Николай решил пойти на работу в чека. Узнав, кто он и зачем пришел, начальник чека сказал:

— И здесь контры достаточно, в тылу. Так что не горюй, дело найдется.

И вот Николай с наганом на боку дежурит по вокзалу в участковой транспортной чрезвычайной комиссии. После разгрома белополяков из Крыма вылез Врангель, и через Киев на юг хлынули эшелоны с красными войсками. То и дело поступали телеграммы с приказами: «Немедленно освободить путь для воинской части». И непременно шло грозное: «За неисполнение виновные будут преданы суду революционного военного трибунала».

Гремя шпорами, поддерживая именную шпагу, лихо заломив буденовку, в комнату влетел командир.

— Кто дежурный?

— Я. Что вам надо? — поднялся Островский.

— Почему мой эшелон задерживаете?

— Путь занят, — спокойно ответил Николай.

— Окопались здесь! Засели! Душа из вас вон… Немедленно пропускайте наш эшелон!

— Придет очередь — пропустим.

Видя, что командир разгорячился, готов даже схватиться за оружие и тогда они могут перестрелять друг друга, Николай взял телефонную трубку и вызвал своего начальника, который заставил разгневанного командира «сжать нервы».

После дежурства Николаю хотелось спать. В общежитии чекистов было тихо, и он, не успев положить голову на подушку, уснул.

Ему приснился сон. Летний день. В Шепетовке праздник. На каждом доме красные флаги. Они трепещут на ветру. Простоволосый, в новой гимнастерке, в синих галифе, в блестящих хромовых сапогах, он идет по улице с матерью, отцом, братом и сестрами, а кругом люди, люди, тоже празднично одетые. Все идут на встречу с его другом Сережкой. И он, Николай, идет, хотя знает, что совсем недавно Сережка погиб. Площадь полна народу. На трибуне огромный портрет. Николай всмотрелся в него издалека и узнал на портрете Сережку. А в толпе говорят, что одна улица в Шепетовке теперь будет называться его, Николая Островского, именем. «А я тут при чем?» — спрашивает Николай мать. А она отвечает: «Ты же лучший друг его. И тоже герой…»

Его трясли за плечо.

— Вставай! Тревога! О черт, разоспался!

Вначале он услышал эти слова, потом открыл глаза и увидел, как ребята быстро натягивали на себя сапоги, надевали ремни, хватали оружие.

Один миг — и он тоже в боевом строю. Чекисты выбежали на улицу, сели в старенький трофейный автомобиль. Оставляя густой дымный след за собой, машина понеслась в ночную тьму.

Банда объявилась. На село налетела. Всех активистов вешают— узнал Николай по дороге.

В темноте по степи удирали бандиты. Николай бежал в цепи чекистов и слышал, как пролетают слепые пули. Он зря не стрелял, жалел патроны. Через двое суток окружили бандитов в небольшой роще. Завязался бой. Рядом идущий с Николаем чекист вдруг охнул, шагнул по привычке, а затем обнял грудь, где зарылась жгучая пуля, и упал на землю.

— Что с тобой? — бросился к нему Николай, а сам уже заметил, что смертной гримасой исказилось лицо товарища.

— Иди! — прошептал тот и уткнулся в зеленый ковер опушки.

Недолго пришлось работать Островскому в чека. Начало сдавать здоровье. Боли в голове участились, а однажды во время дежурства он потерял сознание. Пришлось направить его в губком комсомола, чтобы там нашли ему более легкую работу. Скажем, на пристань в агитбригаду. Или в другое место, где и тепло, и чисто, и ударный паек дают. Но ему хотелось на железную дорогу. И он попросил:

— Можно мне в главные железнодорожные мастерские?

Хотя народ туда не требовался, но Островского направили. Он стал работать помощником электромонтера и секретарем комсомольской организации. Одновременно Николай поступил в электротехническую школу.

Так и закончились его боевые дни. А с ними и неспокойная суровая юность, опаленная войной, прошедшая в пламени сражений и пороховом дыму.

Стоял жаркий августовский день 1921 года. Комсомольцы железнодорожных мастерских собрались в «штабе» комячейки. Это была отвоеванная у начальства комната, побеленная и покрашенная самой же молодежью. На стене висел портрет Ленина и карта мира. Комната гудела точно улей. Пачка махорки, что принес Николай, пошла по рукам и иссякла.

«Звезда с буденовки снята, но мозг не разоружился, — вспоминал один из друзей Островского П. Н. Новиков. — Еще зловеще сияет шрам над правым глазом. Еще весь человек во власти недавних боев… Говорит… и в голосе жесткие, жесткие нотки. Хмурятся темные брови, и откуда-то исподлобья идет взгляд».

Они много говорили о текущем моменте. О том, что революция идет дальше, что главного врага на внешних фронтах в основном похоронили, но классовая борьба не закончилась. Вечером одному идти опасно. На базарах кишмя кишат жулики и спекулянты. По округе, да и в городе немало таких, которые ножи точат, готовые в любой момент всадить их в спину Советской власти.

Говорили о том, что партия требует в первую очередь восстановить железные дороги, фабрики и заводы. Напоить, накормить и обогреть трудящихся, тифозную вошь уничтожить… И все сходились на том, что отдыхать некогда, предстоят еще очень жаркие деньки.

Николай понимал, что ему, комсомольцу, надо быть образцом и примером сознательного отношения к делу и ни при каких обстоятельствах не отступать перед трудностями. Он стал рассказывать ребятам о героизме рабочих в тылу. А потом зачитал отрывок из статьи В. И. Ленина «Великий почин»:

«Это — начало переворота, более трудного, более существенного, более коренного, более решающего, чем свержение буржуазии, ибо это — победа над собственной косностью, распущенностью, мелкобуржуазным эгоизмом, над этими привычками, которые проклятый капитализм оставил в наследство рабочему и крестьянину»[1].

Пока он искал еще одну выдержку из ленинского труда, легкий говорок нарушил резкий мальчишеский голос:

— А про любовь почему мы никогда не гутарим?

Николай не сразу ответил. Задумался. Перед глазами прошла вся его короткая жизнь. У него любовь и революция слились в одном понятии.

— Любовь, друзья, дело серьезное. Об этом поговорим в другой раз. Пригласим более сведущего товарища.

В конце собрания табачный дым всколыхнула комсомольская песня, родившаяся там же, в киевских железнодорожных мастерских. Вначале девушки запели:

Затем грянули хором:

Разошлись поздно, когда багровое зарево заката полыхало на западе. Под предлогом охраны ребята пошли провожать девчат.

При мастерских была создана школа ФЗУ. В цехах ученики проходили практику. Как-то шел Николай по цеху, и в его ноги ударилась шестеренка, пущенная кем-то по пролету. Один фабзайчонок, в грязной серой косоворотке, в кепке, тоже видавшей виды, в опорках, смотрел исподлобья и ухмылялся. «Вот проказник, синяк мне посадил», — подумал Николай и, проходя мимо, схватил парня за руку. Они сели на ящик с деталями, и Николай расспросил парня обо всем. Отца у него убили на фронте, а мать бедует с четырьмя его братьями и сестрами. Он как старший пошел «на сторону», на заработки.

— А ты о комсомоле слыхал? — спросил Николай.

— Как же.

— Много у вас в школе комсомольцев?

— Не знаю.

— Эх ты, незнайка. Разве можно так жить на свете! По вечерам-то чего вы делаете?

— Ничего. Иногда в карты играем.

— Я приду к вам сегодня.

После работы Николай пошел к фабзайчатам. Они уже толкались возле барака, ждали его. Окружили и смотрели на смуглое худощавое лицо, на стройную выправку. Он был не намного старше их, но по взгляду, по осанке, по речи выглядел гораздо старше и опытнее.

Островский рассказал о себе, показал шрамы на теле от вражеских пуль и осколков. Ребята сразу прониклись к нему чувством уважения. С тех пор он зачастил к ним. Читал газеты, книги. Разъяснял «текущий момент», говорил о задачах комсомола, о них самих, которые готовились стать главной силой на земле — рабочими.

И к концу года все ученики школы ФЗУ стали комсомольцами.

В мастерских выпускались стенные газеты: «Червоний буфер» и цеховые «Пилка» и «Молоток». Заметки Островского там появлялись часто. Он старался раскрыть секрет успехов, остро критиковал разгильдяйство, недисциплинированность.

…Осень брала свое. Навалились темные тучи и посыпал мелкий нудный дождь. Днепр словно вздыбился, стал неприветливо-хмур. Черный буксир, заволакивая себя густым дымом, подтянул к причалу баржу с бутовым камнем, и матросы накрепко привязали ее толстыми канатами. Разгружать баржу поручили комсомольцам железнодорожных мастерских. Отработав день, они и не думали об отдыхе, все отправлялись на разгрузку баржи. Подмости скользкие от дождя, зыбкие, того и гляди сорвешься. Ночь да камень вымотали силы. Хотелось спать и есть. Дома оказался кусок черного хлеба, соль да кипяток в титане.

Николай поел и сразу же отправился на работу.

Так бывало не раз. То уголь, то кирпич, то дрова или бревна выгружать приходилось, но от Николая никто не слышал и нотки недовольства. Он комсомолец и должен быть впереди.

Киевским комсомольцам поручили построить узкоколейку от станции Боярка до леса, где были заготовлены дрова для города. Отряд железнодорожных мастерских возглавил Николай Островский.

Опять от волнения застучало сердце, как когда-то перед атакой. Он знал, что ребята чертовски устали, но понимал, что нельзя город оставить без дров.

Сборы были недолги. Наутро выехали в Боярку.

Ребят встретил лес да ветер. В лесной школе, а фактически в каменном сарае без окон и дверей, им предстояло жить. Раздобыли соломы на подстилку, достали немного досок и стали кое-как «закрывать» окна. Надо бы «залатать» и крышу. А чем? Их обеспечили лишь орудиями труда — ломами, кирками, лопатами да тачками.

В первые дни Николай набил мозоли на руках. «Мозоли заживут. Лишь бы не свалиться. Морозы и снег не за горами. Через две недели бригада сменится. А я? Может, и меня заменят? А кто вместо меня встанет? Придется, пожалуй, и дальше вкалывать! Сегодня политбеседу надо провести, а то комса уже носы повесила. Не поют ребята…»

Николай с гордостью смотрел на работающих мальчишек, которые с упорством долбили ломами и кирками неподатливую землю. Уже вырисовывалась насыпь, начали укладывать шпалы и рельсы. Утром он поднялся рано. Печь, сделанная из железной бочки, дымила. Вокруг нее были развешаны портянки. От испарений стояла духота. По остаткам железа на крыше стучал дождь. Лес зловеще окружал станцию. На завтрак им принесли жидкую чечевичную кашу. А хлеба не было. Чечевицей да чаем наполнили желудки и сразу же отправились на работу. Под ногами чавкала вода. Разбухшая глина пудами налипала на сапоги. На обед опять ту же чечевицу с чаем принесли и ни грамма хлеба из полуторафунтового пайка.

Некоторые стали кричать: «Контра к хлебу присосалась! Куда смотрит губчека? С голоду подохнем здесь!» Вечером не досчитались нескольких человек.

«У нас оказались отдельные шкуры, которые свое брюхо поставили выше всенародных дел, — размышлял Николай, — позор им. А ведь действительно чертовски трудно нам. А кому в настоящий момент легко? Сейчас главное — возродить города и села, пустить фабрики и заводы. И мы должны помогать в этом партии, чего бы нам ни стоило. Построить надо дорогу, дать топливо городу, и душа из нас вон, а надо выполнить эту задачу! А дезертирство — самый плохой симптом».

Насыпь все дальше и дальше уходила в глубь леса. Надо было быстрее класть шпалы, рельсы, а дождь не унимался.

Однажды среди ночи дзинькнуло стекло в только что вставленной раме. Немую тишину прорезали сухие выстрелы.

— Кто с оружием, ко мне! — крикнул Николай.

За ним бросились к выходу один с револьвером и двое с винтовками. Открыли огонь по вспышкам выстрелов. Из лесу доносился храп лошадей и острый запах конского пота. А потом стрельба прекратилась, и на станции Боярка снова установилась сонная тишина. Только ребятам было не до сна. Когда появился начальник стройки Токарев, к нему подступили с одним требованием: «Обеспечить всех оружием!»

В это же утро из города приехали чекисты. На работу строители шли кто с револьвером на боку, кто с винтовкой за плечами, а на санках везли пулемет «максим». На станции пускал легкий парок бронепоезд.

Однажды ребята собрались у костра возле старой березы в обхват толщиной. Искры снопами взметывались ввысь и гасли в густой шапке дерева. По рукам ребят пошел чей-то кисет, и махорочный дым смешался с дымом костра. Николай поднял уши буденовки, щеки у него зарумянились, а глаза смотрели весело на пляшущие космы огня и на столь же алые лица комсомольцев. Кто-то спросил:

— А в Москве знают про нашу дорогу?

— Там про все знают, — ответил Николай и затянулся самокруткой.

Им хотелось, чтобы большими буквами написали о том, как киевские ребята в непогоду, голодные и холодные, построили железную дорогу. А в Боярке на большом камне пусть высекут имена строителей, чтобы люди, проезжая, читали и вспоминали их. В мечтах кто видел свой дом, родных, а кто думал об учебе в большом городе.

— А если к паровозу большие широкие колеса приделать да плуги прицепить и пустить на этот косогор. Нам и долбить бы не пришлось, — вдруг высказал мысль один парень.

Эти слова спустили размечтавшихся ребят с облаков на землю.

Они верили, что такие машины будут и не придется людям ломами вручную долбить мерзлую землю.

На стройку пришла новая беда. Тиф. Он сразу свалил трех человек. Это известие всполошило всех. Надо было принимать экстренные меры. А какие? Как бороться с таким бедствием? Приехал врач, покачал головой, когда осмотрел барак и дом, где ютились рабочие, распорядился старую солому сжечь, вымыть полы и постелить новую солому, нашел закуток и велел приспособить его под баню. Больше ничего он не мог придумать.

Узнав, что в районе вспыхнул тиф, бандиты активизировались. На соседней станции они напали на эшелон с хлебом и пустили его под откос. Всех строителей бросили на выручку эшелона. Пока отбивались да восстанавливали путь, прошло несколько дней.

Николаю Островскому не пришлось все же проехать на первом поезде под звуки духового оркестра, не удалось поздравить ребят и начальника стройки Токарева, проявивших безмерное мужество, не посчастливилось испить чашу радости, которая наполняла строителей после окончания стройки. Тиф не миновал его.

Дежурный доложил начальнику строительства, и, когда тот пришел в барак, Николай лежал в бессознательном состоянии. Потом он открыл глаза и, словно извиняясь за то, что прилег во время работы, произнес:

— Я полежу немного и встану.

— Лежи, лежи!

Среди комсомольцев нашелся земляк Николая, и ему поручили доставить его домой. Немало пришлось приложить сил и сноровки, чтобы посадить его в поезд, удержать в вагоне. Помогали чекисты, которые знали Николая. Помогал и маузер на боку у сопровождающего.

Незадолго до нового года поезд подъехал к родной Шепетовке. Все: и заснеженный низкий перрон станции, усыпанный подсолнечной шелухой, и вокзал с облупившейся краской, и вороньи гнезда на деревьях привокзального сквера, и звон колоколов, и старая надпись на фронтоне здания «Шепетовка 1-я» — возбудило в сердце Николая сладкую грусть.

Они направились в зал ожидания, хотели пройти к кафельной печке, из которой струился жидкий дымок, но путь им преградили два дюжих парня с двумя женщинами.

— Не видите, на людей лезете!

Женщины сидели на больших мягких тюках, а руками и ногами придерживали чемоданы. Один парень, с густой рыжей щетиной на бороде, набычился и, скрипнув зубами, шагнул к больному Николаю. «Дойди до чека», — шепнул Николай товарищу.

Вскоре двери закрылись и послышалась громкая команда:

— Спокойно, граждане! Никому не выходить! Будет проверка документов.

Чекисты подоспели вовремя. Спекулянты были задержаны.

Узнав Николая, дежурный чека нашел извозчика и приказал отвезти его домой.

Укрывшись тулупом, Николай слышал, как скрипели полозья, от копыт лошади летели снежные ошметки и ударялись о передок саней, как екала лошадиная селезенка. Сквозь щель тулупа он видел вытертую спину извозчика, мохнатую шапку. Когда тот поворачивался, Николай замечал обросшее лицо и горбатый сизый нос. Вот шапка извозчика повернулась, и вместе со струями пара из-под усов вырвался звук:

— Стало быть, ты Алексея Иваныча сын? А мы с ним плотничали. Возрадуется он.

Больше ни о чем не говорил извозчик, только понукал свою худобокую кобыл енку: «Ишь ты», «Тяни, милая!», «Но-но!»

Ольга Осиповна, услышав остановившуюся у дома подводу, глянула в подтаявшее пятно на стекле кухонного окна и схватилась руками за сердце. И язык словно примерз к губам от нахлынувшей радости. Она зачем-то схватила горшок, снова поставила его, а затем сняла с крючка серый полушалок, накинула на голову и заторопилась к выходу.

И вот ее сын вошел в дом, опираясь на чужие руки. Ольга Осиповна прикусила конец полушалка. Радость ее сменилась тревогой. Всем материнским сердцем она почувствовала, как он тяжело болен. По ее щекам покатились слезы, а руки уже делали свое дело: они кинулись на помощь, подхватили его и осторожно повели в дом, к кровати.

— Не плачь, мама, я поправлюсь, — сказал Николай, глядя, как его любящая, исстрадавшаяся мать, сухонькое существо, утирая слезы, хлопочет возле него. И ему стало легче от одной мысли, что с ним будет мать.

— А я уж и не чаяла тебя увидеть. Думала, сгинет твоя головушка. Больно горяч ты. И в кого только такой уродился? — говорила Ольга Осиповна, а сама уже поставила греть воду, вытащила из сундука чистое белье, принесла корыто и стала готовиться мыть сына. А он то ли опять забылся, то ли уснул — лежал под двумя одеялами с плотно закрытыми глазами и тяжело дышал.

Пообедав, товарищ, доставивший Николая, распрощался и уехал.

Вечером собралась вся семья Островских. Николай попил кипяченого молока. Всю ночь мать не отходила от его кровати. Николай метался в горячечном бреду. Утром брат сообщил товарищам о состоянии Николая. Родительский уход, забота шепетовских врачей спасли Николая от смерти.

Поднялся он через три недели. Его качало, но он уже стал поговаривать об отъезде в Киев. И как ни просили его мать и отец побыть еще под родительской крышей, пока окрепнут силы, он не послушался.

В Киеве в райкоме комсомола обрадовались, что такой «боевой товарищ» снова стал в строй. Ему сказали:

— Хватит ячейкой заниматься. Ты уже вырос из нее. Мы хотим поручить тебе работу посолиднее.

А Николай хотел учиться. Он снова начал ходить в электротехническую школу. Стал отказываться от выдвижения. Товарищи не знали, что болезнь не прошла бесследно. Островский был весел, шутил, улыбался, а на самом деле каждая улыбка ему давалась с большим трудом. Ему все же дали возможность учиться, и прилежнее ученика в электротехнической школе не было.

Но снова резко ухудшилось здоровье.

— Вам на курорт бы нужно, молодой человек… Грязями полечиться, — сказал ему врач.

Пришлось уехать на берег Черного моря, в Бердянск. С 9 августа по 15 сентября 1922 года он лечился там на курорте. Возвратившись в Киев, снова с головой окунулся в работу. Надвигалась зима. Морозы покрыли Днепр «салом», и сплавные плоты застряли в пути. Городу грозил холод. И опять Николай ведет комсомольцев железнодорожных мастерских на прорыв. Снова по колено в ледяной воде, под пронизывающим ветром они отвоевывают у льда каждое бревнышко.

Опять заработал болезнь и снова попал в больницу. Врачи осмотрели распухшие суставы и написали диагноз: анкилозирующий полиартрит. Две недели он скрипел зубами, растирал колени, но успокоения от тяжелой, постоянной гнетущей боли не было ни днем, ни ночью. Он вспомнил мать. «Как она быстро подняла меня в прошлый раз! Уехать домой?»

И вот он снова в Шепетовке. Ольга Осиповна, не успев осушить слезы при встрече, уложила сына в постель. Нагрев чугуны с водой, она вылила ее в бочонок, а затем бросила туда раскаленные камни. Николай попарил там ноги. Затем последовало растиранье, на ноги были натянуты шерстяные чулки. С помощью овчинных рукавов Ольга Осиповна так укутала сына, что тот не мог сам подняться с кровати.

Врачи в больницу класть не решались, видя, что дома уход лучше.

Уже и Новый год прошел, а полного выздоровления не было. Островского пригласили на медицинскую комиссию. Перед врачами сидел человек с лимонно-желтым лицом, опиравшийся рукою о край стула. Николаю сказали, что комиссия решила перевести его на инвалидность первой группы. Он поднялся. Напружинился весь. В глазах вспыхнули искры гнева и обиды. Глянул на членов комиссии из-под сомкнутых черных бровей и резко ответил:

— Этого не будет! Я здоров и хочу работать!

— Да вы на ногах насилу стоите.

— Давайте потягаемся. Я еще вас перегоню. Инвалидность мне не нужна. Я через день подохну с ней.

Вскоре он явился в Шепетовский окружком комсомола и попросил любую работу. Его спросили:

— Как со здоровьем? Что говорят врачи?

— Я здоров.

Николаю предложили отдохнуть и прийти через месяц.

— Отдых для меня хуже всякой работы, — говорил он.

…И вот Николай уже в Берездове, приехал туда как комсомольский райорганизатор. В справке, выданной ему, значилось, что «он работал в Шепетовском окркоме ЛКСМУ в качестве райорганизатора ЛКСМУ с 15 января 1923 года по 15 февраля 1924 года и получал 67 (шестьдесят семь) рублей в месяц».

Одет он был по-военному: защитная гимнастерка, галифе, сапоги, хромовая фуражка. На широком ремне — наган. Мужественное, волевое лицо.

Берездовский район пограничный. Шпионы, диверсанты, контрабандисты лезли туда. Показывало зубы и подогретое разной контрой кулачье. Район лесистый, в лесу укрывались банды. А партийно-комсомольская прослойка среди населения была крайне малочисленной: несколько коммунистов и один комсомолец.

Молодежь опасалась вступать в комсомол. Если сегодня кто подавал заявление, завтра его дом поджигали бандиты. Были и такие родители, что своих детей из дому выгоняли, если узнавали, что те записались в комсомольскую ячейку.

Островский крепко взялся за дело. Работал и день и ночь. Вскоре удалось вовлечь в комсомол шесть юношей и девушек. Взяв с собою двух активистов, Николай отправился по деревням, стал собирать там молодежь, вести с нею беседы. Создаст комсомольскую ячейку и уходит в другое село.

Комсомольская организация Берездовского района росла.

Николай жил с товарищем в небольшой комнате. Вечером к ним приходили «на огонек» ребята, под гармонь, а то и просто так пели песни, мечтали об учебе, о коллективном труде, о лучшей жизни. Расходились поздно. Николай брал винтовку, выходил на улицу, садился на скамейку под ясенями. В темени летней украинской ночи ярко светились звезды. На дворе у хозяина тяжело дышала корова, изредка хлопали крыльями куры. А кругом стояла немая тишина. Но она была обманчива. В любую минуту мог прогреметь выстрел из обреза или озарить округу зловещий «красный петух». Нередко Николай засыпал уже перед рассветом.

Однажды хозяин квартиры М. Т. Тарасюк увидел возле крыльца бумажку, всунутую в щель бревна, прочитал и ахнул. «Красная сволочь! Если не уберешься, повесим, как собаку!» «Надо предупредить Николая», — решил Тарасюк и пошел в райком. Но Николая там не было. Он ушел в село Корчик. Вернулся через три дня. Тарасюк передал ему анонимное письмо. Николай прочитал, задумался, потом уверенно сказал:

— Пустое. Ничего у них не выйдет. Нас на испуг не возьмешь.

29 мая 1923 года Николай вместе с тремя милиционерами отправился из Берездова со срочным пакетом и мешком ценностей для Шепетовского окрисполкома.

Наложили они воз сена для маскировки, улеглись на душистую подушку и в сумерках выехали из села. Дорога была длинная, сорок пять километров, и почти весь путь лесом. Лошадь дорогу знала и шла уверенно. Они тихо разговаривали, всматриваясь в темноту. Перед рассветом на опушке леса увидели всадника. Засада? Что делать? Назад возвращаться? Не выполнить задание?

— Слезайте! — скомандовал Николай милиционерам. — Мы пойдем незаметно стороной, опередим, если кто нас ожидает.

План удался. Бандиты были обстреляны внезапно. Они предположили, что их окружили бойцы части особого назначения, и скрылись в лесу.

В начале октября 1923 года Николай получил удостоверение о том, «что он является районным политруком Всевобуча Берездовского района».

Батальон Всевобуча сдавал экзамен. Начался пятидесятикилометровый переход с решением сложных задач. У Николая опухли ноги, каждый шаг ему давался с трудом, но он был впереди. Увидел, что ребята притомились, стали отставать, через силу, но бодро запел, а потом ребята подхватили:

Вскоре Островский получил новый мандат. Его назначили уполномоченным по перевыборам Советов в двух селах Берездовского района.

Ответственная и небезопасная была эта работа. Кулаки всячески сопротивлялись мероприятиям Советской власти, стремились развалить работу сельских Советов, угрожали расправой активистам, нередко пускали в ход обрезы.

Николай бывал в селах, видел их злобные взгляды, но без страха делал свое трудное дело — вел политическую работу среди крестьян. Он опирался на бедноту, передовую молодежь. Его общительность, юмор находили путь к сердцам людей.

27 октября 1923 года состоялось общее собрание коммунистов ячейки Берездовского района. Председатель зачитал заявление Николая Островского с просьбой принять в ряды Коммунистической партии. Сидел Николай на первой лавочке и с волнением слушал коммунистов, которые говорили о нем:

— Самый выдержанный товарищ.

— Стойкий комсомолец.

— Умелый организатор.

И единодушно приняли его кандидатом в члены КП(б)У.

После собрания вышел он на улицу, подставил разгоряченное лицо навстречу прохладному осеннему ветру, глянул на звездное небо и задумался. Снова перед ним прошло детство, бои на фронтах войны, тяжелые мирные будни, без которых ему не быть бы на этой освобожденной земле, не слушать похвалу за его труд.

Он словно обрел крылья. Ведь мечта стать коммунистом, бойцом ленинской партии, быть таким, как Линник, Токарев, как многие другие, с которых он брал пример, стала реальностью.

Приближалась шестая годовщина Октябрьской революции. Шесть лет красное знамя полыхало над городами и селами СССР. Николаю поручили провести торжественные собрания, посвященные этому знаменательному празднику, в Мухаревском и Падубецком сельсоветах. С удвоенной энергией он взялся за дело, и собрания были проведены успешно.

В начале нового года Островского из Берездова перевели в другой, Изяславский район.

24 января 1924 года была получена печальная весть: умер Ленин. Самым близким человеком был он для Николая, как и для тысячи других коммунистов. На митинге, не скрывая слез, плакал… Островский призывал неустанно крепить партийную и комсомольскую организации и на смерть вождя мирового пролетариата ответить новым натиском на классового врага внутри страны и на мировую буржуазию.

В Изяславле положение в комсомольской организации было не лучше, чем в Берездове. Снова походы в села, выступления на собраниях, беседы с молодежью при коптилке в крестьянских домах, охрана товарищей от бандитов. В мае 1924 года Шепетовская окружная конференция избрала его членом окружкома КСМУ. А в характеристике было написано: «Дана сия бюро Изяславского райпарткома тов. Островскому в том, что он является фактическим руководителем комсомольской работы, проявлял инициативу, был настойчив в проведении тех или иных заданий, проявлял умение подбирать работник ков и руководить ими. Вполне ориентируется в политической обстановке. Партийная устойчивость имеется. Уклонов не замечается. Организационные способности хорошие. Выдержан. Умеет владеть собой. Вспыльчив вследствие расстройства организма. Свои ошибки признает и делает из них соответствующие выводы. Дисциплинирован. Склок не любит. Поднял работу во всех ячейках…»

В то время через Шепетовку везли товары контрабандисты. Чекисты не успевали следить за массой пассажиров, которая двигалась через этот железнодорожный узел. Жулики, спекулянты, перекупщики краденого, словно черные вороны, чуя падаль, слетались сюда. Надо было вести беспощадную борьбу со всем этим сбродом.

Шепетовский окружком комсомола решил помочь чекистам в борьбе с контрабандой. Николай, подтянутый, стройный, пришел на заседание бюро. У окна он увидел одного исполкомовского работника в новеньком костюме «тройке», сапогах, начищенных до ослепительного блеска, и при часах с серебряной цепочкой на виду.

Горькие мысли бередили душу Островского, когда он смотрел на этого щеголя. Если бороться с нэпманами так, как некоторые, даже сидящие в этом зале, то мы не будем верными помощниками партии, ра-боче-крестьянской власти. А есть и такие, что за флакон французских духов, женский корсет или панталоны готовы Советскую власть продать. Им не место в комсомоле.

Николай резко выступал против стяжательства, карьеризма, жульничества, призывал товарищей к решительной борьбе со спекулянтами и их пособниками.

В августе 1924 года Островский пришел домой радостный, возбужденный. Брат Дмитрий уже знал, что его приняли в партию, и он сказал родным. Те горячо поздравили. А почти через месяц Николай получил «Временное удостоверение № 45», в котором значилось:

«Действительно до получения партбилета.

Шепетовский окружной комитет РКП(б) удостоверяет в том, что тов. Островский Николай Алексеевич состоит членом РКП(б) с 9/8—24 г. и что на него затребован из ЦК РКП(б) партбилет… Настоящее удостоверение выдано тов. Островскому Николаю Алексеевичу вследствие отсутствия установленных документов».

Ленинская партия… Как много значат для него эти емкие слова! За дело партии, за торжество коммунизма на земле он готов драться до последней капли крови.

На временном удостоверении была сделана надпись о том, что тов. Островский находился на лечении с августа 1924 года и освобождался от уплаты членских взносов.

Его избрали кандидатом в члены Волынского губкома ЛКСМУ. Но этот год принес Николаю и горе. Ранения на фронте, ревматизм, тиф, работа в нечеловеческих условиях в осенние дожди, зимние стужи, голод тяжелым грузом легли на здоровье. Вдобавок ко всему Николай попал в автомобильную катастрофу. Хотя травма оказалась незначительной, но она послужила новым толчком к обострению болезни.

Врачи забили тревогу. С тех пор он до последнего дня своей жизни был прикован к больничной койке.

Островский в то время был похож на орла, которого внезапно поймали и посадили в тесную клетку. Клеткой для него была больничная палата, наполненная густыми запахами лекарств. Он тяжело переживал свою беспомощность, большую часть времени проводил в постели. На костыли, прислоненные к спинке кровати, не мог смотреть без содрогания. «Неужели мне суждено с ними жить? — спрашивал он себя, а потом внушал: — Я поправлюсь. Не могу я выйти из строя, не имею права». А в письме домой писал: «Дорогая мама, батько, брательник и сестрички, если повезет, я возвращусь к вам и начну работать в дорогой мне партии. А повезти мне обязательно должно».

Врачи сделали операцию коленного сустава, но она не помогла ему.

— Остается один путь — ампутировать ноги, чтобы спасти вам жизнь, — сказали ему врачи горькую правду.

Он на несколько дней замкнулся, ушел в себя. В нем боролись две силы: физические страдания со страшной жаждой жизни, деяния, борьбы, служения партии и народу.

Поздно вечером в палату вошла медсестра. Все спали, кроме Николая, который лежал на первой койке справа. Она подсела к нему на краешек кровати и, положив мягкую ладонь на лоб, шепотом спросила:

— Вам тяжело?

— Невыносимо, сестричка. Слышала, что врачи предложили? Разве я могу без ног?

— Правильно. Мы еще другие способы лечения испробуем. Не ходить — бегать будете.

Задушевный ее голос, сердечная теплота, ласка в глазах тронули его. Николай попросил ее посидеть с ним. Ему сделалось как-то легче на душе.

— Хорошо, хорошо, я не уйду. Мы каждое дежурство будем вместе время коротать.

Медсестру звали Анна Павловна Давыдова. В своих воспоминаниях она писала: «…и эти разговоры в тишине под мирное дыхание соседей, в полумраке слабо освещенной комнаты, помогали ему легче переносить страдания, возвращали его к недавнему прошлому, к борьбе, которой он жил и без которой не мыслил жизни».

А днем Островский рассказывал больным разные эпизоды из своей жизни, своих товарищей, говорил про Буденного, как воевал вместе с ними. Люди слушали его охотно, часто просили:

— Ты бы записал все. Интересная получилась бы книга…

Но ему становилось все хуже и хуже. Болезнь расширяла свое пагубное воздействие. В августе ему пришлось взять костыли, направление харьковских врачей и уехать в Евпаторию. После курса лечения он вернулся в Харьков, а затем лечился грязями в Славянске и снова возвратился в Харьковский медико-механический институт.

Кругом кипела Жизнь. Николай видел, как в палату к больным приходили родные, приносили связки баранок, тульские пряники, колбасу, булки, конфеты. Появились даже папиросы «Сафо» в элегантной упаковке. «Значит, страна оживать стала. Это хорошо», — рассуждал Островский. И сердце его наполнялось гордостью за Коммунистическую партию, ведущую народ к победе социализма.

Он радовался, что люди стали жить лучше, но его огорчал рост новой, нэпманской буржуазии. В палату приносили новости о том, что кто-то колбасную «отгрохал», другой кондитерскую открыл, третий — шерсточесальную мастерскую. Поговаривать стали: «За что воевали? Страна назад идет». Николая это больше всего тревожило.

«Партия не допустит такого, чтоб снова буржуев возродить. А слухи разные, неверие в дела партии контра разносит. К стенке всех таких надо ставить», — думал он и как мог разъяснял больным. А когда читал материалы XIV съезда партии, радовался как ребенок.

Правильно партия с Зиновьевым и Каменевым поступила. С фракционерами надо бороться беспощадно. Разве можно ждать, пока во всех странах революция совершится? А на поклон к капиталистам партия никогда не пойдет, хоть из кожи вон пусть вылезет вся троцкистско-зиновьевская компания.

Тот широкий размах индустриализации, который начинался в стране под руководством партии, был по душе Николаю. Он хотел с головой окунуться в работу, но болезнь все крепче держала его в своих тисках. Теперь у него не только болели коленные суставы, с каждым днем все больше и больше стал досаждать позвоночник. В «Майнаках», санатории на берегу Евпаторийского лимана, врачи обнаружили у него спонделит (туберкулез) второго позвонка. Николай писал из санатория 3 июля 1926 года в Харьков медсестре Давыдовой: «Теперь опять о новостях дня — борьба за жизнь, за возврат к работе. Слишком тяжелый фронт, подтачивающий с таким трудом мобилизуемые силы. И здесь уходит очень много сил.

Вопрос «кто кого?» все еще не решен, хотя противник (болезнь) получил основательную поддержку (спонделит)».

В «Майнаках» Николай повстречал хорошего человека, который сделал для него много добра. Это был старый большевик Иннокентий Павлович Феденев. В партию он вступил в год рождения Островского. Феденев прошел большую школу революционной борьбы, работал в подполье, сидел в тюрьмах. В своих воспоминаниях он писал: «Сильное, волнующее впечатление произвели на меня, да и на всех других, рассказы сидевшего в качалке молодого брюнета. Он говорил о борьбе отрядов комсомольских организаций, о людях, которых воспитала партия, об их бесстрашии, мужестве и героизме. Звонок на обед прервал беседу. Ходячие больные пошли в столовую. Мне и сидящим в качалках принесли обед. Я познакомился… Брюнет — член ВКП(б) Островский… Ему было 22 года. Выглядел молодо. Густые темные волосы пышно зачесаны назад. Крупный выпуклый лоб. Правильные черты лица и приятная улыбка чарующе действовали и с первого знакомства делали его каким-то родным, близким. Роста он был выше среднего, худощав. С трудом мог передвигаться на костылях. Говорил с небольшим украинским акцентом, весьма остроумен и жизнерадостен. Мы быстро с ним сблизились, а потом и крепко подружились».

Ольга Осиповна советовала отправить Николая в Новороссийск, где потеплее, к подруге своей Любови Ивановне Мацюк. Из «Майнаков» он уехал 15 июля 1926 года, а через три дня опять писал в Харьков А. П. Давыдовой: «Здоровье мое, к сожалению, определенно понижается равномерно, медленно, но точно.

Недавно потерял подвижность левой руки, плеча. Как знаешь, у меня анкилоз правого плечевого сустава, теперь и левый. Горел, горел сустав и зафиксировался.

Я теперь сам не могу даже волос причесать, не говоря уже о том, что это тяжело. Теперь горит воспаленное левое бедро, и я уже чувствую, что двинуть его в сторону не могу.

Определенно оно зафиксируется в скором времени. Итак, я теряю подвижность всех суставов, которые еще недавно подчинялись. Полное окостенение.

Ты ясно знаешь, к чему это ведет. И я тоже знаю. Слежу и вижу, как по частям расхищается болезнью моя последняя надежда как-нибудь двигаться…

Ночью обливаюсь потом. В силу необходимости лежу всю ночь только на правом боку, а это тяжело… Днем весь день на спине. Ходить я не могу совсем… у меня порой бывают довольно большие боли, но я их переношу все так же втихомолку, никому не говоря, не жалуясь. Как-то замертвело чувство. Стал суровым, и грусть у меня, к сожалению, частый гость…

Если бы сумма этой физической боли была меньше, я бы «отошел» немного, а то иногда приходится крепко сжимать зубы, чтобы не завыть по-волчьи, протяжно, злобно».

Жил он в Новороссийске, на Шоссейной улице, в доме № 27, и боролся с «внутренним врагом-болезнью». Однажды писал брату Дмитрию: «Больная моя головушка замоталась по лазаретам… Но я креплюсь, не падаю духом, как сам знаешь, не волыню, а держусь, сколько могу. Правда, тяжело иногда бывает!..»

В то время Николай очень много читал. За чтением он не так сильно ощущал свою боль.

Тогда-то на его пути встретился еще один человек, который всю жизнь согревал его вниманием, делил с ним горе и радость. Дочери Л. И. Мацюк Раисе в ту пору шел двадцатый год. Она была жизнерадостна, ей так же хотелось с головой окунуться в новую жизнь. Ее родителям приходилось нелегко, и Николаю хотелось чем-то помочь этой семье, в которую он попал волею судьбы. Но как? Перед ним самим стояли сложные и неразрешенные проблемы.

Шел июль. Солнце пекло и гнало людей к благодатному Черному морю. Рая умела хорошо плавать и часто уходила к морю. Николаю тоже хотелось отбросить костыли, раздеться и махнуть с самой высокой вышки, возле которой собирались парни с девчатами, хвастаясь своей силой и ловкостью. Но он не мог этого делать. И когда возвращалась с купанья Рая, он расспрашивал ее обо всем, что она видела.

Ему нравилась эта скромная, находчивая и энергичная девушка. Ее ловкие руки могли приготовить обед, постирать белье. Она часто бегала в библиотеку, приносила книжки. Потом часами они вместе их читали и обсуждали прочитанное.

Стоило ему почувствовать себя получше, как он уходил с Раей из дому и они говорили, говорили, говорили. Нередко спорили по самым сложным проблемам жизни и призвания человека. Однажды они оказались на берегу моря. В синей дымке плыл пароход.

Густой дым длинным шлейфом тянулся за ним, то и дело проносились чайки. Николай засмотрелся на пароход, задумался о чем-то. Рая заглянула в его глаза и увидела не тоску, нет, но какую-то сосредоточенную строгость взгляда. Чтобы отвлечь его от невеселых дум, она спросила тихо, задушевно:

— Больно, Коля? Может, домой пойдем?

Ноги у него действительно болели невыносимо. Не помогало и море, и жаркое, «злое» солнце.

Добравшись до постели, он уснул. Рая уже знала, что он спит так после сильного утомления или после упавшей высокой температуры. В то время жара у него не было. «Значит, утомила я его», — сокрушалась Рая и решила больше не уводить его так далеко от дома.

Проснувшись, Николай позвал ее.

Никто ему не ответил. Он взял книгу и открыл ее. Но ему не читалось. За то время, когда он успел побыть в больницах, немало женщин ухаживало за ним, но не так он ощущал близость женских рук, которые то оправляли подушку, то подавали стакан с питьем, то поправляли повязку или осторожным движением стирали пот со лба, как руки Раи. Внешне они были такие же, как у всех, но для него казались иными. Он не раз ловил себя на том, что ему хочется прикоснуться к ним и не только погладить, но и поцеловать. Она перестала быть для него только сверстницей, с которой можно пошутить и поболтать о чем попало. Он ощущал потребность всегда видеть ее, чувствовать ее близость. Он уже мог отличить ее шаги от других.

Даже запах ее волос преследовал его. Какое-то сильное, счастливое чувство влекло его к ней, которого он никогда не испытывал.

…Николай Островский до аскетизма был строг и требователен к себе. Ему была чужда черта легкости, нечистоплотности в отношениях с женщиной. Во имя революционного долга он подавлял зарождавшееся чувство первой любви, видя в ней проявление мелкобуржуазной, мещанской сентиментальности. Не раз он говорил товарищам: «Я за тот образ революционера, для которого личное — ничто в сравнении с общим».

Но вот ему встретилась Рая. Сентябрьским днем, уезжая из Новороссийска в Харьков, он сказал ей такие слова, от которых вместе с краской на щеках увидел в ее глазах слезы радости. А по дороге думал: «Не легко ей живется, и мой долг помочь человеку. Только болезнь не вовремя разоружила меня. Но я должен выбраться из этой трясины. Лишь бы мне до настоящей работы добраться. А там посмотрим».

В Харькове он долго не задержался, уехал в Москву, надеясь, что московские врачи поднимут его на ноги и он будет работать. Но надежды его не сбылись. Врачи предложили уехать на юг.

В октябре он снова появился в Новороссийске. Среди встречающих заметил Раю и сразу потянулся к ней. Ему показалось, что за этот месяц она значительно повзрослела, стала более женственной. Когда они остались одни, Рая накинула на плечи жакет, подошла к нему и сказала:

— А я так беспокоилась за тебя, когда ты уехал, — ночи не спала. Мама уже ругать стала.

— И я все время думал о тебе.

Весь день они рассказывали друг другу новости, которых много накопилось за время их разлуки, а когда ночью он остался один, рассуждал: «Странно как-то жизнь ко мне поворачивается. С однбй стороны что-то беспросветно страшное надвигается, а с другой — видится проблеск впереди. И Раю я люблю. Что тут темнить. А если так, надо делать выводы, как коммунисту!»

…В то время XV партконференция разоблачила троцкистско-зиновьевский антипартийный блок. Прочитав об этом в газете, Николай подумал: «Партия призывает бойцов на бой. Я же член партии. Что я, должен сидеть в этих четырех стенах и ждать, когда другие разобьют всю эту троцкистско-зиновьевскую сволочь?»

Он попросил прикрепить к нему молодых рабочих. Партийная организация Новороссийского порта пошла ему навстречу, и к нему на дом стали приходить около десяти человек. Срывов занятий не было. Николай готовился так, что слушатели просили продлить время занятий. Почти на каждом слове решения конференции останавливался он, вскрывая сущность его, старался сам постичь глубину партийных выводов и зарядить своих слушателей жгучей ненавистью к врагам Советской власти.

Шла уже осень. Зачастили дожди. Оголялись деревья. Ему сообщили, что в клубе водников состоится собрание, будут «громить» на нем троцкистов. «Пойду!» — решил он. Но не так-то просто ему было сказать это слово. Он не мог надеть пиджак, накинуть кепку на голову и пробежать три-четыре километра до другого поселка. Ему пришлось с трудом одеться, взять костыли и со скрежетом в зубах преодолевать каждый метр дороги. Несколько часов потребовалось, чтобы добраться до клуба водников. Собрание там уже кипело вовсю. Выступали портовики, коммунисты и беспартийные, бывшие бойцы Красной Армии и те, кто не нюхал пороху. Некоторые высказывались мягко, словно бы защищали троцкистов. Послушав, Николай попросил слова. Ему дали. С недоумением смотрели собравшиеся на чернявого худого человека, который громко стучал костылями, поднимаясь на трибуну. Но слушали с большим вниманием. Перед ними выступал закаленный в боях коммунист. Он резко обрушился на врагов и тех, кто допускал к ним мягкотелость. Собрание закончилось ночью. А южная ночь темна, как уголь. И в этой ночи Николаю пришлось добираться до дому. Но он был счастлив тем, что и доля его труда вложена в борьбу.

Весна не заставила себя ждать. В открытые окна к Николаю доходил стойкий запах фруктовых деревьев и цветов. Герань и астры привлекали пчел. Он особенно любил их, неутомимых тружеников. С весной еще больше окрепло его чувство к Рае. Эта любовь заставляла его с мужской суровостью скрывать от людей драматизм своей личной жизни. Он считал себя счастливым, когда Рая была рядом. А когда видел ее в задумчивости, ему казалось, что это он виноват. Николай не мог терпеть неправды, иногда говорил Рае, что она не должна жертвовать всем ради него, но такие слова не доходили до ее сердца. Ее любовь согревала его жизнь. Островский понимал, что ни долг, ни жалость не могут заменить сокровенное чувство любви.

Однажды Рая запоздала с работы. Он заметил в лице усталость и спросил об этом.

— Сегодня мы перекопали большой участок, а завтра деревья будем сажать. Разобьем большущий сквер.

— А ну расскажи подробней. Кто работал с вами? Что за ребята собрались?

Она стала рассказывать и повеселела.

— Знаешь, Раек, я «Мать» Горького еще раз прочитал. До чего сильная вещь! Читаешь и каждый раз открываешь для себя что-то новое. От этой книги у меня появилась сейчас страшная жажда работать, — сказал он с воодушевлением.

Оставаясь с Раей вдвоем, Николай еще острее ощущал всю сложность своего положения. «Узелок мой завязывается крепко. Но ведь жизнь рано или поздно распутывает любые узлы. Или… разрубает их. Должен же я распутать свой узел! Не разрубить… Рубить легко», — рассуждал он.

В Новороссийск к Николаю приехала его мать и застала сына совсем беспомощным: ни умыться, ни причесаться он сам не мог. Как же так? Разве можно допустить, чтобы родной сын этак мучился? Она захлопотала, и его направили на курорт «Горячий Ключ» близ Краснодара.

Июньское благоуханье было кругом, а для Николая — пытка. Шестьдесят пять километров пути пришлось преодолевать шесть часов. Проселочная дорога была разбита так, что машину то и дело бросало из стороны в сторону. Больной стонал, несколько раз терял сознание.

«Не могу описать тебе всего кошмара, связанного с моей поездкой на курорт», — писал он Рае.

Получив письмо, она собрала гостинцы и приехала к нему. Застала его бодрым. Он был в парке, в коляске. Густая зелень придавала мягкость воздуху, тот особый аромат, который может быть только в июне, в пору наивысшего расцвета природы. Вокруг Николая собрались больные, кто в колясках, кто сам пришел и уселся рядом, а некоторые стояли. Он рассказывал о чем-то, и все смеялись.

Так бывало ежедневно. То он читал газеты, то рассказывал о прочитанной книге, то говорил о гражданской войне, а то просто запевал песню, и ему подпевали все. Он вел себя как настоящий пропагандист. Администрация курорта даже обратилась в окружком с просьбой оставить Островского в «Горячем Ключе» на партийной работе.

Два месяца он лечился серными ваннами, но болезнь его была несокрушима. Скованность тела не проходила. Пришлось возвращаться в Новороссийск. От одной мысли об этом Николая бросало в дрожь. Подогнали казачью фуру. Ольга Осиповна и Рая постелили сена и уложили на него Николая. И тем не менее всю дорогу им приходилось поддерживать его на вытянутых руках, чтобы смягчать толчки.

Нерадостным было возвращение в Новороссийск. Пользы серные ванны не принесли. И снова он один на один с болезнью. Единоборство продолжается. «Пролетели мои двадцать четыре года, как птицы. Кто скажет, что плохо? Никто не посмеет. Завихрения молодости — глупости были. А кто живет без них? Революционное красное знамя впитало и мою кровь. А как жить дальше? Коммунист должен всегда стоять в строю и идти вперед с товарищами по партии».

Он долго лежал в тревожной задумчивости, и мозг его звенел, как натянутая струна. В доме никого не было. Все разошлись по делам. Только мухи звонко колотились об оконное стекло, старались выбраться на волю.

Потом он глянул в окно. К загородке дома подбежали три девочки. В легких платьицах, с косичками, они задорно что-то обсуждали свое, детское, смеялись. Одна девочка просчитала: «Раз, два, три, четыре, пять». И побежала, а остальные за ней. На солнце они светились, точно перламутровые. Вслед за этим издалека донеслась музыка. Трубы оркестра играли походный марш.

«Нет, жизнь прекрасна. Надо поднять все резервы и встать на ноги. Хоть каплю вложить в эту жизнь, а из капель состоит и целое море». Но как поднять резервы? Что надо сделать, чтобы устремиться к той светлой точке, где бурлит жизнь? Он мучительно решал эти задачи и решил.

Он задумал рассказать людям, не только живущим рядом, но и потомкам, о героических днях, участником которых был. Новая крепость встала перед ним. И как боец он знал, что в лоб ее не возьмешь, чтобы подойти к крепости, надо овладеть «боевым охранением».

Он начал постигать университет на дому — брал это «боевое охранение», чтобы потом перейти в битву на литературном фронте.

Возвратившись с работы, Рая увидела Николая совсем иным, нежели он был утром, когда она уходила из дома. Он даже поднимался с постели, прибрал в комнате. Его глаза смотрели весело, и на суровом лице появилась улыбка. Да и желтизны на лице будто стало меньше. Рая обрадовалась. «Неужели кризис болезни миновал? Теперь на поправку пойдет», — подумала она и поделилась радостью с его и своей матерями. Те даже перекрестились.

— Коля, что тебе приготовить? — спросила Рая.

— Щей бы мне поесть да картошечки с огурцом.

— Ой, я мигом все сделаю.

А про себя подумала: до этого кашу манную да бульончик глотал, а тут щи, картошку с огурцом запросил. Отчего бы?

После ужина он подал Рае лист бумаги и сказал:

— Завтра, Раюша, сходи в библиотеку и попроси вот эти книги.

В списке на первом месте был Горький, а потом Тарас Шевченко, Пушкин, Лермонтов, Лев Толстой, Чехов, Некрасов, Гоголь, Серафимович, Фурманов, Шолохов, Фадеев, Федин. Недели через две он просил принести ему произведения Маяковского, Демьяна Бедного, Безыменского, Светлова. А потом Джека Лондона, Драйзера, Бальзака, Виктора Гюго, Золя, Анри Барбюса.

Однажды вечером он усадил Раю и сказал:

— Раюша, слушай, какие сильные слова про жизнь говорил великий кобзарь.

И прочитал:

А потом сказал:

— Выходит, мне надо «сохранить полет орла», а тебе, моя любимая, «сердце чистой голубицы». Как хорошо сказано! И мужественно, и в то же время тепло, лирично!

В то время заведующим библиотекой Новороссийского порта работал Дмитрий Павлович Хорунженко. Он так пишет в своих воспоминаниях: «Я приносил ему книги, много книг, целые стопы, перевязанные бечевкой. Мой необыкновенный читатель проглатывал их с удивительной быстротой. Сначала я отбирал ему книги, записывая их в его читательский формуляр. Формуляр быстро разбухал от вклеиваемых дополнительных листов. Затем, нарушая библиотечные правила, я начал записывать в формуляр только общее количество книг, а книги носил ему непосредственно из магазина, предоставляя ему возможность выбрать книги самому».

Свой замысел от домашних и друзей Островский пока что хранил в секрете. Читал, что-то конспектировал. Интересовался не только художественной литературой, но и текущей политикой, международными делами. У него даже висела карта мира. «Хочется ему идти в ногу с жизнью», — думали родные и всячески помогали. Но секрет свой вскоре он стал мало-помалу раскрывать. 22 октября 1927 года он сообщил Петру Николаевичу Новикову:

«Собираюсь писать «историко-лирическо-героическую повесть», а если отбросить шутку, то всерьез хочу писать, не знаю только, что будет. Буквально день и ночь читаю».

При его здоровье, чтобы вобрать в себя максимум знаний, приходилось иметь железную самодисциплину. Самоограничение, которое он выработал в себе, находясь в тяжелейших условиях жизни, помогало ему организоваться. Сделав двухмесячный «рывок» в самообразовании, он попросил купить ему толстую тетрадь и ежедневно, когда все домочадцы расходились по своим делам, писал. Перед ним вновь рождались картины гражданской войны. Головокружительные переходы. Дерзкие налеты на врага. Минуты отдыха, наполненные шутками и лихой казацкой пляской. Трагические случаи гибели товарищей. Радость людей, освобождаемых от вражеского нашествия. И счастье любви. Все это ложилось на страницы тетради, которую Николай хранил под подушкой.

— И что ты все пишешь? — спрашивала Рая.

— Да так, кое-что на память из прочитанного, — уклончиво отвечал он.

Она не донимала больше его, а Николай, увлекшись «писаниной», забывал даже об обеде.

Приближался Новый год. За окном лежал снег, потрескивал мороз. А в доме было тепло. Для него старались топить печи, чтобы он не простудился. А он еще больше загрузил себя обязанностями — подал заявление в Новороссийский окружком партии о зачислении его слушателем заочного факультета Коммунистического университета имени Я. М. Свердлова в Москве. И на столе у него появились книги Маркса, Энгельса, Ленина.

В начале 1928 года он раскрыл Рае свой секрет.

— Правильно, Коля, ты решил. Кому же, как не тебе, рассказать о боевых делах, — поддержала она.

Он запечатал рукопись и бережно передал ей.

— Вот, Раюша, отправь ее в Одессу моим боевым друзьям. Я хочу узнать их мнение.

Рукопись пошла в Одессу, а он снова погрузился в учебу, в работу, с нетерпением ожидал ответа фронтовых товарищей. Они прислали ему коллективное письмо.

— Раюша, милая, почитай-ка, что пишут мои верные боевые друзья. Они советуют так и продолжать дело?

— А как же иначе? Ведь ты описываешь их жизнь. Они подсказали и недостатки, напомнили многие детали минувших боевых дел.

С тех пор Рая стала не только свидетелем, но и настоящей помощницей ему в творческих делах.

У него уже родились планы, как переделать рукопись, как расширить ее, какие ввести новые эпизоды. И радости не было границ. Ему казалось, что он опять с шашкой на боку, винтовкой за плечами, в буденовке, на коне, стоит бок о бок с товарищами в конном строю.

Летели дни, он ждал возвращения рукописи, а почтальон все проходил мимо их дома.

— Раюша, сходи на почту, спроси. Из Одессы ее давно отправили, — волновался Николай.

Рая ежедневно заходила на почту, но перед нею только руки разводили.

Бандероль с единственным экземпляром рукописи так и не принесли Николаю. Он жаловался на почту, но безрезультатно. То ли из-за халатности почтовых служащих, то ли это дело рук нечистых, но рукопись будто в воду канула.

Словно разорвавшимся снарядом он вновь был выброшен с седла. Вначале замкнулся, сделался раздражительным и только лежал на кровати, читал, переживая новый непредвиденный удар.

А с крыши вновь стекали стальные нити благодатного весеннего дождя, журчали ручьи, очищая дороги.

В эту весну началась коллективизация сельского хозяйства.

XV съезд партии осудил троцкистско-зиновьевский блок, одобрил постановление ЦК и ЦКК об исключении из партии главарей антипартийной оппозиции. Классовая борьба в стране обострилась. Кулачество яростно боролось против коллективизации.

Кулаки, обогатившись во время нэпа, стали терроризировать середняков, которые пытались продавать излишки хлеба государству. Они вредили молодым колхозам, стали поджигать хлебные ссыпные пункты, убивать партийных и советских работников, активистов из-за угла. В начале 1928 года была раскрыта крупная вредительская организация буржуазных специалистов в Шахтинском и других районах Донбасса.

Партия развертывала критику и самокритику, которая нужна была «для укрепления своих рядов, разоблачения вредителей, капитулянтов, бюрократов, всех чуждых людей».

Николаю Островскому хотелось с головой уйти в эту борьбу, активно участвовать в созидании нового общества. Успешно шла реконструкция народного хозяйства, коллективизация крестьян, закладывались основы социалистической экономики, но перед ним стоял беспощадный враг — болезнь. Его здоровье и силы таяли, уходили словно эти вешние потоки. И Новороссийский окружком ВКП(б) вручил ему путевку в Сочи, в санаторий № 5 в Старой Мацесте.

Город Сочи. Словно ласточкино гнездо, примостилось на огромной скале светлое, будто воздушное, здание санатория. Его окутывала свежая зелень. На клумбах и по краям дорожек красовались цветы. Николай лежал на белоснежных простынях возле открытого окна. Теплый июньский ветерок приносил к нему запахи леса, цветов, моря и серных источников. Он слышал успокаивающий шум морских волн, крик чаек и басовитые голоса кораблей. Из окна видел вечно голубое небо и переменчивые краски моря.

А голову распирали мысли, думы, тревоги и сомнения.

С Раей у них был уже заключен супружеский союз, и он часто думал о ней. Николай радовался ее оптимизму, мужеству, бодрости, активной общественной работе, благодаря которой он постоянно чувствовал горячее биение жизни. Как-то принесла делегатскую карточку женотдела, и вместе с нею он искренне радовался: «Моя милая Раюша идет в партию моей дорогой».

А 20 июня 1928 года писал домой:

«Дорогие мои друзья!

Сообщаю телеграфным языком все новости.

Принял первую ванну (пять минут). Роскошная штука! Это не ключевая! Для тяжелобольных громадная ванная комната. Кресло, носилки заносят в ванну — простор и удобство… Смотрели врачи. Мацеста должна помочь. Договорились обо всем. Через пять дней в ванне будут делать массаж, выносить под пальмы днем в специальных креслах…

Дали соседа, прекрасного товарища… старого большевика, есть о чем поговорить».

Тем соседом был Николай Тимофеевич Меркулов, с которым Островский быстро подружился.

Затем у него еще появился сосед, который приехал позже и с которым Николай также заимел крепкую дружбу. Этим соседом стал Хрисанф Павлович Чернокозов. Однажды он проснулся и увидел Николая за листом бумаги.

— По дому соскучился? Или товарищам весточку даешь?

— Жене пишу, Хрисанф Павлович. У меня прекрасная жена. Вот увидишь, приедет скоро.

— Ну-ну, пиши. Отвлекать не буду.

Хрисанф Павлович повернулся на другой бок, закрыл глаза, но не спал, давал возможность Николаю высказать родным свою боль и радость. Он стал подниматься тогда, когда услышал шуршание складываемой бумаги.

Чернокозов рассказал Островскому, как он начиная с двенадцати лет работал в шахте коногоном, участвовал в революции 1905 года, был в ссылке, как устраивал явки, организовывал подпольные ячейки, распространял «Правду». Рассказал и о том, как ему посчастливилось участвовать в работе нескольких партийных съездов, встречаться с В. И. Лениным и стоять в почетном карауле у его гроба, а 26 января 1924 года быть на II Всесоюзном съезде Советов.

Не человек, а живая история была перед ним, и Николай все спрашивал и спрашивал его, пока Чернокозов не почувствовал боль в ногах (он страдал гангреной обеих ног) и не начал потирать их, скрипя зубами.

Николай сожалеючи смотрел на тесно сдвинутые густые брови шахтера, на его худое обросшее лицо с глубоко сидящими голубыми глазами, на кепчонку, висевшую на костыле, и утешал.

И еще один замечательный человек встретился ему там. Это Александра Алексеевна Жигирева. Когда Николай «выезжал» на террасу под густую тень размашистых деревьев, то к нему всегда подходила эта задумчивая женщина тридцати семи лет, ленинградская большевичка, и, дымя папиросой, усаживалась напротив, включалась в разговор. Ей тоже было о чем рассказать. Рано, еще девочкой, познакомилась она с сибирской ссылкой. «Шурочка-металлистка» звали ее товарищи по питерскому подполью.

Она также оказывала всю возможную помощь Николаю в трудные его минуты. Чернокозов и Жигирева стали как два плеча, на которые опирался он до самой смерти.

Мацеста, в сущности, ему не помогла. Зародившаяся надежда на выздоровление скоро рухнула. Болезнь своею жертвой выбрала глаза — то окошечко, которое больше всего связывало его с жизнью. Обострившееся воспаление обоих глаз осенью 1928 года сжигало зрение больше трех месяцев и привело почти к полной слепоте.

Друзья Николая были и друзьями его семьи. Раиса Порфирьевна особенно была тесно связана с Жигиревой. Она делилась с ней всеми «тайнами» их жизни, спрашивала совета, просила помощи. 15 августа 1928 года она писала: «Все эти последние дни я, сварив обед, все время бегаю, то в партком, то в страхкассу, то в профсоюз… Страхкассовая комиссия переосвидетельствовала состояние здоровья Николая, признала инвалидность 100 %… назначена пенсия…»

Наблюдая за ним день и ночь, Раиса увидела в нем силу, мужество и честность, за что и прикипела к нему всей душой. В другом письме Жигиревой она писала: «Если уж у него вычерчены законы, то уж никакая сила в жизни их не может сковырнуть». Но она говорила и другое: «В нашу товарищескую жизнь, основанную на равенстве чисто коммунистическом, иногда заворачиваются такие жаркие споры, что держись».

Николая угнетала скованность тела. Он придумывал различные приспособления, которые помогали двигаться. Однажды Николай попросил вбить в потолок блок и в сшитое трубкой полотенце вкладывал ногу, полотенце привязывал к веревке, а веревку к блоку и, двигая помаленьку ногами, разминал бедра.

Состояние его стало таким, что почтальон бросал газету во дворе на лестнице, если не было дома Раисы Порфирьевны, боялся заразиться от больного.

Живя в маленькой холодной комнате, он простудился. Болезнь заставила снова решать вопрос: как жить дальше?

Он не терпел пассивности, расслабленности, жалкого существования. Коммунистическая непримиримость к недостаткам звала его на борьбу, но он с горечью убеждался, что его физические силы тают. Только огромным напряжением воли он заставлял себя снова и снова вступать в схватку с болезнью.

Наконец-то Островские получили квартиру из двух комнат. Заговорило радио, и Николай ожил, радовался ему, иногда насвистывал песни. Рядом с ним были его мать и жена. Они старательно заботились о нем, и прежде всего о питании. Достали белой муки, пекли для него пироги, готовили то, что больше всего ему нравилось.

И вот однажды темная ночь окутала город, упрятала от глаз дома, деревья и море. Все притихло, уснуло в ожидании светлого утра. В комнате, где лежал Николай, горел ночничок. Он тускло освещал его бледное исхудавшее лицо. Рядом сидела Рая, не спуская с него глаз. Воспаленные от недосыпания глаза у нее слипались, но уходить ей было нельзя. Николай метался в жару. Искусанные его губы кровоточили. Он крепко сжимал челюсти и редко, когда уж совсем невмоготу было, издавал негромкий стон.

В ту ночь у него случился страшный сердечный припадок. В горле появилось предсмертное клокотание. Раиса Порфирьевна была готова на самое худшее. Она и не думала уже видеть его больше живым. А он и на этот раз ушел от смерти. Вслед за этим опять стало плохо с глазами. Он почти перестал видеть. Врач через три дня делал уколы в руку и около глаз, намереваясь приготовить его к операции.

Постепенно стало проходить нервное потрясение, последовавшее за потерей зрения, хотя слепота — одно из тяжелейших несчастий, страшная трагедия, которая может сломить волю даже самого мужественного человека. Николай упорно боролся с недугом, мобилизуя все свои силы и энергию. «Много, родной братуха, работы, еще много борьбы, и надо крепче держать знамя Ленина. В партии заметен кое-где правый уклон… хотят сдать заветы Ильича. Нам, рабочим-коммунистам, надо бороться беспощадно с этим. Всем тем, кто за уступки буржуазии, дать по зубам… Партия зовет нас на борьбу…» — писал он брату Дмитрию.

И снова начал изучать литературу, следить за журналами, в частности за журналом «Литературная учеба». Продолжал учиться в комвузе и закончил его.

Мужественный коммунист, человек действия, острой мысли, он был неотделим от дел Родины. А Родина в то время жила напряженнейшей жизнью. XVI партийная конференция в апреле 1929 года утвердила план первой пятилетки. Страна закладывала фундамент социализма, развернула мощное строительство в городах, а в деревне начался бурный поток коллективизации. Это все увлекало Николая. Через одноламповый радиоприемник до него доносился голос Москвы.

Но болезнь делала свое черное дело. Все чаще он стал жаловаться жене и матери, как ему тяжело, какие нечеловеческие страдания приходится ему переносить.

В конце 1929 года он решил показаться лучшим врачам Москвы и в сопровождении жены поехал, чтобы в девятый раз лечь на операционный стол.

Только 22 марта 1930 года Островскому смогли удалить паращитовидную железу в надежде вернуть суставам подвижность. Тяжелейшая операция. Но недаром говорят, что беда в одиночку не ходит. После операции выяснилось, что в связи с обострением болезни придется вторично раскрывать рану.

«Привезли Николая из операционной в палату еле живым. Восемь дней температура 38, 39, 40°. Есть не мог. Я дежурила у него несколько ночей», — писала жена.

«Точка. С меня хватит. Я для науки отдал часть крови, а то, что осталось, мне нужно для другого», — думал Николай после операции. Он не хотел даже и глаза оперировать. С того времени они остались жить в Москве. Раиса Порфирьевна устроилась на работу на Московском консервном заводе имени Микояна. Обычно не успевала она появиться возле его кровати, поцеловать, как он подступал с вопросами:

— Что нового на заводе? Как выполнили сменное задание? Какие новые обязательства взяли?

До самой малой подробности выпытывал. А однажды она задержалась на заводе.

— Что так поздно? Опять прорыв? Когда у вас научатся работать без штурмовщины?

— Неплановое партсобрание было у нас, — ответила она.

— А ну-ка давай расскажи, — оживился он. А когда выслушал, облегченно вздохнул и сказал: — Вот я и побывал на вашем собрании.

Клинику он покинул 4 апреля. Проезжая по Москве, он заставлял жену рассказывать, по какой улице они едут, что делается на ней, как выглядят люди, как светит солнце, много ли машин и лошадей, какое ведется строительство. Шофера просил не очень нажимать на педали. Поселились они в комнате старого особняка по Мертвому переулку, № 12, в квартире № 2, и Николай сразу же погрузился в работу. Ему хотелось поделиться мыслями с друзьями, наверстать упущенное, и он опять был завален газетами, книгами, журналами. Вновь не отпускал от себя никого, кто не прочитает ему хоть страницу.

Не камень, а глыба из болезней свалилась на него. И это когда человеку всего-то двадцать пять от роду, когда он должен подниматься на самую кручу и нести тяжелую ношу. Конечно, он сознавал, что находится на стыке жизни и смерти, что в любую минуту может не удержаться и свалиться в пропасть. О своем состоянии в то время он поведал в письме Р. Б. Ляхович 30 апреля 1930 года:

«Итак, я, получив еще один удар по голове, инстинктивно выставляю руку, ожидаю очередного, так как я, как только покинул Сочи, стал учебной мишенью для боксеров разного вида; говорю — мишенью потому, что только получаю, а ответить не могу. Не хочу писать о прошлом, об операции и всей сумме физических лихорадок. Это уже прошлое. Я стал суровее, старше и, как ни странно, еще мужественнее, — видно, потому, что подхожу ближе к конечному пункту борьбы.

Профессора-невропатологи установили категорически: у меня высшая форма психостении. Это верно… Ясно одно, Розочка, нужна немедленная передвижка, покой и родное окружение… Тяжелый жуткий этап пройден. Из него я выбрался, сохранив самое дорогое — это же каленное сталью большевистское сердечко, но исчерпав до 99 % физические силы».

В Москве он начал писать «Как закалялась сталь». Он спешил жить. И не только ему хотелось жить физически, айв тех образах, которые уже владели его умом, которые не давали покоя.

Но врачи предлагали ему пройти курс лечения мацестинскими ваннами. И он не возражал, сказал жене, чтобы она отправила его в Сочи к матери. Раиса Порфирьевна выполнила его просьбу, хотя и не так-то просто ей было в то время снаряжать его в такую дорогу.

И уже 11 сентября Николай писал из Сочи П. Н. Новикову: «У меня есть план, имеющий целью наполнить жизнь содержанием, необходимым для оправдания самой жизни…

Я о нем сейчас писать не буду, поскольку это проект. Кратко: это касается меня, литературы и издательства «Молодая гвардия».

План этот очень трудный и сложный. Если удастся реализовать, тогда поговорим. Вообще же не-планированного у меня ничего нет. В своей дороге я не «петляю», не делаю зигзагов. Я знаю свои этапы, и пока мне нечего лихорадить. Я органически, злобно ненавижу людей, которые под беспощадными ударами жизни начинают выть и кидаться в истерику по углам.

То, что я сейчас прикован к постели, не значит, что я больной человек. Это неверно. Это чушь! Я совершенно здоровый парень. То, что у меня не двигаются ноги и я ни черта не вижу, — сплошное недоразумение, идиотская шутка, сатанинская! Если мне сейчас дать хоть одну ногу и один глаз, я буду такой же скаженный, как и любой из вас, дерущихся на всех участках нашей стройки».

В Москве уже была осень, приближалось время дождей, но, несмотря на это, Николай Островский поднял мать, сестру и снова поехал в столицу, чтобы, пользуясь ее богатыми библиотеками, помощью друзей, приступить к осуществлению намеченного плана.

Он твердо решил шагнуть в жизнь со страниц своих книг.

В один из зимних вечеров в Мертвом переулке близ Арбата в небольшой комнате лежал Николай Островский и по транспаранту на ощупь выводил неровные буквы. До него доносилось цоканье лошадиных копыт, пофыркивание автомобилей и скрип открываемых дверей в квартире. Но он не видел ни разрисованного морозом окна, ни заиндевевших лошадей, ни москвичей, которые прятали лица в меховые воротники. В его голове рождались картины раздольных степей, глухих лесов, глубоких оврагов, длинных дорог. Он представлял массы людей, коней, повозок. Все смешалось в голове. А ему надо было отчетливо видеть каждого человека, выделить каждый штрих прошедших событий.

Вот скрипнула дверь. Он почувствовал, как по комнате заходил прохладный воздух.

— Раюша, это ты? — спросил он.

— Да. Морозище нынче, так за щеки и хватает, — ответила она и поспешно стала снимать легкие ботики, в которых ноги стыли в считанные минуты. Раздевшись, она подышала в кулаки, а потом приложила к его высокому лбу левую ладонь.

— Ты и впрямь замерзла. Ну, да ничего, сейчас согреешься. Побыстрее поешь да перепиши поаккуратней, — передал он ей несколько исписанных листков.

«Как закалялась сталь», — вывела она в заголовке.

— Коля, это что, письмо?

— Пиши, ни о чем не спрашивай. Потом все узнаешь.

Аккуратно Рая переписала странички, передала их Николаю, а он сказал:

— Пиши дальше.

Время далеко за полночь… В доме все утихли, у Раи веки слипаются и руки словно онемели, а он все диктует и диктует… Упрямое, сосредоточенное, строгое лицо.

Так продолжалось месяц, два, полгода.

«Я взялся за непомерно тяжелый труд. Все против меня», — сообщал он Р. Б. Ляхович 28 мая 1931 года.

Писательский труд для него действительно был тяжел. Без черновых набросков, без записных книжек, без переписывания страниц он добивался филигранной точности фраз. Все он должен был держать в своей памяти. Если бы не цепкость ее, не справиться бы ему со своей задачей.

Когда приехала к нему мать, посмотрела, как он работал, встревожилась:

— Ты бы, Коля, другим делом занялся. А то пишешь и пишешь без конца….

Она боялась, что он вконец подорвет свое здоровье или сойдет с ума.

Николай Островский не сошел с ума. Он ежедневно и ежечасно совершал подвиг. В семнадцатиметровой комнате вместе с ним жило еще шесть человек. Сохранить днем тишину, которая, как воздух нужна была ему для творческой работы, становилось невозможно-. Для него оставалась ночь. И он использовал ее, писал по транспаранту до утра. А потом у него появились «секретари» — Рая, и ее брат Владимир, и квартирная соседка Галя Алексеева. Восемнадцатилетняя девушка, она работала бухгалтером в клубе театральных работников с двух часов дня. Это было удобно для Николая. Когда все уходили по своим службам, он до обеда занимался с ней, а вечером ему помогали то жена, то ее брат. Островский не раз потом вспоминал «милого товарища Галю» и ее «золотые ручонки».

Его большевистское сердце волновалось не только за себя, за свою работу. Его заботило все. И прежде всего мать, которая тоже стала частенько прихварывать, жаловаться на сердце. Он хотел как-то облегчить ее участь, часто не показывал вида, что ему больно, не жаловался на страдания, зная, что ей доставалось больше всех. И Рая. Она тоже с ног сбивалась на работе, в хлопотах по хозяйству. Поэтому он старался и не требовать с нее большего. Был доволен тем, что она с головой ушла в полезное общественное дело. Он беспокоился и об отце. Старик с нетерпением ждал итогов пятилетки, и Николай мысленно желал ему хорошего здоровья. Если от брата долго не было письма, спрашивал, что с ним, и представлял, как он — председатель исполкома — ездит по селам, создает колхозы, в каком круговороте живет, когда весна подпирает и идет подготовка к севу. Не забывал он и друзей.

Дело всей его жизни — книга давалась нелегко. То контакта долго не находил с тем, кто писал под его диктовку, то кто-нибудь мысли перебивал, то карандаш ломался, когда он сам писал по транспаранту. Порой нервничал так, что до крови кусал губы, ломал карандаши, отбрасывал транспарант. Потом успокаивался, извинялся и вновь приступал к работе.

Первые главы романа Николай послал друзьям. В Харьков — Новикову и Ляхович, в Новороссийск — Хоруженко, в Москву — Феденеву, в Ленинград — Жигиревой и в Шепетовку — брату Дмитрию. Каждый день ждал отзывов. Как-то примут его детище товарищи? Их критику он считал самой ценной. Его не пугала любая оценка, лишь бы она исходила от сердца и была по-большевистски объективна.

Иногда словно засыпал во время работы, ронял карандаш из рук. На самом же деле он задумывался: «А вдруг мой труд ляжет в мусорную корзину? Это будет моим концом. Больше же я ничем не могу быть полезным партии, моей дорогой Родине…»

Ответы от друзей задерживались, и это опять волновало его:

— Раюша, почему они молчат? А? Не хотят обидеть больного?

— Читают. Обсуждают. Потерпи немного… И не волнуйся, все будет в порядке. Друзьям тоже понравится твоя рукопись, — успокаивала Раиса Порфирьевна, а сама переживала не меньше его, с трепетом ожидала каждого прихода почтальона.

Первым принес радость брат. Перед Новым годом приехал он и привез из родного города Шепетовки известие, что все главы романа читали и обсуждали на комсомольском активе, что комсомолия восхищается, целиком и полностью одобрила работу. Ему особенно был дорог отзыв земляков. Потом пришло письмо из Ленинграда. Шурочка Жигирева передавала свое личное впечатление, и тоже хорошее. Но он знал, что увлекаться первыми одобрениями не следует. До появления книги в печати много воды утечет, и дело может повернуться по-иному. Ведь жизнь сурова.

И все же, ободренный отзывами, он почувствовал прилив энергии и с еще большей страстью, большим упорством продолжал работу.

А время летело неудержимо. Завьюжил февраль 1932 года, закрутили вихри по московским улицам. В один из таких дней в прихожей появился Феденев. Медленно поставил в угол трость, снял шапку и пальто, потопал тихонько, сбивая снег с сапог, а потом так же не спеша вошел в комнату Николая. Островский оживился. Его карие неподвижные глаза словно ожили, в них появился большой блеск и теплота. И тело будто повернулось к вошедшему. На озаренном улыбкой лице одновременно было выражение любопытства.

— Здравствуйте, Иннокентий Павлович, — протянул Николай худую руку. — Садитесь. Да рассказывайте, как идут наши дела.

Вместо ответа Феденев сказал:

— Ну и февраль в этом году выдался. На улицах зги не видать. Насилу пробился к дому твоему.

— Я спрашиваю, как издательство «Молодая гвардия». Молчит?

Феденев опять хотел что-то сказать, но Николай перебил его:

— Я о рукописи хочу знать.

— Прочитали.

— Ну и что? Вывод какой?

Рецензент пришел к заключению, что «выведенные типы нереальны», а посему, мол, «рукопись не может быть принята к печати».

Островский крепко сжал губы. Под густой копной темных волос на лбу выступил пот. Когда схлынуло это волнение, он произнес:

— Так. Значит, еще удар.

— Да ты не отчаивайся. Не на одном этом издательстве и рецензенте свет клином сошелся. Я в журнал «Молодая гвардия» рукопись снесу.

— Да-да, в журнал. Там молодежь. Она поймет.

Глядя на оживленное лицо Николая, Феденев вспомнил: он еще в санатории говорил, что «самая горькая правда мне дороже слащавой лжи», и стал рассказывать подробно, как спорил с редактором, доказывал ему, что он сам видел таких героев, говорил, в каком состоянии находится автор.

— Ну ничего, не волнуйся, Иннокентий Павлович. Ведь теперь столько расплодилось писателей, и все хотят, чтобы их печатали. А читателю какое дело до того, кто автор и в какой обстановке он писал? Ему нужна действительно хорошая книга. — Николай сам стал успокаивать Феденева. Потом он начал рассуждать: «Типы нереальны. А кто этот рецензент? Он видел хоть раз атаку? Его пороли за кусок хлеба?»

Феденеву Николай верил как самому себе. Он знал, что, если этот закаленный в борьбе большевик взялся за такое дело, не отступится от него. И уверился в успехе.

Но работалось Николаю все-таки нелегко. 10 февраля 1932 года Ольга Осиповна писала Жигиревой:

«Коля теперь пишет, но очень медленно: его секретарь часто болеет и тогда пишет Зиночка 9 лет… Мне очень трудно с ним справляться: кормить его, как ребенка…»

Затем все повернулось иначе. Рукопись на рецензию взял человек, в котором билось горячее сердце коммуниста и который видел жизнь такой, какая она есть, разглядел «реальность типов». Этим человеком был заместитель редактора журнала «Молодая гвардия» Марк Колосов. 21 февраля вместе с Феденевым он был у Островского и воочию убедился в реальности прототипа главного героя книги. А затем еще один «дорогой человек» подставил большевистское плечо на тернистой издательской дороге. Это была Анна Александровна Караваева, бывшая в то время ответственным редактором журнала «Молодая гвардия». Впоследствии Николай подружился с ней, и эта дружба согревала его на всем пути жизни.

Из многочисленных встреч с Николаем Островским Анна Караваева вынесла самые добрые воспоминания о нем. В статье «О незабываемом друге», напечатанной во втором номере журнала «Молодая гвардия» за 1937 год, она писала:

«Николай жадно интересовался, какое впечатление произвели на нас его герои.

— Павка, по-моему, парнишка даже очень неплохой, — говорил он с юмористическим лукавством, сверкая белозубой улыбкой. — Он и разумом и кровью моей сделан… Но… не кажется ли мой роман только автобиографией… так сказать, историей одной жизни? А? — Он стал строгим и суровым. — Я… хочу знать: хорошо ли, правильно ли, полезно ли для общества мое дело?.. Только условимся: успокаивать меня по доброте сердечной не надо! Мне можно говорить прямо и резко обо всем… Я же военный человек, с мальчишек на коне сидел… и теперь усижу!..»

Вскоре молва о таком необыкновенном писателе облетела всю писательскую общественность Москвы, и его приняли в члены Московской ассоциации пролетарских писателей (МАПП).

Николай и на этот раз не упивался успехами. Он считал, что на него легла еще большая ответственность за свою работу, теперь он в долгу у писателей, которые поверили в его талант и силу, у партии, которая надеется на чистоту его марксистско-ленинских взглядов, и у советского народа, который будет ждать его книги…

22 июня сорок первого года. В этот день Музей Н. А. Островского в Сочи посетила группа юношей и девушек. Они сделали запись в «Книге посетителей»: «Здесь, в музее пламенного патриота, мы прослушали сообщение по радио, что немецкие фашисты предательски ворвались в нашу страну. И мы клянемся тебе, Николай, что будем бороться с подлыми врагами так, как боролся ты, — до последнего удара сердца. Уходим из музея как после напутственной большевистской речи, как после победной песни».

Они ушли. А Островский словно им вслед: «Будьте мужественны! Держитесь до последней капли крови. Рубайте за меня, за Павку Корчагина, и под вашим натиском рухнет фашистское знамя».

…Тревожная ночь. Полуобсыпанный блиндаж. После жаркого дня возле коптящего светильника из снарядной гильзы собрались бойцы. Вместе с ними политрук. Вспоминают о прошедшем бое, о погибших товарищах. Потом политрук достает из-за пазухи книгу, говорит: «Подсаживайтесь поближе. «Как закалялась сталь» читать будем».

Каждый эпизод, каждое слово цепко западали в душу. Вот Павка Корчагин после поправки от тифа готовится в дорогу, а мать, грустная, укладывает в чистую сумку небогатые сыновьи пожитки, скрывает от него слезы.

— Может, останешься, Павлуша? Горько мне на старости одной жить. Или высмотрел там себе перепелку стриженую?

А он берет ее за плечи, притягивает к себе и отвечает:

— Нет, маманя. Я буржуев кончать буду…

Слушали бойцы, и каждый представлял свою мать, свой дом, свою улицу и свою «перепелку стриженую». Тепло и грустно делалось на душе. Так и они уезжали из дома, оставляя самое чистое, самое дорогое — частицу Родины, которая оказалась в опасности. А враг — вон, за тем бугорком, за той лощиной, за речкой, в русской березовой роще. И ненависть еще больше закипала в груди.

Политрук продолжал читать… Павел пришел на братское кладбище и среди зеленого шелка молодой травы и стройных сосен увидел заботливо убранные могилки Вали и ее товарищей из Шепетовки. Он медленно снял с головы фуражку и в великой грусти задумался… Бойцы тоже вспомнили своих погибших товарищей. И те слова его о жизни стали крылатыми. Редко кто не носил их в записной книжке возле своего сердца: «Самое дорогое у человека — это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире — борьбе за освобождение человечества».

Эти слова звучали как клятва…

В материалах Музея Н. А. Островского в Москве хранится письмо старшего лейтенанта Селина жене Николая Островского Раисе Порфирьевне. Селин просил прислать несколько экземпляров романа «Как закалялась сталь». Необходимость этой книги на фронте он объяснял так: «Как только перерыв между боями, уже слышишь — начали читку… Говорят: раз прочтем, второй читать будем и в третий раз перечитывать будем. Я таких чтецов первый раз в жизни встречаю».

В музеях можно видеть книги Островского — обожженные огнем войны, пропахшие пороховым дымом, страницы разорваны, пробиты пулями, осколками мин и снарядов, обагрены кровью героев.

Сталинградская битва… Плавились камни, кипела волжская вода, стонала земля, а люди стойко держались на своих рубежах.

В одной из частей 62-й армии, которая вынесла основную тяжесть гитлеровского натиска в Сталинграде, шло комсомольское собрание о поведении комсомольцев в бою. В постановлении записали: «В окопе лучше умереть, но не уйти с позором, и не только самому не уйти, но сделать так, чтобы и сосед не ушел…» На вопрос: «Существуют ли уважительные причины ухода с позиций?» — дали ответ: «Из всех оправдательных причин только одна будет приниматься во внимание — смерть».

Не случайно поэтому бывший командующий 62-й армией прославленный маршал Василий Иванович Чуйков называл защитников Сталинграда новым поколением Павлов Корчагиных. «Здорово, корчагинцы!» — так обычно приветствовали командиры своих солдат.

«Корчагинцы» были не только в блиндажах, окопах, дотах и дзотах, они трудились и в цехах сталинградских заводов. В разбитых корпусах ремонтировали пушки, танки, изготовляли боеприпасы. На них так же, как и на фронтовиков, сыпались бомбы, летели снаряды и мины, и многие из них сложили головы за станками и верстаками.

Однажды Тракторный завод подвергся ожесточенному обстрелу. Гитлеровцы во что бы то ни стало хотели ворваться в него и нещадно поливали огнем. Снаряды и пули со страшным ревом и свистом проносились над головами рабочих моторного цеха. В одном конце здания вспыхнул пожар. Рушились остатки стен…

Казалось, не только работать, но и находиться там не было никакой возможности. Но появился в цехе секретарь комитета комсомола Корчагин. Его хорошо знали рабочие. В эти минуты они как бы увидели в нем Павку Корчагина, и еще более сплотились. Часть рабочих кинулась тушить пожар, а остальные продолжали вести сборку моторов. Танки по-прежнему выходили из ворот завода и тут же вступали в бой.

Олег Кошевой, еще будучи учеником шестого класса, до поздней ночи засиживался за романом «Как закалялась сталь». Потом он не только с завистью, но и с гордостью делился своими впечатлениями: «Мы, пионеры, тяжелой жизни не знаем, мы растем счастливыми, нам открыты двери в любое учебное заведение, мы можем свободно выбрать себе любую профессию… Но если на нашу Родину нападет враг и захочет отнять у нас, советских людей, все то, чем мы пользуемся… то я буду драться за все это, как Корчагин».

И когда фашисты ворвались в Краснодон, Олег прихватил с собой книгу «Как закалялась сталь», и первое собрание молодогвардейцев началось с чтения этого произведения. «Самое дорогое у человека— это жизнь…» — повторяли они бессмертные слова-призыв.

А кто не знает легендарного подвига Алексея Мересьева? После операции он мучительно думал о своей судьбе. Влюбленный в стихию неба, будто орел с подрезанными крыльями метался на госпитальной койке и думал: «Неужели, неужели это кончилось? Зачем мне жизнь без самолета?» Гнетущее душевное состояние. От этой болезни врачи не имели лекарства. Его подсказал большевик, комиссар. Он велел принести в палату книгу «Как закалялась сталь». Мересьев и раньше ее читал, но теперь, в этот трагический момент, особенно ощутил глубину содержания, увидел впереди себя Павку Корчагина, пошел за ним и… победил тяжелый недуг.

От поколения к поколению советских людей как эстафета революционных дел и свершений идет книга Николая Островского «Как закалялась сталь».

На новые подвиги во имя революции зовет юношей и девушек Павел Корчагин.

…Был жаркий летний день 1955 года. Молодые целинники выпрыгивали из душных вагонов на каменный перрон далекой станции. Разноцветные одежды украсили это людское озеро, разноязыкая речь сделала его шумливым. Отбивал четкие такты пузатый барабан, старались блестящие трубы оркестра. Солнце слепило глаза, озаряло ликующие лица. И было видно всем, как покачивался на легком ветерке портрет улыбающегося человека в буденовке. Это Павка Корчагин. Он возбуждал в целинниках революционную энергию и вносил веру в успех трудного дела.

И сегодня Николай Островский примером своей жизни, своими книгами, бессмертным образом Павла Корчагина дерзает в благородном труде. Он там, где варят сталь, выращивают хлеб, водят поезда, — в Москве и Шепетовке, в Ленинграде и Иркутске, в Коломне и Воркуте, в Киеве и Грозном.

Наши космонавты, поднимаясь в безоблачные дали, несли в своем сердце это дорогое имя. В домике космонавтов они свято берегут брошюру — речь В. И. Ленина на III съезде комсомола и томик Николая Островского «Как закалялась сталь».

Николай Островский со своими произведениями далеко перешагнул рубежи нашей Родины. Он завел себе добрых друзей среди многомиллионных читателей земного шара.

Юлиус Фучик, сидя в пражском гитлеровском застенке, упивался романом «Как закалялась сталь». Островский был рядом с ним и говорил словами своего героя Павки Корчагина. «Ничто не страшно коммунисту», — повторял Фучик, внушая себе эту мысль. И он отдал свою жизнь во имя грядущей победы над фашизмом.

В разгар второй мировой войны болгарские товарищи передали антифашистам произведение «Как закалялась сталь». Ее значение и силу показал тогда в предисловии болгарский писатель Л. Стоянов: «По взглядам фашистской диктатуры, эта книга является подлинно опасным оружием в руках рабочих, которое может сорвать расчеты фашистов. Такова была трезвая оценка этой книги со стороны всего фашистского лагеря… В настоящее время, когда фашизм стремится отравить весь мир ложью, шпионажем, предательством, бросил лучших людей в заключение, чтобы обессилить их и поработить, — в эти решительные годы Корчагин доказал, что жизнь неугасима. Мы еще не знаем всего того, что скрыто в нашем человеческом существе, и Корчагин раскрыл нам тайну нашей силы…»

Эта тайна известна коммунистам. Она в великой силе марксистско-ленинских идей, в коммунистической правде нашего века.

На западе и на востоке, на севере и юге, на всех континентах Николай Островский разрывал и разрывает цепи рабства и угнетения, боролся и борется за мир и прогресс на земле. Поистине он обрел себе вторую жизнь, и эта жизнь бессмертна. Хорошо сказал Константин Симонов в поэме «Победитель»:

Николай Островский шагает по планете в первом ряду борцов за счастье людей труда, а его героическая, легендарная жизнь и творчество — неиссякаемый источник вдохновения, силы, мужества и бесстрашия для миллионов борцов за великие идеалы коммунизма.

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 39, стр. 5.