© Роман Михайлов, 2019

© Джахангир Сулейманов, иллюстрации

© ООО «Индивидуум Принт», 2019

Н. – мой учитель. Несколько раз пытался прочесть ему сказки. Мы ехали с Н. в поезде, возвращались после сбора яблок в заброшенном колхозе. Усталые. Спросил, хочет ли он, чтобы я прочитал ему сказки. Он ответил, что не хочет. Не хочет ничего слышать, в том числе сказки. Второй раз задал ему тот же вопрос, когда мы сидели в пустой квартире, – тогда еще присутствовал К. Хозяин квартиры продал всю мебель. Сказал, что в этих сказках есть и Н., и К., только они скрыты под другими именами. Н. ответил, что раз так, надо послушать, но не сейчас. Третий раз напомнил ему про сказки, когда мы сидели около поликлиники. Он ответил: «Давай». Я достал из рюкзака смятые листы, смахнул с них крошки от раздавленного печенья и начал читать. «Война». Н. внимательно выслушал «Войну», сказал, что ничего особенного, но попросил продолжить. На следующий день прочел ему «Самолеты», а еще через день «Маски». Только через девять дней, после того как Н. послушал «Старого зайца», он ответил, что понимает, о чем идет речь. Какие-то моменты его возмутили: он узнал истории и персонажей, какие-то моменты его обрадовали, он сказал, что именно так и должно было произойти в реальности и жаль, что это сказки. Самым радостным было услышать от него «это же мы».

Этот сборник сказок выходит в конце 2019-го, они расположены в том же порядке: начинаются «Войной», заканчиваются «Старым зайцем». Девять дней. Девять сказок. Сейчас понятно, что другого времени для издания этого сборника не было и не будет.

Уже несколько лет я работаю над текстом под рабочим названием «Антиравинагар». Этот сборник станет моим тихим методом, герои «Антиравинагара» будут его листать, на нем гадать, его опровергать. Это те же герои, что везде, во всех моих текстах – просто у них меняются имена, кто внимательно и с интересом читает, их без проблем распознаёт. Этот сборник будет лежать в комнате, в которую мы зайдем с Н., и в нем будет удерживаться тело памяти.

Родился я в бедной семье. Отец ушел, когда я совсем маленьким был. Так мы с матерью вдвоем и остались. Жили в хрущевке, кушали одно время мало, но потом пришло хорошее: мать устроилась официанткой в местный санаторий и у нас стало навалом вкусной еды. Мама приносила заливную рыбу, салаты, даже сладости разные. Днями я шатался по двору. Хоть был и маленьким, но мама отпускала, оставляла ключи от дома. Она уйдет, а я дворовых друзей приведу, посидим, рыбу поедим. А вечером она возвращалась – в одно и то же время возвращалась. Я стоял на остановке каждый вечер, знал, что пройдет еще две минуты, еще одна минута, еще несколько секунд… приедет автобус, она выйдет, обнимет меня, и мы вместе пойдем домой.

Борис Ильич посмотрел в зеркало, поправил халат, уложил в голове последние детали предстоящей речи и направился к двери. Затем оглянулся, вернулся к столу, на котором лежали книги, провел пальцем по одной из обложек, стер легкую пыль. В дверь постучались. Этот легкий невинный стук пронзил все тело Бориса Ильича – он содрогнулся, бросился открывать.

Район делился на две части: северную и южную. Посередине проходил «экватор» – такая улочка, начинающаяся за гаражами и уходящая в лес. В южной части было больше всяких стремных мест, согнутых фонарей, разбитых телефонных будок, а в северной части было самое большое и таинственное – железная дорога. Валерик принадлежал северной группировке и гордился тем, что в его местах ходят поезда. Когда ему становилось плохо, он ложился около распахнутого окна, слушал звуки дрожащих рельсов, мысленно и чувственно садился на поезд и уезжал на нем. А плохо ему становилось довольно часто, раз в пару недель. Бывало, ходил-ходил, смотрел-смотрел, как вдруг с головой что-то приключалось и жизнь вокруг начинала падать – прямо в голову, прямо в этот невыносимый звон.

– Что ты сидишь и скалишься, как аспид, что у тебя нос такой тонкий и глаза хитрые?

– Я тебе обещал рассказать о ягодах. Что такой нервный?

– Предъязвенное состояние. Сказали, если буду так дальше жить, то заработаю язву. Так дальше жить – это есть столько обезболивающих колес. Колеса разъели желудок. А еще мне нельзя аминазин и некоторые другие нейролептики. Если уж без них никак, то можно внутривенно, чтобы в крови растворялось сразу, не через желудок. Но если через иглу, то больно ведь, а я боюсь боли – даже не боли, а ее предвкушения, впадаю в панику, трясусь, дергаюсь, и чем больше дергаюсь, тем сложнее вкалывать. Ну и вообще, осознание, что по всей твоей крови плывет жидкая херня, несущая сознание в ватную комнату, не очень как-то. Кстати, если есть бабло, то всякие жесткие нейролептики заменяют на заграничные, из белых баночек. Как-то раз дали вместо галоперидола немецкие колеса, аккуратные, гладкие. Укладывают плавно, приятно, мягко, дают яркие и интересные сны, и на утро нет послевкусия жесткости.

– Я тебе обещал рассказать о ягодах.

– Был у нас один кекс. Ходил-бродил по дворам, приключений искал. Нашел. Прихватили его в подворотне, на бабосы поставили. Пришел нервным, дерганым. Спрашиваем, что случилось, а он трясется, запинается. Да шпана прихватила, ничего серьезного. Он спросил, нет ли чем приглушить страх. У одного было полмарки, дал. И вот спустя пару часов он сидел за шкафом, сотрясался от шорохов: ему казалось, что за ним выехали спецслужбы на спецмашине, боялся в окно посмотреть – а вдруг птицы заметят? Накидали ему тогда аминазина – корешок с дурходки скинул. Слышали раньше, что аминазин кислоту съедает. И что? Обватился, глазами тупыми в нас воткнулся и принялся блевать. Смотрит на свои выделения и хнычет, типа в них что-то необычное видит типа моря со злобными насекомыми. Еще хуже стало. В окне природа как всегда, но немного ярче. Свет фонаря, блеск неба, цвет асфальта – как обычно, но есть в них что-то не то, некое новое внутреннее движение. Можно смотреть, вглядываться. Куда смотришь? В асфальт. Смотришь, как меняется его цвет. Меняется? Вроде нет. Но меняется. Видимо, это не цвет, это его взаимоотношения с собственным цветом.

– Живешь, живешь, впахиваешь, теряешь силу в теле, а затем тебя на колесах катают врачи, а все общество харкает харчи. Я тебе обещал рассказать о ягодах.

Прастанава-амукхи – монологи-диалоги, вводящие зрителя в курс пьесы.

* * *

Ягоды в округе действительно в избытке. В летние месяцы можно сесть в машину, поехать в лес с ведерком, собрать черники, ежевики, малины, лесной земляники. Земля сама дает, сама ждет, что человек придет и съест всю эту красоту. Кушай, кушай, человек, вари варенье, готовься к зиме.

Юрий Сергеевич – мужчина лет пятидесяти с грубым лицом и спокойным взглядом. Подробно описывать его внешность нет желания, как и нет желания описывать детали пейзажей за окном, вздохов-охов людей в автобусе, городского быта, одежды и тому подобного. Крепкий, уверенный. Куда он ехал – сам не знал. И его жена не знала. Из долгих бесед с подругами вывела, что это место – самое то, самое сильное.

Жена Юрия Сергеевича – добротная, полная, справедливая и вообще. Клавдия Львовна. Клавушка по молодости. В таких автобусах в такое «невесть куда» едут многие жены с мужьями. Услышали, подметили, понадеялись, поехали. Они водят годами мужей по врачам-наркологам и, убедившись, что те не помогают, что всякие кодирования, ампулы, курсы препаратов – это муть и растворение надежд, садятся в автобусы и уезжают к колдунам.

– И что, не пьет?

– Три месяца уже.

– Да ты что?! А адресок подскажешь?

– А запиши. Только место странное.

В семьях есть сбережения. Они спрятаны в стандартных местах: за картинами на стенках, за иконами, в карманах старой одежды в шкафах, в самых дальних кладовочках. Когда беда и жуть, надо доставать и тратить.

Люди ходят по рынку, транспорту, и у каждого денежная скрытость. Спросят, сколько зарабатываешь, так ответишь, но ответишь слегка меньше, чем есть. Лучше лишний раз поморщиться, всплакнуть. И тебе приятнее, что не раскусили малую заначку в кармане старой одежды, и им приятнее себя внутренне осознать повыше в жизни. И не сглазят, что немаловажно.

И вот Клавушка достала скопленное годами, запихнула Юру в автобус, уставилась в окошко и погрузилась в видимое. Вот места, куда они ходили десять лет за ягодами. И вот места, куда они ходили десять лет назад за ягодами. Вот места, куда они ходили лет десять назад за ягодами. Раньше ягоды как начинались, можно было месяц-полтора в лесу проторчать. Работа, а по выходным лес. Здоровье таки. А тут никогда не была, всегда было интересно, что там находится за дальним поворотом.

В ту сторону мало кто ездит: большие города в другой стороне, а там села, деревни, хутора, малолюдные обители. Но везде-везде ягодные места.

Автобус довез до дальнего села. Оттуда надо пешком: уже такая дорога, что автобусом не проехать. А места дикие, с непрозрачными лесами, с грязью внизу.

За домами другие дома. Люди живут в своих заботах. Работают на остатках производств, на земле, встают рано утром, ложатся, как стемнеет. В подвалах картошка, в комнатах квашеная капуста. Редко можно встретить на дороге человека, а если встретишь, надо поздороваться: он не чужой, он такой же. Идет по холоду и грязи, лицо темное, поцарапанное, зубы наполовину, одежда рваная. Пройдет мимо и скажет: «Здравствуйте». Оглянется, пройдя несколько шагов, чтобы с другого бока посмотреть на незнакомых людей в своих краях, но никаких вопросов, куда они идут, у него не возникнет. Ясно же. Идут к Василию.

Дом Василия находился поодаль, ближе к болотам, к змеям. Дом большой, богатый. Во дворе хозяйство: банька, хлев, склад. Еще во дворе люди. Бродят, копаются, ждут.

– Здравствуйте, – сказала Клава людям. – Нам ждать надо?

Ничего никто не ответил. Молча покивали в приветствие и головой указали на дверь, чтобы заходили.

Разные по-разному описывали первые моменты в доме. На одних находил страх, трясущий тело, другие оказывались в радости, им начинало казаться, что они вернулись домой, в свой далекий-далекий, но настоящий дом, в место, где их знают и любят. Соседка Клавушки, которая, собственно, и дала адрес, рассказывала, что переступив порог дома, почувствовала себя так хорошо, как никогда, словно задышала новым воздухом, почувствовала все запахи, а вот ее муж затрясся, рванул назад к двери. У некоторых посетителей в доме резко начинала болеть голова и как-то по-новому, не как раньше. Не мигрень, не давление, а будто тяжелую шапку надели.

Две маленькие девочки, лет по восемь, стояли у окна и тщательно вглядывались.

Что-то там разглядев, вскрикивали, махали ручонками, удивленно переглядывались, снова с вниманием замирали, а затем снова вскрикивали. Так в окне ведь ничего не происходит, никого там нет, куда они смотрят, кого высматривают? Они так играют.

– Они так играют, не обращайте внимания. Придумывают, что видят чудищ, сначала пугают друг друга, потом успокаивают.

Василий улыбнулся, поприветствовал гостей, пригласил сесть за стол.

– Садитесь и не беспокойтесь. Благодарю, что заехали в гости, сейчас угощу вкусным медом. Мед свой, сладкий.

Клава с Юрой сели за стол, в неловкости переглянулись.

– Ну, как живете? Рассказывайте, – Василий улыбнулся снова, располагающе.

Внешности Василий был сухой, но крепкой, с точными яркими глазами, лысоватый, вглядывающийся. Такой в душу залезет за мгновение, от такого не спрячешься. Он улыбается – это хорошо, расслабляет немного, но глазами сверлит. Штаны серые, рубаха серая, ботинки серые.

– Идите во двор погуляйте, – сказал Василий девочкам. – Дочки мои. Хорошие. Ну, рассказывайте. Не бойтесь.

Клава помялась, подергалась, потеребила руками сумку.

– Ну что рассказывать? Вот, – высказала она и кивнула в сторону Юры.

Клава достала сбережения, свернутые в кругляшки, положила на стол.

Огромный, ростом с комнату, зашел и занял собой. Такой прижмет пальцем к полу – и не выпутаешься, дыхнет в лицо – и задохнешься. Есть же мутации в человеческом мире! Почему он такой большой? Не, ну бывают люди рослые или нестандартно сросшиеся, а этот… Смотреть жутко. Остается надеяться, что он добрый, трогательный, ранимый.

– Не пугайтесь, это мой ученик, – Василий увидел напуганные лица гостей и захохотал.

Огромный замычал. Василий подошел к нему, взял табуретку, встал на нее, чтобы оказаться с ним одного роста, и поцеловал в макушку. Огромный снова замычал.

– Он вам поможет, постелет в дальней комнате. Пару дней можете вместе здесь пожить, а потом на недели четыре придется его оставить. Мы сами разберемся.

В большинстве своем жители округи старались обходить дом Василия. Бывало, шли куда-нибудь и недалеко, если напрямую, а нет, не станут мимо дома идти, чтобы чего лишнего во дворе или в окнах не увидеть, обойдут дальней дорогой, потратят лишний час. Из своих владений Василий практически не выходил. В сельский магазин ходили его странные ученики. Да и учеников в селе старались обходить. Как они заходили в магазин, очередь, если была, расходилась, их пропускали вперед, продавщицы натянуто улыбались, старались не прекословить. Сразу все такие вежливые-вежливые, культурные-культурные. Пожалуйста, хлебушек, копченая рыбка, бытовые товары, пожалуйста. Жители вздрагивали и шептались, когда видели идущего по тропинке, несущего сетку с продуктами огромного. В магазине огромный мычал, лицом указывая на нужные продукты. Продавщицы задорно следовали, улыбались, а как только он выходил из магазина, облегченно выдыхали. Какой же он жуткий. Приснится такой – проснешься с воплями и в ту ночь больше не уснешь.

А лес спокойный, темный, благородный.

Местные, если видели издалека, что идет по лесной дорожке огромный, малость встряхивались, напрягались, готовились вежливо поздороваться. Пройдут мимо, скажут «здравствуйте», а огромный в ответ тоже попробует улыбнуться и промычит «ы-ы-ы». Вообще никто от него ничего дурного не видел за годы-годы, и, скорее всего, он добрый, но внешне жуть ведь, тело само дергается при его взгляде.

Огромный постелил Юре и Клаве, показал все нужные вещи в доме.

Клава покивала, несколько испуганно посмотрев на Юру.

– Куда ты меня завезла? – строго спросил Юра, как только они остались наедине в дальней комнате. – Поехали домой, а. Посмотри, тут все ненормально. Люди какие-то не такие.

Клава, хоть и чувствовала, что место и впрямь жуткое, не могла так просто свернуть. Она и рвалась собраться и уехать, но понимала, что если уж оттуда уехать, то проблемы точно никогда не решатся.

– Люди возвращаются отсюда и не пьют, и все хорошо у них, – ответила Клава, изобразив уверенность и твердость намерений.

Василий сказал, что первые две недели необходимо заниматься телом, чиститься. Всю еду будут готовить для Юры ученики, еды будет немного, и без всякого жирного-плотского, лишь легкое. Второе – это травяные отвары. От них будет тошнить и тянуть на рвоту. Рвота – хорошо, сдерживать ее не надо. Пусть рвет и выкручивает, пусть очищает. Отвары на вкус никакие, будто соленая вода, но как попадают внутрь, начинают выворачивать. А так первые дни больше ничего не требуется, Юра может делать что хочет: по лесу гулять, по двору слоняться, в село ходить общаться. Уже холодно, уже ягод нет, приехали бы летом, можно было бы по ягоды ходить.

– Чтобы работать с телом, надо сначала сделать это тело. А у тебя не тело сейчас, у тебя гнездо слизи и нечистот, зажатое и черствое.

Гнездо, ягоды, рвота – такие внутренние созвучия, но вообще не понятно ничего: кто все эти люди во дворе, что происходит и будет происходить.

Первые дни Юра с Клавой послонялись по окрестностям, по селу. Все местные здоровались, уважительно кивали, принимали их с радушием, желали здоровья и радости в жизни. Какие душевные люди повсюду!

Во всей жизни помогал огромный, приносил еду в комнату, ухаживал. Случилось, что Юру после первого же приема отвара вывернуло прямо на пол. Огромный подошел с тряпкой, аккуратно все вытер, спокойно помычал. Утро, птички за окном, Клава с Юрой просыпаются в большой приятной кровати, а у дверей уже огромный с утренней кашкой и водой. Окна приоткроет, проветрит комнату, полы помоет.

А сны ночью были сладкими, яркими, как в детстве. Ложишься в эту кровать – и сразу сон, облепливающий, интересный. Про дворы и дома детства, старых знакомых, которых уже лет тридцать не видели. После таких снов целый день можно ходить и улыбаться. Приятно, радостно.

Спустя пару дней Василий сказал Клаве, что пришло время ехать, что скоро начнется серьезное лечение и ей не стоит мешать. Клава обняла мужа, поцеловала в щеку, сказала, что надеется на его разумность, попросила, чтобы не отказывался ни от какого лечения, все строго принимал, что дают. И уехала.

* * *

Тело Юры начало преображаться, появилась легкость. Словно лет десять-пятнадцать сбросил. Вот что значит правильное питание и режим. И даже отношение к природе изменилось, стало интересно смотреть за деревьями, птицами, дождем.

И спокойно. Спокойно даже не только снаружи, но и внутри. Ходишь, вроде и дел нет, а не скучно, можно просто смотреть и радоваться. Другое, все другое.

Василий с улыбкой вглядывался в лицо Юры, проникая в его глаза, в голову, во все внутренности. Улыбка Василия оскалистая, малость зловещая, но все равно. Около него спокойно и хорошо. Пусть вглядывается. Он специалист, понимает, что делает.

– Мне, Юра, не важно, как ты жил раньше, чем занимался. Да и тебе скоро будет это не важно. Сделаем дело, сделаем.

– Что сделаем?

– Вылечим тебя. По-новому заживешь.

Огромный принес банку с белым жирным и вонючим. Василий наказал Юре тщательно обмазываться содержимым каждое утро.

– Это поможет коже продышаться, она вроде у тебя дышит, но неправильно. Будешь себя чувствовать хорошо, свободно. Ты гуляй, побольше гуляй, жаль, что так поздно приехал, сейчас уже в лесу нет ягод, но все равно гуляй, телом о воздух трись.

Обмазывание себя вонючей мазью занимало полчаса, не меньше. Надо тщательно намазать все пальчики, все телесные складки, ничего не пропустить. Утро, радость, птицы, огромный с кашкой и душевным мычанием, затем обмазывание себя мазью, прогулки. Никакого сожаления. Да и страха все меньше. Надо всем своим рассказать по возвращении, место хорошее, если и не вылечат, то хоть спокойно и радостно пожил, себя почувствовал.

Мазь и впрямь подействовала. И холод, и тепло стали ощущаться чище, и вообще стало казаться, что кожа начала слышать звук. Если громко что происходит, кожей это воспринимается.

Один день, проходя сельскими дорожками, Юра услышал, что его окрикивают. Мужик, обычный, хмурый, видимо, перепутал с кем.

– Мне?

– Тебе, тебе, иди-ка сюда.

Юра подошел.

– У Василия живешь?

– Ну.

– Вали прямо сейчас, не заходя туда. Домой, к семье, если она есть у тебя. Тихим ходом, по этой дороге, на автобус и в город. Вали, говорю тебе.

– А чего? А что так?

– Да ничего. Я здесь всю жизнь живу. Если не свалишь прямо сейчас, потеряешь себя.

– А может, я уже себя потерял и терять больше нечего? – сказал Юра и пошагал.

Мужик еще кричал ему вслед, звал вернуться, даже оскорблял. Какие люди случаются. Из зависти, наверное. Хотя, чего ему завидовать… Просто люди разные.

И пить ведь не хочется в такой внутренней и внешней красоте! Работает, значит. Надо просто узнать, что за мазь, вернуться, сделать себе такую диету и зажить по-новому, без лишней ерунды. Раньше казалось, что жизнь тупо такая, а есть ходы, есть. Раньше казалось, что можно в стенку головой или всем телом, чтобы расползтись и сгинуть, а нет: есть, оказывается, общая странность, только где она раньше была?

Люди около дома то тряслись, то стонали, то катались по земле. Юра разглядывал их из окошка, улыбался, приговаривал себе. Наверное, им плохо, а может, хорошо.

Спустя несколько дней Василий внимательно осмотрел Юру.

– Видишь около стенки лучики? Это просто солнце заходит, а когда оно заходит, оно и в дом заглядывает. Ты смотри на них, не отвлекайся, пробуй разглядеть в них живое.

Василий усадил Юру на стул, склонился над ним, стал начитывать на ухо, напевать, шипеть. Слова как бы и понятные, и непонятные, но там было не до слов, лучики действительно зажили жизнью, и тело чувствовало воздушную легкость, движения света.

– Дам тебе песенки, будешь их напевать. Ходи, живи, как живешь, просто напевай песенки.

Когда слова прочлись, то да, стало ясно, что они непонятны. Но музыкальны, складны, несложны. Теперь, помимо мази, утренней кашки от огромного, по утрам Юра пел эти песни и вглядывался в свет. Сказка! Сказка! Скоро, видимо, пойдут волшебные яблочки, волшебные палочки, ковры-самолеты и джинны в бутылках. Что было там, что было раньше? А тупняк, тухляк. А здесь интересно, необычно.

Видимое и слышимое начало меняться. Показалось, что зрение улучшилось и слух тоже. Стали слышны шепоты. А кто шепчется? А неважно. Можно и не слушать особо, важно, что слышны. Можно прикасаться ладонью к стене и чувствовать не только ладонью, но и всей телесностью. Новое восприятие. И голова ведь не заболела ни разу, и плохо себя не почувствовал.

Василий организовал баньку, отправил туда Юру с огромным. Юра малость постремался идти в баню с огромным, но утешил себя мыслью, что все правильно. Огромный вылил ведра воды на Юру, отодрал вениками до бесчувствия, смыл все предыдущие мази. Вот теперь хорошо. Теперь готов.

Утро началось с прикосновения. Юру кто-то разбудил, пошлепал по щекам. Юра открыл глаза. Никого. Тело чувствует присутствие, слух чувствует шепот, но никого. И ясное-ясное чувство, все звуки, все слова. Огромный принес утреннюю кашку, помычал, пытаясь выразить радость и хорошие воспоминания о вчерашней баньке. Новое тело, живое, подвижное, чистое – реально ведь замечательно.

– Хочу вас поблагодарить за это все, – начал Юра, как только вошел в комнату к Василию. Девочки стояли у окна, дразнили кого-то. Юра посмотрел в окно и увидел там суету в ветках, слизь, размазанную по листьям, услышал, что там кто-то глубоко дышит. Он продолжил: – Это все удивительно, я чувствую себя по-другому. Сегодня проснулся и понял, что вылечился.

– О нет, – захохотал Василий. – Если сейчас вернешься, это с тобой продержится от силы месяц, а затем отступит, а отступление от этого болезненно, вводит в грусть. Начнешь пить – только с большей силой, и уже ничего не остановит.

Василий погладил Юру по голове, ухмыляясь, оскаливаясь.

– Еще не все. Сегодня вечером доработаем. Ты телом подготовился, а умом нет, о мире еще ничего не понял. Ну и не надо. Все можно понять, увидев своими глазами. Вечером, все вечером.

В обычной чистой комнате многоэтажного дома привычного района со стулом, диваном, столом, шкафом. Там можно находиться и неметь от ужаса. Никого больше нет, даже картин на стенах, даже зеркал, даже штор на окне. Были бы шторы, можно было бы бояться, что они вздуются, проявят живое очертание, типа там человек стоит или кто-то в рот эти шторы втянул и ртом говорит: «Бу-бу-бу». Безумие – это не когда слюножующий туда-сюда да вдоль своей слюны с закатанными глазами, а когда есть полное чувство, что через мгновение комната заполнится подвисшими, уродливыми, дышащими, и их будет не выжечь внутренним огнем. Они уже приходили, здоровались, дышали, приносили жгуты для перевязки. Рыба-филин и Дед Мороз-паровоз – твои друзья, следившие за тобой всю жизнь. Лижи свои фекалии, дрочи, хнычь, по стенке мажься, – а всем все равно, Дед Мороз-паровоз или прочий понос, и глаза не закрыть. В тишину, в угол, и там сам с собой дребезжи, харк-харк красным. С красными харчами выходит грех равнодушия. Когда-то требовалось сопереживание, а оно не получилось, придется теперь его принять, только уже вместе с бездной. На улице Фрунзе есть архив, в котором хранятся карточки с записями человеческих равнодуший. Садишься чинно на кухне, кладешь перед собой тарелку с макаронами, наклоняешься над ней и заливаешь макароны своей юшкой, идущей из носа. Красные макароны, как в кетчупе. Надо съесть, обязательно. Это твое – телесное, психическое, из архива.

Вопить в воздух можно истерично, а можно глухо. Глухо – страшнее, от глухого вопля проще задохнуться, захлебнуться тихим ревом.

Целый день Юра готовился, предвкушал. Да что бы ни случилось вечером… А что может случиться? Уже тело новое, уже ум живой, уже приятно. Юра вспоминал свою юность, молодость, сопоставлял, оценивал. Что-то не то раньше было, надо было уже давно устремиться к природному, к здоровому; и ведь дело не в мазях и диетах, а в направленности. Можно жить невнятно, а можно направленно.

Под вечер в доме. Все обычно. Василий пощурился, вгляделся в Юру, покивал, улыбнулся.

– Все будет в той комнате. Зайдешь и сядешь. Пой песенку, которую я тебе дал. Сейчас тебя еще разок омоем, а затем натрем. Ты увидишь нечто необычное – то, чего раньше не видел. В этом и будет первое и последнее испытание. Можешь сойти с ума, да, вполне. А что, дело ведь непростое. Сойдешь с ума – так не обессудь, сам не выдержал. А можешь стать намного сильнее.

– А что там будет? – испуганно спросил Юра.

– Кишащие причины. Если захочется кричать – кричи.

Во дворе огромный окатил Юру свежей водой. Затем Василий еще раз осмотрел его тело, собственноручно обмазал его мазью, обшептывая, гладя, обдувая. Все. Можно идти в комнату. Навстречу переменам, навстречу новой жизни. Может быть, будет хорошо-хорошо.

* * *

Клава приехала на следующий день. Забрала мужа, раскланялась, поблагодарила. Какое же слезное, какое же радостное все. Хоть падай и целуй руки Василию и огромному за их помощь, за доброту.

Юра ехал в автобусе и неподвижно смотрел в окно.

– Расскажи хоть, как там было. С тобой все нормально?

За окном хорошие места, ягодные. Жаль, что уже холодно, надо ждать следующего года, чтобы сходить по ягоды.

– А куда ты вообще смотришь? Похудел как. Будто в себя провалился. Ничего, скоро приедем домой.

Клава – хорошая. Когда-то в ней была женская привлекательность, а затем эта привлекательность перешла в женскую жизненность и практичность.

– А чего ты вообще не моргаешь, а? Моргни хоть раз, для меня моргни.

С работы Юре пришлось уволиться. А вскоре он получил инвалидность и небольшую пенсию. Днями он гулял по улицам, порой застывая и вглядываясь в воздух. Мрачно, спокойно.

Идет, смотрит, кошка побежала, куда побежала, туда побежала, зачем побежала, затем побежала, еще прибежит, еще вернется, она тут живет. Собачка у-у, лапкой почешется, в сторону кошки побежит. Юра наблюдает. Без эмоций, без радости, без грусти.

А что это там стучит за окном, а? Ничего? А почему такое напряжение в комнате? Почему такое напряжение повсюду? Клава по ночам плакала – тихо, чтобы неслышно было. Она разругалась с подругой, что посоветовала поехать, разругалась с собой, напроклинала тот день, когда они сели в автобус. Пил и пил, жили не хуже остальных. Все пьют, и он пил, и ничего, хоть был здоровым, работящим.

Говорил Юра мало, в основном отвечал на вопросы. Четко, кратко. Хочешь поесть? Да, можно. Как спалось? Хорошо. Ты куда? Пойду по улице погуляю. И день за днем в окно, и по ночам тоже. Лицом в окно, большими неморгающими глазами, неподвижно. Соседи шепчутся, соседи соседей шепчутся, даже незнакомые шепчутся.

– А правда, что он съездил к какому-то колдуну и накрепко потек головой?

Клава вспоминала молодость, время, когда они были веселыми, выезжали в лес, расстилали покрывало, резали огурчики, помидорки и под звуки простой душевной музыки отдыхали. Маленький сын собирал всякую земную грязь, улиток, приклеившихся к листикам, подбегал, показывал родителям. Юра строго смотрел на него, рассуждал, строил планы, как он выучится, войдет в жизнь. А Клава смеялась, радовалась семье. И все ведь было хорошо. Прошло лет-то не так уж много, все перевернулось, стало напряженным, кошмарным.

* * *

– Что же это такое? Есть аккуратные, успешные, одежда, чистое лицо, ухоженные, а есть протекшие телом и умом, если не с какашками в штанах, то все равно с далеким запахом. Потрепанные, сопливые, кашляющие. «Не подходи ко мне. От тебя воняет». Так это же отец, батя, папа, нет, это уже не папа, это бомж позорный, стыдно пройти по улице, стыдно, что кореша на хате скажут: «Батю твоего видели» – сразу внутри все кипит, сразу рождается ненависть, и не к нему, а ко всему вообще. Сам виноват, никто не заставлял спиваться, сливаться с собачьим говном. Руки протянет, прохрипит: «Сынка, сынка», – да какой тебе, сука, сынка, что ты несешь, ты бомж, заткни хавло и вали. Пойдет хромая, с еле заметными слезами на черном лице. И у сына слезы, он побежит один по дороге, чтобы никого не видеть, ни на кого не смотреть. Вспомнит, как в детстве играл с отцом, как он возил на себе, смеялся, радовался. Кто же мог подумать. А теперь позорно на улице подойти: весь район знает, у него капает из штанов, стекается на снег. Сука, не только себе, но и сыну жизнь попортил, стал местным сумасшедшим. Твоего батю встретили на улице, на кошку тупил. Ну и вонь от него. Где он живет, чего не моется, почему не в дурке?

– Зачем ты мне все это рассказал? Обвиняешь меня в чем-то?

– Не, обещал рассказать про ягоды, вот, рассказал. Только не думай, что все так закончилось. Я не могу так заканчивать рассказы. Потому что верю в светлое. Одним утром сын Юры зашел на кухню и увидел отца сидящим и улыбающимся. Такого ведь давно не было! Первый раз за полгода. Он улыбался живыми глазами, как раньше.

– Сыночек, присядь рядом. Сегодня утром я проснулся и понял, что все преодолел. Весь ужас исчез. Было страшно, да, но теперь я с тобой, я с мамой. Все тебе расскажу, слушай. Интересная история. Ты уже знаешь, куда мы ездили, да? Все началось там, в той комнате. Мне показали, что мир, взаимоотношения, причины, страсти – это не совсем то, к чему мы привыкли, что у них другая природа, показали в глазах, явно, ярко. Мало кто выдержит. Но я выдержал и вернулся.

И там был свет, свет, идущий отовсюду, – ясный, очищающий. Давай, да, танцуй танец света, как в конце индийского фильма, как в конце спектакля, под растворяющую музыку. Если кто не верит, что все хорошо закончилось, пусть посмотрит на этот танец, увидит в нем покой и слезы радости.

Песню эту поем мы вместе на Золотаревских болотах. Есть места в глубинке, где небо меняется редко – остается таким же. Поля колосистые, морские, с хлебом, подобным волнам, только золотистым. Среди колосьев тропинки протоптаны, а по краям кусты, а еще дальше лес. Хлебные тропинки так и переходят в лесные, тянутся к самим озерам, а иногда и возвращаются.

Стояла осень, холодная до жути, по своему леденящему ветру не уступающая ознобом самой глубокой зиме. Дембель Володя поеживался внутри камуфляжной куртки. Вагон сквозил. Сдвинув целиком меховую шапку на правое ухо, чтоб не надуло, Володя прилег к стенке. Закрыв глаза, он увидел родную часть, друзей по службе, нелепых духов, только что пришедших, усатого командира и душевную старую уборщицу. Вагон был практически пуст, впрочем, как всегда: на этой станции заходило мало людей. Открыв глаза, Володя увидел через несколько пустующих рядов скучающую девушку, небрежно жующую жвачку. Два года, проведенные без общения с женским полом, заставляли встать и подойти к ней. Смущал тот факт, что он уже давно не мылся и, возможно, от него исходил запах армейской грязи. Незаметно обнюхав себя и убедившись, что ничего страшного не нюхается, он подсел к ней.

Героин приносили по пятницам. Не понимаю, зачем Черный так слезно умолял и даже угрожал, чтоб я принес им пачку чая «Брук Бонд». Наверное, из-за того, что была среда и оставалось еще два дня. А по пятницам, когда смеркалось, приходил длинный худой парень с запавшими щеками и темными пятнами около глаз. Как он проходил к нам, всегда оставалось загадкой. Я даже один раз специально просмотрел весь вечер в окно, но все равно не увидел, откуда он появился. Да, тогда, как обычно, начались отбойные молотки прямо за стеной, в местной школе. Это их дискотеки так звучали. И дверь открылась, и снова был он. У него была своя ручка от двери, а санитаров никогда рядом почему-то не оказывалось. Это было очень странно, ведь санитар мог просидеть с нами целый день, а когда наступала пора сумерек и отбойных молотков – срочно выбежать по каким-то делам.

Я никогда не принимал героин и был единственным, кому дозволялось присутствовать при приближении пятничных сумерек и видеть то, что происходило потом. Остальных двух выпихивали за дверь. У Черного тоже была своя ручка. Он их запирал в коридорном туалете. Уже совсем поздно, после всего этого страшного их приводил санитар и за что-то, как всегда, ругал. А, ну еще был старик, конечно же. Да, я не был единственным. Был еще старик.

В некоторых фильмах до этого я видел психиатрическую больницу. Всегда там была какая-то романтика и весь сюжет подталкивал к суждению об этом месте как о доме отдыха для оригинальных людей. А что это такое на самом деле? Недалеко от Минска. Там, где расходятся дороги, надо ехать направо. Увидите длинный мост, а за ним небольшой поселок с кинотеатром и школой. И эта больница прямо напротив школы.

Мне никто не объяснил, почему я должен быть в наркологии. Я не принимал никаких наркотиков, не пил спиртного. Один раз попробовал, но так горло обожгло, что страшно стало и думать об этом. Это сначала было непонятно, почему меня ведут в здание с надписью «Наркологическое отделение», а потом стало понятно, что здесь всего лишь три отделения и больных распределяют туда, где есть свободные места.

Тогда меня привезли и посадили на то кресло, которое виднеется в открытой двери прямо напротив моего окна. Старушка на меня и не посмотрела. Я сначала подумал… Она так резко:

– Фамилия.

Мне стало страшно от ее крика. Она впервые взглянула на меня:

– У-у-у, ты совсем плохенький. Опять нарика привезли. Сколько ж вас-то расплодилось. Так, что тут написано? Самой… Черти пишут, не поймешь… Самойленко. Ты Самойленко, значит. Возраст?

Она строго посмотрела на меня. В тот момент я не захотел ей отвечать, полностью отдавая себе отчет в том, что это будет воспринято как очередная ненормальность.

– Немой? Слышь? Сколько тут таких уже навидала. Давай дальше, тут заполнить все надо. Че молчишь-то? Привозят тут всяких, им допросы устраивать… Слышь, Сашка, слышь! Давай его в третье, в наркологию, там разберутся, а я сегодня уже домой пойду.

Меня привели, когда в палате никого не было. Все были на полднике. В этой палате на восьмерых в двери изнутри торчала ручка, то есть разрешалось выходить в коридор. Через несколько минут все вернулись и молча погрузились в свои постели. На меня, казалось, никто даже и не обратил внимания. Только потом я заметил, что через одну кровать, ту, что у второго окна, лежал какой-то парень и, не отрывая взгляда, смотрел на меня. Мне было очень неуютно от такого пристального взгляда, и я старался не смотреть в его сторону. Прошло минут пятнадцать, ничего в палате не менялось, я на него не смотрел, но чувствовал на себе его взгляд.

– Мен-н-н-я Иг-г-г-нат зов-в-вут, – я поднял голову и увидел, что он стоит около моей кровати и протягивает мне руку.

– Андрей, – тихо сказал я и подал ему руку.

Пожав мне руку, он медленно пошагал обратно к своей кровати.

Еще до первого прихода врача мне принесли гору таблеток и сказали, чтоб я их выпил. В тот первый день. Тогда я заснул, когда еще было светло, а проснулся уже утром. Да, первая ночь – мне она так понравилась. Такие яркие были сны.

Мне часто снилась школа. И в тот раз, как обычно, мы сидели перед уроком. Такое странное чувство, как бы мутное, но в то же время я не мог отличить, что это сон. Начался урок, и она зашла, немного опоздав. Я, как всегда, не решался посмотреть на нее, хотя она сидела совсем близко. Там, через одну парту направо. Все время отворачивался, глядя в окно, только чтоб не на нее… И снова мне делали замечание, что я в окно смотрю, а не на учителя. А она сидела там и тоже на меня не смотрела. Я не понимаю, почему даже во снах я не решался посмотреть в ее сторону. Ведь во сне можно делать что хочешь, совсем не бояться ничего. И в тот раз тоже. Хоть и опять в тумане, но все же более ярко. Она пришла к нам в восьмом и сразу стала центром внимания. Был такой неприятный возраст, когда еще никто не умеет ухаживать, но привлечь внимание к себе необходимо любой ценой. И не только ради самоутверждения… И бывало, кто-то рискнет грубо пошутить перед ней или выпендриться, закурив как бы невзначай, видя, что она идет и смотрит в его сторону. А я не знал, как быть, и только однажды пошел и купил яблок, а когда она пришла на перемене, решился и подошел:

– А у меня яблоки, – улыбаясь, сказал я.

– Ну и что? – с некоторым недоумением спросила она.

– Хочешь?

– Нет.

Это и был весь наш диалог за всю историю нашего существования.

Весь день строился стандартным образом. Утром приходила врач со своей свитой санитаров и практикантов. Они обходили все палаты по очереди. Подходили к нам. Ко мне.

– Самойленко. Как настроение сегодня? Ты кушал вчера? Хорошо кушал?

Я кивал головой.

– Ну молодец. Я еще днем зайду. Мы поговорим. Хорошо?

Потом все мои соседи почему-то ходили по коридору. Вернее, я понял это несколько позже, зачем надо ходить по коридору, а первые дни совсем не понимал. Игнат был единственным, с кем мы подружились. Общались мы совсем немного, но в столовой всегда садились рядом. Ему было трудно говорить, он сильно заикался. Есть их пищу я не мог. Я пил только чай и кушал черный хлеб, немного мокрый.

Игнат был немного странным. Он один раз начал рассказывать о каком-то фильме, который смотрел. Так старался, а не особо получалось рассказать. Мне даже стало не по себе, что он ради меня так старается что-то рассказать. Я и не понял, о чем был этот фильм, но чтоб его не обижать, сказал, что очень интересно и обязательно посмотрю.

Ужас начался через несколько дней. На одну из кроватей положили старика. Он регулярно, почти по часам, каждые десять минут вставал, подходил к окну, внимательно вглядывался во что-то, а потом резко, даже по-молодому возвращался на кровать. Я не понял, что произошло. За что его привязали к кровати. Ничего не понял. Он сопротивлялся и кричал, а те, кто каждое утро зависали надо мной с безразличными лицами, превратились в каких-то зверей и скручивали его чем-то длинным, а потом привязывали к кровати. Он так пролежал несколько дней. Его не кормили! Нет, его не кормили, я целый день наблюдал за ним, он спал, а когда просыпался, снова засыпал. Вот так. Это и есть романтика психиатрической больницы. Через несколько дней от него даже стало по-особому пахнуть. И если кто-то будет писать о психиатрической больнице в романтическом русле, пусть опишет этот запах тоже.

Я видел, что в те короткие моменты, когда он просыпался, он просто смотрел на потолок, как бы не осознавая себя, а потом резко поворачивался к моему окну, будто вспоминая что-то. И снова засыпал. Был день, когда я просмотрел на него до самого вечера, сидя на своей кровати и обхватив колени руками. Я ждал, когда он проснется, посмотрит в окно, а потом опять заснет. И так пять раз.

Зачем надо ходить по коридору, я понял на четвертый день. Мы все качались на невидимых качелях, кто бродя по коридору, кто сидя на кровати. Галоперидол и остальная разноцветная ерунда были пропуском на аттракцион, где каждый выбирал себе свои качели. Поначалу я лишь спал и ходил тонко-тонко, а когда никто не видел, дотрагивался до стены. Она была холодной. Так нравился этот холод. Ходил несколько часов, а потом засыпал, даже немного одурманенный от того запаха, который исходил от старика.

– Так, Самойленко, почему ты ничего не ешь? Ты пойми, если ты не будешь есть, мне придется сказать им, чтоб вводили внутривенно. Ты этого добиваешься?

А врач мне казалась все же доброй. Когда она заходила по утрам в нашу палату, то сразу проходила ко мне, не задерживаясь у старика. И, как обычно, недовольно бросая санитарам: «Вы тут почему не проветриваете, вы моете их?» Я не мог там есть вообще ничего. Как, впрочем, и везде. Вес мой приблизился к сорока пяти килограммам – это при росте метр семьдесят пять. Я обычно долго смотрел на еду. Сначала представлял, как я ее съем. И тут мне становилось очень плохо. Я ни за что не хотел ее впускать вовнутрь. Мне она начинала казаться плохо приготовленной, содержащей уродливые формы, бесконечно невкусной. У меня начиналась тошнота, которая иногда переходила в голову, и мутнело даже в глазах. Я не мог этого кушать.

Да, они положили меня под капельницу через несколько дней. Так я пролежал целый день. Старику тоже принесли капельницу, и нам с ним ничего больше не оставалось, как смотреть друг на друга, в потолок и в мое окно. Игнат иногда садился рядом и смотрел на меня. А потом начинал что-то рассказывать, но понимал, что ничего не выйдет, и снова замолкал.

– Т-т-т-ты смот-т-т-рел к-к-к-ино? П-п-п-ро иноп-п-п-ла-н-н-н-н…

– Игнат, а ты петь умеешь? Я слышал, что те, кто заикаются, могут петь чисто. Может, ты споешь чего-нибудь?

Он так смешно улыбнулся и запел. Мелодию, которой я никогда раньше не слышал. Он пел тихо, слова были четкие, он действительно пел более-менее чисто. Но когда в палату вернулся один из шатунов, он замолчал, несколько нервно оглянувшись.

– Я п-п-п-по-т-том сп-п-пою, – сказал он и пошел в коридор.

Когда на следующее утро пришла врач, то я пообещал, что буду понемногу кушать. В отделении было всего две палаты без ручек внутри: первая и вторая. Они меня немного пугали. Когда я проходил по коридору мимо них, то всегда старался посмотреть сквозь маленькое окошко, что там происходит и почему их не выпускают бродить с нами по коридору. А там не происходило ничего. Было все то же, что и у нас, только на одном из стульев постоянно сидел санитар и читал газету. Он, наверное, перечитал все газеты за время своей работы. Вот было бы здорово, если бы организовали на телевидении конкурс на лучшего знатока газетных новостей. И вдруг – неожиданность! Победителем объявляется санитар из психиатрической больницы! Он прочитал больше всех газет!

Я начал кушать супы. Было очень неприятно первый раз. Казалось, что этот суп разжует меня изнутри. Но потом я научился закрывать глаза, вспоминать о прогулках по лесу и в это время кушать.

Нас начали выводить на улицу. Мы с Игнатом подходили к пруду и все время, отведенное на прогулку, наблюдали, как бабулька кормит уточек. Так прошел целый месяц. Когда никого рядом не было, Игнат подходил и пел. Он пел очень странно и смешно, оглядываясь по сторонам и иногда перебиваясь на смех.

А тогда в среду ко мне на прогулке и подошел он.

– Слышь, братка, тихо, только тихо. Видишь наколку? – он показал свою руку. – Это волк, так вот, я волк. Ты мне помогаешь, я тебе. Понял, братка?

– А чем помогаю? – немного испуганно спросил я.

– Братка, погибаю, чаю «Брук Бонд», давай, никто не увидит, сбегай. А за мной этот следит. Давай, тихо – туда, видишь? Там и выход, и магазин. Бабло сейчас дам. Братка, помоги. Я ж из первой палаты.

– А как тебя выпустили погулять?

– А я их держу тут, а чай не дают купить. Мне чай нужен, ты что, не понял? Братка, я тебя разорву, если чай не принесешь. Ты понял? – он начал злобно смотреть на меня. Тут вдруг подошел санитар и отогнал его.

Мы с Игнатом молча смотрели, как его уводят.

– Привет, – перед нами стоял улыбающийся парень лет тридцати, в пижаме, как у нас, слегка небритый.

– Привет, – ответил я.

– А у меня через неделю день рождения. И еще меня выписывают через неделю. Так что два праздника сразу.

– Поздравляю.

– Нет, это не сегодня, а через неделю. Я Леусь из второго отделения. А чего Черный хотел от вас?

– Чтоб чай принес.

– Не неси ему ничего, – учительствующе сказал Леусь.

– А я и не несу.

– А вас как зовут?

– Меня Андрей, а его Игнат. Мы из третьего, из наркологии.

– А, понятно. Но вы ведь не наркоманы. Вот Черный наркоман. А вы нет.

Леусь рассказал, что он работал строителем в одной из минских фирм, а его дядя был каким-то священником. С ним было интересно. Он был таким открытым, мог говорить не останавливаясь. Долго-долго. Я смеялся, Игнат смеялся. Мы начали гулять втроем. День за днем, придумывая всякие игры, песни. Игнат пел лучше, чем мы с Леусем. Мы отходили от других, подходили к пруду и играли в песни. Кто больше песен споет. Так, по очереди. А на следующий день – снова. И все те же песни. Так прошла неделя.

К следующему дню мы с Игнатом готовились. Едва завидев Леуся, выходящего из второго корпуса, мы к нему побежали и начали кричать.

– Поздравляем. Поз-з-з-з… Поздравляем, – мы с Игнатом схватили его за руки и потащили к пруду, сначала не заметив, что он совсем не веселый. – Погоди, а что такое? У тебя же день рождения. Тебя же выписывают сегодня. Ты что грустный такой?

– Не выписывают. Они лжецы. Я ненавижу их. Они меня никогда не выпишут.

Мы попытались, как могли, его успокоить, но ничего не получилось. Он молча стоял и смотрел на пруд.

– Леусь, я расскажу тебе о своей любви. Хочешь? – внезапно сказал я.

– О какой еще любви? – не глядя на меня, спросил он.

– О своей. Я девушку люблю. Или тебе не интересно?

– Интересно, – сказал он.

– Ин-н-н-т-т-т… – попытался тоже сказать Игнат.

– И ты обещаешь, что не будешь грустить?

– Рассказывай. Не буду.

– А потом снова в песни будем играть?

Игнат запел со своей странной улыбкой.

– Да, будем играть. Рассказывай о любви.

И я начал рассказывать. Я рассказал о ней все с того самого момента, как она пришла к нам в восьмом классе. Как я не решался на нее посмотреть, про эти нелепые яблоки в коридоре. Про то, что я иногда специально задерживался в классе, чтоб посмотреть в окно, как она пойдет из школы. А после десятого класса она куда-то уехала. И я тогда поступил в училище в другом районе. Часто бродил по улицам около нашей старой школы в надежде ее встретить. Так несколько лет. Иногда брал бумагу и начинал писать ей письмо. Длинные письма такие писал. А потом шел к тому месту, где видел ее в последний раз, и сжигал их там, как бы чувствуя, что она их читает. В этих письмах я просто рассказывал о своей жизни и чувствах. Рассказывал открыто, но все же, если бы она была рядом, я, как и тогда, как и много лет назад, пялился бы в окно и не смог бы на нее посмотреть. Я рассказал Игнату и Леусю, как потом, уже после училища, пытался найти ее, хитро спрашивая у бывших одноклассников о том, где и кто работает и тому подобное. И ничего не получилось. А когда с теткой случился приступ и я остался совсем один, то люди начали меня воспринимать по-другому. А писать ей я продолжал. И каждый раз сжигал все написанное.

– Андрюха, так у тебя и женщины не было? И у тебя, наверное, Игнат, тоже? – смеясь, спросил Леусь.

– Не было, конечно. Можно подумать, что у тебя была, – немного раздраженно ответил я. Было несколько неприятно, что он оборвал мой рассказ таким вопросом.

Игнат смущенно засмеялся.

– Не было? Ну вы даете.

– Так и у тебя же не было.

– У меня были женщины.

– Н-н-ну д-д-д-д-да, – Игнат искренне смеялся, похлопывая Леуся по плечу.

– Ну, не верите, ваше дело. Была и не одна. Вот так, – серьезно сказал Леусь.

– Ага, гарем целый, и ты там шах восточный, – пошутил я.

– Не, на самом деле только одна была. Но, честно, было с ней и много раз. Я тогда на стройке в Минске работал.

– Правда, что ли? – мне показалось, что он не врет. – Слушай, расскажи, а как это с женщиной-то?

Игнат опять смущенно засмеялся.

– Короче, ты ее приглашаешь куда-нибудь. Вы гуляете. Потом к тебе домой, ты ее целуешь, целуешь, а потом там снизу.

Мы рассмеялись. Никогда не видел Игната таким счастливым, он просто не мог остановиться от смеха. Смеялся и я, и сам Леусь.

– Там снизу все само как бы делается, – шепотом сказал он, оглядываясь по сторонам. – Ты только не отступай до конца.

– А почему женщина соглашается на это?

– Ты что, Андрюха, ей же тоже нравится. Ты совсем ничего не понимаешь. Вот ты рассказывал об этой Оксане. А если бы не побоялся и подошел внаглую хоть раз, то она с тобой и подружилась бы.

– Я подошел.

– Ага, с яблоками. Как дурак полный. А надо было более наглым представиться. Женщины любят таких. Они любят, когда с ними грубо, когда ты показываешь, что ты тут главный.

– Я так не могу.

– Ну тогда и сиди в дурке, а Оксана будет с тем, кто так может, – резко сказал он и замолчал. – Нужен ей дистрофик, пишущий бредовые письма.

Меня очень обидели его слова. Я повернулся и быстро пошагал в сторону третьего отделения. Игнат догнал меня и начал пытаться просить не уходить. Леусь стоял вдалеке и смотрел на пруд.

– Д-д-день рож-ж-ж-ж…

– Да понимаю я, что у него день рождения. А врет он, не было у него никакой женщины. И ничего он не понимает.

Игнат взял меня за руку и потянул обратно к пруду.

– Ты что, Андрюха, думаешь, я не понимаю? Да ты же любишь ее. Вот, правда, я готов отказаться от дня рождения и от выписки отсюда, чтоб ты ее встретил, не веришь? – все так же глядя на пруд, сказал Леусь.

– Не верю.

– Значит, ты меня не считаешь другом. И Игнат тоже готов на многое, чтоб ты ее встретил.

– Го-т-т-т…

– Спасибо вам. Но только она уже наверняка замужем. И ей не нужен дистрофик, который пишет бредовые письма.

– Прости, Андрюха, прости, не хотел я, ну не хотел. Ну, прости. Хочешь, я тебе помогу ее найти. Хочешь, я помогу тебе, так сделаем, что она женой твоей будет?

Меня рассмешили его слова. Я забыл про обиду и искренне рассмеялся. Игнат смеялся вместе со мной. А потом к смеху присоединился и Леусь. Но тут подошел санитар и сказал, что прогулка закончилась и нам надо вернуться в свои палаты. В тот вечер я был в каком-то необычном состоянии. Мне было очень радостно. Я вспоминал о ней снова и снова. Ходил по коридору и улыбался. Даже показалось, что Леусь не врал, что он мог что-то сделать, ее найти. После смерти тетки моя жизнь стала совсем странной. Сначала было страшно оставаться дома. После того как уволился из слесарки, ночами шатался по улицам, а спал только днем. Денег не было совсем, приходилось ездить за ягодами и продавать их на базаре. А уже к зиме устроился снова мастерить в ближайшей слесарке.

На следующий день мы снова собрались вместе. Я сразу же начал разговор о том, о чем продумал всю эту ночь:

– Леусь, а ты правду говорил вчера?

– Конечно, Андрюха. А почему ты мне не веришь? Да, у меня была женщина.

– Да я не об этом. Про то, что ты Оксану найти можешь. И можешь так сделать, что она станет моей женой.

– Конечно, могу. Я же. Ха-ха… Я же вообще много чего могу. Ты думаешь, я кто?

– Не знаю. Но сам-то отсюда даже выйти не можешь.

– Я не могу? Да я хоть сейчас. Их жалко, начнут искать.

– Ну и кт-т-т-то т-т-ты? – смеясь, спросил Игнат.

– Я племянник священника.

– Ну и что?

– Как что? Я же маленький бегал по церкви, мы с сестрой там играли и подсматривали за дядей, как он чудеса делает.

– Какие еще чудеса в церкви?

– Не знаю, но он часто выходил и говорил: «Чудо свершилось». Я особо не интересовался религией потом. Но с детства помню, как он все это делал. Понятно же, что в церкви какие-то чудеса должны происходить. Иначе чего же люди туда ходят? Их же не кормят там, денег не дают. За чудесами и ходят. А ты любишь ее. И если мы правильно помолимся, то найдем ее и она станет твоей женой.

– Это как – правильно?

– Ну я буду священником, как дядя, все сделаю, как он делал. И если все правильно сделаем, то Бог для нас все сделает, что просим.

– А если неправильно сделаем, то Бог не поможет? – смеясь, спросил я.

– А вот этого не знаю, – серьезно сказал Леусь. – Вот вы сами рассудите, в церковь приходят и все делают как надо: сначала дядя шепчет чего-то за воротами, потом книгу выносит. А все, кто собирается, тоже понимают и по-правильному молятся. А если бы молиться можно было как кто хочет, то зачем все это делается и люди идут? Они же не дураки, каждый и молился бы по-своему. Нет, они приходят и правильно молятся. А если бы молитвы не действовали, то они следующий раз не пришли бы. Значит, действуют. И мы если правильно помолимся, то все получится.

– Ну, а ты думаешь, что знаешь, как правильно?

– Ну так, – Леусь ухмыльнулся. – Я ж за дядей наблюдал сколько.

– А, может, мы дядю лучше попросим, а вдруг ты чего напутаешь? – немного иронично спросил я.

– Дяди уже давно нет. А я чем плох? Андрюха, Игнат, вы что, не верите, что я все правильно сделаю?

Мы рассмеялись. Как-то странно было все это. Может, это и была игра, но мне она начинала казаться реальностью. Игнат не мог остановиться от смеха. Я никак не мог понять, шутит ли Леусь или он серьезен. А понять было невозможно, потому что он мог, как обычно, здраво рассуждать и внезапно начать нести сущий бред. Но не поддержать эту идею я не мог, пусть она была и полностью безумной.

– Давай, я согласен, – сказал я, глядя на улыбающегося Игната.

– Так… – Леусь стал нервно ходить. – Так…

– Что такое?

– Надо все толком вспомнить. Это же не шутки, мы с Богом разговаривать собираемся, – сказал он.

– Дурдом, – шепнул я на ухо Игнату, и тот снова рассмеялся.

– Погодите, вы не верите мне? Вы не верите, что я знаю, как с Богом говорить? – было видно, что он действительно обиделся. – Да ты ее просто не любишь, и все. Вот что я тебе скажу, Андрюха, письма ты писал для себя, ты и не хотел, чтоб она их прочла. Да ты ее не любишь, видел ее в гробу в белых тапочках, тебе не нужна она. Игнат, он дурил нас с тобой, – он перешел на крик.

– Люблю, – улыбка и всякая ирония у меня пропали.

– А если так, то должен меня слушаться. Кто из нас племянник священника? Ты? Или, может, ты, Игнат?

– Н-н-н-не…

– Ну вот и слушайте меня.

– Так, Леусь, идем, час отгулял уже, – послышался крик санитара из их отделения.

Мы остались стоять с Игнатом около пруда.

– Игнат, я понимаю, конечно, он наш друг. Но как ты считаешь, он совсем того? Или это все может быть правдой?

Игнат рассмеялся, и мы тоже побрели в сторону нашего отделения. Все происходящее придало мне каких-то сил. У меня ведь появились настоящие друзья. Раньше их не было, никогда не было. В школе надо мной смеялись – смеялись, наверное, из-за того, что я ни с кем не общался и плохо учился. Учиться мне совсем не нравилось. Да и сложно представить, что это может хоть кому-то понравиться. Все мы сидели на уроках против своей воли. Но с восьмого класса я начал ходить в школу с радостью, понятно, по какой причине.

А Леусь был точно странным. Может, таких и называют сумасшедшими? Он иногда становился таким эмоциональным, иногда так искренне смеялся, иногда такую нелепицу нес… Но он ведь стал моим другом. Эти страшные стены, убивающие во мне свободу, которой, по сути, никогда и не было, дали мне двух лучших друзей. А может, внешне я казался еще более странным, чем они, да неважно все это: главное, что мы понимали и ценили друг друга.

Но тот вечер изменил очень многое. Я с таким воодушевлением вернулся с прогулки. Никогда так много не ел, как в тот ужин. Я даже не посмотрел, что мне приготовили, просто взял и съел то, что было на тарелке.

Не помню, когда такое еще со мною было. А когда вернулся в палату, то увидел, что старик сидит на кровати развязанный и улыбается.

– Они меня развязали, – он улыбался беззубой улыбкой. – А я не пойду больше смотреть ей вслед.

Я присел на его кровать:

– Меня Андрей зовут.

– Я больше не пойду смотреть ей вслед, – посмотрел он на меня и снова заулыбался.

Я понял, что диалог с ним построить сложно, и пересел на свою кровать, обдумывая сегодняшний разговор у пруда. Где-то полчаса старик сидел на кровати почти неподвижно, только иногда повторяя ту самую фразу, что он не пойдет на кого-то смотреть. И вдруг он вскочил и, словно пуля, бросился к окну. Его глаза горели. Он смотрел в окно с каким-то необычным выражением лица, будто видел нечто необычное. Тут его лицо побледнело, потом искривился рот, он сел прямо на пол и начал дергать себя за оставшиеся на лысине островки седых волос.

– Я больше не пойду, – кричал он изо всех сил. – А-а-а-а… я больше не пойду.

Тут прибежали два санитара и, схватив старика, поволокли на его кровать.

– Вот чокнутый урод, давай шприц сюда.

– Я больше не пойду, – продолжал старик.

– Заткнись, – один из санитаров со всей силы ударил старика по лицу. Он ударил его так, что было видно, что тот теряет сознание. Игнат испуганно прижался к стенке, обхватив колени руками и прижимая к коленям голову.

– Что вы делаете? – закричал я и бросился на помощь старику.

– Еще один, зови Сашку, скручивай их, – услышал я.

– Ему больно, вы, гады, ему больно, – я попытался оторвать руки санитара от старика.

И тут все вокруг поплыло. Лишь помню странные звуки, будто откуда-то из труб. Казалось, у меня в голове все рассыпается под этот странный звук. Я теряю всякий контроль над реальностью и просто проваливаюсь…

– Самойленко, что произошло? Почему ты буйствовал вчера?

Я очнулся от ударов по щекам. Передо мной стояла наша врач, но я лежал не на своей кровати.

– Самойленко, я думала, раз ты кушать хорошо стал, то пошел на поправку. А теперь тебя приходится на дополнительный курс перевести. Будешь пока что в первой палате находиться.

Я не сразу понял, где я. А когда понял, то стало необычайно страшно. До этого мне снилась один раз первая палата, был даже не сон, а какой-то кошмар. Туалет располагался прямо в палате, там, за перегородкой. Было ужасно накурено, и кто-то постоянно там находился, поэтому я старался ходить туда, когда все засыпали. В первый же день ко мне подошел Черный.

– Ну что, братка? Ты видишь эту наколку? Ты видишь? Ты, шестерюга, я всю зону держал, ты понял? – сказал он, снова показывая свою татуировку.

– Черный, отвянь от него, – сказал кто-то из лежавших в другой стороне. – Ты что, не видишь, шизик это.

– Шизик? Мы его вылечим. Ты понял, шестерюга, мы тут всех вылечим.

– Черный, да отвянь, смотри, он же дистрофан. Ты еще на старика-отморозка понаезжай. Это же клиников к нам перевели. Они полные кексы, растения на клумбе, ты че, не рюхаешь, что ли?

Черный отошел, нервно поглядывая на меня и старика. А санитар не обратил никакого внимания на весь этот диалог. Казалось, он там присутствовал просто для фона. Сидел и читал очередную газету. Старик был снова привязан, только его запах теперь смешивался с табаком, доносившимся из туалета. Нас в палате было восемь человек. Сразу стало понятно, что те трое, что лежали у дальней стены, были друзьями Черного. Еще помимо меня и старика с нами лежали двое странных парней. Один, видимо, совсем больной. Он ни разу ничего не сказал. А второй постоянно ходил по палате, лишь иногда только садился на кровать и, раскачиваясь, издавал странные звуки.

Тогда пришла пятница. Как только стемнело, санитар посмотрел на часы, отложил газету и вышел за дверь.

– Так, братва, играем в прятки, – засмеялся Черный.

Он подошел к тому парню, что ходил по палате, схватил его и повел к двери. Потом достал ручку, открыл дверь и вывел его. Вернулся один. Подошел к тому, что всегда молчал, и проделал с ним то же самое. Потом он подошел ко мне.

– Черный, да брось ты, – крикнул ему мужчина у стены. – Это же растения, зря ты и тех-то выводишь по жизни. Они не рявкнут врачихе. Ты погляди на дистрофана, он же клиника, куда ты его потащишь? Он по дороге упадет и переломится напополам. А старик вообще уже овощ. Кинь ты их.

Черный отошел от меня. Была полная тишина. Такой тишины и не было раньше никогда. Все чего-то ждали. И вдруг зашел этот странный парень в капюшоне. Он молча протянул Черному что-то завернутое в газету и быстро ушел. Потом они что-то усердно делали. Все вчетвером. Они достали зажигалки, какую-то бумагу, шприцы. Я не понимал, что происходит. Только потом увидел, что они вкалывают себе все это, кто в ногу, кто в предплечье. В тот момент я почувствовал, что гаснет свет. Я сидел, прижавшись к стене, со страхом наблюдая за происходящим. Они, казалось, меня совсем не замечали. Черный лег прямо посреди палаты почему-то, а не на свою кровать. А тот, что у стены, открыл рот и стал глубоко дышать, издавая неприятные звуки. Да, свет действительно начал мерцать. Старик лежал практически неподвижно, глядя в потолок, лишь иногда шепча что-то совсем неслышное. Мне стало страшно. Показалось, что вместе с этим парнем в капюшоне сюда зашел кто-то невидимый и сейчас он гасит нашу лампочку на потолке. Страх становился все ощутимее, а лампочка светила все более тускло. Мне начало казаться, что мы все умираем. А неподвижная улыбка старика только усилила эти опасения. Я спрятался с головой под одеяло. Там было не так страшно. Но эти звуки, это дыхание, доносившееся от той стены, напоминало о том, что происходило поверх одеяла. Я очень боялся высунуть голову. Хотел заснуть и проснуться, когда это все кончится, или не проснуться вообще, но только чтоб не быть там. Показалось, что стало холодно, мое тело даже задрожало. Я решил совсем не двигаться, чтоб забыть о нем, забыть совсем о своем теле и о том, что происходит вокруг него. Уже через несколько мгновений был в лесу. Я часто гулял этими тропинками. Еще с детства эти места стали особо любимыми. Вот там, я знаю, если пойти, то будет речка. А там еще дальше какая-то стройка. А я дотуда и не доходил никогда. Раньше случалось идти, идти, а все равно не надоедало. Да и что делать-то на этой стройке? Она ведь заброшена, да, точно, она с детства моего там была, значит, заброшена. И тут, немного вниз, там, где забор когда-то стоял, по той тропинке… Это была она. Я решил пройти мимо, как бы не заметив ее, но она меня окрикнула:

– Андрей! – она улыбалась и шла в мою сторону. Я остановился. – Андрей, привет.

– Привет, – тихо сказал я.

– Андрей, ты прости, что я тогда так резко сказала тебе, ну, про те яблоки, – Оксана улыбалась. – Я и правда не хотела. И видела, что ты огорчился.

– Да ничего.

– Ну хочешь, пойдем, здесь недалеко есть сад. Хозяева уже давно не живут. У них растут очень вкусные яблоки. Белый налив. Пойдем?

Тут я открыл глаза. Было уже утро, в коридоре были слышны покрикивания санитарок на кого-то из наших. Было слышно, как гремит посуда на кухне. Этот сон никак не выходил из головы. Больше всего на свете мне хотелось спрятаться снова под одеяло и пойти за теми яблоками. Все были на месте. От вчерашнего ужаса не осталось и следа. Как и прошлым вечером, рядом со мной лежал старик, тихо пришептывая что-то лишь себе слышное.

Жизнь в первой палате была несравнимо хуже, чем в пятой. Целые дни я проводил, глядя в окно. Я изучил абсолютно все, что было в окне. Не осталось ни одной незамеченной детали. А что было самое лучшее в моем дне? Это время прогулки. Нет, нам не разрешали выходить. Но я видел, как гуляют у пруда Игнат с Леусем. Они каждый день подходили к моему окну и махали мне руками. А я просто улыбался им. И ждал следующего дня, когда снова их увижу.

Из палаты нас выводили редко. Только в душ и на сдачу анализов. Сразу стало понятно, что Черный какой-то особый безумец. Он был очень агрессивен. Но меня никогда не трогал. Только иногда подходил и со злобой в лице смотрел на меня. А я отводил взгляд и смотрел в окно. А те трое его друзей казались более разумными. Они были просто наркоманами, живущими от пятницы до пятницы.

Пятниц я стал очень бояться. Как только приходил этот странный парень в капюшоне, я сразу же прятался под одеяло, боясь увидеть, что будет потом. Я знал, что снова лампочка будет дрожать, что Черный будет лежать среди палаты, что вокруг будет страх и дыхание того, у стены.

Проходили целые недели, я не говорил ни слова. Я не хотел разговаривать с врачом. Даже тот парень, который тоже сначала не говорил, даже он заговорил как-то, а я остался молчать. И каждую ночь я хотел вернуться туда, в лес. А может, она меня там ждала и мы могли пойти собирать яблоки.

Иногда Игнат подходил к окошку в коридоре и смотрел на меня. Мне всегда становилось так радостно из-за того, что он меня не забывает. И мы несколько раз пересеклись с ним в коридоре, где нас водили на анализы. И вот в третий раз он сел рядом со мной.

– Леусь, Леусь… вып-п-п-п-п

– Выписывают? Правда? – я очень обрадовался. Но потом сразу же как-то стало грустно.

Игнат утвердительно покачал головой.

– А когда?

– Зав-в-в-в

– Завтра? Скажи, пусть к окну моему подойдет, я буду ждать. Очень буду ждать.

Все следующее утро я провел у окна. Был такой солнечный день. Казалось, что и правда наступает новая жизнь, и пусть не для меня, а для одного из самых близких моих людей. Я и не знал, что у него там за жизнь за нашей стеной, но в любом случае та жизнь должна быть интереснее и красивее. Там другие люди, другие пятницы…

Он пришел! Он был такой сияющий, такой счастливый. Он мне махал рукой долго-долго, а потом кричал что-то, но я не слышал ничего. Все-таки был третий этаж и двойное окно. Он простоял напротив окна, наверное, больше часа. Это было самое счастливое мое мгновение за последние несколько месяцев. Мне показалось, что я был ему действительно нужен, действительно стал его другом и у нас даже сложилась единая жизнь. И то, что он выходил сегодня, означало и мой праздник тоже.

Не менялось совершенно ничего. Прошел еще месяц. Я поймал себя на мысли, что за этот месяц не сказал ни одного слова. Каждую ночь я надеялся встретиться с ней, но этого не случалось. Один раз гуляли вокруг пруда с друзьями, а с ней так и не встретились. Мне начинало казаться, что я проведу в таком состоянии всю оставшуюся вечность. Сначала это пугало, а потом свыкся с этой мыслью и ничего, вроде не умер.

Но та пятница была какой-то особой. Еще утром, когда я проснулся, сразу же помрачнел, вспомнив, что сегодня пятница и как только начнутся отбойные молотки, придет этот. Весь день я нервничал, заранее пытался спрятаться под одеялом. Потом смотрел в окно, ждал наступления сумерек.

Как и обычно, он пришел сразу после наступления молотков. Я спрятался под одеяло и, как всегда, старался не шевелиться. И тут я почувствовал, что одеяло с меня кто-то сорвал. Надо мной стоял Черный, держа шприц в руке. Двое тех у стены уже были в отключке, а третий только закатывал себе рукав.

– Черный, что ты к нему лезешь опять?

– Я ему дам полакомиться сегодня, – со страшной гримасой сказал Черный.

Мне стало очень страшно. Я видел, что свет опять тухнет, попробовал забиться подальше к стене.

– Черный, да ты чего? Он же подсядет, а бабла у него нет. Клянчить начнет. Тебе надо? – сказал тот у стены и впустил себе иглу.

– Ничего, отработает, если надо будет, – захохотал Черный. – Ну, иди сюда, шестеренок, лакомство пришло.

Я вскочил с кровати и вцепился ему в волосы со всей силы, которая только у меня была. Он упал на мою кровать. Те у стены не обратили никакого внимания на происходящее, они были уже где-то далеко. Когда Черный падал, у него из кармана выпала ручка от двери.

– Ну шестеренка, убью суку, – сказал он со злобным оскалом, но я его ударил кулаком, и он несильно ударился о стенку.

Я схватил ручку и побежал к двери, не успев надеть даже ничего на ноги. В коридоре не было видно никого. Я захлопнул за собой дверь, наблюдая через окошко, как Черный, полный злобы, встает с моей кровати. Открыть дверь он уже не мог. Я быстро побежал к пятой палате.

– Игнат, вставай, – закричал я.

– Ан-н-н-д…

– Да, побежали, быстрее, у меня ручка есть. Она и к внешней двери подойдет.

Мы выбежали в коридор. По ходу я надел чьи-то тапки из пятой палаты. Но тут произошло что-то страшное. Ручка-то подошла к внешней двери, но она еще была закрыта на ключ. У Игната появились слезы.

– Пойдем к вам, в пятую. Я не вернусь больше туда. Завтра врач придет и я все ей расскажу. Не вернусь туда больше, – повторял я, еле сам не плача.

И тут, подойдя уже к пятой палате, я увидел, что тот самый парень в капюшоне выходит из второй. Он направился к внешней двери, совершенно не замечая нас. Я дал знак Игнату тихо идти за ним. И вот, как только он приоткрыл дверь своим ключом, мы бросились на него, оттолкнули и оказались на свободе.

Игнат начал смеяться. Мне тоже стало смешно. Мы без труда покинули здание третьего отделения и пролезли сквозь дыру в заборе, так как через вахту было опасно выходить в пижамах.

– Мы же свободны, Игнат, мы не вернемся туда больше.

– Своб-б-бод-д-д-ны, – он плакал от счастья.

– Только надо подумать, куда нам теперь.

Я посмотрел по сторонам. Рядом проходила школьная дискотека. Было много молодежи, но подходить к ним в таком виде было неловко.

– К Леусю, п-п-п-поедем-м к Леусю, – сказал Игнат.

– А где же он? В Минске?

– Д-да.

– Он тебе адрес оставил?

– Я п-п-п-помню, он в Се-с-с-се…

– В Серебрянке?

– Д-да.

– Поехали.

Мы пешком прошли до моста. Долго шли, пели песни, не веря в то, что теперь у нас будет другая жизнь. Этот момент был особым нашим счастьем. Такое счастье ведь недостижимо для тех, кто не видел мерцание лампочки по пятницам. Это счастье особое, счастье ощущения свободы и полноты человеческого бытия.

Машины не останавливались. Больше всего мы боялись, что остановится милиция и попросит показать документы. Наши документы ведь были в больнице, у нас не было с собой ничего, кроме затертых пижам и ни с чем несравнимой радости.

Мы очень замерзли. Было ведь уже холодно, середина октября. И простоять в тонких пижамах полчаса было… Вдруг остановилась машина.

– Ребята, вам куда? В город? Чего стоите, садитесь, – за рулем был пожилой мужчина. Мы молча сели на заднее сиденье, потирая руки от холода.

– А вы что, из дурки сбежали? – он засмеялся.

– Н-н-н-нет, – попытался ответить Игнат.

– Да, сбежали, – перебил я его.

– А я так сразу и понял, – водитель продолжал смеяться. – И я становлюсь соучастником побега?

– Пожалуйста, отвезите нас в город, в Серебрянку, – попросил я.

– Да не боись, я не из пугливых. Я остановился-то из-за того, что увидел, что вы из психов. Отвезу, куда скажете, – смех ему даже мешал говорить.

Мы ехали по той самой старой дороге. Будто из детства осталось воспоминание, что где-то здесь рядом мы собирали ягоды. Тогда еще были живы родители, мы так здорово выезжали в лес. На утреннем автобусе с многочисленными бабульками, у которых на руках еще не смылась вчерашняя черника. А теперь мы мчались в сторону Минска. Я видел свою жизнь совершенно иной, понимал, что никогда больше не вернусь в больницу, ни за что не вернусь к этому мерцающему свету. Почему-то вспомнил о старике. Ведь еще час назад я был там, среди всего этого ужаса и не мог и мечтать о таком счастье, ехать со своим самым лучшим другом домой к другому самому лучшему другу. И еще я знал, что теперь обязательно найду ее. И если даже не решусь подойти, то хоть посмотрю издалека. И сейчас я еду именно к ней, именно к своей любви.

Мы без труда нашли дом и квартиру Леуся.

– Кто там? – послышалось из-за двери.

– Открывай, Леусь, – крикнул я.

– А-а-а-а-а, – он закричал от радости. – Приехали! Как я вас ждал, – он обнял нас, весь полный своих безумных эмоций.

Он жил в однокомнатной квартире, оставшейся ему от матери. Он сразу же предложил нам перекусить, но ничего в холодильнике не оказалось. Мы попили просто чаю с хлебом, а потом уселись на диване в его комнате.

– Сейчас я вам кое-что покажу, – с загадочным взглядом сказал Леусь.

Он начал рыться в старом шкафу, с усердием пытаясь что-то отыскать. Через несколько минут, за которые его поиски сотворили уже порядочный беспорядок, он достал старый альбом с фотографиями.

– Вот, смотрите, – он с гордым видом показал фотографию, на которой был изображен колоритный священник в черной рясе, а рядом с ним маленький мальчик.

– Это я с дядей. А вы мне не верили.

– Почему не верили? – сказал я. – Мы верили тебе.

– Ну что? Остались сомнения, что я племянник священника?

– Нет, не осталось.

Игнат начал смеяться и попытался что-то сказать, из чего мы поняли, что он предлагает сыграть в песни. Меня так обрадовало это предложение. Ведь последнее время я не мог о таком даже мечтать. Я пел песни с самыми лучшими на свете друзьями, далеко от страшных стен, и еще у меня была любовь. Да, я был счастлив. По-настоящему счастлив. Как дано счастье человеку, так и счастлив. И они тоже радовались, пели, смеялись. Это поистине была новая жизнь, которая, наверное, и называется в религиях жизнью вечной.

Когда я проснулся, то никак не мог понять, где нахожусь. Вокруг было все иное. Не было кроватей и привычного запаха. Только спустя мгновение в голове пронеслась вчерашняя история, и я вскочил с кровати, до конца придя в себя и осознав, что я не в больнице. Я с радостью прибежал на кухню. Игнат и Леусь уже пили чай.

– Ну ты и спишь… Уже же день, ты проспал часов четырнадцать. Ты что? Садись кушать. Я уже в магазин сходил.

Я сел с ними за стол и с жадностью съел все, что там было. Я ел так быстро, как мог, ел и смеялся. Игнат, видя, как я кушаю, тоже начинал смеяться, и так у нас обед превратился в комнату смеха. Я никогда не ел с таким удовольствием. Мне нравилось абсолютно все из того, что Леусь положил на стол.

– Так, давайте строить планы на жизнь, – с серьезным видом сказал Леусь. – У меня много денег. Я миллионер. У меня есть миллион.

– Чего? Зайчиков? – спросил я.

– Ну конечно, не долларов. Но этот миллион я скопил за полгода. Его нам хватит на первое время. Мы можем на эти деньги прожить месяца три. А потом надо будет снова зарабатывать.

– Да, я послесарить могу. Игнат тоже, наверное, а давай фирму откроем типа строительной или ремонты в квартирах будем делать?

– Это идея, – загадочно сказал Леусь. – Давай фирму. Только надо еще с твоей женитьбой определиться.

– С какой женитьбой? – немного испуганно спросил я.

– Ну как же? На Оксане? Или ты передумал? – эмоционально сказал Леусь.

– Нет, не передумал. Но как ты это сделаешь?

– Я же священник, ты чего, забыл? Ты думаешь, я тебе просто так два месяца назад зубы заговаривал?

– Ну, ведь это не ты, а дядя твой священник был?

– Ну и что? – Леусь даже встал из-за стола. – Какая разница? Это же по наследству передается. А у дяди только дочка была, она не может быть священником. Значит, после его смерти я стал полноправным священником. Я все помню, что он делал, мы с сестрой играли в церкви тогда. Да, я и есть теперь священник, самый настоящий.

– Ну ладно, пусть ты священник. И как же мы ее найдем? И почему она вообще за меня замуж выйдет?

– Ха-ха, – он засмеялся. – Ты скажи, ты что, совсем глупый? Ты не понимаешь?

– Не понимаю.

– Не понимаешь такого простого, – он начал немного безумно смеяться. Игнат тоже смеялся, глядя на него. – Очень просто. Ты включи телевизор. Все там, твой ответ.

– Какой ответ? Леусь, я вообще ничего не понимаю. Причем тут телевизор?

– Как причем? Там война, – резко сказал он и уставился на Игната, от его странного взгляда Игнат даже перестал смеяться. – Там каждый день война, каждый день убивают, там зло вокруг.

– И что?

– Как что? Бог не справляется с этим. Вот так. А мы поможем Богу, сделаем что-нибудь хорошее, а взамен попросим, чтоб вы поженились.

Я не знал, что ответить. Игнат тоже задумался. Мы просидели молча минут пять, не решаясь нарушить тишину. Мне показалось, что Леусь прав. Может, было не все так банально, но он был прав! В его словах чувствовалась особая… Не знаю, как сказать, может, мистика… Когда он все это сказал, то и впрямь стал похож на того священника на фотографии.

– Я знаю, что делать, – я первым прервал молчание. – Знаю, что сделать для Бога.

Я рассказал им про пятницы в нашем отделении. Игнат ничего этого не знал и периодически хватался за голову. Он попытался сказать, что видел несколько раз этого странного парня, который приходил по пятницам, но не понимал, что тот приносит наркотики. Я рассказал про Черного на полу, про дыхание у стены, про старика, про лампочку, про все.

– Правильно, – решительно сказал Леусь. – Мы поедем туда, отберем наркотики, уничтожим их. Богу это понравится, и Он нам поможет.

Мне стало немного страшно от того, что придется возвращаться в больницу. Даже не немного. Это было самое страшное место на земле. Я так прямо и сказал им об этом. Игнат тоже начал нервничать. Было видно, что он тоже боится туда возвращаться.

– Ха-ха, – рассмеялся Леусь. – Да вы религии не знаете совсем. Вы чего? Не понимаете? В пятницу Бога распяли, и Он в ад сошел. Не знали? И поэтому это особый день. В пятницу мы тоже в ад вернемся, возьмем с собой зло, потом уничтожим его. Так правильно будет.

Это была очень странная идея. Но она показалась настоящей, правильной и чуть ли не единственной. В том, что мы нашли этот путь, тоже представилось какое-то волшебство.

Мы решили провести эту неделю в разработке плана захвата наркотиков. Каждый вечер мы посвящали обсуждению всяких деталей и даже несколько раз репетировали. Игнат играл роль того парня в капюшоне, мы подходили к нему у забора больницы, отбирали сумку с наркотиками и убегали в сторону моста. Иногда Игнат не выдерживал и начинал смеяться.

Тогда репетиция срывалась и мы начинали играть в песни. За эти дни мы спели все вообразимые песни, причем по несколько раз.

– Так, но этого мало, – сказал Леусь. – Нам же еще надо узнать, где она живет, ведь так?

– Кто живет?

– Ну, как кто? Оксана твоя. Мы-то с Богом поговорим, но потом-то самим тоже надо будет что-то делать. К ней подойти-то тебе надо будет. Понимаешь?

– Понимаю, но боюсь как-то.

– Ну, прежде чем бояться, надо найти, где она живет. А для этого мы все пойдем в твою старую школу и попробуем узнать, где она раньше жила. А там нам скажут, где ее сейчас найти. Вот и все. В жизни все просто.

Как ни странно, все оказалось действительно просто. Мы поехали в тот район Минска, где находились моя школа и старый дом. Леусь дал нам кое-какую свою одежду, правда, она болталась на мне, ведь он был достаточно полным. Я не стал заходить вовнутрь, не захотел, чтоб меня видели старые учителя. А уже через двадцать минут появились Леусь и Игнат с сияющими лицами.

– Вот и все. Вот ее адрес, – улыбаясь, сказал Леусь. – Все, она там живет. Сразу после пятницы, прямо в субботу и пойдем к ней.

Некоторый страх перемешивался с неописуемой радостью. Это казалось настолько необычным, настолько переворачивающим всю мою суть… Ведь все и вправду могло измениться уже совсем скоро. Это не умещалось в голове, не умещалось даже в сердце. И когда я был среди этого тусклого света, то ведь думал, что все… А теперь иное, теперь настоящее, теперь жизненное. И люди вокруг показались такими открытыми, такими благими, какими я раньше их никогда не видел. Это как внезапное изменение мира, как бы мир становится дневным, озаренным невидимым светом вместе с людьми и даже животными. И когда стоишь в таком мире, то не можешь простить себя за мысли, что когда-то тебе не хотелось жить. Ведь надо было подождать совсем немного, всего несколько дней… И все изменилось. Тусклая пятничная лампочка поменялась на чудесное солнце, а лица и дыхание у стены на тепло самых дорогих на свете людей.

В пятницу я проснулся очень рано, на улице еще было темно. Пролежал несколько минут, прокручивая в голове сегодняшний сценарий, как услышал, что из коридора раздаются странные звуки. Там был Леусь. Он суетился вокруг старой тумбочки, выбрасывая из нее какой-то хлам и протирая ее сверху влажной тряпкой.

– Доброе утро, – удивленно сказал я.

– А, Андрюха, ты уже встал? – сказал он, ни на секунду не отрываясь от своего занятия.

– Что ты делаешь так рано? Чего не спишь-то?

– Ох, Андрюха, ну и повезло же тебе. Будет жена у тебя. А она хоть красивая? – он с особым усердием продолжал протирать тумбочку.

– Кто?

– Ну, Оксана, кто же еще.

– Да, она очень красивая.

– Везет людям.

Тут у меня родилось странное подозрение насчет этой тумбочки. Сначала я его отогнал, но его усердие все же заставило задать этот вопрос:

– Леусь, скажи, мы эту тумбочку с собой в больницу сегодня повезем?

Он бросил тряпку и подскочил ко мне. Его глаза блестели.

– Ну и везет же тебе, Андрюха, – сказал он, улыбаясь. – Будет жена красивая. Я тебе сейчас все расскажу. Только ты мне ответь сначала на один вопрос. Но только честно.

– Хорошо.

– Ты веришь, что я в религии хоть немного, но разбираюсь? Да и не немного, вообще говоря? – он пристально смотрел на меня.

– Верю.

– А что ты скажешь, если тебе скажет кто, что Леусь ничего в религии не понимает?

– Скажу, что это неправда, – вздохнув, сказал я. – Что он понимает и что дядя его был священником. Правильно?

– Да, все правильно. Я сейчас все расскажу. Буди Игната, пусть он все слышит, я сейчас все расскажу.

Я разбудил Игната. Мы взяли стулья и сели в коридоре. Леусь сидел на полу, облокотившись на эту тумбочку.

– Ну вот, слушайте. Как вы думаете, почему я сегодня встал в пять утра и стал чистить эту тумбочку?

Игнат рассмеялся. Не рассмеяться было трудно из-за серьезности, с которой Леусь говорил об этом.

– Не знаем, рассказывай, – я сделал знак Игнату, чтоб он не смеялся. Было видно, что Леусь хочет рассказать что-то важное.

– Ну так вот, сегодня я увидел сон. А вы знаете, как в народе говорят – с четверга на пятницу сны сбываются? Народ-то, он не дурак, у людей сны сбывались, вот они и стали так говорить. И вот вижу я дядю во сне. Он стоит такой строгий, с крестом большим на шее. И говорит: «Вы все правильно делаете, Богу нравится. Бог послал меня сказать, что все правильно. Только у вас алтаря нет. Помнишь мою старую тумбочку? Она и будет вам алтарем». И тут я понимаю, что все дело в ней. Это дядина тумбочка была. И я понимаю, что если ее правильно поставить, правильно повернуть, то все по-другому увидишь. Мы просто не знаем, как повернуть. А если правильно повернем, то сразу отсюда прямо Оксану увидим. А если так повернем, то Бог нас увидит. Понимаете, о чем я?

– Смутно.

– Ну как же? В церкви есть алтарь. А если нет алтаря, то Бог не слышит. Если бы Бог слышал и без алтаря, то никакого алтаря и не делали бы. Ведь люди не дураки, они не зря алтари делают.

– И что? Тумбочка будет нашим алтарем? – с удивлением спросил я.

– Именно. Как же вы еще ничего не поняли. Мы ее правильно повернем и все.

– Слушай, Леусь, ты только скажи, ты хочешь, чтобы мы ее тащили сегодня вечером в больницу?

Игнат снова рассмеялся.

– Нет, зачем в больницу. Зачем она там. Мы ее сейчас отвезем туда, к школе, где наркотики будем уничтожать. Там и будет сегодняшняя вечерняя служба у нас.

Я вздохнул с облегчением. Мы позавтракали. Потом Леусь притащил откуда-то из подвала старую тележку. Мы привязали к ней тумбочку и вынесли из подъезда. Под общее негодование мы запихнулись в автобус. Возмущались почти все, но мы старались не обращать внимания. Кому-то тумбочкой придавило ногу, и он начал открыто материться. А через час мы были около школы.

– Так, показывай, где ты письма свои сжигал, – суетливо спросил Леусь.

– Вот там, около школьного сарая.

– Хорошо, туда и отнесем ее. Сегодня вечером сюда вернемся. Так… Что еще нам надо… – Леусь задумался.

– А как мы будем уничтожать наркотики? – спросил я.

– Да, да, да, – еще больше засуетился Леусь. – Нужен будет костер. Много спичек, зажигалок, много дров. Этим мы сейчас и займемся.

Несколько часов мы собирали всякие прутики по окрестностям. Народу в этом месте почти не было, этот сарай находился немного вдалеке от самой школы. Поэтому наши действия оставались никем не замеченными.

– Слушай, Леусь, а давай еще цветы подарим Богу, – сказал я внезапно.

– Зачем? – повернулся он ко мне.

– Ну мало ли, а вдруг Бог женщина.

– Ты что, дурак? – резко сказал он. – Нет, ну ты сказал, дурья твоя башка.

– Ну а откуда ты знаешь-то?

Леусь замолчал. Было видно, что он о чем-то серьезно задумался.

– Давай, а? Ну не помешает же, – сказал я после небольшой паузы.

– Хорошо, пусть тогда Игнат цветы держит. Я уже все придумал, а ты тут… Да, пусть Игнат держит. Но нам вечером некогда будет цветы покупать, сейчас купим и тут положим, а, да, прямо в тумбочку.

За два часа до заката мы сели в автобус и поехали в том самом направлении. Было очень странное ощущение. Мы молчали всю дорогу. Было видно, что Игнат и Леусь переживают не меньше меня. Леусь был очень сосредоточен. Таким я его ни разу не видел. От импульсивного человека с оригинальными мыслями ничего не осталось. Вернее, мысли, может, и остались, но они сейчас были все глубоко внутри. Мы так же молча вышли за мостом и пошли этот кусок пешком, чтобы незаметно войти в поселок.

Отбойных молотков еще не было слышно, мы прибыли вовремя. Стены больницы издалека наводили ужас. Игнат даже побледнел, как стены появились. Мы так рассчитали, что парень в капюшоне должен проходить по дороге от школы к больнице. С другого входа он не мог заходить. И мы спрятались в кустах, недалеко от больничной стены. Даже было слышно, как колотится сердце Игната. Мы были страшно напряжены, боялись и пошевелиться. И тут я услышал первые звуки школьной дискотеки. Отсюда музыка совсем не казалась звуками отбойных молотков. Играли какие-то веселые песни. Я тихо шепнул, что по времени ему уже пора появиться.

Так все и вышло. Мы заметили темный силуэт в конце стены. Сомнений не было – это был он, тот самый странный парень в капюшоне, с рюкзаком. Мы подождали, пока он подойдет поближе. Я прошептал, что через пять секунд надо выскакивать. Леусь с Игнатом кивнули. И тут, когда он совсем поравнялся с нами, мы выскочили на него с криками.

Мы обступили его втроем, Леусь держал его за куртку.

– Психи, я вас узнал, что вам надо? – трясясь, спросил парень.

– Наркотики или жизнь, – сказал я.

– Да, наркотики отдавай сюда, – грозно сказал Леусь.

– Да вы чего? – испуганно сказал он. – Я же продаю всего лишь. Вас же убьют, если вы отберете.

– Ты знаешь, кто мы? – Леусь засмеялся. – Я священник, пришел от имени Бога, чтоб уничтожить зло на земле.

– Погоди, не надо об этом, – тихо сказал я Леусю. – Ты слышишь, мы психи, ты понял? Нам терять нечего. Отдавай сюда весь рюкзак или мы тебя здесь же съедим, а кости закопаем.

Парень напугался не на шутку. Он был совсем молодой и щупленький. Он молча протянул нам рюкзак.

– А можно я пойду? – спросил он.

– Нет, нельзя, – сказал Леусь. – Бог говорит, что наркотики – это плохо. И если снова будешь их продавать, то мы вернемся и точно тебя съедим. Ты понял?

– Отпустите, пожалуйста, – он весь дрожал. – Я точно не буду больше.

Мы его отпустили. Он отбежал метров двадцать и крикнул:

– Ну все, психи, вам не жить теперь. Я знаю, из каких вы палат. Я все расскажу, вам не жить, – он бежал все дальше и дальше, снова оглядываясь и повторяя последнюю фразу.

– Побежали теперь отсюда, он кого-нибудь позовет сейчас, – сказал я.

Мы быстро добежали до остановки. К нашему везению автобус сразу же подошел, и через два часа мы были уже около школы.

– Так, – серьезно сказал Леусь. – Теперь главное – все правильно сделать. Разжигайте костер, а я начну готовиться.

Мы набросали в кучу приготовленные веточки, и уже через пять минут у нас был костер. Мы с Игнатом стояли немного в стороне и наблюдали, как Леусь крутит тумбочку то туда, то сюда, останавливается, будто что-то вспоминая, а потом снова переставляет тумбочку, приговаривая: «Все должно быть правильно». Игнат держал цветы и иногда поглядывал на меня. Так прошло, наверное, с полчаса. Потом, наконец, он понял, что тумбочка стоит правильно, взял рюкзак и кинул его в костер.

– Теперь я буду говорить, а вы за мной повторяйте, – строго сказал он.

Он встал к нам спиной, поднял руки и начал говорить:

– Бог, мы помогли уничтожить зло в этом мире.

Я не понял, когда надо начинать повторять. Но Леусь немного обернулся, ожидая, что я это повторю и я повторил.

– Теперь помоги нам. Чтобы Оксана и Андрей полюбили друг друга и поженились.

Мне показалось, что действительно там происходит что-то тайное. А когда я повторил последнюю фразу, то у меня даже появились слезы. Посмотрев на Игната, я увидел, что он тоже плачет и шепотом пытается повторять слова Леуся. Потом Леусь повернулся к нам и сказал, что чудо свершилось и любовь победила зло. Тот вечер действительно был очень необычным. Была полная тишина. Слышалось только что-то трескавшееся в костре. Потом мы слышали, что внутри догорающего рюкзака что-то лопнуло, как бы даже взорвалось. Мы молча смотрели на костер. Что произошло, я не особо понимал, но сомнений не было, что произошло что-то важное, и я даже поверил, что теперь мы с Оксаной сможем не просто встретиться, но и остаться вместе.

Когда костер уже потух, мы погрузили тумбочку обратно на тележку, цветы воткнули в землю рядом и пошли на остановку. Еще ходили какие-то автобусы, и через полтора часа мы были дома у Леуся.

Следующее утро было не менее волнительным. Мы, как обычно, собрались на кухне.

– Ну что, жених? – улыбаясь, сказал Леусь. – Готов? Сегодня свататься пойдем.

– А тумбочку с собой берем? – смеясь, сказал я.

– Да, – невозмутимо ответил Леусь.

– Берем? – такого я совсем не ожидал.

– Ну а как ты хочешь? Ты думаешь, что вчера все сделалось? Нет, нам нужна тумбочка, чтоб ее правильно поставить в нужном месте. Около квартиры Оксаны, перед тем как зайти, нам надо все правильно сделать. Понимаете? – он говорил как всегда быстро и немного смешно. – Конечно, я не дурак, понимаю, что это покажется странным, если мы все втроем к ней придем и еще с тумбочкой. Она подумает, что какие-то сумасшедшие из дурдома сбежали.

Игнат тут засмеялся. Я тоже представил наш вид. Трое не совсем нормальных людей с тумбочкой на тележке приходят домой к бывшей однокласснице, чтоб признаться в любви. А если она испугается нас? Мне от одной такой мысли стало не по себе. Я понял, что должен сначала узнать, замужем ли она, и только если не замужем, то прийти к ней. Я так и сказал Игнату с Леусем.

– Да, ты прав. А вдруг она замужем, – нервно сказал Леусь. – А что же мы сначала не проверили-то? Может, мы зря все это делали? Не, не может быть, чтоб зря. Мне же дядя говорил, что мы все правильно делаем. Нет, она не замужем. Это я тебе говорю.

– Ну, будем надеяться, – вздохнув, сказал я.

– Да, вообще-то нам надо действовать вот как, – сказал Леусь. – Мы придем к ней домой как бы и не к ней.

– Как это?

– А вот как, мы придем и скажем, что агенты недвижимости.

– Давай.

– Нет все-таки, – Леусь задумался. – Так нельзя. Бог не поможет, если мы будем врать. Мы должны в открытую. Пусть лучше странными покажемся, но надо напрямую, все вместе, прямо с тумбочкой.

Игнат засмеялся, а вот мне было несмешно. Внутри все дрожало, ведь через несколько часов я смогу снова увидеть ее. Я не думал ни о чем больше. Все внешние детали были неважны. Если она окажется замужем, то мы быстро уйдем и все. Она нас больше никогда не увидит. Но я почему-то верил Леусю, прекрасно при этом понимая, насколько странными могли казаться порой его слова.

И через пару часов мы были у того самого дома, адрес которого был записан у Леуся на бумажке. Внутри уже все замерло, и я даже не понимал, что происходит, просто следовал за ними. Тащил на четвертый этаж эту тумбочку, как во сне помогал ее правильно установить. Да, тогдашнее состояние было сравнимо с тем, что было в больнице после большой дозы нейролептиков. В подъезде стены были покрашены в желтый цвет, и мне даже показалось, что я иду по больничному коридору.

– Вот эта квартира, звоним, – донеслось откуда-то из тумана.

– Кто там? – услышался старушечий голос.

Леусь посмотрел на меня и, увидев, в каком я состоянии, твердо произнес:

– Это Леусь.

Дверь открыла маленькая старушка.

– А вам кого? – спросила она, оглядывая нас и нашу тумбочку.

– Оксану, – Леусь не терял уверенности.

– Оксану? Так она тут давно не живет, а вы кто ей?

– Одноклассник, священник и его друг, – пробарабанил Леусь.

– Кто? А, ну заходите.

Мы прошли в комнату. Туман в голове рассеялся. Старушка предложила нам сесть и оставить тумбочку в коридоре.

– Какой такой священник у нее одноклассник? – спросила старушка, присаживаясь около Леуся.

– Нет, священник я, Леусь, а одноклассник – вот он, Андрей.

– А, понятно, ну щас чайку поставлю, – сказала она и резво пошагала на кухню.

Мы посмотрели друг на друга. Леусь сделал нам знак, чтобы, мол, не волновались и он все устроит.

– А Оксаночка уже давно тут не живет, – вернулась старушка. – Она же с мужем тогда в Москву переехала.

Я резко поглядел на Леуся, а потом на Игната. Внутри все перевернулось. Было чувство, может, еще более страшное, чем то, тогда, в палате. Показалось, что мир рассыпается вокруг, что снова откуда-то взялся туман. Перед глазами все почернело, звуки стали какими-то другими. Игнат, увидев, что мне плохо, подскочил ко мне.

– В-в-воды, – выдавил он.

Старушка быстро принесла стакан с водой. Игнат сунул мне его прямо под губы. Вода лилась, я ничего не соображал и уходил куда-то. Тогда Леусь выхватил стакан и вылил мне на лицо. От этого я пришел в себя.

– А чего с тобой-то? – спросила старушка.

– Это у него так, просто бывает у всех от неверия, не обращайте внимания, – строго сказал Леусь. – И что, она и сейчас замужем?

– Не, так они ж развелись тогда еще, – сказала старушка.

Леусь показал мне язык. Я не мог скрыть улыбки.

– Она ж одна с Сережкой маленьким сейчас, но его родители помогают, правда. Сережка-то уже во второй класс пошел. А она и звонила на днях, все говорит, как бабушка, здоровье, – добрая она. А жизнь-то нелегкая.

– А мы хотим к ней поехать, – прямо сказал Леусь. – Как нам ее найти?

– К ней? В саму Москву? Тут же далеко, – удивилась она.

– Ну и что? Нам надо ее увидеть. Дайте-ка ее адрес в Москве.

Он говорил с таким убедительным видом, что не дать адрес она не могла. Я бы в жизни не решился вот так прийти домой. Это было само по себе что-то чудесное, что я встретил таких друзей.

– Да, она смазливая была, моя Оксаночка. Бывало, весь вечер ей звонят парни, зовут то туда, то туда. А она мне все рассказывала, всем делилась. Говорит, пойду, бабушка. А потом приходит и говорит: не пойду, мол. А когда Володька приехал из Москвы сюда, приглянулась она. Вот и выскочила замуж тогда за Володьку-то. И уехали. А щас как официанткой, аль кем. Сережка-то с его родителями ночует, когда она в смену уходит. А я и не пойму.

– Красота есть средство борьбы со злом, – внезапно сказал Леусь. – Она есть божественное начало, данное миру. И если красота идет не к любви, а от нее, то она содействует злу. Красота должна быть милосердной, любящей, сострадающей, как и Бог, а иначе она лишь усилит зло вокруг. Она должна быть тонка, она не должна подавать виду, что она красива, тогда красота усилится во многие разы и явит свою истинную природу – природу полную сердечности и спасительности. И именно тогда красота спасет мир.

Я посмотрел на Игната. У него тоже был открыт рот от удивления, как и у меня. Такой речи от Леуся мы никогда не слышали. Он говорил, как диктор на телевидении или как настоящий священник. Он увидел, что я удивлен, и снова показал мне язык, вызвав и у меня, и у Игната улыбку.

Мы выволокли тумбочку вместе с тележкой из подъезда. Старушка нас просила заходить иногда, а то ей бывает совсем скучно одной. Мы распрощались очень тепло и обещали во что бы то ни стало зайти снова.

Был приятный, немного холодный осенний день. Деревья были уже практически без листьев. Одежда была большой и снизу немного поддувало, поэтому я старался не стоять на месте.

– Ну что, завтра в Москву? – сказал Леусь.

– Да, конечно! – воскликнул я. – Как же я счастлив, что вы у меня есть, – я бросился обнимать их.

– Только тут дело такое, у вас документов нет, билеты могут не продать. На электричках доберемся.

– Хорошо, давай на электричках. А ты был в Москве когда?

– Не, не был. Но я новости всегда смотрю и знаю Москву хорошо. Можно сказать, родился и вырос там. Ну что, Фома неверующий? Ишь ты, плохо ему там стало… Я же тебе говорил, что она не замужем. Чего ты там спектакль-то закатил?

– Прости, – сказал я, смеясь. – Просто так внезапно она это сказала.

– Внезапно сказала… Ты меня слушай всегда. Все, пойдем, посчитаем, сколько денег у нас осталось. На дорогу должно хватить.

Весь вечер мы собирались в дорогу. Леусь еще раз помыл нашу тумбочку, сложил сумку с вещами. Денег должно было хватить и на дорогу, и еще на какую-то жизнь на первое время, если мы там останемся. Потом мы рассчитали план, как добираться до Москвы на электричках. Это должно было занять чуть больше суток, если правильно делать пересадки. Мы даже посчитали, что сможем сэкономить в каком-то месте. И на следующее утро уже были на вокзале.

Мы ехали целый день. Один раз пересели. Весь вагон смотрел, как мы затаскиваем с собой тумбочку. А нам было смешно от их взглядов. Игнат больше всех смеялся. Мы сидели и пели песни, никого не стесняясь, полные своего неподдельного счастья. А к ночи приехали в небольшой российский городок, откуда уже до утра не шло никаких электричек. Утром надо было не пропустить первую же, тогда мы к полудню будем в Москве.

На вокзале помимо нас оказалась еще компания молодых людей. Там был один парень и три девушки. У парня была гитара, и он на ней что-то бренчал. Они немного косились на нас. А спустя час одна из девушек подошла.

– А у вас закурить не найдется? – спросила она.

– Нет, не курим, – сказал Леусь.

– Жаль, – сказала она и пошла обратно к своей тусовке.

– И не пьем, – крикнул я ей в след.

Она повернулась и, смеясь, спросила:

– И с девушками ни-ни?

Мы рассмеялись. Она, видя наше веселое расположение, снова подошла.

– Вы откуда? Подваливайте к нам, веселее будет.

– Ну, рассказывайте, молодые интересные, откуда будете и куда путь держите, – спросила она, когда мы пересели поближе к их компании.

– Мы из Минска, – сказал Леусь. – Я священник Леусь, а это мои друзья Андрей и Игнат.

– Кто? Священник? – она рассмеялась. Парень тоже прервал свое брыньканье и удивленно посмотрел на Леуся. – А я-то думала, что мы весело ночь проведем, а тут священники. Или вы не все священники, а грешники тоже имеются? – она засмеялась еще сильнее, две другие девушки поддержали ее смех.

Игнат засмущался. Было видно, что он даже слегка краснеет. Леусь почему-то молчал. Девушка задавала какие-то вопросы и продолжала смеяться.

– Ну вот ты мне сразу понравился, – сказала она Игнату. – Этот толстый, который у вас священник, этот худой, а ты в самый раз, ты моим будешь сегодня. А вы, девчонки, разбирайте, кому священник, а кому монах, – они хором захохотали. – Слушайте, а вы какие-то долбанутые, а? Перед вами дамы красуются, а вы как суслики сидите. Сделайте хоть комплимент. Вот скажи, я красивая? – она обратилась к Игнату.

Игнат напугался. Он поглядывал то на меня, то на Леуся. А мы тоже не знали, что делать. Он попытался сказать.

– Крас-с-с-сивая.

– О-о-о, да ты заика, – она снова рассмеялась. – Ну ничего, я не люблю болтунов. Они девушке лапшу на уши навешают, лазурные берега наобещают, а на утро и след простыл. А заика хоть лишний раз не будет врать. Да, так ты мне еще больше нравишься, – она пустила струйку дыма прямо в лицо Игната.

– Дорогие дамы, – сказал внезапно Леусь. – Вы спросили, куда мы едем. Так вот, позвольте мне ответить. Мы едем в Москву. Другой вопрос, зачем мы едем в Москву. А в Москву мы едем в поисках любви. И не той любви, о которой вы говорите, а той, благодаря которой мир еще не сдох, благодаря которой человек выжил, которая является истинным смыслом человеческого бытия. И вот этот человек, этот, как вы сказали, монах действительно любит. И из-за любви он еще жив, и из-за любви его не сгноили в психушке, и из-за любви мы сожгли героин на костре, и из-за любви мы подарили Богу цветы. И этой любви мы вам желаем.

Парень перестал играть на гитаре. И он, и все три девушки молча уставились на Леуся. Только потом та самая, что курила, тихо сказала:

– А вы правда священник?

– Конечно, – с гордостью ответил Леусь.

– А этот правда монах?

– Нет, он не монах, это Андрей. Но он правда сбежал из психиатрической больницы, мы правда уничтожили наркотики и едем в Москву к его любимой, к Оксане.

Все замолчали. Я тоже не знал, что сказать. Было видно, что речь Леуся погрузила всю компанию в какое-то странное раздумье.

– Простите, а что это? – после небольшой паузы спросил парень, показывая на нашу тумбочку.

– Это? – Леусь посмотрел на тумбочку. – Суфии говорили, что истина носит чалму и плащ. Чалма – это мораль, о которой вам не мешает напомнить. А плащ – это мистика. Так вот, это – наш плащ.

После этого они начали общаться с нами по-другому, почему-то даже обращаясь к нам на вы. Это оказались местные школьники старших классов, которые просто не хотят идти домой и, когда местный бар закрывается, приходят на железнодорожную станцию. Та самая девушка начала задавать Леусю вопросы по религии. Каждый его ответ удивлял все больше и больше. Мне даже начало казаться, что передо мной и впрямь сидит священник. Он действительно много знал, и это совсем не вязалось с его странными речами, которые я от него слышал раньше.

Игнат тоже слушал речи Леуся, затаив дыхание.

– Скажите, а почему я должна вообще в церковь идти? – спросила одна из девушек.

Я ожидал, что Леусь сейчас ответит как обычно что-то вроде «а зачем люди ходят, они же не дураки, если бы было не надо, то и не ходили бы». А мы услышали странное:

– Чтобы быть единым с церковью. Это реализация метафизической тайны, единая молитва, жизнь не одного человека, а церкви, которая идет к любви. Это же семья, – Леусь странно улыбнулся. – Вы приходите просто в свою семью, а не для совершения каких-то бессознательных ритуалов. Зачем вы приходите в свои семьи?

Все молчали, немного настороженно поглядывая на Леуся.

– Я вам скажу. Ах да, забыл совсем, вы же не пошли сегодня в свои семьи, остались здесь, на вокзале. Но все равно, вы вернетесь. Почему? Потому что иного нет и быть не может. Вы ее часть, часть вашей семьи. Убегаем из семьи – теряем себя. Так же и с церковью.

– Скажите, а вы правда во всякие там… ну концы света верите или ну… пришествия всякие? – нерешительно спросила та, что первой подошла к нам.

Глаза Леуся заблестели. От его вида, по правде, становилось немного не по себе.

– Я знаю, что будет, – он начал говорить шепотом. – Изольется Дух на всякую плоть, и верующие в любовь спасутся. А кто не верит, осудит сам себя своим неверием.

Когда девушки отвернулись, я чуть слышно сказал Леусю:

– Я тебя боюсь.

А он засмеялся и снова показал мне язык.

Мы приехали в Москву только к вечеру. Уже смеркалось. Вокруг было множество народа с немного раздраженными и холодными лицами. Вся толпа молча шла в определенном направлении. Мы с тележкой и сумкой тоже пошагали за ними. Потом народу с нами стало меньше, потом еще меньше. И вот мы оказались в каком-то районе среди огромных домов.

– Сейчас посмотрю, какая это улица, – сказал Леусь. – Может, это прямо та, где она и живет. Он оставил тележку и пошел со своей бумажкой сравнивать адрес, там написанный, с тем, что был на доме. – Нет, не эта улица.

Мы пошагали дальше, спрашивая у всех проходящих мимо, как нам добраться до нужной улицы. Было что-то поразительное, что-то заколдованное – никто не знал! Абсолютно никто. Мне даже показалось, что все происходящее похоже на сон. Так мы проходили почти весь вечер, после чего поняли, что совсем не знаем, где нам провести эту ночь.

На улице было холодно оставаться. За ночь можно было полностью околеть. На дверях домов были кнопки, и попасть в подъезд было не так-то просто. Но нам ничего не оставалось, как подождать, что кто-нибудь выйдет, и забежать в первый попавшийся подъезд.

Мы расположились прямо на лестнице, поставив к окну тележку с тумбочкой. Но тут мимо прошел какой-то мужчина и что-то рявкнул в нашу сторону. Я облокотился о стенку и стал засыпать. Сквозь туман я увидел больничный коридор. Я сразу почувствовал, что наступает вечер пятницы. В коридоре никого не было. Я шел, заглядывая в палаты, но там тоже никого не находил. Вдруг я почувствовал страх. Он был повсюду. Я понял, что кто-то тут все же есть и что он был здесь всегда, но его просто не замечали. Я посмотрел в окошко первой палаты. Там лежал привязанный дед, а на полу валялся Черный с иглой, воткнутой в руку. С каждым моментом становилось все страшнее. Я попытался убежать оттуда, но понял, что не могу сделать ни шагу. Коридор уходил куда-то в бесконечность, там далеко я тоже видел Черного и старика. Обернувшись, я увидел парня в капюшоне. Он протягивал мне шприц, заполненный каким-то кипящим раствором. И тут я услышал, что весь этот страх мне говорит: «Ты никогда не найдешь ее, ты вернешься сюда и будешь ждать только одного – пятницу». Я сполз по стене и закрыл лицо руками. Но тут почувствовал, что меня бьют ногой. «Ты, сука, ты кольнешься», – Черный бил меня изо всех сил. Я закричал так сильно, что проснулся.

Меня действительно кто-то пинал ногой. Я не сразу понял, что происходит. Открыв глаза и немного придя в себя, я увидел двух милиционеров, которые стояли над нами.

– Так, что тут за притон? Документы! – кричал один из них.

– У меня нет документов.

– Ну конечно, у тебя их нет. Было бы странно, если бы у тебя они были. Так, давай, грузи этих перцев.

Они потащили нас к выходу.

– Погодите, наши вещи, – сказал Леусь, показывая на тележку и сумку.

– Заберем все вещи, – строго сказал один из милиционеров.

Они действительно притащили тележку и сумку и бросили к ним в машину. Я никак не мог отойти от этого кошмарного сна. Игнат и Леусь тоже немного напугались. Нас привели в какой-то милицейский участок и посадили за решетку, напротив которой стоял стол.

Эти двое милиционеров были совсем молодыми. Было видно, что они даже не знали, что с нами делать. Они еще раз спросили наши документы и, услышав, что документов нет, снова переглянулись. Но через полчаса пришел какой-то другой милиционер, уже в годах. Он говорил очень жестко.

– Кто такие? – он сел за стол и начал что-то записывать.

– Я Леусь, священник, а это мои друзья Андрей и Игнат, – тихо сказал Леусь.

– Документы! – крикнул он.

– У меня вот, паспорт, а у них нет паспорта, – сказал Леусь. – Мы из Минска.

– Регистрация! – снова крикнул он.

– Мы из Минска, но у них нет паспортов, так получилось.

– Это что такое? – крикнул он, показывая пальцем на тележку с тумбочкой.

– Это наш плащ, – начал Леусь, но тут же поправился. – Ой, что я говорю, это тумбочка.

Милиционер подошел к решетке и встал напротив Леуся.

– Ты что, думаешь, я тупой? Я не понимаю, что это тумбочка? Нет, ты скажи, ты думаешь, я не понимаю, что это тумбочка на тележке? Я спрашиваю, какого хрена у вас она! И кто вы такие. Я тут уже пятнадцать лет, но таких уродов не видел.

Молодые милиционеры засмеялись.

– Так, это же психи, – сказал он вдруг. – Давай, зови этих… Пусть в дурку отвозят, там разберутся. Нам тут таких не надо.

– Не надо, – тихо прошептал я. Все детали сна вернулись, и я понял, что это был совсем не сон, что сейчас все это снова случится. Мне стало страшно. Даже не припомню, когда мне было так страшно. Раньше я мог залезть под одеяло, скрыться от всего этого ужаса, а сейчас одеяла не было. Игнат и Леусь тоже стояли совершенно беспомощные и испуганные.

– Не надо в больницу, – я заплакал, присев и обхватив колени руками. – Прошу вас, не надо в больницу.

– Так, уроды, в больницу не хотите, да? Я спрашиваю, как фамилия! – он крикнул еще громче.

Тут я вскочил и, закрыв глаза, начал говорить:

– Самойленко Андрей. Мне двадцать пять лет. Я три месяца лежал в больнице, в третьем отделении. Героин приносили по пятницам. Приносил странный парень в капюшоне. Мы его поймали потом, отняли наркотики и сожгли на костре. Старик подходил к окну, он кого-то ждал, а потом его скручивали. И мы подарили цветы Богу, а взамен мы просили любви. Мы приехали в Москву, чтобы найти мою любовь Оксану, мы с ней поженимся и организуем фирму, где будем заниматься слесарным делом. А это наш плащ, он мистика у нас, он наш алтарь. А это Леусь, он священник, и дядя его тоже был священником. А это Игнат, он… Он ангел. Не надо в больницу, мы ведь зло уничтожили, Бог, не надо в больницу.

Текли слезы. Я открыл глаза. Все трое милиционеров молча смотрели на меня. Старший из них встал из-за стола и начал прохаживаться взад и вперед, косо поглядывая на меня. А потом он закричал на молодых милиционеров:

– Кретины! Желтки! Кого вы притащили?! Вам проблем мало? Мне не нужны тут героинщики. Вот уроды, где вы их взяли? Это же полные нарики, полные торчки. У меня на участке за два года ни одного притона не было. Вы слышали, что он говорил? Героин. Вы слышали? – он подошел ко мне и тихо начал говорить. – Короче, так, уроды, есть два варианта. Первый: я вас запихиваю в этот ваш ящик и спускаю в канализацию, вас находят там через месяц вместе с вашим героином. Второй: вы сами залезаете сейчас в этот ящик и я вас больше никогда не вижу на своем участке. Никогда, ты запомнил? Все, десять минут, чтоб вас тут не было. Следующий раз выбора не будет. Если еще раз вас кто-нибудь заметит, ваши головы в этом ящике будут валяться.

Мы выбежали из участка, не совсем понимая, что же произошло. Леусь тащил тележку, а я сумку. Мы бежали от того места так быстро, как только могли, наверное так же, как и тогда из больницы. Я чувствовал, что произошло что-то необычное, не мог понять, что именно, но что-то точно произошло. Мы бежали, наверное, целый час по разным районам под лай собак, спотыкаясь, падая, роняя тележку. Потом мы сели на одну из скамеек.

– Бог нас освободил? – спросил я Леуся.

– Да, – сказал он.

Так наступило утро. Мы совсем не замерзли, хотя были одеты довольно легко. А может, и замерзли, просто не обратили на это внимания. Мы побрели в первую попавшуюся сторону и вдруг увидели надпись «Общежитие». Хорошо, что Леусь догадался поменять деньги на российские рубли, я бы в жизни до такого не догадался. У нас ведь были деньги, мы пришли и сказали, что хотим остановиться на несколько дней.

Нам дали трехместную комнату, показали, где душ, а также где можно налить чай. Мы походили вокруг общежития, спрашивая об указанном адресе, но никто не мог нам помочь. А потом половину дня сидели и планировали, как мы придем домой к Оксане. Мы почти не спали предыдущей ночью, там, в подъезде, да и до этого на вокзале не особо, поэтому тогда же днем улеглись спать.

– А мне в больнице как-то снился сон. Оксана подошла ко мне и сказала, что хочет пойти собирать яблоки со мной, – сказал я, лежа на одной из наших новых кроватей.

– Правда? – Леусь поднял голову и серьезно посмотрел на меня.

– Да, я гулял в лесу. Раньше я часто там гулял, мы с родителями жили неподалеку. Такой лес классный был. Деревья будто разговаривали, да, да, они живые были. Там и речка была, а дальше стройка какая-то. И вот ее увидел там. Она подошла, улыбалась так и про яблоки говорила.

– Так, дело серьезное, – Леусь встал. – Все надо менять, – он начал ходить взад-вперед по комнате. Игнат тоже поднял голову. Стало ясно, что наш сон пока отменяется. – Ты должен прийти к ней с яблоками, как тогда, понимаешь, это был знак, она тебя ждет с яблоками. Ты приди и угости ее яблоками, а только потом признавайся ей в любви. Понимаешь? Завтра пойдем и сначала яблок купим, а только потом к ней поедем.

– Хорошо, – сказал я, улыбаясь и закрывая глаза.

Я как провалился куда-то. Не было никаких отчетливых снов, я просто летел в непонятном направлении. А открыв глаза, понял, что проспал и день, и следующую ночь. Было раннее утро. Игнат с Леусем уже не спали.

– Так, сейчас до ближайшего рынка, покупаем яблоки, я схожу сам, у меня паспорт есть. Заодно попробую узнать об этом адресе. А вы ждите, – сказал Леусь.

– А рано ведь еще, рынки не открылись.

– Не беспокойся, пока найду, откроются, – ответил он.

Эти несколько часов мы пили чай с хлебом и со смехом вспоминали больничное время. Игнат так радостно смеялся, мне было тоже так весело. Я понимал, что сегодня именно тот день, который может решить все, – вся моя жизнь изменится, она станет другой, она станет настоящей.

Через пару часов вернулся Леусь. Он держал сумку с яблоками, но он был чем-то огорчен.

– Ну же, говори, не нашел адрес? – мы с Игнатом смотрели на него.

– Нашел, – грустно сказал он.

– Нашел? А что же случилось? Что с тобой?

– Ты же женишься на Оксане, и мы не будем тебе нужны, – сказал он, глядя в пол. – Зачем тебе мы? У тебя ведь будет красивая жена.

– Что ты говоришь такое, Леусь, – я подскочил к нему и взял его за руки. – Мы же откроем фирму, будем ремонты квартир делать. И Оксана будет с нами работать, тоже будет помогать. Ты что? Мы же теперь всю жизнь все вместе будем.

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

– Это метро «Выхино», это совсем не здесь. Нам надо в другой конец Москвы ехать. Сейчас соберемся и поедем. Мне одна бабушка рассказала, как эту улицу найти: она там жила когда-то. Значит так, когда к ней придем, сначала тумбочку правильно поставим, потом снова помолимся, и ты ей дашь яблоки. Она возьмет, а ты потом скажешь, что ее любишь.

– А если не возьмет, а если как тогда, в школе? – мне стало страшно от этой мысли, но я все же понимал, что такое может случиться.

– Если все правильно сделаем, то возьмет. Ты же видел, как нас из милиции выпустили?

– А если мы что-нибудь неправильно сделаем?

Леусь задумался. Этот вопрос его поставил в тупик.

– Ну, так не надо неправильно делать, – сказал он и начал сбрасывать вещи в сумку.

Через полчаса мы были в московском метро. Когда мы тащили по эскалатору тумбочку, на нас смотрели все милиционеры, но почему-то никто не подошел и не попросил документы, хотя других вокруг часто останавливали. Мы ехали в вагоне и смеялись. Ехали долго, больше часа. Было так смешно, люди сидели друг напротив друга и листали журналы, а мы пели песни.

Это метро оказалось на самом конце, но туда ехало много народу. Мы снова начали спрашивать нужную улицу, но никто не мог ответить. Но нам повезло, одна женщина сказала, что тоже туда идет и покажет нам дорогу.

– А вы не местные, как я вижу, – сказала она.

– Да, мы из Минска.

– А у меня соседи тоже из Минска приехали. А вы какими судьбами в столице?

– Я священник, а это мои друзья, – сказал Леусь. – Мы приехали в поисках возлюбленной.

– Священник, – женщина засмеялась. – Что-то не похож.

Эти слова Леуся как-то задели и он надулся.

– Ну вот и эта улица, а какой вам дом нужен?

– Двадцать второй, – нехотя сказал Леусь.

– Так это же мой дом, – удивленно сказала женщина. – Простите, а что это у вас на тележке? Тумбочка? Вы переезжаете?

– Нет, это плащ, – отрезал недовольный Леусь.

Женщина засмеялась.

– Ну вот и пришли. Может, вы ко мне идете? – спросила она.

– Нет, сомневаюсь, – мрачно ответил Леусь.

– А в какую вам квартиру?

– Мы это, мы разберемся, спасибо, большое спасибо, что проводили, – сказал он.

– Да, огромное вам спасибо, – сказал я. Игнат тоже в знак благодарности закачал головой.

Это был многоэтажный дом. Нам повезло, что там был лифт, потому что, как оказалось, нужная квартира находилась на одиннадцатом этаже. Мы остановились на лестничной клетке, и Леусь принялся вертеть тумбочкой.

– Ну, вот к этой минуте мы шли с вами всю вечность, – я заметил, что он сильно волнуется. – Мы встретились там, у пруда, для того чтобы прийти сюда. Игнат, Андрей, повторите про себя те же слова, что мы говорили там, у школы. Я надеюсь, я все правильно сделал и Бог нас сейчас слышит.

Он повернулся к нам спиной, напротив тумбочки, и стал что-то шептать. А мы с Игнатом опустили головы и стали молиться.

– А теперь бери яблоки и звони в эту дверь, – тихо сказал Леусь.

Внутри все колотилось. В голове все было перемешано: ее образ, больничный коридор, милицейский участок. Набросился какой-то туман, и я в этом тумане молча взял яблоки и позвонил в дверь.

Никто не открывал. Я звонил еще и еще. Видимо, никого не было дома. Я обернулся. Леусь пытался переставить тумбочку. Но ничего не помогало. Просто никого не было дома. Тут дверь напротив распахнулась, там была та самая женщина, что показывала нам дорогу.

– Ух ты, а вы к Оксанке, что ли? – она рассмеялась.

– Да, – сказал я, держа в руке сумку с яблоками.

– А с каких это пор к ней стали священники с тумбочками, или как это у вас, с плащами то есть, ходить? Ее нет, она сына из школы забирает. А потом на вечернюю пойдет.

– А где она работает?

– Здесь недалеко, в ресторане официанткой, а вы, собственно, кто ей будете?

– Я одноклассник ее, а это мои друзья Леусь и Игнат.

– Очень приятно, – сказала она и снова хихикнула. – По правде сказать, вы немного странными кажетесь, заходите ко мне, я вам нарисую, как к ней на работу пройти. А чего это у вас одежда не по размеру, а, одноклассник, она же вся болтается на вас? А чего это у вас там? Яблоки с родины, что ли?

– Нет, это мы здесь купили.

Она объяснила, как нам пройти в тот ресторан, где работала Оксана. Туман немного развеялся, но внутри дрожь осталась. Оксана начинала работу в шесть вечера, а заканчивала около трех ночи. Мы пришли к ресторану около пяти и стали сидеть невдалеке и ждать ее. Игнат смотрел на каждую женщину, идущую в нашу сторону, а потом на меня, спрашивая, не она ли. Я тоже смотрел повсюду. И вдруг я увидел ее. Да, это была она, это была моя Оксана, та самая, которая снилась мне, которая сидела через парту от меня, такая же красивая, как раньше, с такой же стрижкой, только немного более полноватая, чем тогда. О да, это же была она! Как и тогда, все было, как тогда, когда я смотрел на нее через школьное окно. Игнат посмотрел на нее и на меня и сразу все понял. И Леусь все понял и начал возиться, устанавливая на место тумбочку.

Но вдруг она свернула и, вместо того чтобы пройти мимо нас, зашла в ресторан с другой стороны, видимо, с черного хода.

– Ну вот, что теперь делать? В ресторан идти к ней? – недовольно сказал он.

– Нет, давайте подождем до трех, заодно получше подготовимся, ну, чтоб все правильно сделать, – сказал я, не отрывая глаз от того места, где она только что исчезла.

– Да, точно, – сказал Леусь. – У нас есть время, еще девять часов. Точно успеем.

Мы побродили по Москве. Ходили и снова играли в песни. Было понятно, что эта ночь станет самой важной, что в ней будет какая-то тайна. Эти часы казались и бесконечно долгими и бесконечно быстрыми. Мы смеялись так же, как тогда у пруда. Мы были счастливы. Это была совершенно другая реальность, полностью противоположная той, больничной. Даже показалось, что той реальности и не было никогда, а все эти блекнущие лампочки мне приснились в кошмарном сне, подобном тому, что снился, когда нас забрали в милицию.

Игнат пел наши любимые песни. Леусь смеялся и нес обычные смешные речи. Иногда я присматривался к нему и никак не мог понять, тот ли это самый Леусь, что выдает порой такие мудрые и сложные мысли. У него внутри было два каких-то говорильщика: один умный, а другой ну не глупый, конечно, но очень смешной. И как эти говорильщики сменяли друг друга, было совсем непонятно.

– Мне кажется, в этот вечер все как бы по-другому, – вдруг сказал Леусь. – Даже в самом воздухе какая-то тайна. А может, сегодня многие пришли к своей любви спустя годы поиска. Вы только представьте, это же Москва, тут ведь свершается каждую секунду не поймешь чего. Вот и сейчас, может, какой-нибудь парень познакомился с девушкой в ночном клубе и они едут к ней домой. Он такой стеснительный, а она красивая, как Оксана твоя, такая необыкновенная. И он боится на нее посмотреть. И жизнь его меняется. Кто его знает, что сейчас происходит…

– В Москве, наверное, каждый вечер такие истории происходят, – сказал я.

– Да, наверное, но все равно какой-то воздух, ты вдохни только, – Леусь остановился и стал глубоко вдыхать. – Будто проваливаешься куда-то, просто кричишь «а-а-а-а-а…», да гляньте на людей, они ведь тоже надышаться не могут.

Мы с Игнатом посмотрели по сторонам, но ничего особого не заметили. Видимо, это тоже была одна из чудесных странностей Леуся, без которой он не был бы собой.

К часу ночи мы вернулись к ресторану. Леусь принялся устанавливать тумбочку и вдруг дернулся.

– Я понял, нам цветы нужны, у нас же цветы были тогда, – он посмотрел на нас со своим горящим взглядом.

– Где же мы сейчас цветы найдем? – грустно спросил я.

– Где угодно, нарвем, что-нибудь придумаем. Надо цветы, иначе все.

Мы с Игнатом побежали по окрестным дворам. В одном из них увидели клумбу и сорвали несколько цветов.

– Ну, вот и другое дело! – захохотал Леусь, – Игнат пусть снова держит цветы. Ты возьмешь яблоки, когда она выйдет, подойдешь к ней и угостишь. Понял?

– Да, понял.

– А теперь у нас еще больше часа, все это время будем молиться, – он снова поправил тумбочку.

И мы стали молиться. Я молился так сильно, как только мог. Леусь был очень смешной, он несколько раз напоминал Богу, что мы сожгли те наркотики. Игнат тоже молился и иногда начинал плакать, держа в руках цветы. Это были такие необычные моменты. Я очень надеялся, что Бог все слышит, закрывал глаза и снова молился, повторял за Леусем, брал Игната за руку и снова молился.

Она вышла и пошла там же, немного не в нашу сторону. Я подбежал к ней.

– Оксана, – крикнул я.

Она остановилась и посмотрела на меня. Я не мог ничего больше сказать, руки дрожали, я чуть не выронил из рук сетку с яблоками.

– Ты кто? Что тебе нужно?

– Я Андрей, ты меня не помнишь? Я тебя яблоками угощал в школе. И сейчас принес. Хочешь? – я смотрел на нее и уже не понимал, где нахожусь. Перед глазами пролетала вся моя жизнь, все радости и страдания. Я был тогда в том школьном коридоре, был под одеялом во время мерцающей лампочки…

– Не подходи ко мне, – крикнула она резко. – Ты бомжара какой-то, я охрану сейчас позову.

Она отскочила от меня и быстро пошагала в сторону улицы. Я ничего не понял, что же произошло. Я стоял на том месте и протягивал сетку с яблоками. А ее уже рядом не было.

– Мы все слышали, Андрей, – Леусь обнял меня за плечо. – Пойдем отсюда, пойдем, нам не надо больше здесь находиться.

Я повернулся, все еще не понимая, что произошло, и медленно пошагал в сторону Игната. Тот стоял и в оцепенении смотрел, как Леусь меня ведет. И вдруг он бросился к тумбочке и начал ее вертеть.

– Пойдем, Игнат, не надо. Оставь ее здесь. Не надо, – сказал ему Леусь.

Но Игнат не останавливался. Было видно, что он плачет. Он ее пытался повернуть, как только мог, он бил ее ногами…

– Игнат, не надо, – крикнул на него Леусь.

И вдруг я взглянул в ту сторону, куда она пошла. Она стояла там, вдалеке, и смотрела на нас. Она не уходила, она стояла и смотрела.

– Глядите, – сказал я им. – Она смотрит на нас.

Мы все оцепенели. А она стала медленно подходить к нам. И через несколько мгновений она была рядом с нами.

– Андрей? Самойленко? Слушай, я не узнала тебя. Ты так похудел… – Она мне улыбалась. – А это кто?

– Это Леусь, он священник потомственный, – сказал я, показав на него.

– Священник? Надо же, как необычно, – она смотрела на нас троих с такой открытой улыбкой, будто мы были близкими людьми для нее.

– А это Игнат, – сказал я, а потом добавил: – Он ангел.

– Тоже потомственный, – она рассмеялась.

– Наверное… А ты яблоки будешь?

– Спасибо. Буду. Ты не поверишь, Андрей, я видела тебя во сне недавно. Мы встретились в лесу и пошли собирать яблоки, – она продолжала смеяться.

Леусь и Игнат стояли в таком же оцепенении. Это была необычная ночь, ночь свершений и истинной любви. Любви, благодаря которой мир останется жить и не сможет умереть никогда, потому что это невозможно; и все те, за мостом, за желтой стеной, все они тоже спасутся, если полюбят…

Бронников Анатолий Николаевич, инженер-конструктор по специальности, сорока годков отроду с небольшой бородкой и порядком заметной сединой, уже давно ничего не конструировал и не инженерил. После повального сокращения начала 1990-х, которое прокатилось по конторам, подобным той, в которой Анатолий работал, ему пришлось забросить любимые чертежи и пойти искать нечто способное принести хоть какой-нибудь доход. Где он только не работал. Первым занятием, пришедшим на смену чертежам, явилась работа посудомойки в одном из столичных кабаков. Но, не найдя общего языка с коллективом, Анатолий довольно быстро оставил это непривычное для него занятие и пойти дальше в поисках работы. Так он пришел в другой кабак, где его неожиданно взяли охранником. Никаким оружием Анатолий не владел, просто роста был приличного, видимо, этого и оказалось достаточно. Напарник его был из бывших афганцев, человек бывалый, повидавший всего чего. Они сдружились, болтали частенько, прокуривали вместе в дни, когда не было посетителей. Но однажды какой-то беспорядок начался, а напарник в этот день отпросился. А Анатолий и не знал, как поступить: пойти успокаивать собравшихся или домой уйти, пока его здоровья проблемы не коснулись. Пока стоял и думал, прибежал хозяин кабака, собственноручно всех буйствующих угомонил и, увидев, что Анатолий стоит в стороне, полный раздумий, послал его домой, в общем, навсегда. На следующий день напарник позвонил Анатолию и, чуть не плача, стал объяснять, насколько несправедлива жизнь. Он уже несколько месяцев ждал, когда же что-нибудь интересное начнется, что можно будет кулаки потренировать, а когда все началось, его там и не оказалось. Но оставлять так Анатолия он не захотел, так как проникся к нему за эти месяцы всей душой, и посоветовал обратиться в одну бригаду, собранную бывшими афганцами, промышляющую какого-то сорта бизнесом. Туда Анатолия взяли аж водилой, благо он неплохо умел водить машину. Это было у него чем-то вроде хобби еще со школьной скамьи: машины, их детали, детали от деталей и так далее. Но двух поездок на этой работе хватило, чтобы понять, что там работать не стоит: слишком опасно. Анатолий попробовал себя таксистом, водителем трамвая, сторожем автостоянки. А потом и еще пару мест сменил. Вот тогда-то ему снова и позвонил бывший напарник по кабаку и сказал, что есть замечательная халтура – перегонка машин из Германии. За неделю оказалось вполне реально перегнать машину и получить почти тысячу долларов. Это был уже другой расклад.

Мать мне никогда не рассказывала об отце. Всякий раз, когда я пытался поднять эту тему, она отмахивалась, говорила, что не стоит об этом думать. Говорила она всегда убедительно, смотрела строго, так, что переспрашивать я решался только спустя время, да и то иными словами. Но с годами я набрался силы и убежденности, уходить от вопросов становилось все сложнее.

Стоянка находилась рядом с городской площадью. Поначалу Тимофей Иваныч устроился сторожем на стоянку. Ему выдали синюю форму с пришитым знаком неизвестного содержания, крепкие сапоги, чтобы прохаживаться в дурную погоду, и даже ружье, конечно же, без патронов. Как-то на городской площади организовался праздник. Что праздновали, было не ясно, но веселье проникало повсюду. Иваныч поднялся, поглядел в окошко, увидел за забором стоянки множество воздушных шариков и довольных лиц. Он решил отлучиться на минутку – посмотреть событие. Ружье взял с собой, но накрыл тряпкой, чтобы не смущать людей. Вскоре проник в толпу, оттолкнул шарик, приземлившийся прямо на лысину, да и слился с весельем. Развлекали людей заезжие артисты. Что они показывали и как шутили, по сути, никто не понимал, но всем это нравилось. Иванычу тоже все понравилось, но долг был выше желания, и он побрел обратно к стоянке наблюдать за происходящим через окошко.

Праздник помельтешил еще пару часов, а потом все разошлись. Иваныч погрузился в памятные мысли. Уже лет шестьдесят прошло, как в их деревню заехали артисты, насмешили, обрадовали, запомнились на всю жизнь. А в тот момент все вспомнилось, будто это было только что. Иванычу стало приятно от мыслей и возврата давних чувств. Он забылся и будто даже вздремнул, как в его будку постучались.

– Кто же это? – прошептал он себе. Пошел, открыл дверь.

На пороге стоял человек, наряженный в костюм зайца.

– Ого! – вскрикнул Иваныч. – Ты кто?

– Да артист. Нас пригласили на праздник. Я переоделся, а тут с моей одеждой кто-то смылся. Вот и хожу так. У тебя нет чего набросить? Не могу же я так домой поехать?

– Хе, – усмехнулся Иваныч. – Да заходи.

Человек зашел. Выглядел он как большой белый заяц с высокими ушами, пушистым хвостом, все время улыбающийся.

– Ох, продохнуть хоть, – человек расстегнул костюм, вылез из него, остался в одних трусах. – Понимаешь, приходится прыгать несколько часов, вот мы и раздеваемся. Если еще одежду под этой дурью носить, то совсем смокнуть можно. Дурдом, в общем.

– Погоди, поищу что-нибудь. Давай чайку.

Иваныч налил гостю стакан чая, порылся в шкафу, достал старые штаны и свитер.

– Ну, выручил, дорогой. Я завезу это обратно.

– Да ладно, – Иваныч отмахнулся.

– А можно я у тебя оставлю зайца этого? Можешь поносить, если хочешь, хе-хе.

– Оставляй. А что, симпатичный заяц. Мы в детстве о таких и не мечтали. Приехали, помню, артисты. Что делали – никто не понимал. Наверное, шутили как-то. А потом вспоминали долго, сами играли в артистов.

– Я заеду, заберу потом костюм и тебе одежду эту привезу.

– Да какой вопрос, конечно. Я тут через день. Иногда и по ночам.

Человек уехал. Иваныч положил костюм в шкаф и забыл про него.

Уже спустя месяц, когда случайно открыл шкаф, то вспомнил и задумался, чего же добрый артист не заехал и не забрал столь важную для себя вещь.

– Наверное, работу нормальную нашел. Ну и хорошо. Все лучше, чем прыгать, как заяц.

Иваныч нерешительно взял костюм, подошел к зеркалу, приложил к себе, посмотрелся, хихикнул. А потом и надел его. В зеркале увиделся большой заяц с вытянутыми вверх ушами, белый, немного нелепо улыбающийся.

– Тимка – заяц, – прохрипел Иваныч. – Прыг-прыг, под кусток. – Он сложил руки по-заячьи.

Внезапно в дверь постучались. Иваныч, не торопясь, подошел и открыл. Это была Зина, подруга Иваныча, которой, как правило, дома делать было нечего, и она приходила к нему почесать языком, обсудить политику и культуру, в общем, скоротать время. В этот раз она сделала шаг назад и, не успев вскрикнуть, упала навзничь.

– Ой, Зин, ты что, – подскочил Иваныч.

– Тимка, ты? – еле выговорила Зина. – Что с тобой такое?

– Ничего. Это костюм такой. Артист оставил. Вот, примерил.

– А, понятно, – Зина пришла в себя, зашла и села на свое привычное место. – А чего ты улыбаешься все время?

– Это не я, это костюм такой, заяц улыбающийся.

– Знаешь, я думаю, что те, кто все время улыбаются, они того, – Зина покрутила у виска.

– Рассказывай, как делишки-то.

Зина налила стакан воды, огляделась, как обычно. Все темы они уже обговорили, поэтому приходилось повторяться.

– Не знаю, куда страна катится. Цены опять подняли.

– Не говори, – поддержал ее Иваныч.

– Придется скоро нам всем зайцами стать и траву пойти клевать.

– Это птицы клюют, а зайцы просто едят, как люди. Вот так, – Иваныч показал, как зайцы берут траву и кушают, чем вызвал смех Зины. – Видишь, развеселил тебя немного.

– А у меня ведь нет никого кроме тебя, Тимка, – Зина снова стала грустной. – Как своего схоронила, так и не живу совсем.

– Да и я не живу, – ответил Иваныч. – То есть как не живу? Живу! Нормально живу. Интересно ведь жить. Каждый день новости разные.

Директор стоянки, человек влиятельный и уважаемый в городе, редко навещал своих подчиненных. Приходил он чаще всего по вечерам, иногда в компании друзей, как правило, пьяненький. На Иваныча он каждый раз кричал, да так громко, как только мог. Видимо, друзья все больше уважали его за конкретику и характерность, и с каждым разом его авторитет все поднимался. Иваныч на эти крики уже не обращал никакого внимания, так как знал, что если его уволят, то желающих на такую работу не найдется и попросту придется его вернуть.

В тот вечер директор пришел один, но, как обычно, опьяненный очередным праздником. Он сурово постучался, а когда Иваныч открыл дверь, то упал, да сильнее и громче, чем упала Зина.

– Ты кто? – промямлил директор. – Ты за мной? – на его лбу выступил пот. Иваныч не ответил. – Погоди, у меня же семья, я же не могу так просто, – казалось, он отрезвел, но страх взял верх над всякой трезвостью.

– Скажи, у кого в лесу самые большие уши? – спросил Иваныч важным тоном.

– У тебя, – безо всяких сомнений ответил директор.

– А у кого самый пушистый хвост?

– У тебя.

– А у кого самые быстрые лапы? – Иваныч спросил еще суровее.

– У тебя, все у тебя, – директор пополз назад на спине, вытирая с асфальта грязь. – Погоди, не забирай меня.

– То-то, – Иваныч закрыл дверь, оставив директора на улице. – Ну все, теперь я уволен навсегда, – сказал он Зине, которая все это внимательно наблюдала.

Так и вышло. Когда директор окончательно пришел в себя, то вытолкал Иваныча из сторожевой будки, не дав ему даже переодеться. Зина пыталась что-то возразить, но директор вытолкал и ее. Так они пошли, оставляя эти места навсегда.

– Может, не стоило тебе с ним так?

– А как с ним еще-то? Это же они, директора, нам жить не дают. Вот бы ко всем к ним такие зайцы пришли однажды. Может, и жить легче бы стало. Смотри, как интересно получается: когда к детям приходят зайцы, то дети радуются, смеются, а когда к директорам, то те в страхе падают. Ты смотри только, какой дурак. Он подумал, что это смерть его пришла. Да разве смерть как заяц приходит? Совсем мозги пропил.

– Кто его знает, как она приходит. Может, и как заяц.

– Если так, то я в этом наряде ее и встречу. Вот удивится. Придет, подумает, что напугает сейчас. А тут такое! Посмотрим, кто кого!

– Была бы у тебя вторая такая одежда, я бы тоже так встретила. Вместе бы ее встретили. Не так страшно, хотя бы.

– А ты сшей такую. Или просто представь, что ты тоже заяц или зайчиха.

Зина захохотала. Она сложила руки по-заячьи, скакнула. Иваныч тоже скакнул. Они представили себя зайцами в поисках еды, через боль в спине наклонись к земле, сорвали траву.

– Ешь, – строго сказал Иваныч. – Зайцы едят траву.

– Ты первый, – с некоторой неуверенностью ответила Зина.

Иваныч расстегнул костюм, положил траву в рот, разжевал и проглотил. Зина сделала то же самое.

– Теперь мы настоящие.

Природа раскрыла для них новые виды и даже воздух – видимый, водянистый, слегка дрожащий. Они прошли через этот воздух, покинули привычные мысли и блуждания, оказались среди высоких трав, красивых, полных силы и жизни. Тела наполнялись твердостью, боли старости исчезали.

– Раньше бы я задумался, где мы. А сейчас мыслей нет. Знаю, что дальше еще интереснее будет. И даже если назад повернем, все равно назад не вернемся. Иное тут все.

Там, где заканчивалось видимое, появился непонятный силуэт. Зина с некоторым страхом прижалась к Иванычу. Еще несколько мгновений, и они смогли разглядеть идущего. Это был некто, одетый в схожий костюм улыбающегося зайца с оттопыренными ушами. Зина потянула Иваныча назад, но тот показал видом, что глупо поворачиваться, ведь их уже заметили. Ничего не осталось, как подождать, пока заяц приблизится.

– Доброго дня, сочной травы, – заяц почтительно кивнул Иванычу.

– И вам того же, – ответил Иваныч.

– А это кто с тобой? – заяц указал на Зину.

– Это? Свои.

– Какие же это свои? – забеспокоился заяц.

Иваныч указал Зине на траву. Та сходу словила его задумку, схватила несколько крупных травинок и запихнула себе в рот.

– А, понятно. Скрываетесь, – вздохнул заяц. – Не поможет. Лиса распознает. Она здесь вчера проходила. Пойду. Надо своих искать.

– Ага, счастливо.

Заяц побрел дальше. Иваныч и Зина посмотрели ему вслед, повернулись, пошли дальше.

Открывались новые места, сложные, трудно мыслимые.

– Ого, – тихо сказал Иваныч, но тут же спрятал возникшее восхищение как можно глубже.

– А что это вокруг? – испуганно спросила Зина

– Лучше не думать. Это то, что вокруг… Оно ждет, что мы будем думать о нем и разгадывать его. Небось и уловки приготовило. А мы вообще не будем думать об этом. Просто дальше пойдем. А то и сгинуть можно с мыслями разными.

– А чувствовать это можно?

– Лучше и не чувствовать. А то оно, раз за мысли не смогло зацепиться, так за чувства будет.

– А ты знал хотя бы, что цвета такие бывают?

– Не знал, конечно, но удивляться тоже не стоит. А то оно за удивления наши зацепится. И не бойся, главное. За страхи зацепится уж наверняка, будет даже хуже, чем раньше было. Я и раньше к особой сложности так относился. И ничего, выжил.

Свет вместе со всей природой перестал быть понятным. Невдалеке появился новый заяц, столь же увлеченный, идущий навстречу. Иваныч внутренне подготовился к встрече, кивнул Зине, чтобы та не забыла жевать траву. Как только заяц приблизился, Иваныч выкрикнул:

– Доброго дня, сочной травы.

Заяц благодарно закивал.

– Вы же не в ту сторону идете, – несколько удивленно сказал он. – Я там был, там нет ничего.

– А мы там были, – Иваныч махнул рукой в сторону, откуда они пришли. – Там тоже ничего путного. Идем, куда идется.

– Сложно все стало. Земля тяжелеет, непонятностей набирается. Лисы хитры стали. Что делать-то?

– Убежден, что у лис те же проблемы. И на них кто-нибудь охотится, и они бегут, а места не найти. И покой для них тоже усложнился. Ты, наверное, думаешь, что смерть как лиса приходит?

– Конечно.

– Глупости это все. Я знал одного человека, так он подумал, что смерть как заяц приходит. Увидел зайца, испугался.

– Глупый совсем.

– Ага, глупый. Лисы, наверное, думают, что смерть как человек с ружьем приходит. А я и был не так давно человеком с ружьем и ни к каким лисам перед их смертью не ходил. И боялись меня меньше, чем когда я зайцем стал.

– Я же говорю, сложность стала немыслимой. Смерть, видимо, тоже сложной приходит – так, что не распознаешь ее.

– Пройдет это все. Это мир защищается так. Он тоже боится смерти.

Они подошли к новым травам. За открытым местом с редкими деревьями, кустами и мусором виднелись незнакомые дали, уже несложные, манящие.

– Туда нельзя, – заяц заметил взгляд Иваныча. – Не думай даже. Там лисы живут.

Иваныч кивнул Зине, указав, чтобы та выплюнула траву. Сам же молча, не торопясь, снял костюм, отряхнул одежду.

– Лисы живут, говоришь? – он приобнял Зину. А Зина положила голову на плечо Иваныча, предвкушая красоту и ясность лисиных владений.