Мне хочется кричать, топать ногами и бить посуду, но я молчу. Крик давно стал для меня недосягаемой роскошью, а устраивать истерики и идти наперекор родительскому решению, и подавно большой грех.

Надо бы радоваться и благодарить бога и батюшку за шанс стать женой и матерью, но не получается. Горечь обиды изнутри всю душу разъедает. Они сосватали меня за Гришку! За этого рыжего, конопатого, лопоухого и нескладного юношу, который вдобавок и младше меня на четыре года!

Как представлю, что вся деревня будет меня видеть в свадебном одеянии рядом с ним, завыть белугой хочется. А ещё и детей от него рожать! Они же такими же конопатыми и лопоухими будут! А если девочкам черты отца достанутся? Разве сможем мы им потом хороших парней сосватать? Вон, Гришкины родители рады-радёхоньки, что хоть кто-то на их сыночка позарился. Пусть и от безысходности, от невестиного недостатка, зато какая красавица женой их пугала станет.

Тут же себя одёргиваю и начинаю молитву читать. Гордыня — это страшный грех! Надо с благодарностью принимать свою судьбу. Бог терпел и нам велел. Родители мои уже отчаялись немую дочь замуж выдать. Многие в нашей деревне думают, что это кара господня на меня и мою семью обрушилась.

Онемела в семь лет, да так и не заговорила. И без толку родители всех уверяли, что это случайность, сильный испуг. Волка я тогда в лесу увидела. Далеко от дома отошла по глупости, и хищник на меня выскочил. Я помнила, что отец сказывал тихо себя вести, когда на зверя дикого наткнёшься. Вот я и замолчала.

Стояла столбом ни жива, ни мертва от страха и только господу молилась, чтобы он меня спас.

Я ведь от рождения бойкой девчонкой была, говорушкой, непоседой. В разные неприятности влипала с завидным постоянством. А сейчас стояла и молила про себя о спасении, обещая, что больше ни слова не скажу, если жива останусь. Ведь и батюшка меня всё время попрекал длинным языком.

«Жена должна быть кроткой и молчаливой, должна мужчину слушаться, а ты как бесёнок маленький. Кто тебя замуж возьмёт?»

Что если батюшка прав, и моя разговорчивость от лукавого? И господь решил избавить родителей от такой напасти?

Я закрыла глаза, ожидая страшного. Волк уже на меня шёл, скаля зубастую пасть. Но тут прогремел выстрел. Оказывается, неподалёку, на моё счастье, охотники были. Господь спас меня, и я стала нести, данный ему обет.

Родители долго вымаливали мой недуг, а потом сдались, решив, что на всё воля божья. А как стукнуло мне семнадцать лет и пришло время мне жениха подбирать, никто не изъявил желания. И в восемнадцать никто не явился, и в девятнадцать, и в двадцать.

Я так надеялась, что Иван сватов пришлёт, всё время на него украдкой поглядывала, но ему нашли невесту в другом селении. А потом и Коля женился, и Саша, и Вася…

И из других деревень в наш дом сватов не спешили засылать. А меж тем время младшей сестры подошло. Нехорошо, когда меньшая раньше старшей замуж выходит. А женихи уже стали порог обивать. Настёна тоже красоткой выдалась — всем на зависть, парням на усладу. И всё остальное в ней ладно было. Не невеста — загляденье. А тут я бельмом на глазу у семьи и всей деревни. Вот и пошёл батюшка на такой шаг от отчаяния.

В селении давненько говаривали, что ни одна девка за Гришку по доброй воле не пойдёт. Коли у меня голос был бы, и я б не пошла. Но немота дала ответ вместо меня. Вот и решили две семьи породниться, избавившись каждая от своей ноши.

Гришка и рад-радёхонек. Никакие проклятия его не пугают. А мне хоть в болоте топись, как представлю, что с ним надо спать ложиться да по утрам миловаться. Как эта картинка перед глазами всплывает, сразу беспросветная тоска накатывает.

И аккурат в день сватовства решаю я сбежать, чтобы хоть ещё на денёк свою участь отсрочить. Невмоготу мне было, хотя и корила себя, и призывала к смирению. Но всё пустое.

Слёзы с самого утра душили, а родители думали, что я от радости реву. А я даже написать о своих страданиях не решалась, чтобы их не расстраивать, да на гнев батюшки не нарываться. Могла ведь указать, что не хочу за Гришку замуж, но так и не посмела супротив господа да отца своего пойти. Знала, какой это грех и позор.

Да не удержалась всё-таки, убежала в лес. Хотя до самого вечера уговаривала себя покориться. А как сбежала, так меня такое чувство стыда и раскаяния накрыло, что невмоготу было домой возвращаться и родителям в глаза смотреть.

Представляла, как им из-за меня краснеть пришлось, как Настёне тошно из-за такой сестры нерадивой да невдалой, и слёзы сами собой из глаз градом на мёрзлую землю катились.

Проревела до самого вечера, а когда собралась с духом, чтобы домой идти да родителям на глаза показаться, услышала, что в селении что-то неладное творится стало. До меня долетали крики, выстрелы и рёв моторов. А потом лес заревом огненным полыхнул.

Очень страшно было, но я пробралась к околице незаметной тропкой и за кустами притаилась. Видела, как страшные мужчины, что не однажды к нам в поселение хаживали, поджигают дома с людьми, запертыми внутри.

Мне кричать хотелось, броситься к своим, но я только наблюдала за зверством, происходящим в эту минуту передо мной. Я чувствовала ещё тогда, когда эти люди к нам с миром приходили, что страшнее дикого зверя они. Опаснее, беспощаднее. Да и батюшка это понимал…но просили они у нас невозможного — укрыть беглых заключённых, чтобы потом их переправить вниз по реке. Лодки у нас имелись, сноровка и знание диких мест.

Говорили, что денег дадут очень много. А на что нам деньги? Мы всегда к ним относились как к фантикам от конфет.

Но эти люди были настойчивыми. Они стали приходить чуть ли не каждый день. Сначала торговались, а потом к угрозам перешли. Но никто не верил, что они решатся на подобное зверство.

Как же хочется сейчас кинуться к своему дому, но я словно в землю вросла. Ненавидела себя за трусость, взывала к господу в безутешной безмолвной молитве, слыша крики своих родных. Но всё было тщетно. Огонь безжалостно пожирал всё, что мне было дорого, а я смотрела и поверить не могла, что это всё наяву происходит.

Батюшка ведь всё время повторял, что ежели жить по Канону, не грешить, не гневить господа, то всевышний обязательно заступится, поможет, убережёт.

Почему же не спас? Неужто я его своим самовольством и гордыней прогневила? Неужто по моей милости столько невинных душ погибло?

В грудине болело так, будто мне живьём всё нутро вынимают. Упала на землю, проваливаясь в бездонную чёрную яму. А когда в себя пришла, к селению уже другие люди подъехали.

Отползла как можно дальше, чтобы ненароком себя не выдать. Что мне теперь делать? Как выживать одной в холодном лесу? Пешком ведь не дойти живой до соседнего селения. Оно в ста километрах от нашего, если прямиком по реке. Мы туда с родителями несколько раз на лодке плавали. Но теперь и её не стало. Я видела, как страшные люди в ту сторону шли. Наверняка они забрали все лодки. Знали они, что на ней можно быстро скрыться, и следов не найдут.

Обхватила дрожащими руками дерево и тихонько поднялась. Ноги отказывались слушаться, всё тело сковала слабость, а душу одолело отчаяние.

А потом я увидела большого небритого мужчину, который приходил с теми страшными людьми.

Я стояла и шевельнуться боялась. Понимала, что если он меня увидит, то почти наверняка убьёт. Я хоть и немая, но далеко не дура. Знаю, что свидетелей в живых не оставляют. А я видела, как он приходил с теми страшными людьми. А если этот мужчина и с полицией связан, то мне точно не жить.

Я пыталась слиться с местностью, даже дышала через раз, но в итоге не смогла выдержать напряжения. Дёрнулась резко, когда крыша моего дома обрушилась с жутким треском.

И он увидел, и я побежала. Откуда только силы взялись? Неслась так, что ног под собой не чувствовала. Мужчина пытался остановить, убедить, что не тронет. Но нет ему веры! Лучше умереть, чем к такому в лапы попасть.

Я осознанно на лёд выскочила. Знала, что он ещё тонкий, непрочный, но рассчитывала, что меня он сможет выдержать. Обернулась, чтобы только убедиться, что этот огромный мужик не бросился за мной. На мгновение лишь замедлилась, но этого хватило, чтобы лёд не выдержал.

Отец всегда учил, что нельзя останавливаться, оказавшись на непрочной ледяной корке. Нужно двигаться, а ещё лучше — лечь и ползти, чтобы нагрузка на большую площадь распределилась. Но страх и пережитое помутили разум, заставив на мгновение забыть научения батюшки.

Лёд утробно заворчал, как будто проснулся дикий зверь, почуяв добычу. Потом россыпью трещин пошёл и за секунду проглотил меня, только облизнувшись ледяными брызгами воды.

Холод сразу сковал разгорячённое после пробежки тело, судороги свели руки и ноги. Я пыталась грести, но сил хватило только на то, чтобы один раз вынырнуть и воздуха глотнуть. А потом я смирилась с неизбежным. Лучше так, чем попасть в лапы к беспощадному, страшному зверю. Просто нужно немного потерпеть, и я встречусь с родителями и сестрёнкой.

Лёгкие раздирает от боли, но это продолжится недолго, а потом не будет страха, терзаний и чувства вины. Всё уйдёт и наступит благодать.

Но господь не захотел принять меня в свои тёплые, любящие объятия. Он не хочет избавить меня от страданий, отдавая в руки этому страшному мужчине. Хочется молить о пощаде, но я снова молчу и чувствую, будто в транс впала. Только ртом воздух хватаю, который дерёт горло и обжигает лёгкие.

В себя прихожу через несколько минут и понимаю, что мужчина меня почти до берега уже донёс. Пытаюсь вырваться, но огромные ручищи держат, словно железные тиски. Мужчина снова пытается успокоить, а у меня в голове возникает мысль о том, что если бы он хотел убить, то ему стоило просто подождать, пока я сама захлебнусь. Но нет, этот человек, в руках которого я словно невесомая пушинка, кутает меня в свою куртку и платок, потом прижимает к себе и несёт на руках к селению.

Не угрожает, не мучит и после пытается помочь. Только не знаю, зачем ему это. Сейчас у меня плохо получается думать. В глазах картинка то и дело чёткость теряет, а на тело накатывает неимоверная слабость. Я замёрзла, устала, а душа на осколки разлетелась — ни собрать, ни склеить. Хочется забыться и уснуть, а проснувшись осознать, что это было всего лишь ночным кошмаром. Матушка и батюшка живы и журят за то, что своеволие допустила в угоду своей гордыни.

Я бы сейчас с радостью порку ивовыми прутьями выдержала и суточную молитву в углу на коленях, на соли. Приняла бы наказание с радостью, лишь бы всё оказалось страшным сном и не более.

Но огромный мужчина куда-то ведёт меня, а потом буквально силой в бесовскую машину запихивает. Я зажмуриваюсь от страха. Время всё идёт, а кошмар не заканчивается.

Украдкой начинаю взгляды на мужчину кидать, чтобы понять, чего мне ожидать от него. Рассматриваю большие руки, сжимающие руль. Они бугрятся мускулами. Я таких рук ни у одного мужчины из нашего селения не видела. А этот, если захочет, двумя пальцами меня пополам переломает и не заметит.

Мы очень долго куда-то едем, в машине уже жарко становится, но я всё никак согреться не могу. Мокрые вещи прилипли к телу, но все неприятные ощущения как-то отстранённо воспринимаются. Перед глазами горящие дома родного селения, лица матушки, батюшки и сестры.

Как я ей завидовала, ведь Настёнку видный парень засватать хотел.

А теперь осталась только я. Одна одинёшенька в этом огромном, непонятном и страшном мире. А ещё мужчина этот. Михаил, кажется. Он новое испытание для меня приготовил. Хочет, чтобы я в бесовскую коробку по доброй воле зашла. Остаётся только господа молить, чтобы сжалился, пощадил и уберёг.

На инстинктах действую, хотя сама недавно смерти у всевышнего просила, чтобы к любимым отправиться. Большой грех это, но я снова смалодушничала. Видимо, не зря боженька меня наказывает. Испорченная я насквозь.

После моего яростного сопротивления Михаил прекращает попытки затянуть меня в лифт, кажется, и мы долго поднимаемся по лестнице. Я еле-еле ноги переставляю. Сил нет совершенно, а ещё и мокрая одежда к земле тянет.

Мужчина приводит меня в свою квартиру и настаивает на том, чтобы я приняла горячую ванну. Но я не хочу ничего. Только побыть в одиночестве, выплакать своё горе, и чтобы никто не трогал. Закрываюсь в ванной и погружаюсь в свою боль. С головой в неё ныряю. Именно она вместо воды окутывает моё тело, разливается по венам кипятком вместо крови, скручивает все внутренности до горячих спазмов. Тяжело дышать, невыносимо осознавать случившееся.

Мне кажется, что время остановилось, и я замерла вместе с ним, застряла в мгновении безысходности. Из болезненного небытия меня выдёргивает Михаил, ворвавшись в ванну диким неуправляемым зверем. Настоящий разъярённый медведь. Он меня пугает своей массивностью. Я ему не доверяю, ведь он приходил с теми людьми и наверняка знал, что они задумали.

А теперь хочет хорошим казаться? Заботу проявляет, чтобы свою вину передо мной загладить? Такое невозможно искупить! Никогда…

Этот медведь пытается уговорить меня раздеться, чтобы не заболела, но я всё воспринимаю, словно через туман, да и плевать мне на болезнь. А вот когда он начинает меня из ванны вытаскивать, пугаюсь не на шутку. Восприятие реальности обостряется, пробуждая инстинкт самосохранения.

Отбиваться пытаюсь, но супротив такого детины мне поставить нечего. Когда он одежду с меня срывать начинает, понимаю, что всё…надругается сейчас, достоинства лишит и ничего ему за это не будет. Да и я отбиться не смогу.

Вижу ведь его потемневший взгляд. Но вопреки логике продолжаю сопротивляться, и в итоге мне удаётся хорошенько стукнуть мужчину по лицу. Он стонет, хватается за глаз, а у меня сердце в пятки уходит. Вот сейчас как ударит, я костей не соберу. Но Михаил, вопреки моим ожиданиям, отпускает меня из захвата, а после подбирает мокрую одежду и уходит. Я тут же хватаю одеяло и закутываюсь в него по самую макушку.

Он видел меня голой! Какой позор…стыдоба и грех. Женщина только перед мужем может в таком виде представать. Но от меня сейчас мало, что зависело. Молюсь и про себя прошу прощения у господа.

А Михаил возвращается с чаем и бутербродами. Извиняется за то, что силу применил, испугал и ставит еду на стол. Есть совершенно не хочется. А даже если бы хотелось, то нельзя. Мужчина должен молитву над трапезой прочесть, иначе грех.

Так и лежу, закутавшись в одеяло и изнывая от внутренней боли. Ощущение, что и слёз уже не осталось. Глаза огнём пекут, а влаги не появляется. Даже не понимаю, когда засыпаю. В один момент меня просто выключают.

Просыпаюсь совершенно разбитая. Слышу, как Михаил чем-то гремит. Наверное, на кухне возится. Долго не решаюсь встать, но в итоге поднимаюсь, укутываюсь в простыню до самого подбородка и тихонько выхожу в коридор.

Мне нужно забрать свои вещи. Негоже девушке в чужом доме да в таком срамном виде. Михаила, и правда, на кухне застаю. Он в переднике стоит возле стола, раскладывая по тарелкам кашу. И впервые я украдкой мужчину чуть лучше рассматриваю. Сейчас он домашний и не такой страшный. Рукава майки закатаны, на ногах мягкие спортивные брюки и тапки в виде больших серых зайцев.

Меня так эта картинка шокирует, что я не сразу улавливаю, когда Михаил на меня внимание обращает. Тут же глаза в пол опускаю и подумываю сбежать, но мужчина за стол усаживает и пытается накормить.

Я смотрю на кашу и не знаю, как объяснить, что не положено есть, не прочитав молитву. Но, слава богу, Михаил сам находит решение проблемы. Он интересуется, умею ли я писать, и мне только кивнуть остаётся. Раньше мы с родителями так и общались. Я везде с собой листок бумаги с карандашом носила. А когда из дома убежала, то взять их с собой забыла. Не думала, что с кем-то контактировать придётся.

Михаил протягивает мне блокнот, и я пишу своё имя. А потом и о молитве перед едой сообщаю. Женщина может сама пищу благословить, только в том случае, если мужчины рядом нет. А если есть, то только он должен это делать. Таков божий закон.

Михаил совершенно не умеет молиться, но всё же находит нужные слова. И каша оказывается на удивление вкусной, но у меня абсолютно нет аппетита. Через силу заталкиваю в себя несколько ложек, потому что, в противном случае боюсь, что Михаил сам силком меня накормит.

А потом он ещё раз экскурсию по квартире проводит и уходит. Наконец я остаюсь одна.

Брожу по его жилищу, рассматривая обстановку, и не понимаю, как можно так жить. Квартира холодная и неприветливая. Просто четыре стены, мебель и тряпки на окнах. Даже маленького цветочка на подоконнике нет. Тоскливо и неуютно.

Стою у окна, рассматривая улицу внизу. Люди, словно муравьи — снуют туда-сюда, торопятся куда-то, бегут, не поднимая головы, чтобы посмотреть на небо. А оно красивое…сейчас налитое свинцом, грозное, тяжёлое. Небеса сыплют на людей мелкий снежок, меланхолично заметая улицы.

Мама всегда в честь первого снега пироги с грибами пекла. Обхватываю себя руками, ощущая, как всё тело холодом сковывает. Возникает чувство, что я стала героиней волшебной сказки, превратившись в Снежную Королеву. Нам редко читали в детстве и то, только что батюшка одобрит. На полке стояла пара книг со сказками. Снежная королева была одной из самых любимых.

Меня бьёт крупная дрожь, а глаза вновь наполняются слезами. Забираюсь под одеяло, сворачиваюсь клубочком, но всё никак не могу согреться. Острые льдинки впиваются в кожу, но она почему-то не превращается в ледяной кокон, а напротив — огнём горит. Понимаю, что заболела. И дышать постепенно становится всё труднее. Внутри грудной клетки будто что-то простреливает.

К моменту возвращения Михаила сил уже совершенно не остаётся. Даже руку поднять не получается. Кажется, что она неимоверной тяжестью налита. Что я сама превратилась в нечто тяжёлое, пригвождённое к кровати. Встревоженное лицо мужчины начинает расплываться перед глазами. Я какое-то время ещё пытаюсь проморгаться, но быстро сдаюсь. Сил нет даже на это.

И постепенно совсем уплываю в липкую темноту. Мне то жарко, то холодно. Я пытаюсь скинуть с себя неприятные путы, но не выходит. Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем снова открываю глаза и осмысленно смотрю на Михаила. Сейчас его лицо вижу чётко и знобит меня уже меньше.

— Привет, — улыбается. — Ты как? Что-нибудь болит?

Внимательно прислушиваюсь к себе и отрицательно качаю головой. На удивление это действие даётся мне довольно легко.

— Это хорошо. Но сейчас нам предстоит серьёзный разговор.

И после этого Михаил рассказывает мне о заболевании, о том, что приходил врач и назначил лекарства, и о том, что теперь ему придётся быть моим медбратом, чтобы меня не госпитализировали. А я должна слушаться и не сопротивляться лечению.

Рассказ Михаила приводит меня в ужас. Мало того, что я понимаю, как проходил осмотр, так и ещё и осознание греховности происходящего приходит.

Остервенело мотаю головой, показывая, что не разрешу к себе притрагиваться. Никаких иголок, воткнутых в своё тело, не потерплю.

— Маша, это необходимо. Я же объясняю, что если ты откажешься, то тебя госпитализируют, привяжут к кровати и точно не спросят согласия и уговаривать не будут. Я не хочу заставлять тебя силой. Для меня самого это стресс. Я никогда уколов не делал и боюсь тебе боль причинить. А если ещё и насильно это делать придётся, то совсем нехорошо выходит. Ты подумай. И таблетки врач прописал. Не заставляй меня их силком тебе в горло запихивать.

Задыхаюсь от страха, возмущения и стыда, вцепляясь в одеяло, которое натянула до самого подбородка.

— Сейчас, — говорит Михаил и уходит. А возвращается с блокнотом и ручкой. — Ты хочешь мне что-то сказать?

Хватаю бумагу и вывожу дрожащими руками:

«Грех!»

— Не грех это, — вздыхает Михаил.

«От нечистого!» — вывожу и смотрю яростно на мужчину.

— И что мне с тобой делать? Я не хочу, чтобы тебе ещё хуже было. У меня ответственность за тебя. Если ты не согласишься на лечение, то придётся отправить тебя в больницу. Маш!

Мотаю головой и закрываюсь одеялом полностью, отворачиваясь к стене. Слышу тяжёлый вздох Михаила и его шаги. Он покинул комнату. И только я немного расслабилась, как он вернулся с тарелкой супа.

— Тебе поесть надо. Молитву над едой я прочёл. Садись и бери ложку.

Смотрю на суп, принюхиваюсь и отодвигаю тарелку.

— Что опять не так? — вздыхает Михаил.

«Пост!» — пишу на листке.

— В жопу! — срывается он, заставляя меня вздрогнуть и попытаться отползти подальше. — Ещё мне этого только не хватало! Ты заболела и тебе необходимо нормально питаться, а не травой этой. В бульоне есть природный антибиотик. Считай это народным средством лечения. Так что, бери ложку в руки и вперёд!

Упрямо сжимаю губы и мотаю головой.

— Ладно, придётся по плохому.

Михаил ставит тарелку на тумбочку, а потом садится рядом со мной на кровать и одним чётким, быстрым движением пересаживает меня на свои колени. Пытаюсь вырваться, но куда там! Он скручивает меня по рукам и ногам, плотно заматывая в одеяло, как маленькую.

— А теперь рот открывай, если не хочешь, чтобы я ещё и клизмы тебе делал.

У меня глаза на лоб лезут.

— А как ты думала? — усмехается этот огромный бородач, подсаживаясь ближе к столу. — Открывай рот.

Я только плотнее губы сжимаю. Он же несерьёзно по поводу клизмы? Человека нельзя так накормить! Или он просто поиздеваться надо мной хочет?

— Быстро! — рявкает Михаил. У него явно закончилось терпение.

Мне страшно, но я не сдаюсь. Тогда он зажимает мне нос, заставляя открыть рот, после чего вливает в меня ложку бульона.

— Глотай, — рычит.

И от страха я глотаю.

— Ну вот, раз уж ты уже разговелась или как там у вас правильно, то теперь и сама справишься.

Он выпускает меня из захвата, вручает ложку в руки и кивает на тарелку.

— Ешь или я весь суп в тебя подобным образом волью. Ты же этого не хочешь?

Мотаю головой, всхлипывая. А потом осторожно начинаю есть. Инстинкт самосохранения снова перебивает всё остальное.

Михаил ждёт, пока я не доем всё до капли, после чего забирает тарелку, удовлетворённо кивая.

— Надеюсь, с уколами и таблетками всё будет без предварительного принуждения, — говорит он, вызывая во мне бурю негодования. А ещё я чувствую страх и беспомощность. Понимаю, что к моему мнению никто здесь прислушиваться не будет и согласия ждать тоже.

Михаил дал это понять, ещё когда раздевал меня, наплевав на протесты с моей стороны.

Хмурюсь и отворачиваюсь к стене.

Неприятно было принуждать Машу, но понял, что по-другому у меня накормить её не получится. Надеюсь, она сделала правильные выводы, и уколы у нас пройдут не в таком стрессе. А их уже скоро делать нужно будет. Бросает в холодный пот при одной мысли.

Я беру инструкцию, оставленную Константином Львовичем, внимательно её перечитываю, потом смешиваю антибиотик с лидокаином, выдавливаю пару таблеток из блистера и обречённо топаю к Маше в спальню. Она делает вид, что спит, хотя я заметил, как девушка вздрогнула, когда я зашёл.

— Ну что, Спящая красавица, давай-ка лечиться, — кладу лекарства на тумбочку. — И я знаю, что ты не спишь.

Маша испуганно распахивает глаза и поджимает губы.

— Переворачивайся на живот. Если не будешь дёргаться, то будет не так больно.

Но девушка упрямо остаётся лежать в прежней позе. Хочется издать страдальческий стон, но я сдерживаюсь. Надеялся, что сегодняшний обед заставит её сделать правильные выводы, но, видимо, ошибся. Упрямая.

— Ещё раз прошу по-хорошему, а потом начинаю применять силу, — угрожаю, но стараюсь голос сделать как можно мягче. — Ложись на живот.

Ничего не происходит. Интересно, она и с родителями такой же упрямицей была? И почему оказалась в лесу совершенно одна?

С тяжёлым вздохом подхожу к кровати, одним ловким движением хватаю её за запястья, заводя руки над головой и заставляя лечь навытяжку, а потом второй рукой переворачиваю её лицом вниз. Слышу, как Маша возмущённо сопит и пытается брыкаться, но тут же пресекаю все попытки вырваться, садясь на неё верхом и зажимая ногами.

— Ты думала, что я просто так сказал, что силу применю? Пора было бы уже понять, что шутить — это не моё. Я пустыми угрозами не разбрасываюсь.

Начинаю задирать подол сарафана, когда впервые слышу Машин голос. Она мычит и всхлипывает, сама, пугаясь произнесённого звука. Даже замирает ненадолго, облегчая мне задачу.

Тянусь к столу, беру шприц и зубами снимаю колпачок. Скольжу взглядом по распластанному телу, понимая, что мысли начинает уводить в сторону от лечения. Сам себе по морде готов дать отрезвляющую оплеуху. Видимо, напарник прав, и мне действительно следует пар спустить, вызвав к себе женщину.

Только не умею я так. Мне гадко от мысли о том, что я буду размениваться на проститутку. А искать порядочную даму просто нет сил и времени. Да и такая женщина будет требовать постоянных отношений, а я не хочу. Я всегда их избегал.

Втягиваю воздух сквозь зубы, сосредотачиваясь и занося руку для укола. А потом шлепком ввожу иглу, как врач учил. Маша вздрагивает, но не производит новых попыток к освобождению. Мне кажется, ей просто страшно, поэтому она затаилась как маленькая беззащитная мышка.

— Не больно? — интересуюсь, вводя лекарство.

Ответа не удостаиваюсь. Маша меня просто решила игнорировать.

Доделываю укол и даю девушке свободу. Она тут же группируется и отворачивается к стене, подтягивая колени к подбородку.

— Теперь таблетки, — «радую» пациентку. — И давай на этот раз самостоятельно? — произношу с мольбой в голосе.

Протягиваю Маше лекарство и стакан воды.

— Пей.

Она со злобой смотрит на меня, потом переводит взгляд на мою ладонь, хватает таблетки и швыряет их в стену. С тяжёлым вздохом поднимаю, отряхиваю и снова протягиваю их ей.

— Что упало у студента — то упало на газетку, — вспоминаю старую шутку, пытаясь разрядить обстановку. По глазам вижу, что Маша понимает смысл, но веселее ей от этого не становится.

— Ещё одна попытка самостоятельного лечения, после чего я лично запихну таблетки тебе в горло. Так кошечек с собачками лечат. К человеку, я думаю, тоже такой способ применим.

По глазам Маши понимаю, что она обещает мне ампутацию пальцев, если только сунуться посмею. Что же, придётся проигнорировать безмолвную угрозу. Только ещё раз киваю на таблетки в открытой ладони, показывая, что сдаваться не намерен.

Маша поджимает губы и берёт, наконец, лекарство. Быстро закидывает таблетки в рот, запивая их водой.

— Рот открой и покажи, что проглотила, — не намерен так легко поверить в то, что удалось уговорить девушку.

Она зло смотрит на меня, но демонстрирует, что таблетки выпила.

— Вот и умница, — киваю удовлетворённо и чуть не пропускаю стакан, летящий мне в голову.

Уворачиваюсь в последнюю секунду. Да эта девушка — настоящая строптивица! И как она умудрилась такой вырасти в столь суровых условиях, где женщины не смеют мужчине и слова поперёк сказать.

Молча поднимаю стакан, издав смешок. Даже не разбился. Интересно, на каком заводе делали?

— Теперь можешь ложиться спать. Утром лечение повторим. Тебе на завтрак какую кашу сварить: овсяную или манную? А может быть, рисовую?

Но меня игнорируют, отворачиваясь к стене и делая вид, что я пустое место.

— Тогда на свой выбор.

Долго не получается заснуть. Лежу, прислушиваясь к звукам в соседней комнате. Кажется, Маша пару раз крадучись, словно воришка в туалет ходила. Даже смешно. Хотя ей, наверное, совсем смеяться не хочется. Маленький запуганный зайчонок. И что мне с ней делать?

А утром наши мучения повторяются. Нет, завтрак Маша съедает без уговоров и насильственных действий с моей стороны. Я прочитал, что антибиотики нельзя принимать с молоком, поэтому добавил в кашу сухие растительные сливки, за которыми сбегал в круглосуточный магазин. А ещё порезал банан, чтобы было не так пресно.

Маша, судя по выражению на лице, мои старания оценила. Рано радуется. Днём её снова ожидает бульон. Нечего тут со своими постами нервы мне выкручивать. Ослабленному организму нужна нормальная пища. И мне всё равно, что там у неё за причины для отказа. Переживёт её бог, если девчонка супа поест.

Да, тяжко нам будет общий язык находить. Я — прагматик и атеист и она — настолько же религиозная.

— Так, а теперь уколы. Утром по назначению два. Подставляй свою пятую точку и без фокусов давай обойдёмся.

Маша смотрит на меня, как на врага народа. Взгляд затравленной волчицы. Сопит, губы кусает, глаза на мокром месте, но медленно начинает ложиться на живот.

— Умница, — подбадриваю я. — Постараюсь сделать всё быстро. И сарафан свой подними, пожалуйста.

Мог бы и сам, но меня даже после вчерашнего долго потом не отпускало. Я возбудился, блин, и ничего с этим сделать не мог. Меня на эту девушку, как легаша на дичь в стойку выводит. И да, Маша даже спит в своём сарафане. Сегодня же надо сходить и купить для неё какую-нибудь сменную одежду и бельё, что ли…

Маша медленно подол задирает, стараясь ни сантиметра лишнего, моему взгляду не представить. А сама красная, как варёный рак. Я только уши сейчас вижу, которые алеют, но могу представить цвет лица. Даже ноги порозовели. Хоть вслепую укол делай, так меня эта картина заводит.

Вздыхаю и стараюсь сосредоточиться на лечении. Маша едва уловимо вздрагивает, когда иглу ввожу.

— Потерпи несколько дней. Надеюсь, скоро эти экзекуции закончатся, и Константин Львович только таблетки оставит.

Маша стойко выдерживает неприятную процедуру и тут же юбку со злостью одёргивает, как только слышит, что я закончил.

— Сегодня ты была послушной девочкой, — пытаюсь пошутить. — Медведь принесёт тебе леденец на палочке.

Моя шутка остаётся неоценённой, поэтому я со вздохом выхожу за дверь.

В магазине долго брожу по рядам с женской одеждой. Блин, как же сложно найти что-то закрытое и скромное в куче модного тряпья! Одни дырки, блёстки и прочий «срам». Уверен, Маша так бы и выразилась, увидев всё это разнообразие разноцветных тряпок. Правда, недавно в моду бесформенные свитера и непонятного вида джинсы вошли. Но выглядят они не лучше, чем дырки со стразами. Ощущение, что одни вещи сняли с проститутки, а другую половину с какого-то бомжа. Что за дичь? Это реально может кому-то нравиться?

Я в своей оперской берлоге совсем от жизни отстал. У меня другой контингент перед глазами, который одевается всегда одинаково — кожанки да джинсы. За редким исключением. А в пути от дома до работы и обратно нет особого желания по сторонам пялиться.

Еле нахожу что-то подходящее. Юбку в пол, несколько кофточек, включая бесформенный свитер. Он Маше до колена будет. Не факт, конечно, что она его наденет. Но выглядеть в этой вещи будет мило и уютно — сто процентов.

Ещё беру спортивный костюм с максимально просторными брюками и несколько комплектов спортивного белья, плюс ночную рубашку — самую длинную, какую только найти удаётся. Другое Маша точно не оценит. Взглядом натыкаюсь на стенд с женскими шарфами и платками и беру несколько, вспоминая, что моя подопечная в свой огромный парашют всё время кутается.

Пакетов получается в итоге прилично, и я со всем этим барахлом заваливаюсь к Маше.

— Вот, — протягиваю ей сумки. — Это тебе. Постарался купить самое скромное из того что было в магазине.

Девушка смотрит на пакеты, не высказывая по поводу подарков никакого энтузиазма.

— В общем, разбирай, а я пошёл обед разогревать, — ставлю покупки на пол.

К моему удивлению, Маша появляется на кухне спустя всего пять минут. Держит в руках спортивный костюм, который кладёт передо мной на стул с таким выражением на лице, по которому сразу понятно, что носить она его отказывается.

— Что не так? — хмурюсь.

— «Брюки», — пишет Маша. — «Женщинам нельзя».

— А теперь я тебе расскажу всё преимущества брюк, и ты сначала подумаешь, стоит ли отказываться.

Маша смотрит с непониманием, хмурит тонкие бровки.

— Я тебе, когда уколы делаю, то приходится юбку до поясницы задирать. Вижу, как тебе неприятно выставлять своё тело напоказ. А в брюках достаточно только чуть резинку с одной стороны приспустить. Для меня будет доступен лишь тот участок, куда необходимо укол сделать.

Маша закусывает губу. Вижу, что терзается противоречивыми мыслями и эмоциями. Колеблется ещё несколько секунд, а потом забирает костюм обратно.

— Разумно, — киваю, возвращаясь к плите. — Приходи есть через пять минут.

Маша скрывается из вида, а потом возвращается в этом самом костюме и новой лёгкой косыночке. Удивительно, но смотрится вполне современно. Через плечо коса лежит, приковывая взгляд. В который раз на ней зависаю. Хочется распустить её, чтобы водопад волос по спине рассыпался. Пропустить бы русые пряди сквозь пальцы…

Поспешно отворачиваюсь к плите и нарочито сосредоточено разливаю суп по тарелкам.

— Надеюсь, сегодня не нужно будет тебя бульоном силком кормить?

Маша поджимает губы и сопит как ёжик. Не нравится, что снова мясной суп предлагаю.

— Слушай, мне побоку твои заморочки. Для меня сейчас главное — это польза еды для твоего организма. Хочу, чтобы ты скорее поправилась. Неужели считаешь, что из-за супа бог тебя накажет? Что за глупость? Нет, я не отрицаю, что за плохие деяния последует наказание свыше. Кто этим заведует — без понятия. Возможно, это просто закон вселенной. В бога я не особо верю, ты уж извини. Убийство, предательство, воровство — это плохие поступки. Но не суп! Понимаешь? Это просто еда.

Фух, впервые такую речь толкнул, аж язык заболел. Зато Маша после моих слов сама ложку взяла и начала есть. Ожидал, что может и в лицо мне этот суп вылить, но нет. И как в этой загадочной девушки могут уживаться такие противоречия? По их вероисповеданию мужчина — второе лицо после бога. Женщины обязаны ему подчиняться. А Маша то стакан в меня запустит, то ещё что-то наподобие вычудит. Девушка-головоломка.

Сначала у меня возникло элементарное желание или попросту порыв — защитить. А теперь хочется её разгадать. Она занимает все мои мысли. Занозой в голове засела, зацепила крепче гарпуна.

— Ты как себя чувствуешь-то? — интересуюсь, когда она пустую тарелку отставляет.

Маша пожимает плечами. Совершенно непонятный ответ.

— Болит что-то?

Мотает головой.

— Тогда что?

Снова пожимает плечами.

— Маш, я взял отпуск на работе, чтобы за тобой присматривать, пока ты болеешь. Но скоро он закончится, и мне придётся выйти на работу. Ты тут одна останешься. Тебе скучно будет. Подумай, чем бы ты могла заняться, и напиши список, чего купить. Хорошо?

Девушка распахивает широко глаза и озадаченно смотрит на меня, а потом спохватывается, хватает кружку с чаем и утыкается в неё взглядом. Вот и что я снова сделал не так?

Маша опять уходит в спальню. Сидит там безвылазно. Изредка, правда, в туалет бегает, стараясь это сделать, не попадаясь мне на глаза. Даже не знаю, как лучше себя вести, как поступить? Оставить её в покое и лишний раз не тревожить или попытаться отвлечь, не бросать Машу в одиночестве?

— Тебе, может, книг принести? Что ты сидишь, уткнувшись взглядом в стену? Так и с ума недолго сойти, — говорю, заглядывая к ней в комнату.

Она молчит и даже жестами не даёт ответ на мой вопрос.

— Или хочешь, приходи в зал. Посмотришь со мной телевизор.

Я сам не любитель, но ради неё включу запылившийся ящик.

На предложение просмотра телевизора Маша мотает головой.

— Тогда книги, — киваю и иду подбирать для неё что-то подходящее.

Бабушка у меня любила читать и библиотеку собрала приличную. Порывшись в бумажном добре, отложил томик Лермонтова, Пушкина и Джейн Остин. По рассказам бабули знаю, что эта зарубежная писательница хоть создавала женские романы, но вроде бы они были довольно целомудренными.

Кладу книги перед Машей, а сам ухожу в зал и всё-таки включаю телевизор, чтобы заполнить тишину. Возможно, и Маше так будет комфортнее. Звуковая завеса хоть немного отгородит её от меня. А может, она соблазнится и всё же выйдет из своей норки, поддавшись любопытству.

Знаю, что в общине телевизоров не было. Да какие телевизоры?! У них и электричества-то не водилось. Вечера коротали за лучинами как встарь. Даже представить такое сложно, живя в современном мире.

Как же я его боюсь! А сейчас ещё и ненавижу! Он совершенно не считается с моим мнением. Мне нельзя мясо — пост! Но ему плевать. И химию эту сатанинскую тоже в меня вливает силком. Я здесь никто. Сегодня он мне чётко дал это понять. Заботится, как же…

Для Михаила мои желания и моё мнение — просто пшик, пустое место. Неужели так всегда будет в моей жизни? Родители за меня всё решали, а теперь он будет? Кто он мне? Даже не брат! Если безмолвная, значит, можно мной командовать как вздумается?

Но разве могу я возразить этому огромному мужчине? Нет…

Поэтому и всё, что следует после супа приходится проглотить и смириться. Самое ужасное, что под юбкой нет даже белья, и Михаил на меня смотрит в самых интимных местах! Какой ужас!

Я не дура, знаю, что мужчины падки на женские прелести. И сейчас слышу, как Михаил дыхание задерживает, а потом оно у него меняется — учащается, становится неглубоким. Я шелохнуться боюсь. Даже уколы уже не так страшны. Во мне страх со злостью и стыдом во взрывоопасную смесь перемешиваются. Вот-вот саму в клочья разнесёт. Да разве можно так себя вести с беззащитной женщиной?

Теперь таблетки эти пихает. Я дохожу до точки кипения. На протесты мои по-прежнему не реагируют, поэтому глотаю эти сатанинские таблетки и швыряю стакан в голову Михаила. Меня перемкнуло. Смесь всё-таки рванула. Осознание сделанного накрывает через пару секунд. Хочется с головой одеялом укрыться, так как понимаю, что сглупила, снова свою дерзость показала, а это нехорошо. Не положено мужчине перечить, а тем более кидать в него посудой. Господи боже!

Михаил на удивление спокойно реагирует. Только обещает, что завтра лечение повторится, невзирая на моё нежелание. Видимо, нужно смириться. Но в душе горечь от собственного положения. Вроде бы он заботится обо мне. Говорит, что так надо, чтобы я выздоровела, но делает всё наперекор законам божьим.

Ночью то и дело просыпаюсь, возвращаясь мыслями к своему плачевному положению. Я даже в туалет хожу украдкой, чтобы на глаза мужчине не попадаться. Не хочу лишний раз его провоцировать. Промаявшись всю ночь раздумьями, к утру решаю покориться. Всё равно ведь добьётся своего, я, только зря силы потрачу.

На следующий день Михаил меня удивляет. Приносит целый пакет вещей. Я рассматриваю и мне даже многое нравится. Всё закрытое, включая бельё. И ткани такие приятные на ощупь, особенно у ночной сорочки. На ней даже кружево есть! Очень красиво и стыдно. Незнакомый мужчина бельё мне покупал. Какой срам! Вздыхаю и прижимаю ладони к щекам, пытаясь погасить на них пожар стыда. Вытаскиваю косынки, примеряю. Мне они тоже нравятся. А вот костюм сразу откладываю в сторону. Нельзя такое женщине носить! Брюки только мужчинам положены.

Это и пытаюсь донести до Михаила, но он такие аргументы приводит в пользу костюма, что я соглашаюсь его надеть. Снова на поводу у него иду и опять против господа. Но я успокаиваю себя тем, что так мой грех будет меньше. Пусть брюки, зато тела моего Михаилу видно не будет.

Даже суп в себя заливаю без возражений, но перед этим выслушиваю речь мужчины, в которой он чётко свою позицию озвучивает. Грешник, которому плевать на господа. Но неожиданно в его словах я нахожу разумное зерно, и сама этого пугаюсь. Поддалась на уговоры! Он испорченный и меня за собой тянет! Нельзя его слушать. НЕЛЬЗЯ!

А следующие слова мужчины заставляют меня растеряться. Я не знаю, как на них реагировать. Он подумал о моём досуге, и это так неожиданно и приятно, что я даже пугаюсь своих эмоций. Не должна я к этому варвару ничего положительного испытывать. Он просто усыпляет мою бдительность. Но ещё никто не интересовался тем, чем я хочу заниматься. Было только надо и нельзя. Всё просто и понятно, а сейчас нет. Сейчас у меня впервые за всю жизнь появляется право выбора. Пусть это и касается такой мелочи.

Голова кругом идёт, и я прячу взгляд, чтобы не выдать своего смятения. Никогда бы не подумала, что именно Михаил проявит ко мне подобное внимание. А если это происки Сатаны? Что если он усыпляет мою бдительность? Мягко стелет, чтобы ядовитые ростки в мою душу пустить.

Убегаю в спальню, забираюсь к себе на кровать и замираю, пытаясь в чувства прийти. А этот змей-искуситель снова появляется в поле моего зрения. Неймётся ему, хочет поскорее оплести паутиной соблазнов. И снова он пытается дать мне выбор. Предлагает посмотреть с ним телевизор или что-то почитать. Естественно, я бы предпочла чтение, но понимаю, что в этом и подвох. Сначала будет выбор, а потом грех искушения всё равно коснётся моей души, поэтому молчу.

Михаил сам приносит несколько книг и кладёт на стол. Даже не настаивает на телевизоре, что очень странно. Я ожидала от него обратного. Как только он уходит, беру томик Лермонтова и погружаюсь в чтение. Наконец-то у меня есть возможность хоть ненадолго от своих гнетущих мыслей отвлечься.

Но сосредоточиться надолго не получается. То и дело слухом вылавливаю происходящее в соседней комнате. Михаил включает свой телевизор. Я о нём только из рассказов слышала. Даже представить не могу, что это за страшная машина, но любопытно. Какой ужас! Вот он — соблазн. Я уже поддаюсь ему.

Усиленно пытаюсь на книге сосредоточиться, но голоса из соседней комнаты не дают. Там мужчина с женщиной разговаривают о чём-то. Прислушиваюсь. Про любовь говорят. Михаилу такое интересно? Да быть не может! Он чёрствое дикое чудовище, которое только прикидывается хорошим.

Время идёт, голоса сменяются. Теперь женщина рассказывает о том, что в мире происходит. Интересно. Какая же всё-таки слабая, поддающаяся искушению. Нет во мне стержня! Грешница. Не зря господь меня наказал. Видит он моё гнилое нутро.

Затыкаю уши и чувствую, как слёзы по щекам катятся. Какое-то время сижу недвижимо. Отмираю лишь тогда, когда мышцы уже затекли, и тело невыносимо ломит. И как раз в этот момент в комнату Михаил заходит.

— Как ты? — спрашивает заботливо. — Почему плачешь? — тут же его взгляд меняется. Становится пронзительным, колким.

Мотаю головой, показывая, что не хочу отвечать на этот вопрос.

— Время принимать лекарства и ужинать. Ложись, я быстренько укол сделаю.

Со вздохом безысходности принимаю нужное положение. И действительно, в брюках эта процедура не так неприятно воспринимается. Михаил быстро делает укол в открытый небольшой участок и тут же отворачивается.

— Теперь поедим, а потом таблетки. Их нужно на сытый желудок пить, чтобы потом плохо не было.

Сажусь, подбирая ноги под себя.

— Пойдём на кухню. Я тебе приготовил кое-что новое.

Любопытно. Снова соблазняет меня, заинтересовывает. Змей-искуситель!

Встаю и плетусь следом как дрессированная собачонка. Самой от себя тошно.

— Вот, — Михаил с улыбкой выставляет передо мной овощное рагу. — Я помню про пост. Бульон был вынужденной мерой, ты уж извини.

Вскидываю на него удивлённый взгляд. Неужели этому варвару всё же не плевать? Или он снова мою бдительность усыпляет? Ещё и молитву, как положено читает. Разве может это делать приспешник дьявола?

Сажусь за стол и осторожно пробую рагу. Немного пресное и чуть пригорело, но есть можно.

— Невкусно, — вздыхает мужчина. — Извини. Я старался. Правда.

Качаю головой, показывая, что всё в порядке.

— Из меня никудышный повар, — сокрушается Михаил. И так у него это естественно выходит, что невольно пожалеть хочется, а ещё улыбнуться. Ну где это видано, чтобы мужчина стряпал? — Я только кашу и умею варить. Да и бульон — дело нехитрое. А с рагу пришлось повозиться. И всё равно не удалось…

В порыве накрываю его руку, лежащую на столе, ладонью. Хочется утешить Михаила, показать, что я ценю его старания, хотя и не доверяю, побаиваюсь заботы со стороны этого огромного мужчины. Он с таким удивлением смотрит на это, что я сама в себя прихожу, вздрагиваю и отдёргиваю пальцы. Утыкаюсь в тарелку, не смея взгляд поднять.

Так в неловкости и заканчиваем ужин.

— Чаю?

Отрицательно качаю головой и срываюсь с места. Чуть ли не бегом в спальню возвращаюсь, захлопывая за собой дверь. Сомнительная крепость. Тем более Михаил нарушает моё уединение уже спустя пару минут. Снова заставляет принять таблетки и только потом в покое оставляет.

Телевизор так и работает. Один голос сменяет другой, а мужчина всё не выключает эту сатанинскую машину. Уже два часа ночи на часах. Кручусь, не в силах заснуть. И, в конце концов, не выдерживаю. Тихонечко встаю и иду в соседнюю комнату.

Свет потушен, и только всполохи от включённого экрана освещают пространство. Нам батюшка кое-что о современном мире рассказывал. Что такое телевизор, я в курсе. И что грешно его смотреть, тоже знаю.

Осторожно приоткрываю дверь и заглядываю внутрь. Михаил сидит в кресле, а у него на коленях лежит вязание. Что? Глазам своим не верю! А на ногах те самые тапочки в виде больших плюшевых зайцев. Хочется рассмеяться, поэтому ладошкой рот прикрываю, чтобы ненароком не разбудить спящего мужчину. Это так мило и необычно, что не хочется уходить.

Рассматриваю Михаила с тёплой улыбкой. Никогда бы не подумала, что он заставит меня испытывать положительные эмоции, пусть и таким необычным способом. А ещё ни за что бы не предположила, что варвары умеют вязать. Судя по всему, Михаил изготавливает шарф. И вполне неплохой, что удивительно. Ну это надо же!

И тут мужчина распахивает свои льдисто-серые с голубым отливом глаза, застигая меня за разглядыванием. Я подскакиваю на месте и убегаю в свою комнату. Щёки от стыда огнём горят.

— Маш, извини. Тебя, наверное, телевизор разбудил. Я отрубился, — кричит он из соседней комнаты, и тут же всё затихает.

Забираюсь под одеяло, натягивая его до подбородка. Удивительный мужчина. Почему он такой неоднозначный? Почему я начинаю думать о нём не только плохое? И перестаю бояться? Это неправильно!

На следующий день Михаил, как и обещал, пришёл за списком моих желаний.

— Я сейчас по магазинам пойду. Продукты закончились, да и тебе досуг нужно организовать. Мой отпуск к концу подходит. Осталось три дня. Хочу, чтобы ты не скучала после моего возвращения на работу.

Протягивает мне листок и ручку.

— Пиши.

Я стесняюсь. Что если он посчитает меня наглой или странной? Я же не знаю, насколько много можно всего заказать.

— Смелее, — подбадривает меня мужчина. — Пиши всё, что хочется, — словно мысли мои читает. Наверное, сомнения у меня на лице написаны.

Хватаю листок и вывожу: икону с изображением Господа, семена растений, горшки, землю, спицы и нитки.

Протягиваю свой список Михаилу, ожидая его недовольства. Много написала. Негоже девушке столько для себя просить.

Он пробегается глазами, хмурится, как я и думала. Хочется в комочек сжаться. Протягиваю руку, чтобы забрать листок и вычеркнуть вязание. Но прежде чем это удаётся сделать, слышу:

— И это всё?

Что? Ему кажется, что этого мало?

Округляю глаза и не знаю, что ответить. Просто киваю.

— Хорошо. Всё куплю. Какие семена хочешь?

Беру листок и дописываю — цветы.

— Может быть, тебе просто цветы в горшках подойдут?

Я не знаю, поэтому только пожимаю плечами.

— Ладно, разберёмся. Кстати, вечером врач обещал заглянуть, чтобы проверить, как твоё выздоровление идёт. Я рядом буду, не бойся, — тут же спешит успокоить меня Михаил, видя, как я пугаюсь. — Ты же мне доверяешь? Поняла за несколько дней, что зла я тебе не хочу причинять?

Нерешительно киваю, хотя в своём ответе не уверена. Но лучше мужчину лишний раз не злить.

— Вот и хорошо, — радуется он моему ответу.

После этого я остаюсь одна. И сейчас решаю более тщательно обследовать квартиру. Видимо, я здесь задержусь, поэтому нужно привыкать хозяйство в этом месте вести. Нельзя женщине праздностью страдать. Нехорошо это.

Прохожу на кухню и долго стою возле печки. Диковинная. Я таких даже на фотографиях не видела. А Михаил с ней так ладно управляется, что меня сильно удивляет. Значит, и я смогу. Надо только его попросить научить меня.

После кухни долго обследую ванную. Закрываю и открываю воду, пробую её на температуру. Чудно! Вода горячая сама из крана бежит. И наконец, смелею настолько, что решаю искупаться нормально. Михаила ещё долго не будет, поэтому можно не бояться.

Набираю ванну и с удовольствием забираюсь внутрь. Мы в селении только в бане по выходным купались, а о ванне даже речи не шло. Для детей были корыта, где они плескались летом. Взрослые же к озеру ходили. И то в самые жаркие дни. Вода в нём не прогревалась почти до середины июля.

А сейчас я лежала в горячей воде и не могла поверить, что это со мной происходит. Такие ощущения необычные и приятные! С наслаждением вымыла голову. Правда, не сразу поняла, какое средство можно использовать. Перечитала текст на каждом, останавливаясь на синем флаконе с надписью «Шампунь». Написано было, что средство предназначено для волос. И пахло оно потрясающе. Терпко, свежо. Такой запах от Михаила исходил по утрам. Зажмурилась, вдыхая аромат. Долго намыливала себя, скобля до скрипа ногтями. Хотелось смыть с себя все события прошедших дней, которые въелись под самую кожу. Мне кажется, что и заболела я не от ледяной воды, а от горя своего.

Всхлипнула, пряча лицо в ладонях. Наверное, эта боль уже никогда не отпустит. Она будет терзать меня вечно…

Михаил пришёл, когда на улице уже начало смеркаться.

— Маш, принимай гостинцы, — кричит он с порога, заставляя моё сердце биться с удвоенной скоростью.

Выхожу из спальни и застываю, не веря глазам. Весь коридор сумками завален.

— Смелее, — улыбается Михаил, видя мою реакцию. — Налетай!

Я дрожащими руками подхватываю с пола цветок! Живой и такой красивый! Глажу пальцами листочки.

— Это герань, — поясняет мужчина. — Решил, что тебе может понравиться.

Киваю часто-часто, показывая, что очень сильно понравилась. Герань. Розовые огромные соцветия настолько восхищают, что глаз невозможно оторвать.

— Больше ничего посмотреть не хочешь? — смеётся Михаил, отрывая меня от созерцания.

Бегу в комнату, аккуратно ставлю цветок на подоконник и возвращаюсь к другим покупкам.

— Вот, я решил вместо цветов купить тебе микрозелень для выращивания, — мужчина достаёт какие-то непонятные коробочки и пакетики с семенами. Цветок же уже есть. А это, вроде как, полезно. Зелень можно есть.

В очередной раз удивляюсь решению этого мужчины.

— И нитки ты не сказала какие. Купил светлые. Они для любого изделия подойдут. Угадал?

Киваю с улыбкой, вспоминая его самого в кресле с вязанием на коленях.

— Отлично. А вот это икона, — Михаил протягивает небольшой прямоугольник, завёрнутый в плотную бумагу.

Беру осторожно, отношу в комнату, разворачиваю и ставлю на стол. Как попросить мужчину полку в нужном углу сделать? Вздыхаю, потом крещусь и улыбаюсь. Очень странно. В груди настоящий шторм из противоречивых эмоций.

Всё понравилось? — интересуется Михаил, когда я снова в коридоре появляюсь. Киваю, опуская глаза в пол. — Отлично. А теперь пойдём на кухню. Я купил кое-что вкусное. Ты обедала, надеюсь?

Мотнула головой, показывая, что не ела.

— Маша! Почему? Тебе есть хорошо нужно. Организм болеет, ему силы, откуда брать прикажешь?

Я вновь опускаю глаза, не понимая, как сказать, что не знала, можно ли без спроса еду достать.

— Так, марш на кухню, — командует Михаил.

Плетусь за ним.

— Подходи, — зовёт он меня, останавливаясь у белого шкафа. — Открывай холодильник.

С замиранием сердца тяну на себя большую дверцу.

— Теперь доставай оттуда, что тебе хочется.

Взгляд останавливается на рагу. Беру кастрюльку в руки.

— Сковородку доставай, — продолжает командовать мужчина. — Открывай духовку и бери, — указывает на дверцу в печи. — Отлично. Теперь накладывай порцию, только немного, потому что нужно оставить место для вкусного. Ставь на плиту.

Дальше Михаил терпеливо рассказывает, как обращаться с газом. Я быстро соображаю. Ничего сложного.

— Молодец. А то удумала голодной ходить, — хмурится мужчина, но отчего-то сейчас мне не страшно. Я понимаю, что его строгость напускная. Голос у Михаила остаётся мягким, почти ласковым. — Смотри, что я для тебя купил.

Мужчина выставляет на стол коробочки с чем-то непонятным.

— Это роллы. Я попросил сделать без рыбы и мяса. Помню про твой пост. А ещё — вот! — и после этого передо мной торжественно появляется какое-то белое чудо. — Зефир. Он тоже постный. Там пюре из яблок. Даже желатина нет. Я покупал в специальной лавке. Мне объяснили, что это можно есть в пост.

Улыбаюсь, разглядывая угощения.

— Ну что? Садись есть, Машуль.

И от того, как непринуждённо и ласково Михаил меня называет, внутри настоящая буря поднимается. Я теряюсь, стою и хлопаю глазами, не понимая, как мне реагировать. Что я сейчас чувствую?

Приятно… Мне приятно!

Под любопытным взглядом Михаила пробую роллы. И название чудное и само блюдо. Мужчина рассказывает, что оно японское и его полагается есть палочками. Но у меня ничего не получается. В итоге мы вместе наяриваем рулетики руками. Без столовых приборов!

Михаил увидел, как мне неловко от своей беспомощности и сам предложил. Отложил палочки, макнул ролл пальцами в соус и запросто отправил в рот, подмигнув мне.

И снова это ощущение приятного тепла в груди. Мужчина меня поддерживает, старается сделать так, чтобы я комфортно себя чувствовала. Абсолютно чужой человек…

— Ну и как тебе? — улыбается он, когда я с задумчивым видом третий рулет в рот запихиваю.

Киваю в знак одобрения.

— Понравилось, значит. Отлично! Теперь чаю? Через полчаса Константин Львович должен прийти.

И в этот самый момент раздаётся звонок в дверь.

— Блин, раньше приехал. Ладно, значит, чай немного отложим.

Михаил идёт открывать врачу, а у меня самая настоящая паника начинается. Я не знаю этого мужчину! Что он сейчас будет делать? Из коридора доносятся голоса:

— Как наша пациентка?

— Уже лучше.

— Уколы делаете, таблетки принимает?

— Угу.

— Ну вот! А вы боялись! Я же говорил, что всё у вас получится.

— Мы сели чай пить. Пойдёмте с нами?

— Отчего бы и не попить? Я с удовольствием.

На кухню заходит Михаил, а следом сухопарый мужчина средних лет.

— Здравствуйте, Машенька, — добродушно улыбается он. — Как самочувствие?

Нерешительно киваю и кошусь в сторону своего варвара. Он же защитит меня? Не даст в обиду этому Львовичу?

Михаил с улыбкой мне подмигивает и ставит на стол ещё один прибор для врача.

— Я как раз сегодня зефир домашний купил. Продавец клялась, что вкуснее не ела.

— О, это я люблю. Домашний — это замечательно! А то в магазинах уже и не найти нормальной еды. Везде сплошная химия. М-м-м, — Константин Львович откусывает кусочек и жмурится от удовольствия. — Замечательный зефир. Продавец вас не обманула. Вы ешьте, Машенька, — кивает врач.

И если из уст Михаила своё имя в ласковой форме мне слышать приятно, то от этого незнакомого мужчины — напротив. Хочется сбежать из кухни и закрыться в своей комнате. Но я сижу, каменея с каждой минутой.

— Маш, расслабься. Если я тебя не съел, то Константин Львович и подавно не станет, — шутит Михаил, подставляя мне кружку с чаем. — Пробуй зефир.

Беру сладость и откусываю небольшой кусочек. Такой вкуснятины в жизни не ела! Тут же отправляю всю зефирину в рот.

— Понравилось, — улыбается мой варвар и садится напротив.

— И как вы, прекрасная барышня, обжились на новом месте? Дрессируете уже этого сурового Медведя? Смотрю, он перед вами на задних лапках ходит, — смеётся Константин Львович. — Ох, женщины. И как вам это только удаётся? Такая маленькая кнопка и приручила огромного хищника.

Кошусь на Михаила. Тот только одними глазами улыбается, почёсывая бороду своей большой ручищей. С чего врач взял, что я его приручила? Ничего я не делала!

С непониманием смотрю на Константина Львовича.

— Мужчина по натуре своей свободолюбив и дик. Да-да, Машенька, так оно и есть. Но стоит нам встретить особенную женщину, мы тут же склоняемся перед маленькими прелестными ножками, позволяя встать на свою спину как на пьедестал. Вот такая загадка природы. Вы, женщины — удивительные создания… Но что-то мы засиделись. Меня дома тоже укротительница дожидается. Пойдёмте-ка, я вас осмотрю и дальнейшее лечение назначу.

Михаил подталкивает меня в спальню.

— Поднимайте кофточку, я вас послушаю, — говорит врач, а у меня лицо огнём начинает пылать. Не знаю, куда бежать. Я не стану тело этому мужчине показывать!

Сама не понимаю, что на меня накатывает. Мысли вскачь бегут, сердце испуганной птицей бьётся. Кидаюсь к Михаилу, утыкаясь носом в его массивную грудь. Машинально, неосознанно. Защиты у него ищу, и он даёт мне её, обнимая своими огромными ручищами. Ощущение, что меня за скалой спрятали. Поднимаю лицо и заглядываю ему в глаза. В них такая растерянность и удивление, что даже не верится. Этот огромный медведь разве может такие эмоции испытывать?

— Машуль, — тихо говорит Михаил, не выпуская меня из горячих, надёжных объятий. — Константин Львович не причинит тебе вреда.

Мотаю головой. Он не понимает, что я оголяться перед ним не хочу? Это грех! Нельзя!

— Давай я тебе сам кофточку подниму? — ласково продолжает Михаил. — На спине. Грудь мы закроем. Хорошо?

Нерешительно киваю, вцепляясь в талию мужчины вмиг озябшими пальцами. Он такой большой, горячий, сильный. И пахнет от него чудесно. Непривычно, но так волнующе.

Чувствую, как Михаил осторожно приподнимает край кофты, а потом мне на спину ложится что-то холодное.

— Ну-ну, милая барышня. Всё хорошо. Просто дышите глубоко через нос. Вдох-выдох, — говорит врач.

Приходится повиноваться.

Константин Львович некоторое время водит мне по спине странной штуковиной, а потом озвучивает диагноз:

— Машенька на поправку идёт. Организм крепким оказался. Лечение продолжайте. Уколы продлевать не буду, доделайте то, что есть и всё. А таблетки ещё дней десять придётся принимать. После этого купите для Марии вот этот препарат, — Константин Львович что-то пишет на бумажке. — Это пребиотики. После курса антибиотиков их пропить обязательно.

Михаил молча кивает, поглаживая меня по спине.

— Я приеду ещё дня через четыре, чтобы проведать очаровательную пациентку. А вы, Машенька, продолжайте дрессировать своего личного Медведя. У вас отлично получается, — улыбается врач и уходит.

И только когда врач из спальни выходит, на меня накатывает осознание, в каком положении нахожусь. Михаил не торопится провожать Константина Львовича. Он всё ещё меня к себе прижимает и гладит по спине.

Вырываюсь и отскакиваю на несколько шагов в сторону, заливаясь краской смущения. Меня лихорадит, но уже не от температуры, а оттого, что я переживаю свои ощущения от такого близкого контакта с Михаилом.

— Маша, всё хорошо? — его голос звучит встревоженно.

Мотаю головой, а потом поспешно киваю в знак того, что всё нормально.

— Я пойду провожу доктора.

Кидаю взгляд на широкую спину мужчины и сгораю в собственном аду. А это именно он! Я даже не сомневаюсь. Змей-искуситель смог меня оплести своей ядовитой сетью, приручить, усыпить бдительность. Ведь мне понравилось находиться в его объятиях! Понравилось! И хотелось повторить.

Меня ведь даже отец к себе не прижимал, не успокаивал, мягко гладя по спине. Это было приятно. Ощущение нужности и надёжной опоры — это что-то невероятное!

Не нашла ничего лучше, как расплакаться от раздирающих меня противоречивых мыслей и эмоций.

— Как там Маша? — Самсонов звонит, когда я в магазине выбираю, какие семена для своей гостьи купить.

— Вроде бы лучше. Мы кое-какой диалог наладили. Надеюсь, скоро перестанет дичиться. Больно на неё смотреть.

— Психолога, когда присылать?

— Думаю, через недельку можно будет. Она отойдёт немного от потрясения, ко мне хотя бы привыкнет…

— Понятно. Но тебе скоро её оставить придётся. Ещё одну неделю не дам. Девчонка точно справится?

— Я её научу всему. Она сообразительная, хоть во многих вопросах и тёмная.

— Угу. Ладно.

— Про банду так ничего и неизвестно?

— На дно они залегли. Думается мне, что нескоро где-то объявятся.

— А вы проверяли вторую деревню, которая ниже по течению находится?

— А как же. Еле нашли её. Два дня по лесу лазили. Но этих выродков там не видели. Насилу пару слов у старосты вытащили. Нелюдимый мужик. Совсем они дикие какие-то.

— Не могут же люди просто исчезнуть.

— В бескрайнем лесу? Да при желании там десятилетиями можно жить, и никто знать ничего не будет.

— Значит, готовились, — делаю вывод. — А я и не знал. Не говорили. Не доверяли. Чувствовал ведь…

— Хватит себя корить! — сердится Самсонов. — Ладно, бывай, — и вешает трубку.

Перекладываю очередной пакетик с семенами.

— Мужчина, вам помочь? — ко мне подходит продавец.

Объясняю ей ситуацию, как могу. Она мне советует купить микрозелень и герань. Говорит, что цветы долго из семечек выращивать, а если мне хочется девушку порадовать, то лучше сразу готовый купить. Разумно. Так и делаю. Оставляю покупки в ячейке, а сам за нитками иду.

Вспоминаю, как вчера Машу застукал за подглядыванием. Смешная такая. Сразу испугалась и сбежала. Я сам не заметил, как отрубился. Решил нервы успокоить, взял спицы и нитки и начал шарф выплетать. Меня давно этому делу бабушка научила. Отдала для начала на бокс, чтобы я защищаться умел и пар лишний спускал, а потом вложила в руки спицы.

— Учись, Мишка. Это отлично успокаивает. Вот плетёшь себе вещь, а гнев твой постепенно на «нет» сходит.

Я сначала отпирался, говоря, что это бабское занятие. Смешно мужику вязание осваивать. Психовал, бесился, но бабка моя непреклонной оставалась. Губы подожмёт и вручает спицы с клубком. Пришлось смириться, не хотелось её расстраивать. А там и втянулся, понял, о чём она толкует.

Маша, кстати, не говорила, что собралась изготавливать, поэтому взял самые нейтральные нитки. Из них можно и шарф, и свитер, и шапку с носками связать. Пусть рукодельничает.

Самой большой проблемой был выбор иконы. Я помнил, что у староверов цветные не в почёте. Когда первый раз в их дом зашёл, сразу угол с иконостасом в глаза бросился. Все лики на металле выбиты, старые, потемневшие от времени. Что-то подобное и решил найти. Обошёл несколько блошиных рынков и ломбардов, пока не наткнулся на искомое. Парень распродавал вещи своей покойной бабули. Не нужны они были ему в квартире. Не подходили под новый ремонт.

Продавец просил за икону недорого. Купил без раздумий. А потом рейд по продуктовым магазинчикам устроил. Долго размышлял, чем Машулю порадовать. Помнил про пост. Хотелось купить ей что-то необычное и десерт какой-то, но знал, что даже яйца в пост нельзя. Решение пришло внезапно. Пока шёл по улице, разглядывая витрины, мне в руки засунули рекламку суши-бара. Я помнил, что там и вегетарианские роллы крутят. Новая мода. Они как раз подойдут.

А уже на пути к дому заехал в маленькую лавчонку со всякими вкусностями ручной работы. Там мне посоветовали зефир.

И вот со всем этим добром я рванул к Маше. Гадал, что же ей понравится больше всего. Мне казалось, что это должна быть икона. Но я ошибся. Девчонка схватила герань с таким выражением трепета и восхищения на милом личике, что у меня в грудине всё перевернулось.

Да я все подоконники геранями для неё заставлю! Только бы она почаще улыбалась.

Отметил, что Маша выкупалась. Благоухала моим гелем для душа на всю квартиру. Обрадовался, что появились сдвиги в положительную сторону.

А вот с роллами я немного просчитался. У девушки никак не получалось их палочками схватить. Видно было, что она злится и стесняется, поэтому, отложив свои приборы в сторону, просто взял и запихнул один рулет в рот.

Она глаза свои огромные вытаращила, разрумянилась, но присоединилась к такому варварскому методу поглощения пищи. И впервые не было между нами колкой отчуждённости. Маша расслабилась, начала понемногу доверять. И так стало уютно в этой маленькой холостяцкой берлоге, так тепло от её присутствия, что невольно заулыбался.

Правда, мимолётное ощущение счастья разрушил Львович своим появлением. Маша тут же закрылась, обросла колючками как маленький ёжик. Мгновенно тепло в холод превратилось. Но чаепитие она стойко перенесла. Не убежала к себе и не спряталась под одеялом, хотя я был готов и к такому повороту сюжета.

А когда дело до осмотра дошло, то Машутка меня совершенно из колеи выбила. Она с таким отчаянием ко мне прильнула, ища защиты, что я даже растерялся. В груди яркое солнце вспыхнуло от её спонтанного поступка. Неужели перестала во мне врага видеть?

Гладил её по спине и дурел от какого-то странного щемящего чувства в груди. Никогда не был особенно сентиментальным, но сейчас нежность меня затопила настолько, что я сам немного испугался.

Но мгновение блаженства длилось недолго. Как только Львович из комнаты вышел, Маша сразу отпрянула, выдавая всё тот же испуг на лице.

Вздохнул и пошёл провожать врача, а после сделал уколы своей подопечной. Она уже не брыкалась, да и не выглядела сейчас такой испуганной. Видимо, для неё самой стал собственный порыв полной неожиданностью.

А утром меня ждал сюрприз. Я застал Машу на кухне за стряпнёй!

— Тебе лежать ещё нужно. Зачем ты?..

Она только улыбнулась. Словно солнышко из-за туч вышло. Поставила передо мной тарелку с кашей и опустила взгляд. Ну и что я должен сейчас делать?

— Молитва?

Кивает и тоже садится.

Я повторяю незамысловатые слова и беру ложку. Надо же, каша на молоке! У меня всегда она пригорает, поэтому на воде варю, а потом щедро сливочное масло добавляю. А тут настоящее лакомство. Сколько меня бабка покойная не учила на молоке варить, так и не освоил это дело.

— Очень вкусно, — хвалю повара, как только порцию в рот отправляю.

Румянится. Видно, что ей приятна похвала.

— Ты молодец, Машуль. Быстро осваиваешься. Мне за тебя уже не так страшно. Я с тобой не говорил на тему пожара. Не хотел рану бередить. Но мне объясниться надо. Не могу я так. Вижу ведь, что до сих пор с опаской смотришь. Дело в том, что работал я с теми людьми под прикрытием. Не буду вдаваться в подробности, но начальство решило внедрить меня в банду, чтобы я их планы выведал. Есть у нас информатор в тюрьме. Так он и донёс, что скоро на свободу выходит их главарь и он обмолвился, что какие-то виды имеет на ваше поселение. Всё, естественно под видом благопристойного бизнеса подаваться будет. У его братков несколько фирм по переработке леса. Только вот заповедный тот район. Но, как известно, у нас в стране многое взятки решают. Это потом я узнал, что не из-за древесины бандиты к вам начали ходить. Возле вашего поселения могло оказаться месторождение золота. Мешали вы этим мразям. Планировали они вас выселить, чтобы свои делишки по-тихому обстряпывать. А когда не вышло, то вот… — запнулся. — Маш, я не знал, что они осмелятся. Были предчувствия нехорошие, но до последнего надеялся, что не настолько они мрази законченные. Не успел им помешать. Не верили они мне, видимо, до конца. Держали многое в секрете, вот и не успел ваших предупредить…

Маша вскинула на меня глаза, наполненные слезами. Столько боли в них было, что сердце в клочья разнесло. Но вместе с тем и появилось во взгляде что-то иное. Она мне поверила.

Встал, подошёл и в порыве притянул её к себе, гладя по голове. Девчонка замерла, всхлипнула, потом вздохнула тяжело и всё… мгновения моего личного кайфа закончились. Она резко дёрнулась, вскочила, опрокидывая стул, и убежала в свою комнату.

— Машуль, ты чего? Я тебя как-то обидел?

Стучу для приличия, а потом вхожу. Вижу, что девчонка в угол забилась и смотрит волком.

— У меня ощущение, что ты моё личное минное поле, — смеюсь, чтобы как-то обстановку разрядить. — Не знаешь, куда в следующий момент ступить, чтобы не рвануло. Ну что я опять сделал не так? Тронул без разрешения? Извини. Больше так не буду.

Непонятные эмоции во взгляде не исчезают.

— Так и не надумала смотреть со мной телевизор?

Головой мотает.

— Ладно, давай тогда уколы и оставлю тебя в покое.

И так в каком-то непонятном напряжении у нас следующие три дня проходят. Маша меня сторонится, появляясь в поле зрения только во время совместных трапез. Возится у себя в комнате, занимаясь своими делами. У меня даже ломка начинается. Хорошо, что на работу завтра — иначе с ума бы сошёл.

— Вернусь к восьми вечера, — кричу из коридора. — Если что-то случится, то просто набери на телефоне те цифры, которые записала. Я сразу пойму, что нужно ехать домой.

Маша выглядывает из спальни и кивает.

Ухожу, но весь день как на иголках. Всё время хочется сорваться с места и ехать к ней. Ещё и напарник масла в огонь подливает, всё время о Маше напоминая.

— Тебе морду разукрасить не каждому здоровому мужику под силу, а тут баба мелкая такой фингал залепила. Вот это женщина! — ржёт Русик. — Самая настоящая укротительница угрюмых медведей.

Его веселья не разделяю. Смотрю на него предупреждающе, призывая заткнуться. Тем более сейчас должны на допрос мужика привести, который как-то был связан с той самой бандой. Случайно на него вышли. Мелкие махинации с лесом — ничего серьёзного. Но зато имелся контракт с одной из фирм подельников.

В кабинет вталкивают бритоголового детину, от вида которого у любого начнётся непроизвольный нервный тик.

— Итак, Золоторёв Павел Валерьевич. Что связывает вас с ООО «Лиго»?

— Я им лес поставлял. Всё чисто. Какие ко мне претензии? — хамовато отвечает мужик. Знал, что легко не будет.

— Вы знакомы с Павленко Юрием Ивановичем?

— Первый раз слышу.

— А вы в курсе, что ООО «Лиго» является одной из его подставных фирм? Не можете не знать. У этой конторы все договоры липовые. Они привыкли решать дела другим способом.

— Вы в чём-то меня обвиняете?

— В сокрытии преступника. И сейчас вашей бухгалтерией занимаются наши ребята. Лучше бы вам пойти на чистосердечное и начать сотрудничать со следствием. По приказу Павленко была сожжена целая деревня с десятками живых людей. Вы понимаете, что вам светит за укрывательство такого человека?

— Я уже сказал, что знать о нём ничего не знаю! — взрывается мужик, ударяя кулаком по столу. — У вас на меня ничего нет. Только догадки о липовых сделках. Это не даёт вам права меня здесь держать!

И он, чёрт возьми, прав.

Морщусь и даю команду его отпустить. От злости кулаки так и чешутся. Тем более давно в тренажёрке не был. Целую неделю дома промаялся без возможности стресс выбить. Решил, что после работы заскочу минут на сорок. Меня уже клинит на почве подавляемых эмоций. Я тоже не железный. Дома сплошное испытание для психики и здесь ничего позитивного. Ребята уже самые бесперспективные зацепки отрабатывают в надежде хоть что-то нащупать.

Но перед тренажёрным залом заезжаю домой, чтобы проверить Машу. И не узнаю свою квартиру. Вернее, переступив порог, в ступор впадаю. Что-то неуловимо поменялось, пока меня не было. И это что-то резко меня в прошлое отбрасывает, когда дома кто-то ждал, пахло вкусной едой и обволакивало особой атмосферой. Как будто раньше квартира тоже была чем-то живым, а с уходом последнего родного для меня человека она словно умерла. Резко стала холодной, безликой и неприветливой.

Вдыхаю полной грудью. Давно здесь не водилось ароматов выпечки. Разрумяненная Маша выскакивает из кухни и замирает, встретившись со мной взглядом.

— Чем так вкусно пахнет? — интересуюсь, скидывая ботинки. Идею с залом я уже благополучно отбросил. Дома гантели потягаю. Не могу сейчас уйти от таких соблазнительных ароматов, которые так и тянут на кухню.

На столе обнаруживаю пирог и чуть слюной не давлюсь. Я сегодня на работе толком даже поесть не успел.

Маша расставляет тарелки, разливает по чашкам ароматный чай. Даже он у неё пахнет по особому, хотя заварка вроде бы та же самая. На девушке тот безразмерный свитер, который я ей купил недавно. На ней он как самое настоящее платье. Другая бы не заморачивалась что-то на ноги надевать, но Маша в брюках. И всё равно красиво и соблазнительно. Тем более, ворот открывает её тонкую шейку. Раньше она её платком заматывала, но сейчас в короткой косынке, которая позволяет мне любоваться изяществом этого трепетного лебедя.

Девушка разрезает пирог и улыбается. Чёрт! Как я смогу её отпустить? Не хочу этого лишаться. Я привык жить бирюком, но теперь совершенно нет желания снова в свою одинокую, унылую жизнь возвращаться.

Руки ломит от желания её обнять и попробовать эти розовые пухлые губы на вкус. Кажется, я влюбился. И что мне теперь с этим делать?

Маша чувствует мой настрой и мгновенно зажимается. Выпрямляется на стуле так, будто палку проглотила.

— Очень вкусно! — хвалю её пирог с капустой. И не лукавлю. Я готов его целиком проглотить. — И не стоило так себя нагружать. Помнишь, что ты ещё болеешь? Воспаление лёгких так быстро не проходит.

По традиции наши уютные посиделки прерывает звонок в дверь.

— Это психолог. Ты должна с ним наладить контакт, если хочешь здесь остаться. Понимаешь? — весь напрягаюсь, ощущая, как внутренности холодом тревоги обдаёт. А ведь правда, если Машу сочтут слишком травмированной, то могут забрать в клинику, сделав только хуже. Но психолог ведь должен это понять. Верно?

— Здравствуйте, меня зовут Нина Олеговна, — представляется средних лет женщина в строгом пальто и юбке-карандаше. Она деловито поправляет очки и протягивает мне портфель, чтобы раздеться.

— Здравствуйте. Михаил. Нина Олеговна, вы же в курсе, какая особенная Маша пациентка? С ней надо мягко. Она мгновенно закрывается из-за любой мелочи.

— Ваша забота похвальна, но я как-нибудь сама разберусь, — кивает психолог. — Где мы можем уединиться?

— В этой комнате, — указываю на Машину спальню.

— Отлично. Нам нужно примерно полтора часа. Займитесь чем-нибудь. И прошу, не отвлекайте Марию.

Хмурюсь. Пришла ко мне в дом и тут же командовать начала. Профессионал и просто стерва. Эту характеристику даю Нине Олеговне практически мгновенно.

Маша встретила женщину настороженно. Всё время кидала на меня испуганные взгляды и жалась к стенке.

— Я прогуляюсь, Машуль, — говорю ласково. — Ты главное не бойся. Если что-то нужно сказать — пиши. Не стесняйся. Ладно?

Девушка кивает, но взглядом практически умоляет не уходить и не бросать её наедине с незнакомым человеком.

— Нина Олеговна попросила вас вдвоём оставить. Она просто с тобой поговорит. Ещё раз повторяю, что тебе бояться нечего.

Но смятение во взгляде не исчезает, а, напротив — усиливается. Маша в одном шаге от истерики.

— Мария, я просто задам несколько вопросов, — подключается стерва. — Вы напишите мне ответы, только и всего. Это не страшно. Мы поговорим как подружки. У тебя была подружка?

Маша отрицательно мотает головой. Нашлась подружка, блин. Ты дружить в принципе умеешь? Я всегда считал, что психологи другими должны быть. Более мягкими, что ли.

— Ничего. Я постараюсь ей стать для тебя. Михаил Анатольевич, — стерва смотрит на меня, поджав губы.

— А, да. Я вас оставлю, — бурчу, накидывая куртку.

Хотя уходить от Маши и вкусного пирога совершенно не хочется. В зал на сытый желудок не пойдёшь, поэтому решаю просто прогуляться по району. Свежим воздухом подышу, остыну немного, а то уже как мамочка-наседка — готов каждого растерзать, кто к Маше ближе, чем на два метра подходит.

Нина Олеговна встречает меня на пороге.

— Выйдем? Я хочу с вами поговорить.

Коротко киваю, ощущая внутренний тремор.

— Сразу скажу, что немота Маши — это не следствие пожара. Девушка замолчала гораздо раньше. И, скорее всего, она была такой не с рождения.

— Это как вы поняли? — приподнимаю бровь. Хотя были у меня и у самого схожие подозрения.

— Я провела с Машей несколько психологических тестов. А ещё мы рисовали. То, что изображала Маша, было, мягко говоря, депрессивным. Но рисунки относились не к событиям после пожара, а до него. Мне кажется, у неё был деспотичный отец.

— Не могу утверждать, но она из поселения староверов. Там в принципе воспитание строгое. Возможно, вы приняли аскетизм и жёсткие порядки за деспотизм?

— Возможно. Одного сеанса недостаточно. Но мне кажется, что Маша была очень несчастной девушкой. У неё море комплексов и каких-то диких установок. Она себя ненавидит.

— Это тоже из рисунков стало понятно? — хмыкаю.

— Вы недооцениваете этот приём. Да, по изображению, выполненному человеком, можно довольно точно составить его психологический портрет. И ещё одна странность, которую я пока не могу объяснить. Маша неоднозначно реагирует на вас. Такое ощущение, что у неё полная каша в голове. Сплошные противоречия касательно вашей персоны. Но, что удивительно, когда я попросила сосредоточиться на времени «после пожара» она выдала совершенно иной рисунок. Более позитивный, хотя, казалось бы, всё должно быть наоборот. Девушка потеряла дом и семью…

— Вы хотите сказать, что над ней издевались?

— Нет-нет! Не совсем так. Мне нужно с ней плотно поработать. Очень тяжело из-за её немоты, но я думаю, что нам с ней удастся достигнуть определённых успехов.

— Хорошо. А что насчёт бандитов?

— Я решила пока не затрагивать эту тему. Девушка ещё не доверяет мне, постоянно закрывается. Хочу провести хотя бы два-три сеанса, прежде чем перейду непосредственно к событиям того злополучного дня. Но знаете, у меня появилось ощущение, что вы стали для Маши отдушиной. Она к вам тянется. Вас она изобразила на своём рисунке оранжевым пятном, что весьма красноречиво говорит о её отношении, — Нина Олеговна замолчала.

— Сказать честно, мне этот цвет ни о чём не говорит, — нахмурился.

— Смотрите, она не изобразила вас в тёмных тонах — это означает, что Маша не видит в вас угрозы.

— Но она всё время смотрит на меня испуганно. Как же не видит?

— Возможно, поначалу так и было. Маша вас боялась, но не сейчас. Теперь её страшат, скорее, чувства, которые вы в ней вызываете. Не вы сами. Понимаете?

— Это сложно, — вздыхаю.

— Оранжевый — это не красный. Обычно им рисуют в двух случаях: если ощущают угрозу или любовь к объекту. Да, вот такой противоречивый цвет. И всё зависит от палитры, находящейся в непосредственной близости к нему. Скажем, если бы рядом с красным был рисунок в тёмных тонах — то это в любом случае агрессия, в жёлтом или зелёном — тёплые чувства.

— К чему вы ведёте?

— К тому, что оранжевый — это симпатия. Маша воспринимает вас как друга. Пока ещё не влюблена, но на грани. Потому что рядом с оранжевым расположились красный, зелёный и синий цвета. Это уверенность, спокойствие, признательность, благодарность.

Внутри разливается тепло, когда это слышу, а по роже непроизвольно расползается улыбка.

— Михаил, вы же понимаете ответственность? Эта девушка особенная. Её легко ранить. Если вы не испытываете к Маше подобных чувств, то лучше отстранитесь, выстройте безопасную стену. Она совершеннолетняя, но в некоторых моментах как ребёнок. Я даже не знаю, как с ней поступить…

— У вас ещё несколько сеансов впереди. Уверен, что Маша покажет себя вполне приспособленной к жизни. Она быстро обучается, постепенно перестаёт дичиться. Девочке просто нужно время.

— Но как она сможет жить? Как будет обеспечивать себя? Маша абсолютно асоциальна.

— Значит, я стану её ниточкой в социум, — говорю уверенно. — Мы справимся.

— Вы её любите, — внезапно улыбается суровая Нина Олеговна, а я даже теряюсь. Как эта тётка так быстро меня раскусила? И вообще, не такая уж она и грымза, получается?

— Я…

— Любите. Это хорошо. Маша не сможет справиться в одиночестве. Вы будете для неё опорой и якорем. Только это непростая задача. Потянете?

— Я умудрился ей уколы сделать. Вот где была невыполнимая задачка. Всё остальное — незначительные мелочи.

Нина Олеговна хмыкает, жмёт мне руку и уходит. Следующий сеанс послезавтра, а до него у меня ответственное задание — приучить Машу к телевизору. И откуда психологичка узнала о её фобии? Всего полтора часа наедине с девчонкой побыла.

— «Телевизор — это первый шаг к социализации», — процитировал мысленно.

Тьфу! И как это сделать за пару дней? Тем более, я с утра до вечера на работе пропадаю.

— Машуль? Как тебе Нина Олеговна? — начинаю нейтрально.

Девушка жмётся, не зная, что ответить.

— Не страшная? — подсказываю.

Мотает головой.

— Она придёт послезавтра. Ещё с тобой поговорит. А пока дала нам двоим ответственное задание. — «В некоторых моментах как ребёнок» вспоминаю слова психологички. — Я взял на себя ответственность за тебя и обещал приспособить к новой жизни. Если у меня не получится, то тебя от меня переселят. Поэтому нам надо вдвоём постараться, чтобы этого не произошло. Мы вроде уживаемся друг с другом. Верно?

Маша испуганно кивает.

— Тогда приступим к заданию от Нины Олеговны?

Снова кивок.

— Она сказала, чтобы ты посмотрела вместе со мной телевизор.

На лице Маши недоумение вперемежку со страхом.

— Это просто ящик с картинками. Чего ты боишься?

Маша хватает блокнот и пишет — «ГРЕХ!». Именно так, большими буквами и с восклицательным знаком.

— Ладно. И в чём этот грех заключается?

«Искушение», — появляется вторая надпись.

— А мы будем смотреть что-нибудь безобидное, — иду на уловку. — Например, про зверюшек разных. В чём здесь искушение. Очень познавательно, кстати. Ты видела жирафов или львов?

Маша нерешительно мотает головой. Теперь во взгляде не столько страх, сколько интерес.

— Отлично. Я сгоняю за вкусняшками и посмотрим вместе передачу.

Надо развить у девчонки рефлекс. Телевизор = удовольствие. Возможно, тогда она перестанет так категорично к нему относиться? И вообще, я же не заставляю её смотреть всякое провокационное кино…

В голове тут же соблазнительная картинка возникает. Интересно, Маша в курсе, как у мужчины с женщиной отношения выстраиваются? В смысле, у мужа с женой? Чёрт, эта мысль будоражит, не давая ни на что переключиться. Печенье беру на автомате.

С другой бабой у нас, возможно, отношения уже бы в горизонтальную плоскость перетекли, а тут…

Господи, дай мне выдержки.

Ну вот, я уже и молиться начал.

Маша однозначно пересиливает себя. Сейчас она выбирает из двух зол меньшее. Девчонка явно боится, что психолог решит её переселить из моей квартиры, поэтому безропотно идёт со мной в зал. Но вижу, что Машу буквально выламывает.

Выставляю на стол вкусняшки и щёлкаю пультом. Девушка пристраивается на самый краешек дивана и складывает руки на коленях. Спина неестественно ровная, щёки горят, а взгляд по комнате мечется.

— Маш, успокойся. Ничего страшного ведь не происходит. Этот чёрный прямоугольник тебя не засосёт внутрь себя.

Нахожу канал о живой природе и подмигиваю девушке. На экране океан. Ведущий рассказывает о касатках. Глаза Маши округляются, и она буквально прилипает взглядом к изображению.

Фух, я боялся, что сложнее будет. Ничего, скоро мы с ней невероятные вершины в познании мира покорим.

— Ты пей чай, — подталкиваю кружку и вазочку с печеньем.

Маша на ощупь хватает одно и запихивает в рот, продолжая изумлённо смотреть на экран.

— Интересно?

Кивает. Отлично. Дальше мы сидим молча, пока передача не сменяется. Теперь нам показывают Саванну с её обитателями. Главные действующие лица — львы. Вернее, их брачные игры.

Маша замирает, а потом давится чаем и выскакивает из комнаты. Мне и смешно, и тревожно одновременно. Что если после увиденного она наотрез откажется подходить к телевизору?

— Машуль, — кричу. — Иди сюда, я переключу канал.

Девушка не торопится. Уж думаю, и не появится. Но нет, Маша бочком заходит в зал и с опаской косится на экран. Там альпийские луга и никаких брачных игр.

— Я не специально, — говорю ей. — Ты же понимаешь? Такое даже дети смотрят. Не думал, что ты… — не знаю какое слово подобрать для описания этой пикантной ситуации. — Испугаешься, — выдаю наконец.

Маша красная как варёный рак.

— Это же естественно, — пытаюсь донести до неё. — В природе животные ведь как-то размножаются. Ты же должна это понимать. И люди… — добавляю, ожидая её реакции.

Она взгляд в пол опустила и судорожно вздохнула, сжимая пальцы в кулаки.

— Ладно. Расслабься уже. Вон, наблюдай за пчёлками, — говорю мягко.

Как же её к более взрослым передачам приучить? А ведь психологичка вполне может озадачить меня подобным.

Откидываюсь на спинку дивана и поглощаю чай с печеньем. Блин, так недолго совсем форму потерять. Завтра точно в зал пойду.

Через какое-то время замечаю, что Маша на меня воровитые взгляды из-под ресниц начинает бросать. Делаю вид, что увлечён просмотром телевизора. Как же с этой девчонкой сложно! Через десять минут не выдерживаю.

— Как тебе телевизор? — пытаюсь разрядить обстановку. — Не страшный?

Маша мотает головой.

— И какой грех может быть в просмотре передач о природе? — задаю вопрос.

Девушка мнётся и снова опускает взгляд.

— Машунь, я завтра немного задержусь. Мне нужно будет после работы в одно место заехать… Ты меня не жди, в общем.

И отчего-то девушка грустнеет. Я вижу, как она осовывается на глазах.

— Что не так?

Мотает головой.

— Я должен понять. Напиши мне, — сую блокнот и ручку.

Поджимает губы и отпихивает письменные принадлежности. Вот что я сказал? Попробуй разбери в чём проблема.

Решаю на поводу у неё не идти. Если есть какие-то претензии, то пусть говорит открыто. Вернее, пишет. Маше необходимо научиться нормально контактировать с окружающими людьми.

— Раз всё в порядке, то я не стану менять своих планов, — говорю твёрдо.

Она встаёт и уходит. А наутро буквально транслирует напряжение. Дёрганая какая-то. Совершенно не могу понять, в чём дело.

— С тобой точно всё хорошо?

Кивает, поджав губы.

— Тогда, до вечера. Помнишь про звонок? Если что-то случится, просто номер набери.

Снова кивок и тяжёлый вздох.

А я опять не могу на работе сосредоточиться. Да что же со мной эта девчонка вытворяет? Я перед ней реально, как медведь на задних лапах и всё равно страшно, что не угодил.

Рутина немного отвлекает. Тем более сегодня очень суматошный день. Сразу два убийства. И снова пожрать некогда. Перекусываю на бегу бургером, обещая себе завтра подписку на здоровые обеды оформить.

Интересно, Маша снова что-нибудь вкусное приготовит? От этой мысли начинаю давится слюной.

— Потапыч, ты чего? — Руслан дёргает меня за рукав куртки, давая пройти медэкспертам.

— Задумался, — бурчу.

— Мужик, ты никак влюбился, — ржёт Руслан и хлопает меня по плечу.

Одариваю его суровым предупреждающим взглядом.

— Ладно-ладно, не кипятись, — отмахивается напарник и протягивает мне термос с кофе.

Мобильник снова разрывается. Меня сегодня оставят в покое? И надоело от всякого звонка пугаться. Каждый раз думаю, что это Маша. Но нет, на этот раз криминалисты. Выслушиваю доклад и поворачиваюсь к Русику.

— Кажется, у нас по Золотарёву зацепка появилась. Надо бы после этого к нему в офис смотаться.

— Да ты что? Неужели на след вышли?

— Ты же знаешь, что я пессимист, — вздыхаю и отпиваю обжигающий кофе из термоса. Погода отвратительная. Порывистый ветер сыплет за шиворот ледяную крошку. Лицо вообще уже окаменело от холода.

— Мы тут уже не нужны. Поехали, — говорит Руслан, повыше поднимая воротник.

Ребята встречают нас со стопкой папок в руках.

— Не успел, значит, следы замести? — хмыкаю.

— Он не предполагал, что мы на него выйдем и сразу с ордером придём, — отвечает Лесков и кивает в сторону кабинета.

Золотарёв не фантанирует уверенностью как прежде. Он кидает на меня волчий взгляд, постукивая толстыми пальцами по отполированной столешнице.

— Говорите, что не знали о незаконных фирмах Павленко? И у вас всё было чисто?

Пробегаюсь глазами по бумагам.

— Авшоры, подставные счета, фирмы однодневки. Да только за это вам светит приличный срок.

— Это не в вашей юрисдикции, — говорит Золотарёв. И он прав, но я не собираюсь просто передать его дело в другой отдел. Оно стало для меня слишком личным.

— Уверен, что если копнуть поглубже, то там и на мою юрисдикцию хватит. Рассказываете о своих делах с Павленко? Мы вам пойдём на уступки и скостим срок за добровольное сотрудничество.

— Я ничего не скажу. И не нужны мне ваши подачки. Я Павленко боюсь больше.

— Как знаете. Отвезите Павла Валерьевича в следственный изолятор, — киваю коллегам.

Заезжаю в отделение, складываю бумаги и отправляюсь на тренировку, хотя вымотан как собака. И пока еду в зал меня не отпускает странное, неприятное чувство. Несколько раз проверяю нет ли за мной хвоста, но ничего подозрительного не замечаю. Видимо, нервы начали сдавать.

Я так хочу, чтобы Михаил остался, но он уходит. Как мне вести себя с этой странной женщиной? Она меня настораживает. Ни кольца на ней обручального, ни платка. Брюки такие, что всё напоказ. Что она мне важного сказать может?

Но Михаил уверял, что всё будет хорошо, что я должна пообщаться с психологом. Приходится поверить.

Сажусь на кровать и складываю руки на коленях.

— Маша, верно? — интересуется женщина. Киваю. — Машенька, мы с тобой сейчас порисуем. Я знаю, что ты не разговариваешь, поэтому считаю, что так нам двоим, будет комфортнее всего выстраивать наше общение. Ты не против?

Качаю головой. После этого женщина достаёт из сумки листы бумаги и карандаши.

— Нарисуй мне своё детство, — просит.

Я пишу в блокноте, что не умею рисовать.

— Это неважно. Ты можешь изображать что угодно, хоть кляксы. Выбирай нужный цвет и рисуй. Просто изобрази, каким было твоё детство.

Поджимаю губы и беру серый карандаш. Просто первое, о чём я подумала — это встреча с волком. Они серые, а значит и карандаш должен быть этого цвета.

Поначалу не понимала, что делать, но Нина Олеговна не давила, поэтому постепенно на листе появились первые расплывчатые очертания. Я решила воспользоваться её предложением и рисовать кляксами. Отчего-то серых получилось очень много. Даже сама удивилась, когда на лист посмотрела.

Во время рисования постоянно думала о своём проклятии и о том, как родителям тяжело со мной было. Как плакала мама и злился отец. Иногда даже за ремень хватался, чтобы выбить из меня слова.

— Зачем придуряешься? — кричал, когда я в очередной раз отказывалась молитву вслух читать. — Или ты решила против господа нашего пойти?

— Петь, не надо, — хватала его мама за руки, пытаясь меня защитить. — Ты же слышал батюшку. Он сказал, что у детей от испуга такое бывает.

— А ты не вступайся за грешницу! — ярился отец и хлестал мать за непослушание. — Испуг не может два года длиться. Это она специально на нервы нам действует! Сама от господа отвернулась и нас за собой тянет!

Я пряталась под стол и плакала. Но помнила про свой обет, данный всевышнему. Не должна я его нарушать, иначе только хуже будет. И отчего-то родителям про него не написала, не объяснила. Как будто перемкнуло меня.

— Машенька, а ты не хочешь добавить ещё цветов? — интересуется Нина Олеговна.

Обвожу несколько пятен чёрным, а потом немного добавляю синего. У мамы были очень красивые глаза василькового цвета. Всегда о таких мечтала, но пошла внешностью в батюшку. Только волосы да нос мамины достались.

— Хорошо, — кивает психолог и протягивает мне новый листок. — А теперь нарисую, что ты чувствуешь сейчас.

И сразу перед глазами возникает Михаил в своих плюшевых тапках с ушами. От него тепло исходит. Уверенно беру оранжевый карандаш и рисую большой яркий круг. Подумав, обвожу его зелёным. Уверенность. Это раньше он меня пугал, но сейчас я чувствую себя рядом с ним в безопасности, как на солнечной зелёной лужайке, что была у нас рядом с домом. Он принял меня такую. Не настаивает на том, чтобы я заговорила. Правда, лечит против моей воли, но так ему врач наказал.

Добавляю ещё розового в рисунок. Это герань, которую он мне подарил. И красного — цвет моего лица, когда Михаил меня за подглядыванием застукал. Угол закрашиваю серым — это моя тоска по дому и родным. Она тонкими ниточками пронизывает весь рисунок.

— Очень хорошо, — улыбается Нина Олеговна. — А оранжевый круг — это что?

«Михаил» — пишу в блокноте.

— Он хороший, верно? — интересуется мягко.

Киваю. Зачем мне ей врать? Михаил и правда хороший. Носится со мной, заботится, подарки приносит. А ещё он вяжет, и эта мысль вызывает улыбку.

— Тебе хорошо в его доме?

Киваю. Да, я привыкла за эти дни. И больше не боюсь. Только сейчас это осознаю.

— Это замечательно, — впервые улыбается строгая Нина Олеговна. — Ты не против будешь, если я к тебе ещё приду?

Мотаю головой. Напряжение прошло. Я поняла, что психолог — это совсем нестрашно.

— Рада была познакомиться, Машенька, — мягко говорит женщина и выходит.

На пороге стоит Михаил. Взъерошенный, румяный. На бороде поблёскивают мелкие капельки воды. Наверное, на улице снова пошёл снег.

Впервые на мужчину другими глазами смотрю. Не со страхом, а иначе. Во мне женский интерес просыпается. Невольно сравниваю его с парнями из нашего поселения. Он старше них, наверное, лет на десять. Уже совсем мужчина. Притягательный. И глаза у него красивые — почти синие как у мамы. Только серый оттенок льдистости добавляет. Да и если рассудить совсем уж честно, то я таких привлекательных мужчин ни разу в жизни не встречала.

Невольно начинаю краской заливаться. Хорошо, что Нина Олеговна Михаила уводит, и мне удаётся немного в себя прийти.

Но рано я прониклась симпатией к психологу. Она потребовала, чтобы я телевизор начала смотреть! Сама грешница и другим дорогу в Ад выстилает. А Михаилу просто деваться некуда. Я понимаю, поэтому соглашаюсь. У меня тоже выбора нет. Если я не хочу, чтобы меня переселили, то придётся подчиняться. Надеюсь, господь не будет сильно гневаться, ведь у меня просто нет выбора.

Страшит то, что я могу на этом тёмном прямоугольнике увидеть. Помню, что Михаил какой-то фильм смотрел и там про любовь говорили. Я такого срама не вынесу. Особенно если он рядом будет сидеть. Но экран вспыхивает голубым, и я буквально проваливаюсь в него. Там невероятные животные как живые! Кажется, что можно руку просунуть сквозь тонкий прямоугольник и коснуться их блестящих боков. Настоящее чудо! И чего я так боялась?

А потом картинка сменяется, и я чуть с дивана в обморок не падаю. Там такой срам, что провалиться сквозь землю хочется. Да ещё и Михаил рядом сидит.

Моментом вспыхиваю и вылетаю из зала. Ужас-ужас-ужас! Да разве можно такое при мужчине смотреть?

— Машуль, — кричит. — Иди сюда, я переключу канал.

Стыд какой! Как в комнату возвращаться? Но приходится. А Михаил делает вид, что ничего особенного и не произошло. Только лукавые взгляды изредка кидает. Успокаиваюсь только тогда, когда на экране безобидный пейзаж появляется. Но сосредоточиться на просмотре уже не могу. Мысли невольно в другое русло текут.

Интересно, почему у такого хорошего мужчины до сих пор нет жены? Я знаю про плотские потребности. Батюшка меня пытался просветить, после того как сваты ушли.

— Мужчине нужно часто ложиться с женщиной. Это вам не хочется, а нам необходимо! Такими нас господь создал. Поэтому жене нужно мужу давать столько, сколько тому надобно. Ясно тебе?

Я тогда чуть со стыда не сгорела. Просто молча кивнула, содрогаясь от отвращения при мысли, что нужно будет с Гришкой постель делить. А если ему часто захочется? Я батюшке верила. Женщинам это не нужно, остаётся только смириться со своей участью и терпеть.

А если у сильного пола потребности, то почему Михаил до сих пор жену себе не взял?

А на следующий день я нахожу ответ на свой вопрос. Мужчина говорит, что задержится, и я сразу понимаю почему. К женщине пойдёт. Батюшка говорил, что в городах все блудят. Меня трогать Михаил не решается, а ему нужно…даже подумать о таком стыдно. Какая я дурёха никчемная. Да пусть бы в жёны взял и не ходил грехом заниматься. Но он не возьмёт. Я ущербная. Он нянькается со мной как с малым дитятей и даже не рассматривает как женщину. Зря я боялась и выдумывала себе всякое. И уколы делал и раздевал, а пальцем не тронул. Значит, не привлекаю я его.

Придётся смириться со своей участью. Не видать мне нормального мужа…

Сегодня Маша меня не встречает, хотя ужин приготовила. Овощную запеканку. Тоже хорошо, а то последнее время я подсел на нездоровую пищу.

Пока принимаю душ, девушка выползает из своей норки и накрывает на стол. На меня смотреть избегает, всё глаза отводит и пальцы сжимает, как будто сильно нервничает. Я её не понимаю. Что в этой прекрасной головушке?

С обиженной женщиной сложно, даже если она разговаривает, а с этой вдвойне тяжело. Думай, что хочешь и мучайся в догадках.

— Маш, в чём дело? — хмурюсь. — Я же вижу, что ты нервничаешь.

Она мотает головой и садится за стол. К еде не притрагивается. Понимаю, что меня не дождалась, поела в одиночестве.

Сидит, комкает свитер и периодически взгляд исподлобья бросает.

— Блин, Маш! — не выдерживаю.

Девушка пугается и затравленно смотрит на меня.

— Да что с тобой такое? Как я могу исправить ситуацию, если даже не знаю, в чём моя вина?

Она поспешно мотает головой, показывая, что всё в порядке.

— Женщины… — бурчу, а девушка чернеет буквально на глазах. Опускает взгляд и всхлипывает. Да что происходит?

Отодвигаю тарелку и подхожу к ней. Кладу руки ей на плечи и легонько сжимаю.

— Я не хотел тебя напугать. Извини.

Маша шмыгает носом и косится на мою лапу, лежащую у неё на плече. Убираю руки, понимая, что не следовало её границы без спроса нарушать. Ещё опять шарахаться начнёт. Но неожиданно Маша ловит мою кисть и кладёт обратно. Вижу, как напряжена в этот момент, и это вызывает непонимание. Девушка-противоречие. Головоломка, блин.

— Пойдём телевизор смотреть? — интересуюсь мягко.

Она кивает и начинает убирать со стола. Пытаюсь ей помочь, но Маша решительно выгоняет меня из кухни полотенцем. Дрессировщица мелкая. С улыбкой повинуюсь. Хозяюшка.

Она приходит спустя десять минут. Садится на краешек дивана, складывая руки на коленях как примерная школьница. Даже смешно немного. Щёлкаю пультом, включая «живую планету». Надеюсь, сегодня передача будет без подстав в виде брачных игр каких-нибудь носорогов.

На экране заповедник Йеллоустоун с его обитателями. Плавное повествование расслабляет, А Маша вроде бы не порывается сбежать. Вымотался сегодня, как собака, поэтому сам не замечаю, как засыпаю. Вскидываюсь и обнаруживаю, что уже два часа прошло. Меня укрыли пледом и оставили в одиночестве. На душе тепло становится от такой нехитрой заботы.

Выключаю телевизор и заваливаюсь спать. Надеюсь, что утром Маша сменит гнев на милость, но этого не происходит. Одна надежда на визит Нины Олеговны. Возможно, у неё получится разгадать этот ребус, а то я скоро с ума сойду.

Когда приходит психологичка, я рапортую, что мы два вечера смотрели передачи про природу. Задание выполнено, так сказать. А потом рассказываю о переменах в Машином поведении относительно меня.

— Ума не приложу, что могло произойти, — чешу бороду. — Она как-то резко замкнулась и второй день сама не своя.

Нина Олеговна расспрашивает подробно обо всех словах и событиях, предшествующих этому. Честно рассказываю всё, что помню.

— Хорошо, я попытаюсь капнуть в этом направлении. Но ничего не обещаю, — вздыхает женщина, после чего снова выгоняет меня на мороз.

Ничего, гулять полезно для здоровья. Наворачиваю круги по району и снова ловлю это странное ощущение, что за мной кто-то наблюдает. Обвожу взглядом округу, но даже машин подозрительных не замечаю. Какая-то паранойя начала развиваться. Нервы сдают.

Нина Олеговна меня не радует.

— Не знаю даже, что сказать, Михаил. Я пыталась вывести Машу на откровенность, но как только разговор касался вас, девочка сразу замыкалась и выглядела такой несчастной, что плакать хотелось. Отчего столь резкие перемены?

— Без понятия. Я уже голову сломал.

— Обещаю подумать над вашей задачкой и подготовиться к следующему сеансу. А вы продолжайте социализировать Машу. Ей пока нельзя выходить на улицу из-за болезни, но телевизор из программы не исключайте. Теперь можно с природы на какие-нибудь путешествия перейти. Там не должно быть брачных игр. Стойте! Мне сейчас в голову пришла одна мысль…

— Про брачные игры? — издаю нервный смешок. — Боюсь, Маша не оценит.

— А вот и нет! Что если как раз этот момент послужил триггером её странного поведения? Я ведь говорила, что она на пороге влюблённости в вас. Вы ей нравитесь.

— И? — не понимаю.

— Здесь может быть несколько вариантов. Давайте, я завтра проработаю с ней этот вопрос?

— К ней завтра придёт врач, чтобы проверить течение болезни. Не думаю, что она потянет два визита подряд.

— А. Хорошо. Тогда буду у вас послезавтра.

Прощаюсь с Ниной Олеговной и заглядываю к Маше.

— Чай будем? А то я замёрз как собака, — улыбаюсь.

Девушка с готовностью вскакивает и бежит на кухню. Меня снова оттесняет, показывая, что совсем освоилась с кухонной техникой.

— Просмотр телевизора нам не отменили, — оповещаю Машу. — Сегодня покажу тебе кое-что новенькое.

Она напрягается и с опаской косится в мою сторону.

— Ничего такого! — заверяю. — Передача про путешествия. Узнаешь, как люди в других странах живут. Их культуру, обычаи. Это ведь интересно?

Маша согласно кивает, но мимикой показывает, что напряжена. Словно подвоха ждёт или хочет что-то сказать, но не решается.

Долго думаю, какую программу включить и в итоге останавливаю выбор на «Мир наизнанку». Решаю, что это наиболее нейтральный вариант. Дмитрий рассказывает о Тибете. Красивые храмы и природный ландшафт заставляют Машу открыть рот в восхищении. Чужая культура, обычаи и религия. Она слушает внимательно, но периодически с неодобрением качает головой. Происходит это в моменты повествования о боге. О том, как его видят на Тибете.

— Не согласна? — интересуюсь.

Отрицательно качает головой.

— А ты знаешь о свободе вероисповедания?

Маша вопросительно смотрит в мою сторону.

— Человек не обязан разделять взгляды родителей, а вправе выбирать то, какой бог ему по душе. Грозный и суровый или добрый и ласковый. Я не осуждаю твои взгляды, ты не подумай. Просто пытаюсь расширить кругозор, показать, что мир не чёрно-белый. В нём и другие цвета есть. Вот смотри: в Китае полтора миллиона человек, и они исповедуют даосизм или буддизм. Считаешь, что все эти люди тёмные? Или Индия с её многобожием. О, это очень интересная страна с красочной культурой. Не могут же все люди ошибаться.

Маша берёт листок и пишет:

— «А ты?»

— Что я? Моя религия? Говорил же, что у меня собственное отношение к богу. Не сказать, что я его полностью отрицаю, но и не рассматриваю, как седобородого старца, живущего на небесах. Скорее, для меня это нечто всеобъемлющее. Космическая думающая энергия.

Маша с укором качает головой.

— Я столько в жизни не разговаривал, как с тобой, — смеюсь, уходя от острой темы. — Сложно вести монолог.

Девушка улыбается.

— Ладно, давай досмотрим и в кроватку. Я вымотался.

И тут Дмитрий начинает рассказывать о китайской традиционной свадьбе. И Маша вновь каменеет. Казалось, она немного расслабилась, но теперь снова напряжена и явно расстроена.

— Машуль, что не так?

Она смотрит на нарядную невесту и грустно качает головой.

— В деревне твой жених погиб?

Вздрагивает, сначала кивает, а потом снова мотает головой.

— Я не понимаю, — вздыхаю.

Девушка закусывает губу, резко поднимается и уходит. Это трындец какой-то!

Маша гостит у меня уже три недели. Обвыклась, вылечилась, стала не такой дикой. На меня реагирует спокойно, но нет-нет, да и проскальзывает непонятное чувство в глазах. Психолог разбирается, но ей тоже тяжело с немым пациентом.

По поводу банды только стало понятно, что Маша ничего не видела. Пришла, когда уже деревня полыхала вовсю. Подозревает, что это они, но не застала этот момент. На все вопросы, где она была и почему в лес одна убежала поздним вечером, не отвечает. Тут же закрывается, превращаясь в глухую стену.

— Мне кажется, только вам под силу наладить с Машей диалог, — качает головой Нина Олеговна. — Очень замкнутая девочка. Все обиды и страхи внутри держит. Только мне начинает казаться, что я ухватилась за что-то, всё — ниточка обрывается. Только с вами она легко на контакт идёт.

— Но всё равно не рассказывает о своих переживаниях. С того самого вечера как обиделась, так и продолжает странно себя вести.

— Понаблюдайте за ней внимательно. Возможно, ответ придёт сам-собой? — предполагает Нина Олеговна. — А моя задача выполнена. Следственному отделу нужна была информация о преступниках. Я её узнала, и больше мои консультации относительно Марии оплачивать не будут. Да и вам лучше к семейному психологу обратиться. Всё же, я больше криминалист. Возможно, гипноз поможет. В вашем случае это будет выходом.

Меня прям простреливает. А ведь, и правда, этот метод может сработать.

— Посоветуете хорошего специалиста? А то страшно навредить ещё больше.

Женщина пишет на листке имя и телефон.

— Но его услуги не дёшевы.

— Мужчина, — хмурюсь.

— Другого на примете нет. Продолжайте социализировать Машу. Выйдите на прогулку, потом сходите вместе в магазин. Постепенно приучайте к людям и нормальной жизни. А там, глядишь, и к психологу сможете её отвести.

— За что мне такое наказание? — вопрошаю вселенную, подняв глаза к потолку.

— Воспринимайте это как награду. Что если Машенька вам свыше была послана, как лучик света. Такая чистая девушка. Мягкая, не испорченная. Отличной женой станет. Только поработать над ней немного надо. Но в жизни вообще мало что на блюдечке достаётся. А так у вас есть замечательная возможность жену под себя воспитать. Вы для Маши авторитет. Пользуйтесь этим.

— Что-то не похоже. Она с меня верёвки вьёт как профессиональная манипуляторша, — чешу бороду и ухмыляюсь, вспоминая стакан, запущенный в голову.

— Это вам так кажется. Просто Машенька — настоящая женщина. Правдивая. Это ценность и редкость в наше время. Девочка не привыкла лицемерить и прятаться за масками. Просто её разгадать нужно. Это же интересно, — подмигивает Нина Олеговна и выходит. — Удачи вам, Михаил.

Со вздохом закрываю дверь.

— Машуль, как ты смотришь на то, чтобы погулять? — спрашиваю громко. — Только тебе бы куртку зимнюю купить не мешало и сапоги другие, а то старые у тебя совсем для города не предназначены. Поехали завтра в магазин?

Маша со страхом смотрит на меня.

— Магазин — это не филиал Ада, — смеюсь. — Вы же где-то одежду брали, продукты, которые сами не производили. Где?

Девушка пишет: «Староста в город ездил».

— Вот видишь, его там не съели и тебя не съедят.

И впервые Маша не упирается, а с улыбкой кивает. Видимо, права психологичка, я для девчонки авторитет. Эта мысль неожиданно греет душу.

— Значит, решено. Завтра утром поедем за покупками.

А утром ещё один сдвиг в положительную сторону. Маша мнётся, смотрит затравленно, но без приперательств в лифт заходит. И тут же меня за руку хватает. Понятно, что неосознанно. Стараюсь не реагировать на этот жест. Просто тихо наслаждаюсь прикосновением. Уже на площадке первого этажа девушка осознаёт, что держит меня за руку. Косится на наши переплетённые пальцы, но свои не выдёргивает. И это меня настолько удивляет, что ненадолго выбивает из колеи. Не знаю, что говорить Маше. Просто усаживаю в машину и молча трогаюсь. Повисает неловкая тишина. Обычно я её монологами разбавляю, а сейчас не знаю, что сказать.

Всю дорогу девушка в удивлённо окно смотрит. Не прячет голову в свой тулуп, как страус в песок. Изучает пейзаж за окном.

— Не страшно? — наконец, задаю вопрос.

«Немного» — пишет. Потом усиленно над чем-то размышляет да так, что на лбу тонкая морщинка от усердного мыслительного процесса появляется.

«С тобой не страшно», — добавляет неожиданно.

Я снова в шоке.

— Это хорошо, — только и смогу ответить.

И слова свои Маша подтверждает сразу, как из машины выходит. Вцепляется мне в руку мёртвой хваткой и отважно следует за мной. Только губы в тонкую полоску сжала и глаза старается спрятать, как только с кем-то взглядом встречается. Но убежать не порывается.

Специально выбираю магазин с шубками и дублёнками. Неожиданно хочется Машу побаловать по-настоящему. Я никогда на себя особо не тратился — откладывал, поэтому сейчас мог себе позволить любой дамский каприз.

— Выбирай, — обвожу рукой торговый зал.

Маша замирает и огромными глазами оглядывает товар.

— Вам помочь? — появляется продавец.

— Этой прелестнице нужно подобрать что-нибудь красивое, — подмигиваю Маше. Она краской заливается и глазами в пол утыкается.

— А что барышне нравится?

Не дождавшись от моей спутницы ответа, продавец переводит взгляд на меня.

— Мы сейчас походим, осмотримся, а потом вас позовём, — сжимаю Машины пальчики.

— Хорошо, — женщина с улыбкой отходит, а я веду девушку вдоль рядов.

— Нравится что-нибудь? — спрашиваю.

Вижу, как Маша грустнеет на глазах. Губу нижнюю кусает и чуть не плачет.

— Что случилось? — снова пытаюсь головоломку с русой косой разгадать.

Мотает головой.

— Тогда выбирай, — подталкиваю её к вешалкам.

Она ходит вдоль рядов шубок и останавливается, наконец, на дублёнке. Тычет в неё пальцем и смущённо отводит взгляд.

— Правда нравится?

Кивает. Странно, почему шубу не выбрала, но да ладно, раз приглянулась дублёнка, то куплю её. Подзываю продавца, она помогает Маше с примеркой, но из-за объёмного пухового платка вещь никак не хочет нормально садиться.

— Давайте я вам кое-что другое дам? — косится женщина на жуткий платок.

— Несите, — говорю.

И через пару минут в Машиных руках оказывается красивый цветастый павлово-посадский платок. Она с таким восторгом смотрит на красные розы, разбросанные по чёрному фону, что невольно улыбаюсь.

— Теперь вы на Настеньку из сказки похожи. Просто куколка!

— Только у нас своя сказка, — хмыкаю. — «Маша и медведь» называется.

— О! — брови продавца ползут вверх.

Я оплачиваю покупки, складываю старую Машину одежду в сумку и веду её за сапогами. По пути мы проходим магазин с нижним бельём. Девчонка тут же краснеет, отворачивается и смотрит на меня как-то затравленно.

— Грех, я понял, — смеюсь.

Она ничего не отвечает. Мы спокойно покупаем для неё несколько упаковок вполне современных колготок и красивые замшевые сапожки. Теперь точно куколка, а не лесная женщина.

А в машине Маша неожиданно начинает плакать.

— Что случилось? — пугаюсь. Вдруг этот поход для неё слишком большим стрессом стал.

Выбираю для себя единственный верный путь — полностью довериться Михаилу. Психолог мне чётко обрисовала мои перспективы. Остаётся только надеяться, что мужчина не выгонит меня на улицу, если соберётся жениться на другой женщине. Ведь мне совершенно идти некуда. Это пугает, поэтому прихожу к единственно верному, на свой взгляд, решению; я должна попытаться заинтересовать Михаила, чтобы он выбрал меня в качестве законной супруги.

Но как это делается, я не представляю. В общине всё было просто: сосватали — вышла замуж. Обо всём родители договаривались. А здесь другой мир, совершенно для меня непонятный. Михаил привык к иным женщинам. Да и они, думаю, заинтересованы в таком мужчине. Он видный, красивый и когда на него смотришь, то сразу чувство защищённости появляется. Как огромная скала, которая закроет от всех ненастий. И теперь я понимаю, что мужчина, несмотря на свою внешнюю суровость, очень мягкий. Как страх перед ним прошёл, так я сразу это и приметила. И взгляд у него тёплый и жесты плавные, уверенные. Михаил немногословен, что тоже очень привлекает. Мужчина не должен попусту языком чесать, как баба.

Если что-то пообещал, делает. А ещё он уютный и очень манящий. Я даже понять не могу, что со мной происходит, когда он рядом находится. Постоянно чувствую смятение. Как себя вести, чтобы понравиться ему?

Грешные мысли в голове вспыхивают помимо моей воли. Представляю, как Михаил меня к себе прижимает и целует. И от этого непонятно жарко становится. Я не знаю, что с этими чувствами делать. Мне стыдно от самой себя.

Всё утро перед походом в магазин я места себе не нахожу, измеряю комнату шагами, молюсь, прося у господа смелости и решительности. Я должна показать, что смогу прижиться в его мире, стать для него достойной спутницей, а не малым дитём. Ведь он ко мне несерьёзно относится, нянчится.

Поэтому собираю всю волю в кулак и даже на лифте соглашаюсь спуститься. Только недостаёт мне выдержки, хватаю мужчину за руку, прося поддержки. И с облегчением выдыхаю, когда не отталкивает. Держит мои пальцы в своей огромной руке, напитывая меня своей уверенностью.

По дороге в магазин стараюсь внимательно большой мир рассмотреть, подметить детали. Он необычный и немного агрессивный. Все куда-то бегут как оголтелые. Одежда на людях странная, особенно на молодых. И мне такое носить придётся?

В магазине совершенно теряюсь. К нам выходит настолько красивая женщина, что я невольно зажимаюсь, начиная стесняться своего внешнего вида. Дама в эффектном брючном костюме, накрашена, правда, ярко, как распутница, но я вижу, как Михаил на неё смотрит. Заинтересованно. И мне становится совсем грустно. Я не такая. На мне овечий тулуп и некрасивые сапоги. Как я могу понравиться? Конечно, Михаил и не смотрит на меня как на женщину.

Покорно выбираю себе верхнюю одежду, хотя понимаю, что ничего в красивых вещах не смыслю. Просто беру то, что более привычно по внешнему виду. Чёрную дублёнку с меховой отделкой. А когда за сапогами идём, вижу витрину с таким бесстыжим нижним бельём, что меня изнутри, как будто кипятком ошпаривает.

Я мысленно примеряю на себя эти кружева, и сама пугаюсь от порочности собственного нутра. Но наверняка мужчинам подобное нравится. И Михаилу тоже…

Расстраиваюсь ещё больше. Смотрю на проходящих мимо женщин, которые спокойно берут с витрины это бельё и разрыдаться хочется. Изо всех сил сдерживаюсь. Наверняка Михаил по вечерам ходит к эффектной даме, которая не стесняется на себя подобное бельё надевать. Ведь не зря он периодически задерживается на пару часов. Приходит уставший и после душа сразу ложится спать.

А ещё я замечаю магазин со всякими женскими мелочами. Духи, косметика разного назначения. На стене висит фотография полуголой девицы. Мне бы отвернуться и молитву прочитать, а я пялюсь на изображение. Подмечаю, что её тело совсем не такое, как моё. На нём совершенно нет волос. Специально потом выискиваю подобные изображения и окончательно понимаю, насколько я не вписываюсь в привычный для Михаила мир. Я жалкая и некрасивая, да ещё и немая! Не выдерживаю и всё-таки начинаю плакать, когда мы в машину садимся.

— Маш, Машуль… — шепчет мужчина, пытаясь унять мою истерику.

С тревогой в глаза заглядывает, явно не понимая, чем передо мной провинился, а мне из-за этого ещё гаже на душе делается. Изо всех сил стараюсь прекратить рыдать, но никак не получается.

— Ты испугалась? — интересуется, протягивая руку. Явно хочет до лица дотронуться, но опомнившись, отдёргивает пальцы. А мне так хочется щекой к его горячей, большой ладони прижаться… — А давай немного по улице погуляем? — пытается он меня отвлечь? Надевай обновы и пойдём. Я тебя в цветочный магазин отведу. Выберешь любое растение, какое только захочешь.

Ну почему он со мной как с ребёнком? Всхлипываю, но киваю. Михаил выходит из машины, давая мне возможность надеть обновы. В них я чувствую себя немного увереннее, и мне даже кажется, что у мужчины при виде меня взгляд меняется. Или это лишь моё желание? Уже фантазирую и придумываю то, чего и в помине нет.

Мы идём по большой шумной улице. Михаил следит за мной, считывая реакцию. А мне немного страшно и неуютно. Всё здесь чужое и непонятное.

— Смотри, это светофор. Ты должна улицу на зелёный свет переходить, — объясняет мужчина. — Поняла?

Киваю. Чего же здесь непонятного? Впереди замечаю большую светящуюся вывеску с изображением красивых цветов.

— Заходи, — Михаил открывает передо мной дверь, и я тут же попадаю в настоящий рай!

Вокруг буйство зелени и красивых соцветий. Никогда таких не видела! Глаза разбегаются. Я останавливаюсь, оглядываясь по сторонам и пытаясь в себя прийти.

— Походи и приметь, что нравится. Мы посоветуемся с продавцом и купим наиболее подходящие для квартиры цветы.

Я ныряю в самую гущу райского сада и вдруг вижу знакомое растение — алое. Мама держала такое на окне и часто нас с сестрой им в детстве лечила. Незаменимое и очень полезное растение. Делаю в уме засечку. Его обязательно надо взять. А потом натыкаюсь взглядом на герани. У меня розовая, а здесь столько других оттенков, что сердце замирает от восторга. И бордовая, и белая, и малиновая. Легонько касаюсь пальцами нежных лепестков.

— Нравится? — слышу голос Михаила.

Киваю с улыбкой.

— Что-то ещё выбрала?

Как тут выберешь, если всё взять хочется. И небольшое деревце с белыми пряными цветами — комнатный мандарин. Не знаю, что это, но очень красиво и пахнет волшебно. А ещё колючие шарики — кактусы. Есть даже волосатые! Такие забавные! Но я понимаю, что нельзя наглеть, поэтому подвожу мужчину к полке с алое и тыкаю в него пальцем, а ещё пару гераней: красную и белую.

— Ты знакома со сказкой «Снежная королева»? — интересуется Михаил.

Отвечаю утвердительно.

— Там были розы, кажется, но тоже белые и красные, — улыбается мужчина. — Что-то сегодня всё время сказки нас преследуют.

«Потому что, ты меня с ребёнком сравниваешь», — говорю мысленно и тут же грустнею.

Я боялся реакции Маши на первую прогулку. Но если не считать внезапной и необъяснимой истерики, то всё прошло довольно неплохо, поэтому я начал придумывать для Маши разные развлечения, способные быстрее социализировать девушку.

На следующий день мы отправились на каток. Вечер выдался просто сказочным. Большие хлопья снега мягко опускались с неба, окутывая всё и всех настоящим зимним волшебством. В свете фонарей он искрился и переливался всеми цветами радуги. Остановился и поднял голову, высовывая язык.

Маша удивлённо уставилась на меня, не понимая, что происходит.

— Я всегда любил в детстве снег есть. Решил проверить, такой ли он вкусный, как казалось раньше. Совершенно не такой. Наверное, в детстве всё ярче воспринимается. И ты знаешь, я давно вот так не гулял. Меня целиком поглотила рутина: работа — дом — спротзал. А благодаря тебе я снова мир увидел.

Маша смущённо опустила глаза, румянясь.

— А ещё мы сосульки ели. Бабка моя так ругалась, просто ужас! Иногда даже ремня от неё отхватывал. Ты ела сосульки?

Маша, улыбаясь, отрицательно мотает головой.

— Существуют вещи, которые человек обязан сделать в детстве. Поедание сосулек в него входит, — авторитетно заявляю.

Мы уже к катку подошли. Сегодня народа немного, и это радует. Маша не так стесняться будет. Вокруг всё увешено гирляндами из крупных лампочек, играет романтическая музыка и слышится смех.

— Я, правда, сам давно на коньках не стоял, но раньше неплохо катался. Мы с пацанами даже соревнования по хоккею во дворе проводили. Знаешь, что такое хоккей?

Маша мотает головой.

— Я потом покажу. Суровая мужская игра, тебе, наверное, не понравится. Вот, держи, — протягиваю девушке коньки.

Мы идём к лавочке, чтобы переобуться.

— Давай помогу, — вижу, что Маша замирает в растерянности.

Ловко шнурую ботинки, надеваю свои и подаю девушке руку.

— Смелее, — подбадриваю. — Я научу.

Маша встаёт, балансируя в пространстве и буквально повисая на мне. Потом смешно и неуклюже с моей помощью ковыляет ко льду.

— Так, главное — не бойся. Я поддержу. Смотри как надо, — показываю девушке базовый шаг. — Пробуй.

Маша осторожно делает первое скольжение.

— Ты молодец! — подбадриваю.

И через полчаса наших совместных усилий девушка уже довольно неплохо следует за мной. Но рук отпускать не хочет. Старается на меня не смотреть — больше под ноги, но пальцев не разжимает.

— Попробуй сама, — говорю.

Маша отрицательно мотает головой и вскидывает перепуганный взгляд.

— Держись за бортик, а я рядом поеду. Подстрахую.

Подвожу её к надёжной опоре.

— Машуль, ты умница! — подбадриваю, выписывая фигуры рядом с девушкой. Контролирую каждый шаг.

Ещё полчаса она крадётся по кромке катка, держась за бортик. Но с каждой минутой её шаги становятся всё увереннее.

— Попробуй руки разжать, — улыбаюсь. — У тебя хорошо ведь получается. Ты очень талантливая ученица, — подмигиваю.

Маша дарит мне благодарную улыбку, а я взгляд отвожу, потому что в черепной коробке возникает откровенная картинка, вызванная собственной фразой.

И тут слышу визг девушки. Резко поворачиваюсь и вижу, что она падает. Подлетаю, в последний момент смягчая её падение своим телом. Маша плюхается сверху и замирает. И меня отключает от всего мира. Вижу только её разрумяненное лицо и блестящие глаза напротив моих. Так соблазнительно близко. А ещё её крик до сих пор в ушах звоном отдаётся. Она ведь даже под лёд в молчании уходила. Неужели наметился сдвиг в положительную сторону?

Мы часто дышим, напряжение между нами нагнетается до искр. И тут вдруг Машутка начинает смеяться. Звонко, заливисто. Я в таком шоке, что поверить в происходящее не могу. А потом сам хохотать начинаю. Мы никак остановиться не можем, будто напряжение, накопившееся за последние месяцы, покидает наши тела и души.

Отсмеявшись, помогаю Маше подняться.

— Думаю, на сегодня хватит. Пойдём греться? — говорю, хотя самому так жарко, что лучше бы охладился.

И только сейчас Машу, видимо, накрывает осознание произошедшего. Она глаза таращит и рот ладошкой прикрывает. Растерянная, растрёпанная, но такая живая. Впервые увидел её искреннюю радость и услышал заливистый смех.

— Давай руку, — говорю.

Помогаю девушке выбраться с катка и пока она переобувается, покупаю по большому стакану капучино.

— Держи. Как тебе сегодняшний наш культпоход?

Маша уже отошла. Она кивает, забирая у меня стакан и грея о него озябшие пальцы.

— В следующий раз предлагаю сходить, покататься на санках. Есть за городом специальное место. Как на это смотришь?

Девушка кивает в знак одобрения. Жизнь заиграла новыми красками.

Домой идём, держась за руки. Под ногами приятно поскрипывает чистый снежок и ни души вокруг. Специально повёл Машу самой безлюдной улицей. На душе тепло впервые за долгое время. Счастье в мелочах. Согласен так гулять каждый вечер до конца своих дней. Обязательно с Машей за руку.

Не хватает одного. Резко останавливаюсь и поворачиваюсь к разрумяненной девушке. Она вопросительный взгляд вскидывает, а я, не давая себе опомниться, склоняюсь и целую пухлые губы. Знаю, что оттолкнёт, возможно и пощёчину влепит, но удержаться не могу. Её религия запрещает любые интимные прикосновения до свадьбы. Наверняка Маша будет на меня злиться, но посылаю всё к чертям.

Её губы сладкие после кофе и такие мягкие, податливые. Она теряется и совершенно не понимает, что делать. В первую секунду по роже не схлопотал — уже хорошо. Смелею, но не позволяю себе углублять поцелуй. Для девушки это может стать шоком. Нельзя настолько терять голову.

Мягко играю с её губами, одной рукой прижимая к себе, а второй гладя по румяной, нежной щёчке. Меня бомбит. Каждый волосок на теле дыбом становится. И Машка масла в огонь подливает, потому что не отталкивает. Она застыла и позволяет её целовать.

Дыхание сбивается, в голове шумит. С усилием отрываюсь от неё и любуюсь на запрокинутое вверх личико, припухшие влажные губы и подрагивающие ресницы. Она стоит так несколько секунд, а потом резко глаза распахивает, заставляя потеряться в этом каре-зелёном лесу своих радужек.

— Извини, — шепчу, хотя ни капельки не раскаиваюсь. — Я должен был спросить разрешения.

Маша дотрагивается до своих приоткрытых губ и продолжает смотреть на меня широко распахнутыми глазами. Что у неё в голове? Я ведь совершенно другой реакции ожидал.

С каждым днём я чувствую себя увереннее в этом незнакомом мире. Конечно же, всё благодаря Михаилу. Он терпеливо знакомит меня с ним, и я понимаю, что не так всё страшно, как казалось на первый взгляд. Существует такая вещь, как физика и химия и эти науки во многом определяют всё то, что окружает людей в городах. Все непонятные устройства, электричество, водопровод и прочее.

Михаил говорит, что раз всё создал бог, то и эти науки, бесспорно, тоже. Но когда мне это объясняет, улыбается. Я знаю, что у него другой взгляд на тему создания мира. Но мне его объяснения нравятся и кажутся логичными.

Теперь я много читаю. Мужчина приносит мне энциклопедии и школьные учебники. Я активно познаю новое и удивляюсь, как могла жить в таком мраке, а главное — верить, что другая жизнь — это зло. Отец рассказывал про города только плохие вещи. Говорил, что в них живут нечестивцы, распутники и преступники. Никто не чтит господа, а только творят зло. Но Михаил яркое тому опровержение. Он не обижает меня, ведёт себя скромно, никому не причиняет вреда. И теперь я уверена, что многие люди тоже так живут.

Все мы оступаемся. Я тоже грешница, но проступки бывают разными. Постепенно я и это начала осознавать. Михаил каждый день со мной беседует. Он узнаёт о моей вере и пытается понять, а потом многие моменты растолковать, исходя из его жизненного опыта. Я пишу о наших традициях на листке и каждый раз мне кажется, что мужчина начнёт смеяться, но он этого не делает. Всегда сдержан и почтителен к моей вере, хотя сам далёк от неё. Это мне нравится в Михаиле больше всего. Он не категоричен как отец, не гневается при каждом слове, что идёт вразрез с его мировосприятием.

Мужчина спокоен, и я вместе с ним постепенно успокаиваюсь. Ураган в моей душе утихает. Очень непривычное чувство, но приятное. Умиротворение… Я не выверяю каждый свой шаг, боясь нарваться на наказание. Жизнь заиграла для меня новыми красками. Они в ней появились! Ощущение, что я из сумерек шагнула на яркий летний луг. Теперь всё время улыбаться хочется.

А ещё мы стали много гулять вдвоём. Я каждый раз жду вечера с замиранием сердца. Выхожу в коридор за полчаса до того, как Михаил должен с работы прийти и просто стою возле двери в ожидании. В животе такое странное ощущение…оно непривычно, но мне нравится.

Я каждый раз задерживаю дыхание, когда мужчина входит в квартиру. Он отряхивает снег с капюшона и обязательно протягивает мне какой-нибудь маленький гостинец. И это для меня так много значит, что даже словами передать бы не смогла. Михаил обо мне думает. Но до сих пор огорчает мысль, что у него может быть другая женщина. Мужчина по-прежнему ведёт себя сдержано и никаких разговоров по поводу свадьбы не заводит. А я ведь у него почти два месяца уже живу.

Вечера у нас стали разнообразные. Михаил каждый раз выдумывает что-нибудь новенькое. То игру «Морской бой», то интересные факты о странах и городах мира рассказывает. Вот сегодня на каток пригласил.

Я собираюсь с замиранием сердца. И ожидания меня не обманывают. Во-первых, я оправдано могу к нему прикасаться, держать за руку и даже почти обнимать. Это для того, чтобы не упасть и не расшибиться. Не грешно. И мне так хорошо от этой мысли и от такой близости, что щёки огнём горят.

А во-вторых, очень весело, хоть и немного страшно. Я ещё никогда в жизни так не развлекалась. И даже падение не вызывает плохих эмоций. Напротив, я впервые за долгое время смеюсь в голос. И даже не корю себя за нарушение обета, данного господу. Просто не могу в себе смех сдержать. В первые секунды даже не отдаю отчёта собственным действиям, а когда слышу свой голос, уже поздно что-то менять. Дома помолюсь, попрошу прощения за свой проступок, но сейчас не хочется концентрироваться на плохом.

А потом мы пьём чудесный напиток. Такой ароматный, сладкий, что зажмуриться хочется и смаковать каждый глоток. Как же хорошо жить! Впервые эта мысль в голове вспыхивает.

А дальше совсем теряюсь. Михаил! Он…

ЦЕЛУЕТ МЕНЯ!

И от этого дыхание перехватывает, ноги подкашиваются, в животе настоящий бунт начинается, а сердце норовит выпрыгнуть из груди. Такой шквал эмоций и разнообразных ощущений меня буквально оглушает и сносит, лишая равновесия. Но у меня есть опора. Михаил держит крепко, прижимая к себе и не давая утонуть в личном водовороте. Я стараюсь каждое мгновение в памяти запечатлеть, каждое его прикосновение, дыхание, запах. Всё это кружит голову и хочется, чтобы длилось вечно. Я даже представить не могла, что поцелуй — это настолько волшебно. Грешно до свадьбы, но сейчас мне отчего-то плевать.

Миша отстраняется, и я буквально молить готова, чтобы он снова меня поцеловал. Почему отец говорил, что близость с мужчиной не должна приносить женщине удовольствия? Выходит, я неправильная? Потому что мне сейчас очень хорошо! Точно испорченная. Все вокруг это видели, одна я не замечала. Распутница!

Хватаюсь за пылающие губы, падая в пропасть.

И только сейчас приходит напряжение. Я не знаю, как себя дальше вести и чего ожидать от этого удивительного мужчины.

Дома забиваюсь в свою комнату и усердно молюсь. Я не знаю, за что должна просить прощения. За то, что позволила к себе прикоснуться или за то, что хотела умолять, чтобы Михаил продолжил. Возможно, за то, что мне всё понравилось? Ведь не должно было. Мама никогда не говорила, что контакт с мужем ей удовольствие приносит. Об этом вообще было принято молчать, потому что срам и непотребство.

Почему всё так сложно?!

Хватаюсь за голову. Хочется выть оттого, что я не понимаю. У меня в голове сплошные противоречия. Настоящая война!

Не знаю, как теперь себя с Машей вести. Вроде бы поговорить надо, но что сказать? Она уже неделю меня избегает после поцелуя и смотрит как-то странно. Часто замечаю, что у девушки глаза на мокром месте. Уже сто раз прощения за тот поцелуй просил, хотя ни капли не раскаиваюсь. Я бы с удовольствием повторил. Даже не так. Целовал бы Машу с утра до ночи. И поцелуями бы не ограничился, но нельзя. И замуж бы её позвал, но религия у нас разная. Девушка не пойдёт на такой шаг! Вашу мамашу!

Нервы начинают сдавать. Да и работа этому способствует. Нам вроде бы удалось, наконец, на след банды выйти. Несколько участников в области засветились. Но потом снова как сквозь землю провалились. Ещё и несколько убийств за последний месяц, и ни одного раскрытого дела.

Через неделю нашего отчуждения Маша приносит листик, на котором написано: Нина Олеговна.

— Ты хочешь, чтобы я её пригласил?

Девушка кивает.

— Хорошо, — удивляюсь такому повороту. Что Маше от психологички понадобилось? Неужели ей настолько невыносимо моё общество стало. Это пугает. Звоню Нине Олеговне, и та соглашается вечером приехать.

Чтобы не терзаться гнетущими мыслями, иду в тренажорку. А потом психологичка меня в ступор вводит.

— Что у вас с Машей произошло? — спрашивает, выводя меня в подъезд. Подумав, уводит на пару лестничных пролётов вниз.

— Эм… поцеловал я её, — засовываю руки в карманы. Ощущая себя натурально школьником, которого за курением в туалете застукали.

— Ясно, — хмурится женщина.

— А мне ни черта неясно. Я уже понял, что не в силах ребус под названием «Маша» разгадать.

— Какие вы мужчины узколобые, — вздыхает Нина Олеговна. — Влюбилась в вас Машутка по самую макушку. А вы чего?

— Я… — мямлю, прибитый такой новостью. — Вы же сами знаете, что давно её полюбил.

— И в чём тогда дело?

— Не знаю.

— Боже, как тяжело с мужчинами! — восклицает психологичка. — Да она ждёт, чтобы вы её замуж позвали! Думает, что у вас другая женщина есть!

— Она сама так сказала?

— Намекнула, — хмыкает женщина. — А ещё я сделала вывод, что Маша считает себя недостаточно подходящей вам.

— Это ещё почему? — брови взлетают вверх. Откуда у неё вообще мысли появились о другой женщине и прочем?

— Потому что, она не вписывается в ваш мир. Всё время мне про женщин с плакатов пыталась сказать, которые в магазине видела. Я сначала понять не могла, а потом до меня дошло. Маша стесняется своего внешнего вида. Она неглупая девочка и сделала определённые выводы. Попросила меня объяснить ей, как женщина должна за собой ухаживать, чтобы вам понравиться. Представляете, какой это для Маши шаг?

Я аж крякнул, когда услышал всё это.

— И?

— Что «и»? Пообещала ей купить женские разные принадлежности и объяснить, как ими пользоваться. Так что раскошеливайтесь Михаил. И сделайте уже предложение Машульке.

— Но как же вопрос религии?

— Да боже мой! Вы что, в самом деле, как маленький? Найдите компромисс!

— А, — только и выдавил из себя. — Компромисс. Думаете, Маша на него пойдёт?

— Уверена!

Достаю из кошелька несколько крупных купюр и отдаю Нине Олеговне.

— Хватит?

— Уложусь.

— Спасибо вам за помощь, — кашляю от неловкости.

— Доброго вечера, — улыбается женщина и уходит.

А я на ватных ногах возвращаюсь в квартиру.

— Машуль, чаю? — кричу из коридора.

Девушка выскакивает из комнаты. Раскрасневшаяся, красивая — просто глаз не отвести. Отводит взгляд и уходит на кухню.

Подхожу к ней со спины и притягиваю к себе.

— Выходи за меня, — шепчу на ухо.

Маша замирает. Я слышу, как у неё сердце колотится.

— Только я не знаю, что делать с нашими разными религиозными взглядами. В старообрядческой общине нас не повенчают. Остаётся только православный храм. Но для тебя это не то…

Маша выкручивается в моих руках, поднимает свои невероятные глаза и кивает.

— Подходит? — даже не верится.

Девушка снова кивает.

— Я как-то не подготовился. Сделал предложение, называется. Даже кольца тебе не подарил…

А потом слова застревают в глотке. Не могу сдержаться, наклоняюсь и жадно её целую. И сейчас это совсем не тот поцелуй, что тогда у нас на улице случился. У меня срывает стопари. Веду себя как нормальный голодный мужик. Даже страха нет, что Машка мне язык откусит.

Она сначала каменеет и явно не понимает, что ей нужно делать. Просто позволяет целовать себя так, как мне хочется.

— Повторяй, — шепчу ей в губы и от этого буквально болью в паху простреливает. Получается, я её всему научу. Эта мысль заводит до такой степени, что приходится срочно ретироваться в ванную и принимать холодный душ.

А ведь Маша после моей команды, действительно, начала вторить движениям. Подчинилась. Чёрт!

Тело буквально ополчилось против меня, никак не желая успокаиваться, а в груди пьянящее счастье растекается.

Девушка встречает меня на кухне с блокнотом.

«Зачем кольцо?» — пишет.

— Как? Невесте полагается дарить.

«Во время венчания».

— Да, я иногда забываюсь, — улыбаюсь. — И у меня нет другой женщины. Я в спортзал по вечерам хожу.

Маша вспыхивает и опускает взгляд.

— А ещё я очень ценю твои старания и смелый шаг с Ниной Олеговной.

Девушка заливается краской пуще прежнего.

— Хочешь я тебе сам всё куплю? И бельё кружевной и прочие мелочи? Я помню, как ты на витрину смотрела.

Маша закрывает лицо руками и мотает головой.

— Стесняешься, — смеюсь. Подхожу и прижимаю девушку к себе. — Ты для меня и так красивая. Правда, — глажу её по спине. Она забавно сопит, как будто против сказать что-то хочет. — Поехали в выходные за ёлкой? — меняю тему.

Маша высвобождается и пишет: «Зачем?»

— Новый год на носу. Украсим её, — пожимаю плечами.

«Хорошо».

— Я договорюсь с батюшкой о венчании. Думаю, в феврале будет нормально.

Маша улыбается и кивает.

— Ну вот и хорошо.

Про себя молюсь, чтобы хватило выдержки до свадьбы. Да и после, чтобы Машенцию свою не напугать.

Счастью своему не верю. Оно такое яркое, острое, что даже дыхание перехватывает. От одного взгляда на Михаила сердце замирает, а щёки начинают огнём пылать. И хочется, чтобы он целовал меня, прижимая к себе. От этого в животе так щекотно становится, ноги слабеют, и голова кружится. И эти ощущения мне безмерно нравятся.

Я уже смирилась с тем, что грех во мне не искореним. Испорченная до глубины души. Мысли срамные в голове, которые не выгнать, как не старайся. Но я так устала жить по приказке, выполняя только надо, и постоянно боясь рассердить батюшку, что сейчас свобода по голове бьёт. Так мне хорошо, что сил нет.

А сегодня утром я Михаила застала, выходящим из ванной, и на нём впервые майки не было. Господи! Мне бы, как порядочной девушке глаза отвести и уйти, а я, напротив, застыла и впилась взглядом в его тело. Буквально столбняк необъяснимый меня накрыл. Какой же он… мощный и рельефный. Меня в жар бросило, а сердце с ритма сбилось, и только теперь нашла в себе силы отвернуться, заливаясь румянцем.

— Извини, Маш. Я майку случайно забыл. Думал, ты спишь ещё. Больше до свадьбы такого не повторится, — говорит Михаил и спешно уходит в свою комнату. Появляется уже одетый, а я только вздыхаю разочарованно. И непонятно, что огорчает меня больше: моя испорченность или то, что я не могу к нему прикоснуться, или обещание его больше меня не смущать таким видом?..

А хотелось ведь подойти и провести ладошкой по сильной груди. И это желание дико пугало, потому что женщина не должна испытывать ничего подобного, а я…

И про поцелуи не сказать. А хочется до дрожи во всём теле. Как вспомню то бесстыдство, что в прошлый раз творилось и те новые и такие приятные ощущения, так взвыть охота. Грешница. Правильно батюшка говорил.

— Машуль, сегодня придёт Нина Олеговна. Она мне звонила.

Невольно заливаюсь краской и глаза прячу.

— Чего ты так смущаешься? — улыбается Михаил. — Слушай, Маш, а тебе хоть родители рассказывали, что между мужем и женой после свадьбы происходит?

Господь всемогущий! Мне сквозь землю провалиться хочется. Каменею и молчу, не в состоянии даже взгляда поднять. Мне кажется, я сейчас до корней волос полыхаю.

— Это, да? — Михаил выдерживает паузу.

Молчу.

— Нет? — в его голосе напряжение.

Пожимаю плечами.

Мужчина тяжело вздыхает и крякает. Вот и как это понимать?

— А дети откуда берутся, хоть знаешь?

Мамочки! Хватаюсь за пылающее лицо. Ладони у меня сейчас, напротив, словно две ледышки.

— Н-да, — тянет Михаил. — Машуль, я не буду сейчас тебя всем этим смущать. Вижу, что ты не готова. Но нам стоит поговорить об этом перед свадьбой. Я… как бы это сказать? Не хочу, чтобы потом у тебя стресс был, — мужчина снова издаёт крякающий звук. — Ладно. Сегодня я хочу поручить тебе ответственное задание. Ты сама пойдёшь в магазин. Поняла? Помнишь, как я всё делал?

Киваю и вскидываю на него перепуганный взгляд.

— Ты должна уметь производить элементарные социальные действия. Так что вечером, после визита Нины Олеговны пойдёшь за покупками. Не пугайся так, — смеётся, видя, что меня буквально трусить начинает. — Я рядом буду, и если запутаешься, то приду на помощь.

Немного расслабляюсь и киваю.

— Ну вот и хорошо. А сейчас мне на работу пора.

И Михаил уходит, оставляя меня в одиночестве и ожидании. Я сама не заметила, как начала тосковать по нему. Каждый час разлуки казался вечностью. Подумать только! А я ведь могла выйти замуж за… Даже скривилась, вспоминая своего несостоявшегося жениха. От него даже пахло противно: луком и потом. Постоянно! А вот от запаха Михаила у меня голова кружиться начинала. Не только от аромата его геля для душа или туалетной воды, но и от запаха кожи. Я иногда украдкой делала глубокий вдох, когда он после работы приходил. Посторонние ароматы уже выветривались, и я чувствовала его настоящий запах. И так хотелось уткнуться носом в его шею и просто раствориться в нём, но…

Я только улыбалась и шла накрывать на стол. А потом с улыбкой смотрела на мужчину, подмечая его жесты и какие-то мелкие привычки. Например, Михаил любил отламывать хлеб, а не откусывать. Порой задумчиво смотрел в кружку с чаем, размешивая его ложечкой. Мне всегда интересно было, что за мысли бродят в его голове. Наверное, о работе. Он ведь людей спасает, наказывает преступников. Это очень сложное и благородное занятие.

А я разводила свой маленький садик и теперь могла похвастаться результатами. Мы уже ели зелень, выращенную мной.

К вечеру вся издёргалась. Я не знала, как поговорить с Ниной Олеговной на такие стыдные для меня темы. До сих пор удивляюсь, что решилась попросить её о помощи. Но обратиться мне было совершенно не к кому, а Михаилу понравиться хотелось. Вот и шагнула я в эту пропасть и потом долго молилась, стоя перед иконой и прося у Господа прощения за свои греховные мысли.

Психолог пришла к шести вечера и сразу по традиции выгнала Михаила.

— Ну что, Машутка, смотри, какие штучки я для тебя купила, — женщина выставила на стол пакеты.

А там! Кружевное бельё, бритва, лосьоны для тела с такими вкусными запахами, что их хотелось съесть. А ещё духи! Самые настоящие. С потрясающим ягодным ароматом. Пахли они малиной.

— Мне показалось, что Медведи должны любить малинку, — рассмеялась Нина Олеговна.

Я снова заливаюсь краской, прижимая пузырёк к груди.

— Машуль, а ты знаешь, как…кхм, — запинается женщина. — Как современные девушки за собой ухаживают?

И после она мне рассказывает про такое, что я даже подумать не могла! Господи, стыд то какой!

Во время рассказа старательно не смотрю на Нину Олеговну, а она мне деликатно пытается объяснить, что к чему.

— Ты точно сможешь удивить своего мужа в первую брачную ночь, — улыбается она.

Сгорая от стыда, пишу большими буквами «спасибо».

— Не за что, — мягко говорит женщина. — Если что, зови. Я тебе обязательно постараюсь помочь.

Сгребаю свои сокровища и прячу в шкаф. Завтра рассмотрю всё подробнее и попробую кое-что из этого.

Вечером веду Машенцию в магазин, как и обещал. Она волнуется жутко. Сжимает в руке карточку и то и дело на неё косится.

— Код запомнила? — улыбаюсь.

Она серьёзно кивает.

— А теперь иди, — подталкиваю её в супермаркет, а сам занимаю пост возле выхода. Отсюда кассы отлично видно. Если у Маши проблемы возникнут, я сразу на помощь приду.

Девушка закусывает губу, берёт тележку и нервно оглядывается. Ободряюще киваю, скрещивая руки на груди. Пора учиться быть самостоятельной. Немота не приговор.

Сам опираюсь спиной на стену и даже глаза ненадолго прикрываю. Последняя неделя на работе буквально все жилы вытянула. Мы только-только на след преступной банды вышли, которая в городе начала орудовать. Оказалось, крайние убийства — её рук дело.

У нас уже четыре трупа в морге лежит, и даже родственникам нечего сказать. Мыкались мы долго, пока моему напарнику не пришла в голову идея сходить в соседний отдел и сравнить последние происшествия с нашими висяками. Связь убитых между собой не была найдена, поэтому прорабатывали любую версию. И версия Руслана принесла плоды. Оказалось, что все убитые, так или иначе, были связаны с транспортным бизнесом.

Причём изначально эта связь в глаза совершенно не бросалась. У кого-то шиномонтажка в собственности была. Кто-то частным образом подторговывал запчастями на иномарки. По закону это не запрещено — оформляй самозанятость и занимайся на здоровье, как говорится.

Третий был дальнобойщиком — возил коммерческие грузы из столицы на периферию. А вот четвёртый, так и вовсе, имел к транспорту отношение весьма косвенное, но всё же… Хобби у него было — путешествие автостопом.

Руслан выяснил, что в районах, где произошли убийства, были задержаны наркокурьеры. Сначала мы думали, что это совпадение и не более, а потом поняли, что это не так. Начали шерстить по своим каналам на предмет торговли запрещёнными веществами. Выяснилось, что все убитые пересекались на одном сайте с очень нехорошей репутацией.

— Потапыч, ты хоть понимаешь, что мы сеть можем накрыть! — обрадованно вещал Русик, попивая горячий чай после очередной вылазки. Сегодня жена порезала мужа из ревности. Утром обнаружился труп, а к вечеру уже и преступницу взяли. Все бы дела так легко раскрывались.

— Угу, — тоже отхлебнул горячего.

— Вот ты… — Руслан только рукой махнул. — Это же премия к Новому году! Большая! Я своей девушке кольцо обручальное, наконец, куплю. Заждалась Викуля. Пора уже. А ты «угу» и всё.

— Поздравляю, — улыбнулся.

— А сам-то? — Рус вскинул брови.

— Я в феврале женюсь, — ответил коротко.

— Мужик! — завопил Русик, вскакивая с места. — Ну ты партизан! А проставляться, когда думал? На Маше женишься?

— На ней. Как обвенчаемся, так и думал.

— Ну нет! Так дело не пойдёт! Она согласилась же?

Кивнул.

— Во-о-от! Это дело надо обмыть! Мы и не думали своего Мишку угрюмого в женские ручки пристроить! — развеселился Руслан. — А чего сразу венчаться? Это же на всю жизнь. Вдруг не поладите? С разводом потом туго.

— Поладим, — ответил и уткнулся в бумаги.

— Вот ты… — напарник только рукой махнул.

Вспоминаю сейчас этот разговор и губы трогает улыбка. Открываю глаза и осматриваю торговый зал. Сколько времени прошло? Кидаю взгляд на часы. Пятнадцать минут. Немного, но в груди отчего-то тревожно. Отлипаю от стены и иду на поиски.

В зале Маши не нахожу, и тут у меня настоящая паника начинается.

— Вы не видели девушку в чёрном цветастом платке? — подбегаю к работнику магазина, который расставляет по полкам продукцию.

— Видел. В мясном отделе она была.

Несусь туда, а там только руками разводят. Мол, да, была здесь такая, но куда дальше делась — непонятно.

— Мне нужны записи с видеокамер, — внутри всё леденеет. Да ещё и тележку с продуктами замечаю, сиротливо стоящую возле хлебного отдела.

— Не положено! — на крик прибегает администратор.

Тыкаю ему под нос корочку. Сам уже успел и вокруг магазина круг сделать, пока звали этого нерасторопного работника.

— Быстро! — рычу. — От этой записи, возможно, жизнь человека зависит!

Меня проводят в операторскую и включают запись. Вижу Машу, которая подходит к полке с хлебом и стоит в задумчивости, вертя в руках то одну булку, то другую. А потом открывается служебная дверь, которая рядом расположена, и девушку хватает какой-то мужик, утаскивая на улицу. Маша и пискнуть не успела бы, даже если бы могла. Он ей рот рукой зажал и поволок.

В грудине лопается туго натянутая струна.

— Видео с камер на улицах! — требую не своим голосом.

— У нас та камера сегодня утром сломалась, — тихо оправдывается охранник. — Я начальству сразу сказал, но её ещё не поменяли.

Такого страха я в жизни своей не испытывал. Матерясь, достаю телефон и набираю начальство. Вкратце обрисовываю ситуацию.

— Думаешь, они? — тихо интересуется.

— Это самый вероятный вариант.

— Тебе звонили, требовали что-нибудь?

— Ничего, — говорю убитым голосом.

— Приезжай. Я сейчас всех ребят на уши подниму, — говорит Николаич и вешает трубку.

В участок несусь так, что удивительно, как в аварию не попадаю. Пару раз даже на красный проскакивал. Опера собираются только через сорок минут. Я мечусь по кабинету с желанием стены проломить собственной головой. Как же я не углядел?

И тут раздаётся звонок. На мобильнике высвечивается незнакомый номер.

— Потапов.

— Значит так, Потапов, — раздаётся в трубке хриплый бас. — Девка твоя у нас. Перестаньте под нас рыть. И ещё. Завтра в город прибудет фура. Там большая партия. Ваши ребята её пасут. Нужно сделать так, чтобы она беспрепятственно разгрузилась. Понял?

Не успеваю ничего ответить. В трубке раздаются короткие гудки.

— Потапов, успокойся! — капитан рявкает на меня, потому что я только что наорал на Русика. — Мы сейчас все камеры по городу просмотрим, на уши все отделы поднимем.

— Нам нужно пропустить фуру, о которой они говорят. Свяжитесь с управлением по обороту!

— Я свяжусь, но ты же знаешь, что всё сложно… — Николаич потирает лицо.

— Мне плевать! Почему они именно Машу забрали? — задаю риторический вопрос.

У меня в душе атомная война. Я думаю только о своей девочке. Она же с ума сойдёт от страха. Господи, да за что ей такие испытания? Никогда в бога не верил, а сейчас ему молюсь. Хотя я зол на него. Очень! Маша настолько чистая девочка, а он её мучит. Что же это за господь такой?

— Не только Маша пропала, — капитан заканчивает переговоры и окидывает собравшихся тяжёлым взглядом. — Они ещё двоих девушек выкрали для перестраховки. Мрази! — Николаич хлопает по столу. — Потапов, сядь! — отдаёт приказ, видя моё состояние. — Ты же знаешь, что мы сделаем всё возможное.

А дальше начинается работа. Мы просматриваем камеры наружного наблюдения. Все записи, какие только достать удаётся, но это всё утром. А до этого времени я буквально умираю от страха и бездействия. Чёрт! Меня колотит. Хоть бы Маша осталась жива и невредима! Больше думать ни о чём не могу. Капитан меня отстраняет сразу, как только понимает, что я невменяемый.

— Поспи, Миш, — говорит по-отцовски.

— Разве я засну?! — взрываюсь.

— Ты в таком состоянии можешь дел наворотить. Приди в себя.

— Что с фурой? — игнорирую начальство.

— Через три часа она должна быть на месте.

И тут снова раздаётся звонок.

— Если мы увидим, что за нами хвост, сразу убьём одну из девок. Пожалуй, начнём с немой, — раздаётся смешок, а после короткие гудки.

Я кулаком ударяю в стену и рычу от бессилия. Картинки перед глазами одна страшней другой. Вдруг эти выродки причинят Маше боль? Господи боже.

По видео удаётся вычислить одну машину — ту, на которой предположительно увезли Машу. Остальные похищения произошли в спальных районах, поэтому было сложно определить автомобиль.

Тут же по всем отделениям рассылаем ориентировки, но пока без толку. В невыносимом напряжении проходит половина дня. Новостей так и нет.

— Кофе, — протягивает мне Русик кружку. Уже седьмую по счёту. — Потапыч, ты бы поспал. Хоть пару часов.

— Пока Машу не найду, я спать не лягу, — говорю упрямо. — Что с фурой?

— Мы связались с транспортной компанией. Они сказали, что приезжало несколько машин, забирали грузы. Пока работаем. Камеры на складе отключили. Видимо, там у дилеров свои люди. Сейчас ведём допрос. Мы не стали рисковать и устанавливать слежку или свои камеры. Все понимают, как это опасно.

Время тянется невыносимо.

— Потапов, есть наводка. Отследили по камерам наблюдения до ближайшей деревни, а там местных расспросили. Говорят, недалеко в лесу охотничья база заброшенная есть. Одна женщина вроде бы видела, как туда пара джипов ехала.

— Группу захвата мне! — срываюсь с места.

— А если это обычные браконьеры?

— Я не могу сидеть на месте. И мы поедем не на служебных машинах. Наверняка эти /запрещено цензурой/ будут отслеживать все наши передвижения.

— Но у них ещё две девушки. Не факт, что они их в одном месте держат. А если спасая одну, мы поставим под удар остальных? Ты думаешь, их родственники не переживают?

Я чуть не реву, обхватывая голову руками.

И снова ожидание. Проходит слишком много времени. Уже сутки, как Машутку мою похитили. Эти сволочи могли всё что угодно с ней сделать. Я ведь даже не могу попросить позвать её к телефону. Она всё равно ничего не скажет.

От кофе уже виски ломит, но мы продолжаем носом землю рыть. Понятно, что эти выродки получили своё, и им теперь нет резона оставлять заложников в живых. Они обязательно зачистят следы, избавившись от свидетелей. Меня бомбит. Звонков больше нет, и это пугает больше всего. Ещё одна ночь проходит как в бреду.

— Есть! — кричит Руслан, кладя трубку. — Наводка на остальные машины.

— Три группы захвата! — тут же отдаёт приказ капитан. — Все должны отработать одновременно.

Выдвигаемся, спустя десять минут. Ребята в бронежилетах и с автоматами наперевес тихо переговариваются, а я только кулаки сжимаю и снова молюсь. Гадство!

— Мы не можем ехать быстрее?! — ору на водителя.

— Нам нельзя привлекать внимание, — спокойно отвечает тот.

Мы сейчас едем в закрытой газели. На таких хлеб в сельские магазинчики доставляют. До деревни точно доберёмся без проблем, а дальше…счёт пойдёт на секунды.

Местные жители сказали, что дом находится в трёх километрах. Дорога сейчас заметена, и это может стать большой проблемой. Да ещё и одновременно с остальными группами нужно приехать.

В крови плещется адреналин. Мне кажется, я через сугробы за секунды сейчас на своих двоих добегу.

— Приготовились! — звучит команда. Вытаскиваю пистолет.

ОМОН тоже щёлкает затворами автоматов и напрягается. Газель набирает скорость, разгоняясь до своих немыслимых пределов. А я в напряжённой только секунды отсчитываю.

И тут по нам открывают огонь. Экстренное торможение и безумная карусель. Нас кидает по салону. Микроавтобус заносит, и он врезается в сугроб.

Вскакиваю тут же, ощущая боль в плече, но терпимо. ОМОНовцы тоже целы. Переглядываемся и выскакиваем из машины.

Перестрелка недолгая, но интенсивная. ОМОН отрабатывает на все сто. Газель из сугроба вытаскивать некогда, и мы ещё километр бежим по снежной колее, пробитой колёсами автомобиля. Ближе к дому обмениваемся знаками и рассредотачиваемся, ныряя в лес и увязая в сугробах почти по пояс. По периметру охрана стоит. И если мы здесь начнём перестрелку, то эти сволочи легко могут заложника убить.

В итоге решаем, что я сразу пойду на штурм, а ОМОН берёт на себя дозорных. И как только начинается стрельба, рывком бросаюсь к дому.

Вышибаю дверь и влетаю внутрь. В зале пусто, и в грудине холодеет от мысли, что мы не успели. Я подвёл Машу, не уберёг. Колошматит так, что дышать больно. На улице возня и трёхэтажные бранные конструкции.

Осматриваю все комнаты — никого. И тут взгляд упирается в шкаф. Что-то режет глаз, но сразу понять не получается, что именно. А потом понимаю, что он стоит неестественно криво. Задник на несколько сантиметров отодвинут от стены. Наваливаюсь плечом и тут же взглядом в потайную дверь упираюсь. Женский визг бьёт по нервам, а за ним раздаётся:

— Миша!

И это слово выстрелом в голову прилетает и тут же слышу настоящий. Сбегаю вниз, молясь всем богам на свете. И это я-то над Машей тихо подтрунивал из-за излишней религиозности. Сейчас готов поверить в кого угодно, лишь бы она была жива! Я сейчас ощущаю себя разъярённым диким зверем, готовым порвать каждого, кто моей девочке боль причинил. В темноте спотыкаюсь о какую-то преграду. Пока пытаюсь восстановить равновесие, по ушам бьёт ещё один выстрел. Бок тут же кипятком ошпаривает.

Ухожу в сторону, пытаясь действовать бесшумно и тут слышу какую-то возню на кухне, а потом ярко вспыхивает свет, наотмашь ударяя по глазам. Действую на рефлексах. Преступников здесь трое, но один объёмным кулём возле лестницы валяется. Это об него я споткнулся. Два метких выстрела приводят к развязке.

— Машуль! — опускаюсь на корточки перед кроватью, на которой она лежит и не шевелится. По её виску стекает тонкая струйка крови.

Подхватываю девушку на руки и несу наверх. У самого в глазах тёмные пятна, дыхание сбивается, а рконечности слабеют. Едва удаётся выбраться и аккуратно положить Машу на пол, а потом меня выключает.

Прихожу в себя от какого-то тонкого, противного пиканья. С трудом открываю глаза и вижу свою манюню, которая, свернувшись клубочком, спит на кресле рядом с моей кроватью. Пытаюсь пошевелиться, но бок тут же резкой болью отзывается, и из груди вырывается невольный стон. Не хотел её будить. Чёрт!

Девушка тут же вскидывается и бросается ко мне, хватая за руку.

— Машенция, — слово продирается сквозь пересохшее горло, и я закашливаюсь. Бок снова простреливает.

Девушка хватает стакан и даёт мне воды, аккуратно поддерживая голову.

— Ты как? — спрашиваю обеспокоенно, видя, что у неё висок заклеен.

— Нормально, — отвечает она и отчего-то смущается.

А я ушам своим не верю. Маша говорит!

— Манюня, — шепчу, сжимая её тонкие пальчики. — Сколько я здесь.

— Два дня.

Речь Маши немного заторможенная. То ли из-за перенесённой травмы, то ли с непривычки. Я бы решил, что мне всё это снится, если бы не жуткая боль в боку. Морщусь.

— Я врача позову, — тут же спохватывается девушка и выбегает.

Чудны дела твои, Господи. Я сейчас так рад, что даже боль — это всего лишь досадная мелочь и не более. Хочется с Машей поговорить обо всём. Просто лежать и слушать её голос. Но приходит врач и начинает в меня иголками тыкать, рану перевязывать и прочее и прочее.

Машу из палаты вытесняют, несмотря на мои протесты.

— Нечего девушку пугать, — хмурится врач. — Она и так натерпелась. Ещё не хватало ей на всё это смотреть. Кстати, вам очень повезло. Ранение было весьма серьёзное, вы потеряли очень много крови.

— А Маша? — интересуюсь, шипя от неприятных ощущений. Врач повязку меняет.

— И девушке вашей повезло несказанно. От такого удара и умереть можно было. Всего каких-нибудь полтора сантиметра её от гибели спасли.

— А они её… — слова застревают в горле. Не могу этого произнести.

— В остальном Мария в порядке, — правильно понимает врач. От сердца отлегает. — В синяках и ссадинах, но это ничего. До свадьбы заживёт, — улыбается мужчина, налаживает капельницу и уходит.

Маша бочком просовывается в палату.

— Иди ко мне, — зову мягко.

Девушка тут же присаживается на краешек кровати.

Не знаю, о чём говорить. Столько спросить хочется, да и сказать, но в голове всё в кашу смешивается.

— Я так за тебя испугался, — первое, что удаётся выдать. — Машуль, ведь я тебя люблю. Если бы с тобой что-то случилось, — голос срывается, и я сглатываю.

Девушка осторожно ложится мне под бок, кладя голову на руку и тихонько поглаживает запястье.

— Ты снова меня спас, — тихо произносит.

— Это из-за меня ты попала к ним, — говорю хрипло.

— Ты не виноват. Каждый сам в ответе за свои поступки.

И тут нашу идиллию прерывает капитан.

— О, очнулся наш герой! — весело говорит он, но я же вижу, что это напускное. Николаич сам перепугался. — Машенька, можно нам с Михаилом поговорить наедине?

Девушка, отскочившая от меня к стеночке, как только вошёл капитан, поспешно кивает и выходит.

— Удивительные метаморфозы, — Николаич провожает её взглядом, качая головой.

— Что с остальными? — спрашиваю.

— Одной девушке не повезло. Порезали её, — морщится капитан, присаживаясь на стул. — Банду повязали. Можешь смело отправлять Машу домой. А то она тут уже два дня. Не спит нормально, не ест. Исполняет роль твоего ангела-хранителя. Мы Русика ей в надсмотрщики отрядим, если ты боишься. Поживёт у тебя это время. Парень он хороший, ты ему доверяешь. Не дело это — жить в больнице.

Киваю.

— Ключи от квартиры в куртке.

— Я Русу дам отпуск на время твоего пребывания здесь, — решает Николаич. — Перепугал ты всех, Потапов.

Капитан выходит, а потом я битый час убеждаю Машу, что надо домой поехать. Девушка ни в какую не хочет от меня уходить.

— Манюнь, ну что тебе здесь делать? Я под надзором врачей. А тебе поесть нормально надо, помыться. Русик за тобой присмотрит, поживёт у меня эти дни. Я ему верю, как себе. Попрошу, чтобы тебя привозил сюда каждый день. Ну, — протягиваю руку и глажу её по бледной щёчке.

Маша льнёт к моей руке. Да, метаморфозы с ней произошли удивительные.

— А как я выйду, устроим праздник. Договорились?

Когда беру тележку в супермаркете, нервничаю так, что ноги подгибаются. Успокаивает только присутствие Михаила где-то в зоне доступа. Долго хожу по рядам, рассматривая товар и обдумывая, что хочется купить. Постепенно удаётся успокоиться, и я уже не шарахаюсь от посетителей и персонала магазина. Складываю пакеты и коробки в тележку, толкая её к прилавкам с хлебом. Михаил несколько раз меня приводил сюда, поэтому ориентируюсь я хорошо.

Когда открывается служебная дверь, даже внимания не обращаю на вошедших, а зря. Меня резко хватают и дёргают в сторону, зажимая рот рукой. Пытаюсь вырваться, но куда там! Мужик с лёгкостью меня проволакивает несколько метров и запихивает в машину, приставляя к боку дуло пистолета.

— Не рыпайся, и тогда останешься в живых, — говорит низким голосом. — Возможно, — добавляет и расплывается в мерзкой улыбке.

Мне страшно до обморока. В машине ещё двое, и никто из них лица не скрывает. Пожив с Михаилом, я понимаю, что это очень плохо. Они не планируют оставлять меня в живых, хотя говорят обратное.

Замираю, боясь лишний раз даже моргнуть. И так неистово начинаю господу молиться, как, мне кажется, ещё в жизни не молилась. Даже при той злополучной встрече с волком. Не знаю, что на этот раз пообещать в обмен на спасение. Только-только ведь моя жизнь налаживаться начала. Я на седьмом небе от счастья пребывала. Влюбилась, строила планы, мечтала о свадьбе, о том, какой она будет.

Впервые за долгое время вдохнула полной грудью и тут жизнь снова решила на землю меня опустить. Видимо, заслужила я наказание за свои греховные мысли и поведение.

Чувствую, как по щекам начинают безмолвные слёзы катиться. Всё как в тумане, картинка перед глазами расплывается. Я даже не вижу, куда меня везут. Мужики перекидываются короткими фразами и смеются. Неужели моя сказка закончится, так и не начавшись?

Через какое-то время меня вытаскивают из машины. Я и не думаю упираться, понимаю, что бесполезно, но мужчина дёргает за руку так, что вскрикиваю от боли.

— А ты красивая, — он хватает меня за лицо, больно сдавливая челюсть.

Мы стоим возле деревянного дома, а вокруг непроглядный лес. Фонарь над крыльцом неприятно бьёт по глазам.

— И тихая, — добавляет. — Другая бы умоляла её отпустить, а ты молчишь всю дорогу. Немая что ли? Слышь, Серый, она походу немая! — веселится мужчина. — У тебя были такие девки?

— Нет, — отзывается Серый и похабно скалится.

У меня все внутренности узлом от страха скручивает. Начинаю дышать прерывисто, потому что кислород в лёгкие поступать отказывается. Горло спазмом сдавило, в глазах с новой силой всё плыть начало.

Дальше мужчины начинают говорить такие вещи, что страх перерастает в ужас, смешанный со стыдом.

«Господи, обереги меня», — возношу отчаянную молитву всевышнему.

А меня в дом затаскивают и волокут куда-то вниз. Затем кидают на узкую кровать с вонючим матрасом и выходят. Каменею. Даже небольшое движение совершить страшно. Но минуты идут, а мужчины не возвращаются.

Начинаю оглядывать комнату. Маленькая, сырая и грязная. На стенах пятнами плесень разрослась. На полу окурки вперемежку с другим мелким мусором. Запах здесь отвратительный. Прихожу к выводу, что это место не впервые служит камерой для заложников.

С ужасом распознаю на противоположной стене брызги крови. Она уже засохла и потемнела, но я отчётливо понимаю, что это, и на меня тут же накатывает тошнота. Еле удаётся приступ сдержать.

Не только к господу в эти минуты взываю, но и мысленно Михаила прошу, чтобы он нашёл меня, спас. Я верю, что ему это под силу.

Похитители возвращаются, спустя несколько часов. Ставят в угол ржавое грязное ведро и кидают на кровать бутылку воды.

— Туалет, — говорят со смешком, а потом снова оставляют меня одну.

Слышу их приглушённые голоса. Они о чём-то спорят, ругаются и один раз мне кажется, что даже дерутся. Я сижу на сыром, вонючем матрасе, подобрав под себя ноги. Хоть бы они были заняты своими проблемами, и про меня не вспоминали как можно дольше!

Не знаю, сколько времени проходит. От дикого напряжения сводит мышцы. Я так устала, что голова кругом идёт. Сама не замечаю, как отключаюсь. В себя прихожу от того, что меня кто-то трогает.

Инстинктивно шарахаюсь в сторону, распахивая глаза. Из-за яркого света не сразу получается сфокусироваться. А когда картинка становится чёткой, я с воплем вскакиваю и кидаюсь в дальний угол, потому что перед собой вижу небритое мужское лицо с похотливым взглядом.

Мужик издаёт смешок, а потом начинает на меня двигаться. Мне кажется, что сейчас от ужаса я потеряю сознание.

— Иди сюда, — он хватает меня за руку, дёргая на себя. Начинаю визжать. Да так громко, что самой не верится, что моё горло способно такие звуки издавать.

Начинаю молотить по мужику руками, пытаясь вырваться. Только не это!

— Эй, Псих, иди сюда! — раздаётся сверху, и меня отпускают.

Тело бьёт крупная дрожь, долго не могу прийти в себя. Делаю пару глотков воды, и через несколько минут у меня в голове странный гул появляется. Не пойму, что происходит. Перед глазами разноцветные полосы и зигзаги, стены, кажется, приходят в движение, норовя упасть прямо на меня.

Странный дурман всё больше наполняет сознание. Я теряю счёт времени и прихожу в себя только в тот момент, когда в подвал спускаются все трое похитителей.

Слышу наверху выстрелы и крики. Понимаю, что это полиция штурмует дом. Один раз Михаил мне показывал фильм про криминал, чтобы я лучше понимала тонкости его работы. Помню, от просмотра пришла в ужас. Мне стало страшно за него. Я поняла, что Миша каждый день рискует своей жизнью.

И сейчас сверху доносились звуки, как из кино.

Похитители выключили свет, а потом один из них приставил мне что-то холодное к виску. Я дурой не была. Понимала, что упёрлось мне в голову. Ледяная лавина страха почти погребла меня под собой. А потом я услышала голос своего Медведя. Затем тяжёлые шаги по потолку. И я закричала. Сама не понимала, как у меня это получилось.

— Миша! — имя процарапало пересохшее горло, ударяясь в стены и отскакивая от них.

— Дура! — рык рядом с ухом и металлический щелчок.

Не знаю, откуда взялись силы, но я рванула назад так, что чуть кровать не перевернула. Попутно ударила рукой по пистолету. Выстрел оглушил. За ним последовал болезненный удар в висок и всё стихло.

— У меня всё в порядке, — в который раз повторяю, потому что Маша ведёт себя как курочка-наседка. Приятно, но видно, как девушка переживает. — Расскажи лучше, как дома? Руслан не обижает?

Маша по привычке мотает головой, показывая, что всё хорошо. Улыбаюсь.

— Врач пообещал меня недели через две домой выписать. Обидно, что ёлку не успели купить. Вряд ли в последний день мы сможем найти что-то хорошее.

Маша молчит и задумчиво смотрит на меня.

— Чего? — приподнимаю бровь.

— Уволься с этой работы, — неожиданно произносит она и поджимает губы.

— Машуль…

— Пожалуйста, — в глазах девушки появляются слёзы. Грудную клетку простреливает.

Я вспоминаю, как давным-давно бабушка убеждала моего отца бросить опасную профессию, потому что у него есть сын, который лишился матери.

— Я боюсь, — добавляет Маша, припечатывая меня окончательно.

— Я подумаю, — честно отвечаю. — Понимаешь, Манюнь, ведь я не умею ничего больше. А чем на жизнь зарабатывать? Теперь я и за тебя ответственность несу.

Маша совсем сникает.

— Ну что случилось? — мягко интересуюсь.

— Я бесполезная, — горько вздыхает она и отворачивается.

— Это неправда! Ты просто жила в другом мире.

— Я вижу, что современные женщины работают, а я… — Маша замолкает и снова горестно вздыхает.

— А если мы попробуем найти тебе увлечение? — пытаюсь ободрить её. Понимаю, что в учебные заведения Маше вход закрыт. У неё даже школьного образования нет.

— Какое? — тихо.

— Чем ты любишь заниматься? — спрашиваю. — Что у тебя всегда хорошо получалось?

Она пожимает плечами.

— Вязать могу. Мама научила. Ещё с растениями люблю возиться.

— Вот видишь! Это уже что-то. Давай мы тебя на курсы отдадим? Будешь на заказ вязать. Или что-то с растениями связанное. Я не особо силён в этом, но можно в интернете поискать. Сейчас вещи, сделанные руками, очень ценятся.

И неожиданно Маша улыбается. Её лицо светлеет, а напряжение, скользящее в каждом жесте, уходит.

— Считаешь, у меня получится? Ты разрешишь мне попробовать?

— Разрешу? — не совсем понимаю.

— Мужчина несёт за женщину ответ. Он знает, что для неё лучше.

У меня вырывается страдальческий стон, и Маша тут же подскакивает.

— Позвать врача? — интересуется испуганно.

— Нет. Машунь, это я не от боли. Тебе у меня не нужно разрешения просить, относительно каждого своего шага. Я же не надсмотрщик, а ты не рабыня. У тебя должно быть своё мнение, понимаешь? И я точно знаю, что оно есть, но ты привыкла его в самый тёмный угол прятать, подчиняясь правилам. Со мной не нужно этого. Если есть что сказать — говори. Тем более, ты теперь можешь, — подмигиваю. — У нас в семье всегда было принято обсуждать все вопросы. Я не помню свою мать, но очень хорошо помню, как бабушка общалась с отцом. Бывали у них и разногласия, но всё равно многие вопросы обсуждались, чтобы прийти к решению, которое бы устраивало всех. Я хочу, чтобы ты перестала бояться каждого своего слова. И почему-то мне кажется, что ты даже мыслей собственных боишься. Так не должно быть. Хочешь, я Нину Олеговну позову. Теперь вам будет проще общаться.

Маша согласно кивает.

— Вот и хорошо. Как только я выберусь отсюда, мы сразу займёмся поиском курсов. Договорились?

Снова кивок.

— Дай-ка мне руку, — улыбаюсь.

Потом с помощью личной медсестры кое-как добираюсь до туалета.

— Вам нельзя вставать! — к нам бежит мой лечащий врач.

— Я задолбался лежать, — отвечаю. — Да и вообще…

Не хочется при Маше утки обсуждать. Ладно, первые сутки, но сейчас я и сам в состоянии дойти до санузла.

— Потапов, марш в палату, — сердится врач.

— Как только, так сразу, — говорю и захожу в туалет, закрывая за собой дверь.

Обратный путь занимает больше времени. Перед глазами тёмные пятна плавают, а ноги совершенно отказываются слушаться. Чувствую себя овощем, и это бесит неимоверно. Кое-как до кровати доползаю и со стоном на неё буквально падаю.

— Почему врача не слушаешься? — качает Маша головой, поправляя одеяло.

— Когда бы ты их мнение ценила? — хмыкаю скептически. Девушка отводит взгляд. — Дай мне жвачку из ящика. Даже зубы нормально почистить не могу, — морщусь.

Маша тут же подаёт упаковку мятных подушечек. Отправляю в рот сразу две.

— А теперь иди ко мне, — коварно улыбаюсь, маня её пальцем. Она осторожно садится на краешек кровати. Тут же подгребаю её ближе, надавливаю на плечи, заставляя склониться, и целую. Мы ведь за всё время только два раза это делали. Я двое суток провёл в настоящем кошмаре, думая, что потеряю свою девочку, и до сих пор даже поцеловать её не получилось.

Маша осторожно отвечает, повторяя мои действия. И от этого по венам жар разливается. Возможно, в моём ранении есть свои плюсы. Оно будет для меня красным стоп-сигналом. В своей выдержке я уже сильно сомневаюсь.

Через две недели меня, как и обещали, выпустили из лазарета. Русик сдал ключи, сказав, что пост нёс ответственно и исправно.

— Машка твоя такая дикая, — рассмеялся он. — Но хозяйка хорошая, этого не отнять.

— Ты с неё в первые две недели после пожара не общался, — хохотнул. — Сейчас она совершенно не дикая, поверь.

— Не знаю. Я, как с работы приходил, сидела в своей комнате, не высовывая носа. И практически утром её застать не мог. Выставит на стол завтрак или ужин и смывается. Я, по сути, её видел, только когда в больницу возил.

— Ты для неё незнакомый мужчина. Этим всё объясняется.

— Интересная девушка, конечно, — Рус смеётся и хлопает меня по плечу. — Когда на работе ждать? Там столько дел — свихнуться можно. Я один зашиваюсь.

— Через неделю. Николаич решил обеспечить мне спокойные праздники.

— Тоже, что ли, пулю поймать? — вздыхает Руслан.

— Не шути такими вещами, — хмурюсь. — И ты знаешь, я, наверное, уволюсь.

— Потапыч, ты чего? Первое же ранение от службы отвернуло? Не думал, что ты такое ссыкло. А как же я?

— Сам ты ссыкло, — отвечаю беззлобно. Меня Маша попросила. И знаешь, пока я в больничке валялся, о многом мог подумать. Она права. Не должен я её больше такой опасности подвергать. Да и себя. Ведь у неё, кроме меня нет никого на этом свете. Понимаешь?

Русик тяжело вздыхает, но кивает.

— Николаич не обрадуется. И куда решил податься?

— Пока не знаю. Я слышал, что Савельев детективное агентство открыл. Поговорю с ним. Он предлагал мне несколько месяцев назад к нему перейти, грозился хорошей зарплатой. Понимаю, что ждать меня столько времени никто не будет, но вдруг.

— Ладно, пошёл я. Меня дома ждут, — улыбается Русик.

Провожаю напарника взглядом, а потом голову поднимаю и вижу в окне свою Машенцию. Улыбка тут же на губах расползается. Как же я соскучился!

Любуюсь на свою девочку. Стоит раскрасневшаяся у плиты с таким деловитым видом, что улыбка невольно по лицу расползается.

— Машуль, остановись. Я был в больнице, а не в голодном краю, — смеюсь.

Но она гневно сверкает глазищами и упрямо сжимает губы. На стол к прочим блюдам добавляется пирог с капустой и грибами.

— Иди сюда, — дёргаю её за руку, усаживая на колени.

Я знаю, что для порядка она сейчас побрыкается, но потом притихнет и прильнёт ко мне.

— Ты не думала отказаться от платка хотя бы дома? — интересуюсь, подхватывая её толстенную косу.

— Нельзя, — тихий протест на выдохе. Девушка буквально трепещет в моих руках, и это, чёрт возьми, будоражит. В голову бьёт так, что все мысли разлетаются, оставляя в черепной коробке гулкую пустоту. А затем взрывная волна к паху опускается.

— Почему? — продолжаю играть косой.

— Ты ещё не муж мне, — смущённо.

— А перед мужем, значит, можно с непокрытой головой?

— Угу, — кивает Маша, закусывая губу.

Глажу её большим пальцем по алой щёчке, а потом мягко разворачиваю к себе и целую. Приучаю.

— Маш, помнишь, мы про детей говорили? Вернее, не совсем про них?..

Девушка тут же напрягается и пытается дистанцироваться.

— Ты взрослый человек, скоро женой моей станешь, — качаю головой.

Сопит и взгляд отводит.

— Понимаю, что тебе неловко такие вещи обсуждать, но я должен понять, чего мне ждать.

— Всё хорошо будет, — с запинкой выдаёт Маша. — Я знаю, как женщина должна себя с мужем вести, — её голос срывается.

Чувствую подвох.

— И как же?

— Мне батюшка рассказывал. Миш, я не могу! — срывается она.

— Ну уж нет! А ну, выкладывай, что тебе там батюшка рассказывал. Ты ведь своего отца имеешь в виду?

Девушка закусывает губу и кивает.

— Я весь внимание.

Она молчит. Закрылась, отгородилась глухой стеной.

— Почему мне кажется, что ничего хорошего?

— Он правду говорил. Батюшка не обманывал. Это грех!

— Угу, — вздыхаю.

— Я и не спорю с тобой. Просто хочу узнать подробнее, чтобы неприятных сюрпризов потом не было.

Снова молчание.

— Маша! — не выдерживаю. — Ну хоть в общих чертах расскажи.

Она ещё какое-то время мнётся, а потом выдаёт такое, что у меня волосы даже на бороде шевелиться начинают.

— Я знаю, что мужчине нужно с женщиной возлежать. Часто, — добавляет, поколебавшись. На меня смотреть избегает. — А жена не должна отказывать мужу никогда. Нам это не нужно, так как вам и получать удовольствие от срамного дела — это грех. Женщина не должна его испытывать…

— Стоп! — прерываю этот поток мракобесия. — А мама что на это говорила?

— Она подтверждала, — Маша рвано выдыхает и прячет полыхающее лицо в ладонях.

А я понимаю, что у Машки был не отец, а сраный абьюзер.

— Но я буду хорошей женой! — помолчав, вскидывается девушка, сжимая губы в тонкую линию. — Тебе не придут мысли о блуде!

Всё, финиш! Не выдерживая, крякаю и растираю лицо ладонью. Хорошо, что такие подробности заранее узнал.

— Машуль, — начинаю аккуратно. — Как бы тебе сказать помягче? — Блин, как же с ней сложно-то… — Хотя лучше я говорить не буду, а покажу, — коварно понижаю голос и мягко целую девушку в нежную, длинную шейку. Она вздрагивает. — Приятно? — интересуюсь с лукавой улыбкой, слыша, как Машино дыхание замирает, а потом сбивается и учащается.

Она не отвечает. Кусает губы, но я же по реакциям тела сам вижу. Следующий поцелуй ложится на скулу. Она тут же красными пятнами идёт, как будто кожу кипятком ошпарили. И тут Машка вскакивает и бросается к противоположной стене. Замирает и всхлипывает, начиная заламывать руки.

— Что произошло? — мои брови ползут вверх.

Она мотает головой, срывается с места и несётся в комнату. Там закрывается и наотрез отказывается меня впускать. На вопросы тоже не отвечает.

Как же сложно с этой девчонкой! Готов рычать и биться головой о стену. Вечером должен психолог прийти. Не думаю, что сексуальное воспитание по её части, но вдруг Маша к женщине прислушается? Надо будет попросить Нину Олеговну провести беседу с точки зрения физиологии. Пусть объяснит, что получать удовольствие — это естественно.

До самого прихода психолога Маша сидит в своей норке. Женщина меня выслушивает, качает головой, а потом уверяет, что попробует повлиять на Машины убеждения.

И они закрываются теперь вдвоём. Под дверью стоять нельзя — некрасиво это и глупо, поэтому иду на кухню и пью чай с потрясающим домашним пирогом. После смотрю телевизор, отслеживая время. Они там уже полтора часа беседуют. Надеюсь, психологичке удастся взломать Машкины установки.

И, наконец, слышу хлопок двери. Морщась, поднимаюсь и выхожу в коридор. Выражение лица у Нины Олеговны озадаченное. Она кивает на дверь, показывая, что Маша не должна слышать нашего разговора.

По обыкновению, спускаемся на один пролёт, и я вопросительно смотрю на женщину.

— Это мрак! — выдыхает она. — Но мне кажется, в какой-то степени я смогла повлиять на ум этой бедняжки. Каким же козлом надо было быть, чтобы довести собственную дочь до такого? И как жена с ним жила?

— Видимо, у них это было в порядке вещей.

— Знаете, как мне пришлось беседу вести?! — взрывается Нина Олеговна? — Говорить пару фраз, а потом ждать, когда Маша уши разожмёт и перестанет молитву под нос бубнить! Он же зомбировал её!

Издаю страдальческий вздох.

— Так, возможно, это неправильно с точки зрения психологии, но я сказала Маше, что если она вас любит и не хочет потерять, то должна довериться. И что большинству нормальных мужчин нравится, когда женщина в постели с ним удовольствие получает. А её отец был психически нездоровым человеком, словам которого верить нельзя. Пришлось даже животных в пример приводить. Не в смысле половых отношений! — спешит добавить женщина. — А в смысле получения удовольствия. Пыталась донести, что это нормальный процесс, данный богом. И никакой не грех. А потом плавно сместилась именно на отношения мужчины и женщины, проводя какие-то немыслимые параллели. В общем, пусть думает. А вы не наседайте. Просто дайте Маше время. Мне кажется, она неглупая девочка и должна сделать правильные выводы.

Снова тяжело вздыхаю, расплачиваюсь с психологом и выражаю надежду, что скоро сеансы Маше не понадобятся.

Сегодня всё-таки, купили с Машей небольшую ёлочку. Тридцать первое уже, и выбор, конечно, оставляет желать лучшего, но мне удаётся найти вполне симпотичное маленькое деревце. Чтобы не возиться с готовкой, просто покупаю в супермаркете несколько готовых салатов, сырно-колбасную нарезку и фрукты. У Маши ещё пост, блин, поэтому глядя на разносолы в виде запечённых уток и кур, только тяжело вздыхаю.

Дома достаю с антресолей коробку с ёлочными украшениями. Запылилась она прилично. Я как-то не особо заморачивался с отмечанием Нового года после смерти бабушки. Старался встречать его на работе, чтобы тоска одиночества не так душу разъедала.

Протягиваю коробку Маше. Она морщит носик и звонко чихает.

— Раритет. Почти ископаемое, — смеюсь.

Мы бережно перетираем стеклянные игрушки, и я рассказываю девушке, как мы раньше встречали Новый год. При отце это было веселее, конечно. Он приглашал какого-нибудь сотрудника со своей работы, которого наряжал Дедом Морозом.

— Я всегда этого дня ждал с замиранием сердца, — улыбаюсь грустно, откладываю пачку с дождиком. — Да, выглядел сказочный старик странно и порой даже несуразно, но это не портило волшебства. Сейчас, конечно, другое время. Костюмы стали красивыми, по-настоящему сказочными. А тогда вместо бороды часто приходилось косматые старые парики использовать, которые больше походили на облезлых кошек.

Маша смеётся, разглядывая стеклянную сосульку.

— А у нас Новый год отмечается первого сентября, — тихо произносит Маша.

— Ты никогда ёлку не наряжала? — удивляюсь.

Девушка качает головой.

— Это языческий обряд. Грех. Да и пост особый у нас в это время. Строгий. Ночью нельзя пищу вкушать, не говоря уже об остальном.

Качаю головой. Мне жаль детей, которые растут в такой строгости. Какие у них радости в жизни? Заставляют молиться с утра до ночи и с младенчества лишают маленьких чудес. Только нельзя-нельзя-нельзя. Грех! Это же свихнуться можно.

— Не станешь со мной ёлку украшать?

Маша качает головой.

— А когда твой пост закончится?

— Через неделю, — улыбается девушка. — Я тебе таких пирогов с мясом напеку, м-м-м! — радует она меня обещанием.

Ох, не знает Машенция, что она для меня желаннее любого пирога.

— Но ты хоть со мной посидишь?

Кивок. Хоть девушка и начала говорить, но всё равно предпочитает больше отмалчиваться.

— Я тебе, кстати, подарок приготовил, — подмигиваю. — Хоть ты и не отмечаешь этот праздник, но я-то отмечаю.

— Я тоже приготовила, — Маша краснеет и смущённо опускает глаза. — Мне Руслан рассказал о традициях, и я решила… — запинается.

Притягиваю Машу к себе и чмокаю в макушку.

Мы ужинаем рано. Приходится подстраиваться под все эти посты, будь они неладны. Но сегодня мне настроение ничто не может испортить. Впервые за долгое время на Новый год я не один.

— Так, раз уж у нас всё раньше положенного, — улыбаюсь, — то и подарок можно преподнести заранее.

Достаю нарядный пакетик и протягиваю Маше. Я всё приготовил ещё до того, как все эти неприятности нам на голову свалились.

Девушка заглядывает внутрь, а потом достаёт из пакета паспорт в красивой обложке с розовыми пионами.

— Это твои документы, — подмигиваю.

Над фотографией пришлось потрудиться, чтобы сюрприз сделать. Помню, в одну из прогулок затащил Машу в специальную будку и попросил на пару кадров сделать серьёзное лицо. Платок Маше наотрез снимать отказалась, поэтому долго, размышлял как быть. В итоге заплатил мастеру фотошопа, чтобы он натурально волосы дорисовал. Да, небольшой мухляж, но в паспортном столе фотографию приняли. Понятно, что моё удостоверение сыграло не последнюю роль.

— Спасибо, — шепчет Маша.

— Теперь ты можешь свободно перемещаться по стране, да и вообще, — неопределённо машу рукой.

Девушка срывается с места, бежит в комнату, а возвращается с объёмным свёртком. Протягивает его мне и замирает.

Узнаю нитки, которые ей покупал. Разворачиваю и приподнимаю брови в удивлении. Я знал, что Маша вяжет, но не думал, что у неё это получается настолько красиво. Большие объёмные косы идут по всему переду изделия, ворот, манжеты и нижняя резинка выполнены настолько профессионально, что у меня возникают сомнения по поводу необходимости курсов.

— Очень красиво! — говорю искренне и тут же натягиваю свитер. Садится он идеально. — У тебя талант, — хвалю раскрасневшуюся девушку.

— Правда нравится? — тихо.

— Правда! У меня даже бабушка так вязать не могла.

Снова притягиваю Машу к себе и на этот раз звонко чмокаю в щёку. Она смущается ещё больше. Рвано втягивает воздух и поглаживает тонкими пальчиками косу на груди, обводя рисунок вязки.

А потом мы идём смотреть телевизор. Девушка уже спокойно на него реагирует. Не крестится, когда я каналы переключаю и не сбегает при первом удобном случае.

Выбираю новогодний детский фильм. Сказка «Морозко». Что-то более взрослое для моей девочки ещё рановато.

Маша с интересом смотрит фильм, а потом просит включить ещё что-нибудь. Глаза горят настоящим восторгом. Ощущение, что рядом со мной сидит девушка с другой планеты, хотя в некотором смысле, так оно и есть.

И мы ещё смотрим «12 месяцев» и «Снежную сказку». А потом резко раздаются первые взрывы салютов.

Маша подскакивает и с испугом озирается. С улыбкой заключаю её в объятия и подвожу к окну.

— Смотри как красиво, — говорю тихо, указывая на яркие всполохи, освещающие ночное небо. — Это салют.

Маша замирает и зачарованно таращится вверх. Мне кажется, что даже дыхание задерживает. А я наслаждаюсь её теплом в своих руках.

Всё так необычно и сказочно! У меня ощущение, что я сплю, а моя жизнь — это удивительный красочный сон. Если не вспоминать о семье… Боль притупилась, но стоит мне только подумать о маме и сестре, сразу тисками грудь сдавливает. Странно, но тоска по отцу несильная. Я вырвалась из-под его гнёта и сейчас наслаждаюсь свободой.

Мне кажется, я потихоньку вписываюсь в мир Михаила. Во всяком случае, прикладываю для этого максимум усилий. Иду на компромиссы, прислушиваюсь к его словам и стараюсь не закрываться от той жизни, что бьёт вокруг ключом.

Сегодня Миша притащил ноутбук. Долго втолковывал мне, что это за штука такая, а потом взялся учить пользоваться. Честно говоря, для меня вся эта наука оказалась довольно тяжёлой. Приходится запоминать уйму действий, смысла которых я просто не могу уяснить.

Миша даёт мне задание, расписывая на листочке шаги, а потом уходит на работу. Праздничные выходные пролетели как один миг, и сейчас я снова томлюсь в одиночестве, дожидаясь его и каждый раз не нахожу себе места. Он же обещал уволиться! Но Михаил говорит, что там какое-то тяжёлое расследование свалилось, и он не может оставить напарника без помощи. Остаётся только горестно вздыхать и стараться максимально отвлекаться.

Как только, я освоила на компьютере элементарные функции и научилась пользоваться интернетом, Миша начал давать мне другие задания — найти что-то в сети, прочитать и запомнить информацию. А потом и вовсе раздобыл школьную программу и потребовал, чтобы я её осваивала. Теперь по вечерам приходится ему стихи рассказывать и заниматься математикой. Не понимаю, зачем мне непонятные формулы. Если стихотворения вызывают трепет — они красивые, то здесь… Иногда отшвыриваю тетрадь в сторону, потому что просто нервы не выдерживают.

Михаил терпеливо ждёт, пока мои нервы придут в норму, а после снова начинает эти дурацкие формулы вдалбливать.

— Машуль, это же школьная программа. Такие примеры все в детстве решают.

— Зачем? — соплю, подавляя желание порвать тетрадь.

— Для общего развития, — хмыкает он и снова начинает объяснять.

Через полчаса уже выть хочется, но я стараюсь понять эту белиберду.

Потом добавляется география и история. Вот это уже интереснее. Мне батюшка не давал таких книг читать. Говорил, что не нужно мне ничего знать, кроме слова божия и навыков ведения хозяйства. Я с любопытством листаю фотографии с названием стран и их городов, изучаю флору и фауну планеты. Каким большим оказывается мир! И ко мне в очередной раз приходит осознание ущербности той жизни, которой я жила столько лет. Почему нельзя верить в бога и существовать в нормальном социуме? Кто мешает?

Но Миша говорит, что тогда не получилось бы прививать те постулаты и уклад, что существовали у нас в селении. Вокруг много соблазнов, различной информации, которая порождает сомнения.

Я согласна с ним. Кому бы захотелось жить в лишениях и беспрекословном послушании, если вокруг пример совершенно другой жизни.

Незаметно проходит январь, и приближается день нашей свадьбы. Как подумаю о том, так сердце в груди замирает. Венчание назначено на пятнадцатое февраля. Осталось всего две недели до того, как я женой стану! Но в жар бросает не оттого, что я получу другой статус. Просто мысли каждый раз уносит в сторону взрослых отношений мужчины и женщины. И я осознаю, что поцелуями там дело не ограничится.

Снова не замечаю, как отвлеклась от изучения истории, погрузившись в будоражащие мысли. Рука в этот момент на мышке находится. Я пялюсь в экран, перечитывая по десятому разу одно и тоже. И вдруг перед глазами разворачивается окно с таким ужасом, что у меня дыхание перехватывает, и я с воплем вскакиваю с места.

На весь экран голые люди, которые… Великий боже! Мне кажется, что я ослепну от этой картины. И главное, не знаю, как это всё выключить. Не нахожу ничего лучше, как захлопнуть крышку ноутбука и запихнуть его в самый дальний угол шкафа. На всякий случай.

Весь день как в тумане проходит. Перед глазами срамная картинка, которая никак не хочет покидать мозг. Меня уже колотит, щёки горят непрестанно. Неужели всё так происходит? Почему женщина так стонала? Значит, слова батюшки о боли и прочем — это правда?

Сегодня жду возвращения Михаила с ужасом. Мне же надо будет рассказать ему, что случилось. И показать! А там стыд такой! Как я ему в глаза посмотрю?

Всё из рук валится. Я никак не могу сосредоточиться на готовке. То и дело срываюсь, бегу в спальню и молюсь, стоя на коленях перед образом. Мне страшно ещё и оттого, что самой придётся через это пройти. Да, наверняка это больно. Мамочки!

Может отменить свадьбу? Но, тогда как я жить буду? Да и не хочу я без Миши. Но почему всё должно быть так?!

Вернувшись с работы, он застаёт меня у иконы всю в слезах.

— Машутка, что случилось? — кидается ко мне.

А я трясусь в рыданиях пуще прежнего. Мише приходится долго меня успокаивать.

— Родных вспомнила? — строит он предположение.

Мотаю головой.

— Похищение?

Всхлипываю и вновь мотаю головой.

— Что тогда?

И я, наконец, указываю дрожащим пальцем на шкаф.

Михаил хмурится, явно не понимая причины моей истерики.

— Там компьютер, — выдавливаю жалобно.

— Сломала, что ли? Так это ничего. Починим. Ты только успокойся.

Сжимаю губы и снова головой мотаю.

— Не понимаю.

Мужчина идёт к шкафу, а у меня всё внутри переворачивается. Закрываю лицо руками, когда Миша ноутбук достаёт и выставляет на стол. Открывает и снова эти звуки!

— Ого, — тянет он.

А мне хочется закричать, подскочить и разбить экран. Почему он не выключает этот срам?!

— Как ты это включила? — озадаченно спрашивает он.

Только головой мотаю, жмурюсь и затыкаю уши, но стоны всё равно полностью заглушить не получается. А потом наступает тишина. Несмело приоткрываю один глаз. На экране обычный текст.

— Это вирусное видео. Надо бы программу защитную поставить, — спокойно произносит Михаил, а мне снова зарыдать хочется.

А я снова рыдать начинаю.

— Машуль, ну чего ты? — ласково говорит он, дотрагиваясь до моего плеча.

В голове и в душе такая каша, что непроизвольно шарахаюсь от прикосновения.

— Ма-а-аш, — тянет он хмурясь.

Взгляд стыдно поднять, не то что на вопрос ответить.

— Так, давай-ка мы поужинаем, а потом спокойно поговорим? Идёт?

Молчу и только вздыхаю тяжело. И тут же из горла всхлип вырывается. Не хочу я об этом разговаривать!

Когда узнаю о причине Машуткиного расстройства, становится одновременно и смешно, и страшно. Не понимаю ведь, чего её такая истерика от увиденного накрыла. Ну, «срам» как она выражается, но это же не повод слёзы лить в три ручья.

Ох, чую во всём этом подвох. И обсуждать произошедшее Машка отказывается наотрез. Только страх в её глазах улавливаю. От предложения позвать психолога девушка тоже открещивается. С каждой минутой мне всё больше её настрой не нравится.

— Марусь, ты испугалась? — предпринимаю, наверное, десятую попытку.

И понимаю, что попал в точку. Девушка напрягается и несмело кивает.

— Можешь хоть в двух словах объяснить, чего именно.

Бесполезно. Глухая стена. Остаётся только страдальчески вздохнуть и перевести тему на уроки.

— Что сегодня выучить успела? — интересуюсь.

Маша торопливо пересказывает мне прочитанное.

— Угу, — киваю. — Быстро ты материал усваиваешь, — хвалю девушку. — Скоро я сам справляться перестану. Тем более, у нас с тобой наклонности разные. Я — математического склада ума, а ты — гуманитарного.

— Это плохо? — тут же напрягается Маша.

— Нет! — спешу её успокоить. — Просто мы воспринимаем мир по-разному. Надо бы учителя тебе нанять, — почёсываю бороду. — Тем более. Там биология пойдёт, химия, физика, углублённый русский язык с правописанием… не потянуть мне твоё обучение. Возможно, придётся даже несколько учителей нанять.

Маша вздыхает как-то виновато.

— Чего ты? — ласково смотрю на девушку.

— Дорого я тебе обхожусь, — сокрушённо.

— Кстати, давай посмотрим, что сейчас модно в сфере вязания. Мне тут коллега пару адресов сайтов дала для ознакомления. У неё мама — рукодельница и тоже свои работы продаёт через интернет.

У Маши загораются глаза. И после мы часа четыре шерстим сайты рукодельниц. У меня в глазах уже рябить начинает. Куча разных игрушек, вещей для взрослых, пледов, предметов интерьера. Кстати, что меня удивляет больше всего, так то, что именно последнее пользуется наибольшим спросом. Разные пледы, скатерти, наволочки и прочее в том же духе.

— Так, завтра скачаем несколько схем и можешь приступать, — улыбаюсь.

Нитками мы запаслись заранее. Машка теперь может в вязаный плед полквартиры замотать.

— А когда ты на новую работу пойдёшь? — звучит неожиданно. Резкий перевод темы меня даже немного выбил из равновесия.

— Я же говорил, что Русику не справиться сейчас самому.

Маша хмурится и кусает губы, но больше ничего не говорит. Она вообще замыкается в себе. Все две недели до свадьбы ведёт себя отстранённо. Добросовестно учится, вяжет, со мной разговаривает, но напряжение вокруг неё ощущается сильное.

Даже выбор свадебного платья девушку не выводит из состояния погружённости в какие-то свои страхи. У меня есть мысли на этот счёт, но Маша всегда так остро реагирует на тему отношений полов, что предпочитаю не лезть лишний раз.

И вот наступает день свадьбы. И какой-то он у нас странный. Обычно пары волнуются, все вокруг суетятся, а мы просто встали пораньше, оделись и спустились, держась за руки, к машине.

На венчание приглашён Рус со своей девушкой и Нина Олеговна с мужем. Они и выступают свидетелями. Я заказал столик в ресторане, чтобы потом отметить и на этом всё. Маша настояла, что ей не нужны пышные торжества.

Сейчас любуюсь на свою девочку. Она впервые передо мной не в платке, а в красивой полупрозрачной фате с тяжёлой, вышитой, кружевной каймой, которая закрывает раскрасневшееся от волнения лицо. Кажется, что моя невеста — это ожившая скульптура талантливого итальянского художника. Точёное личико, скрытое полупрозрачной вуалью, опущенный взгляд, прерывистое дыхание…

То и дело её холодные пальчики ловлю, зажимая в своей горячей ладони. Маша мелко дрожит и молчит. С утра из неё слова не вытянешь. А у меня со вчерашнего дня все мысли только вокруг предстоящей брачной ночи крутятся. Я уже готов волком на луну выть, так меня придавило. Жить с любимой женщиной под одной крышей и не иметь возможности к ней нормально прикоснуться — то ещё испытание для здорового мужика.

Под конец даже спортзал не спасал. Дома старался как можно меньше находиться хотя видел, что Машу это расстраивает, но по-другому не получалось.

К храму подъезжаем за десять минут до назначенного времени. Слышу, как девушка судорожно воздух втягивает, но смело шагает из машины.

— Машуль, если ты передумала… — начинаю.

Она отчаянно трясёт головой, вскидывая на меня перепуганный взгляд.

— Хорошо, — улыбаюсь. — Но ты уверенна? Я люблю тебя и хочу быть всегда рядом. А ты? Не идёшь ли на этот шаг из-за страха и безысходности?

Снова отчаянное молчаливое отрицание.

— Не пугай меня, а то я решу, что ты опять обет молчания дала, — издаю нервный смешок.

— Я… нет, — только и выдавливает Маша и снова втягивает воздух.

— Ещё есть время передумать, — говорю, видя, как к нам спешат немногочисленные гости.

Маруся в меня мёртвой хваткой вцепляется и жмётся к боку, что красноречивее всех слов говорит о её намерениях.

— Наши влюблённые голубки! — кричит Рус, подлетает и хлопает меня по плечу. — Пойдёмте внутрь скорее, а то на улице дубак. Заморозишь свою горлицу, — он подмигивает побледневшей Маше.

Нет, совсем мне её настрой не нравится.

— Машенька, — щебечет Нина Олеговна. — Ты такая красивая! Всё будет хорошо, — поправляет женщина фату моей невесте.

И наша мини-делегация заходит в храм.

Всю церемонию Маша больше походит на человека под кайфом. На вопросы священника реагирует с опозданием, когда тот её уже второй или даже третий раз о чём-то спрашивает. Меня её состояние беспокоит. В храме из-за сотен горячих свечей душно. Волнуюсь, как бы девушке плохо не стало.

Когда, наконец, звучат слова о том, что мы муж и жена и возможности поцеловать невесту, беру Машу за руки, отмечая насколько они холодные, да ещё и подрагивают. А вот лицо, напротив, раскрасневшееся, словно у девушки температура. И этот контраст ещё больше волновать начинает.

Я легонько прикасаюсь губами к её губам, помня о её воспитании и о том, что она смущается.

Нас поздравляют, на выходе из храма обсыпают зерном и хмелем. Маше всё это удивительно, но явно нравится.

— Как себя чувствуешь? — целую свою жену в висок. Она замирает, нервно сглатывает и уверяет, что всё хорошо.

В кафе мы сидим недолго. Свадьба у нас не пышная, и гуляний до утра не запланировано. Гости вручают подарки, произносят тосты, а я только на Машку свою смотрю и насмотреться не могу. Она такая красивая, что самому не верится в своё счастье.

— Потапыч, ты сегодня сама элегантность, — поддевает Русик. — Только страшно за костюм.

Впервые за весь день Маша расслабленно улыбается. До этого на все поздравления только кивала и напряжённо губы растягивала.

— Ничего, он уже выдержал основное мероприятие, — поддерживаю. — А дальше мне его всё равно снимать.

Русик многозначительно играет бровями, вгоняя невесту в краску. Она взгляд опускает, и я вижу, как её дыхание учащается.

Неожиданно получаем поздравления от сотрудников кафе. Они вручают нам небольшой торт с фигурками жениха и невесты. Я планировал его оплатить, но меня заверили, что это подарок от заведения.

И вот, мы домой возвращаемся. Хотя и не было пышных торжеств, но вижу, что Маша устала. А ещё она как-то затравленно на меня смотрит и всё время нервно кружево на платье поправляет.

— Давай помогу, — шагаю к девушке, касаясь фаты. Она замирает. Я вижу напряжение, сковавшее каждую её мышцу.

— Машуль, что с тобой? — говорю ласково, увлекая за собой в спальню.

Всё, сегодня она станет моей, невзирая на любую истерику, к которой я морально готов. А то, что эта истерика будет, даже сомнений нет. Всё ведь на милом личике написано.

Маша только вздыхает, но позволяет делать всё, что мне хочется. Не перечит, не противится, не высказывает никаких эмоций. Появляется жлание крепко выразиться от всей этой ситуации, но сдерживаюсь.

Меня буквально трясёт от предвкушения. Машу тоже, но, похоже, ждёт она совершенно другого, нежели я сам.

Медленно снимаю фату и расплетаю волосы, пропуская шелковистые пряди сквозь пальцы. От одного этого прикосновения шкура дыбом. Машка статуей посреди комнаты застыла, вытянув руки по швам.

— Ты меня боишься? — интересуюсь мягко.

— Не тебя, — шепчет она так тихо, что едва улавливаю слова.

Вот оно что. Впечатлил мою птичку тот фильм. Я и подумать не мог, что у неё в голове нечто подобное зародится. С психологом ведь общалась.

Отхожу от неё, снимаю пиджак, затем расстёгиваю рубашку.

— Иди ко мне, — зову мягко.

Маша делает два напряжённых шага, замирая в нескольких сантиметрах от меня.

— Я не буду врать. Первый раз всегда болезненный, но я постараюсь сделать всё максимально нежно.

Маша краснеет, утыкаясь взглядом в пол.

— А ещё я хочу, чтобы ты поняла, что близость между мужчиной и женщиной — это не наказание для последнего.

Судорожный вздох.

Беру её руки и кладу холодные ладошки к себе на грудь. Девушка вздрагивает.

— Я хочу, чтобы ты перестала бояться, — выдыхаю ей в макушку.

Просто стою, ожидая отклика. Глажу её по спине и волосам, но больше ничего не предпринимаю, хотя у самого всё тело от желания сводит. Мышцы до боли напрягаются.

И, наконец, Маша отмирает. Ведёт ладонями вверх, скользит по плечам и обвивает тонкими ручками мою шею. И вот теперь я её целую, вкладывая в действие всё своё желание. Меня потряхивает. Прижимаю хрупкую фигурку к себе, медленно расстёгивая молнию на платье. Пальцы скользят по нежной коже.

— Моя девочка, — шепчу ей в губы.

Опускаюсь на шею, плечи, грудь. Слышу лихорадочное биение сердца. Сейчас сказать не могу, у кого оно бьётся быстрее. Стягиваю с себя рубашку, а с неё платье. И замираю на несколько мгновений, жадно разглядывая. Девушка явно усилием воли заставляет себя оставаться на месте и не пытаться чем-нибудь прикрыться.

Тонкое белое кружево белья позволяет рассмотреть всё в подробностях. Она сделала эпиляцию! Господи боже. Сам не понимаю, как у меня хватает выдержки не накинуться на эту красоту одичавшим зверем. Но какой-то странный хрип из горла всё-таки вырывается.

Веду кончиками пальцев по груди, мягкому животику, бедру, а потом тот же путь губами проделываю, останавливаясь возле ажурной кромки чулок.

Самых интимных мест намеренно избегаю, приручая Машенцию постепенно. Даю ей понять, что не стоит бояться. Но она продолжает изображать булыжник.

— Тебе неприятно? — собственный голос не узнаю, настолько он охрип.

Маша мычит что-то нечленораздельное, когда поцелуй ложится на животик возле чуть выпирающей косточки.

— Расслабься. Попробуй просто отключиться от своих мыслей и отдайся чувствам. Я же не монстр, Маш…

Подхватываю девушку на руки и укладываю на кровать, нависая сверху. Стараюсь, весом свою пичужку не придавливать. Ласкаю свою женщину до исступления. Глажу, целую, мягко прикусываю нежную кожу, стараясь не причинить и капли боли. И спустя полчаса Маша, наконец, откликается. Сама тянется к моим губам, руками обвивает, гладит спину, ерошит волосы и впервые выгибается навстречу.

Счастье грозит напрочь крышу снести. И только теперь я позволяю себе пальцами под бельё нырнуть, прикасаясь к самому притягательному. Девушка замирает, прислушивается, но потом расслабляется, доверившись мне полностью. Облегчённо выдыхаю. Я ведь и к слезам был готов.

— Люблю тебя, — ловлю её затуманенный взгляд, прикусываю припухшую губку, чуть оттягивая на себя, целую в скулу, а сам мягко готовлю её, чтобы ей так больно не было.

— И я тебя, — сорвавшимся голосом.

И после этих слов она сама меня ногами обвивает. Кому возносить хвалы: ангелам или чертям?

Со стоном припадаю к её рту, делая эту женщину целиком своей. Она вскрикивает, замирает, впиваясь ногтями в кожу на спине. Шепчу ей что-то ласковое и покрываю поцелуями всё лицо.

— Тише-тише, моя маленькая, — собираю губами одинокую слезинку, скатывающуюся по виску.

Стараюсь всё делать медленно, считывая каждый стон, каждый вздох своей малышки. Отвлекаю от боли ласками. И у меня получается, чёрт дери это всё! Чувствую, как Маша дрожать начинает, а потом широко распахивает глаза, оглушая меня своим страхом, сменяющимся удивлением. И после выгибается в моих руках, издав приглушённый стон.

Меня колотит так, что зуб на зуб не попадает. В голове шумит, а сердце из груди вырваться пытается. Я сижу в машине рядом с теперь уже законным супругом и никак не могу в руки себя взять. Мы едем домой, и там произойдёт то, отчего одновременно стыдно и страшно. Мне предстоит обнажиться перед мужчиной. Я готовилась к этому морально и телесно, но всё равно разве к этому возможно подготовиться?

Ощущение попеременного жара и холода кожу опаляет. Меня словно в костёр бросают, а потом мгновенно в ледяную воду. Про себя лишь одно повторяю, что ещё никто от этого не умер. Значит, и я вытерплю. Тем более Мишу люблю, он мне внешне до ломоты нравится, а от поцелуев я буквально таю в его руках. Возможно, и остальное с ним пыткой не будет?

И мне почти удаётся себя уговорить. Убедить, что господь создал мужчину и женщину друг для друга, чтобы они род человеческий продолжали — это правильно и непоколебимо. Но когда в спальне с ним остаюсь, снова погружаюсь в свои страхи.

Вижу в его глазах желание. Они темнеют, превращаясь из серо-голубых в сине-графитовые. Зрачок расширяется, его дыхание становится быстрым, а сам он такой горячий, что кажется больным.

«Этот мужчина мой муж», — успокаиваю себя. «Он никогда мне зла не причинял». Но сейчас рядом с ним я чувствую себя такой крошечной и уязвимой. Теперь я жена ему, и он может больше не сдерживаться.

Замираю.

Мне кажется, что даже перестаю дышать, когда его губы оставляют лёгкий поцелуй на плече. Кажется, сердце рёбра проломит. Это место приятно покалывает, и от него по всему телу мурашки бегут. Муж говорит мне ласковые слова, но меня больше его тон успокаивает и расслабляет. Миша не переходит в резкое наступление, вопреки моим опасениям.

Все его касания и поцелуи настолько бережные и ласковые, что голова кружиться начинает.

Я ведь слышала разговоры замужних женщин. Тех, кто только-только замуж вышел. Некоторым везло, и они по любви шли. Но и те часто рассказывали, как им плохо было в первую брачную ночь. Как мучил их муж до самого утра. И как они встать потом не могли, а приходилось идти, домашнюю работу выполнять.

И я ждала подобного. До конца ждала. Но ласки так и не становились грубыми и требовательными, и я сама осмелилась выпрашивать… только сама не понимаю, чего именно. Внутри всё жгло, а я притягивала Мишу к себе, жадно ловя его губы. Хотелось уплыть, раствориться в блаженстве от этих касаний. Даже стыд ушёл и не торопился возвращаться. Всё казалось естественным и правильным. Я тонула. Но не в пучине боли, а в наслаждении. Скользила пальцами по буграм мышц, вдыхала его запах и льнула к разгорячённому телу.

Яркая вспышка боли вырвала из неги, заставив вскрикнуть. Пыталась сдержаться, но одна слезинка всё-таки скатилась по щеке, и Миша её ласково губами собрал. Он гладил, нашёптывал нежности, зацеловывал меня всю. Разве могла боль не уйти? И она ушла, но на смену ей пришло нечто другое — ошеломляющее, пугающее, заставляющее заметаться в руках мужа. С моим телом происходило что-то незнакомое и странное. Это ощущение разрасталось внизу живота, затапливая меня, заставляя цепляться в сильные плечи и пытаться высвободиться, но мужчина не отпускал.

Яркая вспышка стала финалом. Этот комок разросся до предела, затопив меня всю, а потом взорвался на миллион кусочков, ошеломляя и унося меня за пределы собственного тела.

Когда немного пришла в себя, поняла, что лежу в крепких объятиях. Муж нежно меня поглаживает и целует в шею и за ушком. И так хорошо от всего произошедшего, что только жмуриться как кошке хочется. Вот оно, оказывается, как может быть…

Выдохнула блаженно и завозилась в тёплых объятиях.

— Ты как, маленькая? — ласковый шёпот в самое ушко.

По телу мурашки, в груди яркое солнце.

— Мне хорошо, — отвечаю честно и слышу вздох облегчения.

— Больше не будешь меня бояться? — лукавые нотки.

— Нет, — буквально мурчу.

— Это хорошо. Машуль, но я же любить тебя буду часто. Помнится, ты этого сильно боялась.

— Больше не боюсь, — говорю с улыбкой, ловлю руку и трусь о неё щекой. — Люби. А я буду тебя любить. Мой большой, сильный и страшный медведь, — хихикаю, ощущая, как глаза сами собой закрываются.

Миша что-то бурчит в ответ, но я уже не слышу, проваливаясь в счастливый и безмятежный сон.

А утром просыпаюсь одна. И так мне пусто и холодно становится, что грудь тисками сдавливает. Кажется, что я всегда была рядом с мужем, за стеной, в безопасности и любви, а сейчас этого внезапно лишилась.

Но тут улавливаю звук, доносящийся с кухни. Давно Миша для меня не готовил. Улыбаюсь, накидываю халат и иду к нему. Он возится у плиты в своих плюшевых тапках, хлопковых домашних брюках и фартуке на голый торс.

Любуюсь. Сердце замирает от осознания, что мне такой мужчина достался. Неисповедимы пути господни. Сейчас я это понимаю так отчётливо как никогда.

— Доброе утро, — говорю тихо.

Миша поворачивается и с улыбкой приближается. А потом хватает меня в охапку и кружит. Хохочу, запрокидывая голову. Волосы облаком окутывают нас двоих.

— Красавица моя, — шепчет муж, останавливаясь и жадно меня целуя.

— Я в душ схожу, — говорю, испытывая неловкость.

— Иди. Только быстро. Мне на работу скоро, а я хочу с тобой позавтракать.

Он чмокает меня в нос и выпускает из объятий.

А вечером мы идём гулять. Сегодня чудесная погода. Нет ветра и сыплет мелкий снежок. Мы бродим по парку, взявшись за руки, заходим в небольшое кафе, где греемся горячим кофе и смотрим на ночной пейзаж.

А для меня всё происходящее волшебным сном ощущается. Незаметно я стала частичкой этого большого, удивительного мира, рядом любимый человек, который от всех невзгод защитит, а впереди у нас несомненно только хорошее. Всё плохое позади осталось, я в это верю.

— Маша! Ну, как до тебя донести, что это необходимо? — уже злюсь на эту упёртую, непробиваемую женщину. — Беременность — это же не шутки! Осмотр у врача необходим!

Я возвращаюсь к этому вопросу, наверное, уже в пятый раз. И каждый раз одно и то же — полнейший игнор. Мне уже хочется головой о стену биться и выть на луну.

Маша по обыкновению утыкается в вязание. У неё довольно быстро появились постоянные заказчики и с каждым месяцем их становится больше. Скоро моя жена на уровень нормальной городской зарплаты выйдет. До моей совсем немного осталось добрать.

— Маша, — делаю ударения на каждый слог. — Я со стеной разговариваю?

Молчание. Вижу, как полыхает у неё лицо.

— Я же не смогу без тебя жить, не прощу себя, если с тобой или малышом что-то случится. Ну, как мне до тебя достучаться?

— Не пойду я к врачу, — звучит категоричный ответ.

Остаётся только тяжело вздохнуть. Не волоком же её туда тащить.

— Ладно, — сдаюсь в очередной раз. — Тогда пойдём гулять. Тебе свежий воздух нужен. На улице сегодня погодка просто чудо.

Теперь у меня гораздо больше свободного времени, потому что Машенция, всё-таки настояла на своём, и я уволился. Благо в детективное агентство меня взяли без вопросов. Но с Русом я постоянно на связи. Совпадение это или нет, но как только перешёл на новое место работы, всплыла информация по делу Маши. Банда засветилась в ста пятидесяти километрах от нашего города. И сейчас я был как на иголках. Хотелось участвовать в выслеживании, но теперь возможности не было.

Маше ничего не говорил, чтобы не расстраивать девушку. Не хотелось лишний раз напоминать ей о той страшной трагедии. Она сама не поднимала тему пожара, да и не замечал я за ней в последнее время ни слёз, ни просто хмурого настроения. Казалось, что Маша пережила своё горе и идёт дальше. Так зачем бередить рану?

— А у нас ведь не было медового месяца, — говорю с улыбкой. — Всё дела-дела.

Девушка удивлённо на меня смотрит. Мы с ней даже не говорили на эту тему.

— Ну да, у нас в обществе это своеобразная традиция. Молодые на месяц или чуть меньше уезжают куда-нибудь отдыхать. Путешествуют, смотрят новые места, набираются новых впечатлений и посвящают время только друг другу. Дальние поездки сейчас мы не можем себе позволить, но смотаться на недельку, скажем, в Китай мы можем. Другая культура, море впечатлений!

У Маши загораются глаза.

— Мне бы хотелось, конечно, — почти с детским восторгом говорит она. Всё-таки, девушка сильно изменилась за прошедшие несколько месяцев. Стала более открытой ко всему новому. Не кричит после каждого слова, что грех и нельзя.

— Я могу договориться на новой работе. Только перед поездкой обязательно нужно сходить к врачу и узнать, нет ли каких-нибудь противопоказаний.

Маша тут же сникает, превращаясь в колючку и решительно мотает головой в знак отказа. Её страх даже обещание поездки не пересиливает. Блин!

— А если меня такое положение вещей расстраивает? — не хочу отступать. Знаю, что сейчас поступлю некрасиво, но другого выхода уже просто не вижу. — Зачем мне жена, которая подвергает себя риску или из-за своих прихотей отказывается поехать куда-то с мужем? М?

Маша вздрагивает и затравленно смотрит на меня. Ну, не хотел я по плохому. Пришлось. Сам себя за это ненавижу. И этот затравленный взгляд буквально кожу живьём снимает, но других вариантов заставить жену пройти осмотр и встать на учёт просто уже не нахожу.

В глазах Маши появляются слёзы. А вот это уже манипуляция с её стороны. Запрещённый приём. Она знает, как на меня это действует. Хочется прижать жену к себе, поцеловать в макушку и сделать всё, лишь бы не плакала.

Одному богу известно, каких усилий мне стоит сохранить суровый вид и не поддаться порыву. Я — скала!

Маша сжимает кулаки и отворачивается. Видно, что борется с собой, а я не мешаю.

— Мне, правда, не доставляет радости тебе такое говорить, но я так больше не могу.

— Хорошо, я пойду, — тихо отзывается она, поворачивается и смотрит на меня таким взглядом, что я понимаю подкравшийся пи***. Писец, в общем. Чувствую, что пожалею о сказанном.

— Я запишу тебя на послезавтра. И обязательно буду рядом, — добавляю. — Не надо бояться.

Маша сердито сопит и всю оставшуюся прогулку меня игнорирует. Обиделась. Ничего, переживу.

— Если врач скажет, что беременность протекает нормально, сразу куплю билеты, — пытаюсь сгладить ситуацию. Ноль реакции.

Ничего, если я умудрился ей когда-то уколы сделать и таблетками напоить, то и это переживу.

Маша

И что Миша пристал ко мне с этим врачом? Как ему объяснить, что я просто не смогу через подобное пройти? Мне кажется, что я просто умру от стыда прямо в кабинете.

Я осторожно поинтересовалась у психолога, как приём у женского врача проходит. То, что услышала, повергло меня в истинный шок. Это же самый настоящий кошмар!

Да, с Ниной Олеговной у меня больше нет сеансов. Муж по её настоянию нашёл мне другого специалиста. Располагающая к себе женщина лет пятидесяти. Я как-то сразу смогла довериться ей, даже самой удивительно.

— Как же это?.. Как можно пройти через подобный позор? — шепчу, услышав рассказ Веры Степановны.

— Ну, что ты? — она мягко улыбается. — Это обычная процедура. Все женщины через неё проходят, — пытается убедить она, но я даже слушать не хочу.

Михаил не сможет меня затащить в поликлинику. Я не согласна пройти через весь этот срам!

И мне с успехом удавалось целый месяц отпираться, но сегодня муж меня буквально растоптал. Я стою посреди парка и чувствую, как к горлу подступает горький ком. В груди с такой силой страх и обида плещутся, что, кажется, рёбра изломают, и я вот-вот перестану дышать.

Он бросит меня? Из-за того, что я не хочу ноги перед незнакомым человеком раздвигать? Да как же это? Что же мне делать теперь?

Домой бреду как в тумане. Миша пытается что-то сказать. Кажется, успокаивает, обещает интересную поездку, но мне плевать на неё. Чувствую себя преданной и буквально уничтоженной. Он же знает, что моя вера вообще врачей не признаёт, а тут такое…

Два дня стараюсь его избегать. Мне неприятно слушать его заверения и утешения. Как представлю предстоящее, так наизнанку от тошноты и омерзения выворачивает. Мне даже прикосновения мужа становятся противны.

— Машуль, — ласковое.

Миша пытается перед сном обнять, но я отодвигаюсь на самый край. Он готов от меня отказаться из-за какого-то врача. Больно и холодно. Муж не настаивает. Убирает руки и тяжело вздыхает.

А через два дня всё же ведёт меня в поликлинику. Как будто на буксире тащит, потому что мои ноги отказываются совершать добровольные шаги, а сердце, кажется, вот-вот из груди выскочит.

Господи, как пережить-то всё это?

— Следующий, — раздаётся из кабинета, когда его покидает глубоко беременная женщина.

Понимаю, что настала моя очередь и буквально приклеиваюсь к скамейке. Затравленно смотрю на Мишу, умоляя его взглядом, но он непреклонен. Приподнимает меня за локоток и подталкивает к двери. Чувствую, что ноги будто парализует. Они совершенно не двигаются. Да я их вообще не чувствую! Сердце в груди набатом шарашит оглушая.

— Машуль, соберись, — шёпот, словно через вату.

Вскидываю шальной взгляд, понимая, что перед глазами плывёт всё. Я даже во время похищения такого ужаса вперемежку со стыдом не испытывала. — Это всего лишь врач.

Муж заходит со мной в кабинет. Не представляю, как я вообще ноги переставляю. В глаза тут же бросается кресло, выглядывающее из-за ширмы. Всё — это последняя капля. Падаю на кушетку из-за того, что темнеет в глазах.

Вокруг меня тут же суета начинается. Под нос тыкают что-то дурно пахнущее, сознание взрезают тревожные голоса. Вяло отмахиваюсь. Мне станет лучше, как только я уйду отсюда. Неужели они этого понять не могут?

Через какое-то время удаётся сфокусировать взгляд. Миша что-то врачу объясняет. Лицо у него бледное и перепуганное. А у меня появляется резкая резь внизу живота. Стону и пополам складываюсь.

— Усаживайте её на кресло! — начинает орать врач, но я только головой мотаю, показывая, что живой не дамся. Лучше умереть, чем такой позор испытывать.

В Мише уже нет той решимости, с которой он меня в консультацию тащил. Муж явно перепуган и не торопится приказ врача выполнять.

— Вы хотите, чтобы у неё выкидыш был?! Мне вашу жену осмотреть надо! — продолжает напирать врач.

Миша сдаётся и пытается меня на руки взять. Мне кажется, я так не отбивалась, даже когда он меня в первый день знакомства раздевал. Выгибаюсь дугой и ору, пытаясь вцепиться ему в лицо. Совершенно плевать на то, что окружающие подумают. Да и на то, что могу собственному мужу глаза выцарапать тоже. Я не переживу такого позора!

Очередной резкий спазм заставляет выгнуться и заорать.

— В кабинет УЗИ! — новое распоряжение.

И меня, наконец, уносят из этого ужасного кабинета. В другом вижу только кушетку, и это немного расслабляет.

— Машенька, — чуть не плачет муж. — Успокойся, пожалуйста. Здесь только трубкой по животу поводят и всё. Хорошо?

Замираю. В кабинет входит молодой высокий мужчина.

— Поднимите свитер и приспустите юбку, — говорит деловито, включая прибор.

Вцепляюсь холодными дрожащими пальцами в одежду. Никогда я не оголюсь перед незнакомым мужчиной. Живот — священная часть тела женщины.

— Помогите, — врач смотрит на Мишу. — Быстрее. И пусть лежит смирно, иначе я ничего не увижу.

Муж присаживается передо мной на корточки. Новый спазм скручивает, вышибая искры из глаз.

— Машуль, любимая, — шепчет муж ласково. — Надо потерпеть. Ты же не хочешь навредить нашему малышу?

Хочется закричать, что всё было бы в порядке, не приведи он меня сюда, но я лишь начинаю сотрясаться в рыданиях.

Меня скручивают по рукам и ногам, пригвождая к кушетке.

— Хватит с ней сюсюкать! — истеричный вопль гинеколога. — Здоровая баба, а ведёт себя, как дурное дитё! Её лечить надо!

— Я же объяснял вам, — жёстко отвечает Миша.

По животу водят холодным и мокрым. Больше не пытаюсь вырваться. На меня накатывает апатия и безразличие. Муж меня предал, наплевал на мои принципы и убеждения. Получается, они для него — пустое место. Но ведь это Я! Значит, ему наплевать именно на меня?

Теперь уже не сотрясаюсь в рыданиях. Лежу коченея. По щекам тихо катятся слёзы. Мне делают уколы, что-то снова говорят, спорят, но я происходящее как монотонный гул воспринимаю.

Меня снова куда-то несут. Новая палата. Укладывают на кровать, подключают капельницу, измеряют давление. Спазмы прекратились, и на меня тут же навалилась непомерная слабость. Ощущение, что веки — это неподъёмные гири. Сил сопротивляться не осталось. Закрываю глаза, отключаясь от действительности.

— Угроза выкидыша сохраняется.

Первое что слышу проснувшись.

— Это я виноват, — голос мужа. — Знал, что для жены осмотр — сильнейший стресс. И зачем я только настоял? Упёрся как баран.

Интонация настолько мне непривычная, что я невольно распахиваю глаза, переставая притворяться спящей. У Миши буквально убитый голос.

— Вы всё делали в соответствии с нормой. Возможно, вашу жену лучше положить в стационар?

— Я уже сказал, что она психически здорова! — резкое.

— Я очень в этом сомневаюсь. Вчерашнее поведение указывает на обратное. Я вынуждена передать её данные психиатру и поставить вашу жену на учёт.

— Чёрта с два! — взрывается Миша. Теперь в его голосе такая злость, что мне самой страшно становится. — Я вам не позволю этого сделать. Как только будет можно, сразу заберу Машу и отвезу в частную клинику.

— Мы обязаны…

— Мне плевать! Я подключу связи, если потребуется.

— Как знаете, — вспыхивает врач. — Но знайте, что при таком положении вещей, скорее всего, ваша жена не выносит ребёнка. Или родит психически ненормального.

Хлопает дверь, а я встречаюсь взглядом с мужем.

Она сказала, что я потеряю малыша? Хватаюсь за живот и начинаю тихо плакать.

Господи, господи, господи! Если бы я знал, чем всё обернётся, то не заставлял бы Машу идти в поликлинику. Мне сейчас буквально рёбра ломает от страха за неё. Угроза выкидыша на нервной почве…

После пережитого долго выслушиваю нотации врача. Естественно, мне посоветовали создать для жены максимально тепличные условия. Никаких поездок и даже малейших волнений. Придётся путешествие отложить до лучших времён.

Машу на скорой доставили в больницу и положили в стационар. Я понимаю, что врачи хотят её состояние под контролем держать, но тем самым перечёркивают свои же рекомендации. Вижу, как Маше страшно. Она заледеневшими пальцами за мою руку цепляется и огромными глазами вглядывается в лицо.

Как могу, успокаиваю жену. Говорю, что рядом буду и всё обойдётся. Никто её трогать не станет, просто понаблюдают пару дней и отпустят домой. В больнице подробно рассказываю причину, по которой загудели к ним. Во взгляде врача написано, что я идиот, но всё же, он обещает стандартных осмотров не проводить — только УЗИ.

— Но вы же понимаете, что этого недостаточно в её состоянии?

— И что вы предлагаете? Затащить её на кресло и тем самым добить?

Врач хмурится, что-то пишет в карточку и отпускает меня к жене.

— Машуль, я должен домой съездить, привезти кое-какие вещи, — говорю ласково, гладя девушку по голове.

— Не уезжай! — она хватается за свитер.

— Я поговорил с врачами. Всё хорошо будет. Они не станут без меня ничего делать. А тебе нужно перестать волноваться.

Маша закусывает губу и отворачивается. Понимаю, что больше сам виноват в её состоянии, но я же не хотел доводить до такого! Верно говорят, что благими намерениями вымощена дорога в Ад.

— Я быстро, — чмокаю жену в щёку и ухожу.

Когда возвращаюсь, Маша спит.

— Мы ей успокоительное вкололи, — говорит врач, встречая меня в коридоре. — Первый раз у нас такая пациентка, — качает головой.

К моему великому облегчению, больше у Маши приступов не было. Через три дня её выписывают домой, но обязывают регулярно проходить обследования во избежание непредвиденного.

Оставшиеся семь с половиной месяцев буквально пылинки с Маши сдуваю. Поначалу она замкнулась и отгородилась от меня, но с помощью психолога удалось её стену пробить. Простила.

А роды — это ещё одно испытание для нашей психики. Маша до победного не говорила, что у неё схватки начались. Я на работе был, а когда домой приехал, застал жену, корчащуюся от боли.

Дальше скорая и новая истерика, потому что врач, который должен роды принимать — мужчина. Но на этот раз с женой никто не церемонится.

— Если вы ей не донесёте, что истериками ситуацию не изменить, нам придётся её привязать, — раздражённо говорит врач. — Ребёнок вот-вот родится, а она как бешеная фурия — не даёт к себе прикоснуться.

Пытаюсь донести до Маши информацию, но без толку. Орёт, не подпуская к себе врача.

В итоге ноги ей держат медсёстры, а я фиксирую верхнюю часть туловища. Благо недолго приходится Машку обездвиживать. Через сорок минут раздаётся писк.

— У вас девочка, — с облегчением выдыхает акушер, поднимая маленький красный комочек.

Я плачу, Маша плачет, врачи ругаются матом. А Настенька возится у мамы на груди и кряхтит.

В ближайшие годы я ещё одного такого испытания не выдержу, хотя Маша говорила, что четырёх детей хочет. Нафиг! Мне бы от первых родов отойти.

Но вопреки моим табу через два года на свет появляется сын. Долго спорили по поводу имени. В итоге остановились на Матвее. Вообще, заметил, что Машка надо мной в любых ситуациях верх берёт. Не мытьём так катаньем. Характер у неё тот ещё, но я безумно счастлив. Жена наполняет мою жизнь светом и смыслом, дарит счастье и уют. И пусть в меня кинет камень тот, кто взял в жёны идеальную женщину без единого недостатка.

К сожалению, за это время банду, повинную в Машином горе, так и не удалось выследить. Зацепка, появившаяся пару лет назад, так никуда и не привела. За давностью дела его поместили в архив, но Руслан говорит, что Николаич держит руку на пульсе.

Мне хочется справедливости, наказания для тех выродков, но если задуматься, то спокойствие и семейное счастье для меня гораздо важнее. Возможно, оно и к лучшему, что отморозки испарились и не терзают призраками прошлого. Я ведь только год назад смог волнения и страхи за жену отпустить. Да и Маша боль свою пережила, окунувшись с головой в материнство.

Дети ещё маленькие, но она упорно им прививает слово божие. На ночь каждый день библию читает. Честно говоря, устал бороться. Пусть. Всё ещё надеюсь, что у меня хватит терпения и сил для того, чтобы соблюсти баланс и воспитать детей без фанатичной веры в бога. Да, она должна быть, но не с таким перекосом как у Маши.

Как ни странно, я пришёл к выводу, что вера помогает справляться с трудными жизненными ситуациями. Хотя я всё так же не воспринимаю бога так, как его видит жена. Для меня он, скорее, является всеобъемлющим космическим разумом. Но мы не ругаемся по поводу разности взглядов. Да и вообще не ссоримся. Маша научилась идти на компромиссы, прислушиваясь к моей точке зрения, а я стараюсь спокойно воспринимать отголоски её воспитания, но порой это очень непросто даётся.

Путешествие всё откладывается. Пока дети слишком маленькие для дальних поездок. Обговариваю с женой возможность нянечки, но она ни в какую.

«— Это же чужой человек! А вдруг она навредит им?» — железобетонный аргумент жены заставляет смиренно вздыхать и только мечтать о полноценном отдыхе. Двое малявок подряд выпили все силы. Я не помню, когда нормально спал. Но все невзгоды забываются, как только они у меня на руках оказываются. В дочке всё больше Машкины черты проявляются. По сыну ещё сложно сказать, но жена говорит, что он на меня похож.

Кстати, Маша умудряется ещё и работать. Не понимаю, как у неё выходит с двумя беспокойными малявками, но деньги в семью она приносит исправно. Да ещё какие! Зарабатывает уже наравне с мужем. Молва о её вязаных изделиях пошла в небедных кругах, когда она связала для одной фифы потрясающий коврик для детской. С того момента от желающих получить эксклюзивную вещь из её рук отбоя нет. И платят избалованные дамочки немалые деньги.

Но вот обучение пришлось продолжать в прежнем ключе. О каких полноценных уроках может идти речь, когда живёшь в безумном режиме? Я просто стараюсь расширять кругозор жены, подсовывая ей разный интересный материал для изучения. Сейчас у нас появилась традиция — дискутировать по вечерам на интересные темы. Маша поражает меня остротой ума. Да, её мнение часто не совпадает с моим, но вести беседы с женой оказалось очень увлекательным занятием.

Нина Олеговна как-то незаметно вошла в нашу семью, став крёстной для дочки. Да, она давно не ведёт консультации для Маши, но у нас в гостях бывает регулярно, как и Русик, который взял на себя миссию крёстного. Сейчас думаем, кого взять вторыми родителями для сына. Я предлагаю Николаича. Он-то и мне почти родителя заменил, приняв в отдел, считай, мальчишкой. Да и неплохо иметь в родне хоть сколько-нибудь влиятельного человека. Всегда пригодиться может.

Неожиданно Маша сдружилась с соседкой, которая на пятнадцать лет старше, но, как ни странно, девушки нашли точки соприкосновения. Радостно за жену. Видел, как ей одиноко. А сейчас Маша всё больше вливается в современную жизнь, становясь частью её безумного ритма.

Удивительная вещь — судьба. Она может отнять многое, ударяя по голове не хуже кувалды, но и взамен, неожиданно преподносит в дар ничуть не меньше. Главное быть открытым для её подарков.