Эта рукопись попала ко мне для редактирования, а потому считаю необходимым напомнить почтенной публике о печальной судьбе парохода «Стратфорд», год назад отправившегося в дальнее путешествие с целью изучения океана и описания глубоководной жизни. Экспедицию организовал профессор Маракот — знаменитый автор научных работ «Псевдокоралловые формации» и «Морфология пластинчатожаберных моллюсков». Спутником доктора Маракота стал мистер Сайрус Хедли, бывший ассистент Зоологического института в Кембридже, штат Массачусетс, а во время путешествия — стипендиат фонда Родса в Оксфордском университете. Управлял «Стратфордом» опытный капитан Хоуи, а среди двадцати трех человек команды не лишним будет упомянуть Уильяма Сканлэна — американского механика, командированного заводом «Меррибэнкс» в Филадельфии.

Злополучный пароход бесследно исчез, а единственное упоминание о нем поступило с норвежского барка, чья команда осенью 1926 года стала свидетельницей того, как соответствующее описанию судно затонуло во время жестокого шторма. Впоследствии на месте трагедии была найдена дрейфующая шлюпка с надписью «Стратфорд» на борту, а на ней несколько деревянных крышек от люков, которые матросы нередко используют в качестве средства выживания в воде, а также спасательный круг и рангоут. В сочетании с длительным молчанием парохода свидетельство норвежских моряков рождало уверенность в безвозвратном исчезновении судна вместе со всей командой. Печальная судьба «Стратфорда» стала куда определеннее после получения странной радиограммы. Несмотря на плохое качество связи, сообщение не оставило сомнений в печальном конце научной экспедиции. В дальнейшем я процитирую текст радиограммы.

Некоторые довольно-таки необычные особенности путешествия «Стратфорда» в свое время вызвали многочисленные и противоречивые комментарии. Во-первых, всех неравнодушных наблюдателей удивила созданная профессором Маракотом атмосфера чрезвычайной таинственности. Уважаемый ученый всегда отличался глубокой неприязнью и столь же глубоким недоверием к прессе, однако в данном случае он превзошел самого себя, категорически отказываясь давать интервью репортерам и не позволяя ни одному журналисту подняться на корабль во время продолжительной — длительностью в несколько недель — стоянки в ливерпульском Альберт-доке. Ходили смутные слухи о невиданной, абсолютно новой конструкции парохода, а также о его беспримерном техническом оснащении, позволявшем вести работу на весьма серьезных морских глубинах. Распространившиеся слухи неоднократно подтверждались достоверной информацией с верфи «Хантер и компания» в западном Хартлпуле, где производились работы по подготовке судна к рейсу. Одно время достойные доверия источники утверждали, что дно корабля наделено доселе невиданной способностью полностью отделяться от корпуса! Сообщение вызвало острый интерес сотрудников морской страховой компании «Ллойд», которым, хотя и не без труда, удалось-таки получить удовлетворительные сведения. Полог забвения, окутавший все эти факты и домыслы, был потревожен, когда судьба бесследно исчезнувшего судна вновь заинтересовала неравнодушную общественность.

Но хватит, пожалуй, рассуждений об организации экспедиции парохода «Стратфорд» и связанных с нею настроениях в обществе. Итак, нам доступны четыре документа, всесторонне освещающие уже известные факты. Первый документ — это подробное письмо, отправленное мистером Сайрусом Хедли из столицы острова Гран-Канария, города Лас-Пальмас, в Тринити-колледж Оксфордского университета. Довольно-таки объемистое послание адресовано другу молодого биолога, сэру Джеймсу Толботу. Насколько нам известно, порт Лас-Пальмас стал единственной точкой на карте, куда пароход «Стратфорд» зашел после того, как покинул устье Темзы. Второй документ — упомянутая выше странная радиограмма. Третий документ — та запись в бортовом журнале судна «Арабелла Ноулз», которая касается найденного на поверхности Атлантического океана неизвестного науке стеклянного шара. Четвертый и последний документ — поразительное содержимое самого стеклянного шара: произведение эпистолярного жанра, либо представляющее собой сложнейшую и самую жестокую мистификацию в современной истории, либо открывающее неизведанную страницу человеческого опыта, значение которой столь огромно, что его невозможно переоценить. После этого небольшого вступления обратимся к прежде не публиковавшемуся письму мистера Сайруса Хедли, любезно предоставленному мне самим адресатом — сэром Джеймсом Толботом — и датированному первым октября 1926 года:

«Дорогой Толбот, отправляю свое послание из порта Лас-Пальмас, куда мы зашли, чтобы несколько дней отдохнуть. Все это время моим основным товарищем в путешествии остается старший механик парохода „Стратфорд“ Билл Сканлэн — как и я сам, американец, но в отличие от меня крайне занятный человек. Однако сегодняшнее утро я провожу в одиночестве, так как Билл отправился „на свиданье с юбкой“ (именно так он выразился). Как видите, Сканлэн пользуется именно теми словечками, которые каждый истинный англичанин ожидает услышать от каждого истинного американца, и, следовательно, является образцовым представителем нашей с ним общей родины. В присутствии английских друзей сила воображения заставляет меня самого чаще, чем необходимо, использовать такие характерные для американского менталитета элементы усиления смысла, как „без сомнения“ и „наверняка“. Считаю, что без них никто бы не поверил, что я — настоящий янки. Однако у нас с вами сложились совершенно другие, куда более глубокие и искренние отношения, а потому позвольте заверить, что вы не найдете в моем послании ничего, кроме чистейшего оксфордского варианта классического английского языка.

Вы встречались с профессором Маракотом в Митре, так что отлично знаете, какой он сухарь. Кажется, я уже рассказывал, как знаменитый ученый настойчиво апеллировал ко мне, убеждая отправиться в путешествие вместе с ним. Маракот обратился к старику Соммервилю из Зоологического института в Кембридже, и тот прислал ему мою работу о морских крабах — ту самую, которая победила в конкурсе. После этого профессор решительно остановился на моей кандидатуре. Конечно, принять участие в такой знаменательной экспедиции весьма почетно, однако вместо воплощенной профессором Маракотом ожившей мумии в качестве начальника хотелось бы видеть какого-нибудь другого, более живого человека. К сожалению, чрезмерная замкнутость и фанатичная преданность своему делу начисто лишают почтенного ученого способности к нормальному общению. „Наичерствейший из всех в мире сухарей“ — так отзывается о нем механик Билл Сканлэн, и все-таки эта безусловная верность призванию не только ставит в тупик и раздражает, но и в немалой степени восхищает меня! Помимо науки для профессора ничего не существует. Помню, как вы смеялись, когда я рассказал, как на мой вопрос, что следует почитать для подготовки к предстоящему путешествию, с целью серьезного ознакомления он порекомендовал собрание собственных научных сочинений, а в качестве отдыха посоветовал просмотреть труд Геккеля под занимательным названием „Изучение планктона“.

Сейчас я знаю господина Маракота ничуть не лучше, чем тогда, когда мы сидели в маленькой гостиной с окнами, выходящими на оксфордскую Хай-стрит. Профессор не тратит времени на досужие разговоры, а худое лицо фанатика — лицо Савонаролы или, скорее, Торквемады — никогда не смягчается улыбкой. Длинный, тонкий, агрессивный нос, близко поставленные маленькие, проницательные серые глаза под густыми, похожими на солому бровями, плотно сжатый рот с тонкими губами, ввалившиеся от постоянных мыслей и аскетичной жизни щеки — такая внешность свидетельствует о жестком, замкнутом, необщительном характере. Можно сказать, что обиталище Маракота — некая недоступная для простых смертных интеллектуальная горная вершина. Должен признаться, что иногда истово преданный науке исследователь кажется мне слегка сумасшедшим. В качестве примера вспомню изобретенный и сконструированный им необыкновенный аппарат для изучения подводного мира… но лучше расскажу все по порядку, и тогда у вас появится возможность сделать собственные выводы.

Обратимся к началу нашего путешествия. Пароход „Стратфорд“ — оборудованное специально для исследовательской экспедиции прекрасное, хотя и небольшое морское судно водоизмещением в тысячу двести тонн, с чистыми палубами и отличным широким бимсом, оснащенное всевозможными приспособлениями для измерения глубины, тралового лова, а также для выемки донного грунта. Среди прочих полезных новшеств на борту присутствует чрезвычайно эффективная, закрепленная на корме сеть. Разумеется, палуба оборудована мощными паровыми лебедками для подъема трала и другими техническими приборами различного назначения, часть которых мне уже знакома. Впрочем, некоторые устройства пока кажутся весьма странными и непонятными. Под палубами расположены удобные каюты и отлично оснащенные лаборатории для специальных исследований.

Еще до отправления из лондонского порта пароход „Стратфорд“ удостоился репутации весьма таинственного судна, и скоро я обнаружил, что подобную характеристику нельзя назвать абсолютно незаслуженной. Впрочем, первые наши действия выглядели вполне заурядными. Мы направились в Северное море и спустили трал, чтобы собрать со дна характерную флору и фауну. Но поскольку средняя глубина этих вод едва превышает шестьдесят футов, а судно предназначено для работы на больших глубинах, наши хлопоты оказались напрасной тратой времени. Во всяком случае, мы не подняли ничего заслуживающего пристального научного внимания, а получили только самые банальные образцы: обычную съедобную рыбу, морскую собаку (то есть акулу), кальмаров, медуз и не стоящие упоминания примеры кое-каких терригенных донных отложений в виде обычной наносной глины. Затем мы обогнули Шотландию, увидели Фарерские острова и прошли вдоль порога Томсона Уайвилла, где нам повезло больше. Затем направились к району исследования, расположенному между африканским берегом и Канарскими островами. Однажды в безлунную ночь едва не сели на мель возле острова Фуэртевентура, но в целом нам удалось преодолеть маршрут без серьезных проблем.

На протяжении нескольких первых недель я упорно старался наладить дружеские отношения с профессором Маракотом, однако задача оказалась не из легких. Во-первых, это самый сосредоточенный на собственных мыслях и в то же время по-житейски рассеянный человек в мире. Должно быть, вы помните, как улыбнулись, увидев, что профессор дал пенни мальчику-лифтеру, решив, будто едет в трамвае. Нередко он настолько углубляется в решение одному ему известных задач, что почти не замечает, где находится и что делает. Во-вторых, Маракот отличается крайней скрытностью. Всякий раз, войдя к нему в каюту, я застаю профессора за изучением документов и карт, которые, заметив меня, он тотчас же закрывает. Не сомневаюсь, что начальник разрабатывает какой-то тайный план, однако не хочет предавать его огласке, прежде чем корабль станет на якорь в каком-то одному ему ведомом порту. Во всяком случае, у меня сложилось именно такое впечатление, и Билл Сканлэн придерживается того же мнения.

— Послушай, Хедли, — обратился ко мне механик однажды вечером, войдя в лабораторию, где я прилежно измерял процентное содержание соли в поднятых из морской пучины образцах. — Как по-твоему, что у нашего мудрого профессора на уме? И что он намерен предпринять?

— Полагаю, — ответил я, — что нам предстоит сделать то же самое, что уже сделал до нас „Челленджер“ и продолжила добрая дюжина других научных судов. А именно пополнить перечень океанских рыб несколькими пока неизвестными видами и внести новые данные в батиметрическую карту Атлантического океана.

— Ни за что и никогда! — уверенно возразил Сканлэн. — Если ты так считаешь, то покумекай-ка еще немного. Прежде всего, возникает законный вопрос: зачем здесь я?

— Ты необходим на судне на тот случай, если сломается что-нибудь из механического оснащения, — наугад ответил я.

— Ничего подобного! Всей механикой корабля ведает инженер из Шотландии по фамилии Макларен. Нет, приятель, дело вовсе не в том вспомогательном двигателе, который расхваливают ребята из компании „Меррибэнкс“. Поверь: если механику платят полсотни долларов в неделю, то это неспроста. Пойдем, кое-что покажу: возможно, ты поймешь, в чем здесь суть.

Билл достал из кармана ключ и отпер дверь в дальней стене лаборатории. Соединяющая палубы лестница привела нас в трюм — совершенно пустое пространство, если не считать четырех огромных упаковочных ящиков с блестевшими сквозь солому непонятными массивными объектами. Объекты эти представляли собой плоские стальные листы со сложными болтами и причудливыми заклепками по краям. Площадь каждого из листов составляла примерно десять квадратных футов, а толщина достигала полутора дюймов. В середине каждого листа виднелось круглое отверстие диаметром в восемнадцать дюймов.

— Что, черт возьми, это такое? — изумленно спросил я.

При виде моего недоумения забавное лицо Билла Сканлэна (представьте себе нечто среднее между комиком из водевиля и борцом-чемпионом) расплылось в довольной улыбке.

— Вот оно, мое предназначение, — ответил механик. — Да, дорогой Хедли, я здесь нахожусь исключительно ради этих непонятных штук. Вот в этом большом ящике хранится стальное основание какого-то необыкновенного аппарата. Есть также изогнутая верхняя часть и большое кольцо для цепи или каната. А теперь посмотри внимательно на дно нашего судна.

Я взглянул туда, куда показал Билл, и увидел квадратную деревянную платформу с винтами в каждом углу, наглядно свидетельствующими, что это некая крышка, которая при необходимости снимается без особого труда.

— Здесь явно устроено двойное дно, — пояснил Билл Сканлэн. — Возможно, наш профессор — всего лишь помешанный на своих идеях изобретатель, каковых на белом свете пруд пруди. Но более вероятно, что он задумал нечто такое, о чем мы даже не догадываемся! Если мой котелок варит как надо, то Маракот намерен построить что-то вроде комнаты (окна прилагаются), чтобы затем опустить ее через этот открывающийся люк в корабельном дне. Наличие электрических фонарей доказывает, что профессор собирается светить сквозь иллюминаторы и изучать подводные дебри!

— Если его единственная цель заключается в этом, то не проще ли было оснастить судно прозрачным дном, как на лодках с острова Каталина? — возразил я.

— Дело говоришь, — задумчиво почесав затылок, согласился Билл Сканлэн. — Никак не могу взять в толк… Но знаю наверняка: начальник экспедиции нанял меня, чтобы приказы исполнять и всеми силами помогать ему в сборке этой чертовой штуковины. Правда, пока что он не сказал о ней ни слова. Я тоже молчком, но потихоньку да помаленьку посматриваю по сторонам; так что если придется ждать достаточно долго, узнаю все, что надо.

Вот так я впервые прикоснулся к нашей тайне. Вскоре после этого разговора разыгрался нешуточный шторм, а выбравшись из него, мы занялись глубоководными исследованиями к северу от мыса Джуби, неподалеку от континентального склона: опустили трал, сняли показания температуры и измерили содержание соли. Работа с оттертралом Петерсона шириной в двадцать футов азартна и увлекательна: сеть захватывает все, что попадается по пути. Если опустить трал на глубину в четверть мили, то получишь определенный улов, а если глубина составит полмили, то и результат окажется другим: каждый океанский уровень густо населен собственными характерными жителями, как и континенты на суше. Иногда со дна появляется полтонны прозрачного розового желе — то ли первородного материала, послужившего источником всей морской жизни, то ли выделений птероподов, под микроскопом распадающихся на миллионы крошечных сетчатых шариков, разделенных похожим на грязь аморфным веществом. Не стану, дорогой Толбот, утомлять вас описанием всех этих бротул, десятиногих ракообразных, асцидий, голотурий, эктопрокт и иглокожих. Как бы то ни было, вы уже поняли, что море дарит щедрый урожай, а мы достаточно прилежно его собираем и классифицируем. Однако меня ни на миг не покидает ощущение, что сердце Маракота не лежит к этой работе, а странная, узкая, похожая на череп египетской мумии голова его наполнена иными планами. Все наши нынешние действия выглядят испытанием людей и снаряжения перед грядущим настоящим делом.

В этом месте я оторвался от письма и отправился на берег, чтобы в последний раз прогуляться по твердой земле — земле, которая не раскачивается под ногами: завтра рано утром мы продолжим путешествие. Мое появление на суше оказалось весьма кстати, так как на пирсе разыгралась бурная перебранка, а профессор Маракот и Билл Сканлэн стали невольной причиной скандала. Дело в том, что Билл — изрядный задира и любит хвастаться точными ударами как правой своей руки, так и левой, однако когда вокруг собирается с полдюжины вооруженных ножами местных жителей, даже его боксерское искусство не способно помочь в разрешении спора. Так что в данном случае мне пришлось немедленно вмешаться. Оказалось, что профессор нанял одну из тех колымаг, которые в этих местах называют кэбами, и отправился изучать остров, но совсем забыл, что не взял с собой деньги. Когда же пришло время платить, ему не удалось объяснить, в чем дело, и возница бесцеремонно забрал у неплатежеспособного седока часы. Столь несправедливый поступок вызвал гнев Билла Сканлэна, и через пару минут оба чужака наверняка оказались бы на земле со спинами в виде подушек для игл, но тут появился я и моментально уладил разногласие парой долларов сверх положенной вознице суммы и утешительным призом в пять долларов парню с синяком под глазом. Таким образом, противостояние закончилось благополучно, и профессор Маракот даже повел себя более человечно, чем когда-либо прежде. Вернувшись на корабль, он пригласил меня в свою маленькую каюту и сердечно поблагодарил за помощь.

— Кстати, мистер Хедли, — окликнул меня ученый, когда я повернулся, чтобы уйти. — Кажется, вы пока не женаты?

— Нет, — ответил я. — Не женат.

— И ни о ком не должны заботиться?

— Нет.

— Хорошо! — одобрил профессор. — До сих пор я не обсуждал с вами цель нашего путешествия, поскольку по ряду личных соображений хотел сохранить информацию в секрете. Одна из причин такого молчания — страх, что кто-нибудь воспользуется моей идеей и опередит меня с ее воплощением. Когда научные планы приобретают известность, с их автором могут обойтись примерно так же, как в свое время Амундсен обошелся со Скоттом. Если бы Скотт держал свой замысел в тайне, то Южный полюс открыл бы он, а не Амундсен. Что касается меня, я считаю свое предназначение не менее важным, чем открытие Южного полюса, а потому предпочитаю молчать. Но сейчас мы уже стоим на пороге собственного великого достижения, и никакой соперник не сможет украсть мои планы. Завтра же мы отправимся к настоящей цели предпринятого путешествия!

— И в чем же заключается настоящая цель? — с плохо скрытым волнением уточнил я.

Профессор Маракот порывисто подался вперед, а аскетичное лицо его осветилось неиссякаемым энтузиазмом фанатика.

— Наша цель, — произнес он торжественно, — изучение дна Атлантического океана.

Здесь я должен прервать повествование: полагаю, что известие поразило вас, Толбот, ничуть не меньше, чем меня. Если бы я был писателем, то, скорее всего, остановился бы на этом кульминационном моменте. Но поскольку моя задача состоит в честном, непредвзятом изложении событий, то скажу, что после этого знаменательного сообщения я провел в каюте профессора Маракота еще целый час и узнал массу интереснейших деталей, которые должен поведать, пока остается время до отхода на берег последней на сегодняшний день шлюпки.

— Итак, мой юный друг, — понимающе кивнул ученый. — Теперь вы можете свободно обо всем писать, ибо к тому времени, как ваше послание достигнет берегов Англии, мы уже совершим эпохальное погружение.

Сделав это туманное, малопонятное замечание, профессор Маракот коротко рассмеялся: у него весьма своеобразное чувство юмора.

— Да, сэр, — продолжил ученый. — В данном случае выражение „эпохальное погружение“ подходит наилучшим образом: это будет грандиозное событие, которое непременно войдет в анналы мировой науки. Позвольте со всей ответственностью выразить твердое убеждение в том, что современная доктрина относительно экстремального давления в глубине океана абсолютно ошибочна. Ясно, что существуют иные факторы, нейтрализующие отрицательное воздействие толщи воды, хотя я пока что не готов сказать, в чем именно эти факторы заключаются. Такова одна из проблем, которые нам предстоит решить. Позвольте спросить, какого давления можно ожидать на глубине в милю? — Маракот пристально посмотрел на меня сквозь большие очки в толстой роговой оправе.

— Не меньше тонны на квадратный дюйм, — ответил я. — Это значение убедительно доказано.

— Главной задачей первопроходца было и остается опровержение бытующих в науке „убедительных“ доказательств. Включите мозги, молодой человек. Весь последний месяц вы регулярно добываете самых хрупких и деликатных представителей океанской фауны. Эти существа настолько чувствительны и уязвимы, что с трудом удается без повреждения переместить их из сети в аквариум. Но хотя бы раз вы обнаружили отрицательные последствия воздействия на них экстремального давления?

— Давление компенсировалось, став одинаковым внутри и снаружи, — бойко ответил я.

— Слова! Пустые разглагольствования! — воскликнул профессор Маракот, нетерпеливо покачав головой. — Вы же поднимали из глубины шарообразных рыб. Например, вид, по-латыни называемый Gastrostomus globulus. Разве этих милых обитателей нижних океанских сфер не расплющило бы под воздействием того давления, о котором вы говорите? Или взгляните на кольца в раструбе нашего трала. Разве на глубине они превратились в плоские лепешки?

— Но как же в таком случае объяснить болезненный опыт водолазов?

— Несомненно, это серьезный аргумент. Ныряльщики действительно ощущают значительное воздействие на самый чувствительный орган человеческого тела: внутреннюю поверхность уха. Но согласно моему плану мы вообще не испытаем дополнительного давления, так как будем погружаться в стальном ящике с дающими полный обзор окнами из особо прочного стекла. Если давление не окажется столь высоким, чтобы повредить листы толщиной в полтора дюйма, сделанные из закаленной и покрытой двойным слоем никеля стали, то оно не представит опасности и для нас — людей, находящихся внутри спускаемого аппарата. Таким образом, мы продолжим проведенный в университете Нассау эксперимент братьев Вильямсон, о котором вы, несомненно, знаете. Ну а если вдруг мои расчеты окажутся ошибочными… пару минут назад вы сказали, что не обязаны ни о ком заботиться. Мы возложим свои жизни на алтарь великой научной истины. Но если предпочтете остаться в стороне, я спущусь в пучину в одиночестве.

Признаюсь: замысел профессора показался мне абсолютно безумным, и все же спасовать перед таким вызовом было невозможно. Некоторое время я провел молча, в сосредоточенной задумчивости.

— На какую глубину вы намерены погрузиться, сэр? — уточнил я наконец.

На столе перед Маракотом лежала карта. Он поставил иглу циркуля в точку, лежащую на юго-западе от Канарских островов, и пояснил:

— В прошлом году я измерил батиметрические параметры в данном районе и обнаружил чрезвычайно глубокую впадину. Лот опустился на двадцать пять тысяч футов! Я первым сообщил об открытии. Полагаю, что в недалеком будущем эта океаническая низменность появится на картах под названием „Впадина Маракота“ или каким-то подобным.

— Ради бога, сэр! — в тревоге воскликнул я. — Вы же не собираетесь спуститься в эту бездну?

— Нет-нет, — с улыбкой ответил профессор. — Не волнуйтесь. Ни трос, ни воздуховоды нашего аппарата не позволят достичь глубины больше полумили. Я лишь попытался наглядно объяснить вам, что вокруг этой пропасти, несомненно, появившейся давным-давно в результате извержения вулкана, на глубине не больше трехсот морских саженей существует гребень в виде узкого кольцеобразного плато.

— Триста морских саженей! То есть треть мили!

— Именно так. Примерно треть мили. Предполагаю, что мы опустимся в своем маленьком, но устойчивом к давлению наблюдательном аппарате на этот подводный берег и займемся всеми доступными научными наблюдениями. Переговорная трубка свяжет нас с кораблем и позволит оперативно отдавать распоряжения. Трудностей не возникнет. Как только сочтем необходимым подняться, немедленно сообщим на борт, и коллеги поднимут нас.

— А воздух?

— Его будут подавать в аппарат по воздуховодам.

— Но ведь под водой совершенно темно!

— Боюсь, что вы правы: это действительно так. Эксперименты Фоля и Сарасена на Женевском озере доказали, что на глубину не проникают даже ультрафиолетовые лучи. Но так ли это важно? Мы будем обеспечены мощным электрическим освещением от корабельных двигателей, дополненным шестью сухими двухвольтными батареями, соединенными таким образом, чтобы вырабатывать ток с напряжением в двенадцать вольт. В сочетании с военной сигнальной лампой Лукаса в качестве подвижного отражателя система в полной мере удовлетворит наши потребности. У вас остались еще какие-то сомнения?

— А что, если воздуховоды запутаются?

— Не запутаются. К тому же в качестве резерва в нашем распоряжении будет находиться сжатый воздух в баллонах, которого хватит почти на сутки. Итак, я внятно ответил на все вопросы? Согласны разделить со мной эксперимент?

Решение далось нелегко. Мозг работает быстро, а воображение действует невероятно живо. Я представил первобытную бездну и затерянный в ней тесный металлический ящик, ощутил затхлый, дважды использованный воздух, явственно увидел, как провисают, прогибаются под огромным давлением, расходятся по швам стены хлипкого убежища, как сочится из каждого сочленения, проникает в каждую щель соленая вода, заливая пол и поднимаясь все выше. Ужасная, кошмарная медленная смерть! Но на меня неотрывно смотрели горящие вдохновением глаза профессора Маракота — преданного рыцаря и святого мученика науки. Подобный энтузиазм чрезвычайно заразен, а если и свидетельствует о сумасшествии, то, по крайней мере, благороден и лишен корысти. Поймав искру божественного пламени, я вскочил и протянул руку.

— Профессор, я готов идти с вами до конца!

— Так я и знал, мой юный друг, — отозвался Маракот. — И выбрал вас вовсе не за те крупицы знаний, которыми вы обладаете, и даже не за близкое знакомство с крабами и прочими морскими созданиями. Вы наделены другими, более полезными в данном случае качествами, а именно любознательностью, верностью и мужеством.

С этой скупой похвалой, в один миг лишившись будущего и жизненных планов, я покинул каюту профессора Маракота. Увы, последняя шлюпка отправляется на берег через пять минут. Просят срочно сдавать почту. Теперь одно из двух, дорогой Толбот: либо больше вы никогда не получите от меня ни строчки, либо через некоторое время придет письмо, поистине достойное вашего заинтересованного внимания. В первом случае сможете заказать плавучий могильный камень и бросить его в море где-нибудь южнее Канарских островов. Весьма уместной будет такая надпись: „Здесь или где-то неподалеку покоится то, что рыбы оставили от моего друга Сайруса Дж. Хедли“».

Второй документ представляет собой неразборчивую радиограмму, полученную сразу несколькими судами, в том числе и пароходом королевской почты «Арроя», третьего октября 1926 года в три часа пополудни. Следовательно, радиограмма была отправлена всего лишь через два дня после отправления «Стратфорда» с острова Гран-Канария, что явствует из письма мистера Хедли и приблизительно соответствует времени, когда в двухстах милях к юго-западу от порта Лас-Пальмас норвежский барк заметил затонувший во время жестокого шторма пароход. Удалось разобрать следующий текст:

«Лежим на боку. Положение безнадежное. Уже потеряли Маракота, Хедли, Сканлэна. Местоположение неясно. Носовой платок Хедли найден на конце глубоководного лота. Да поможет нам Бог! Пароход „Стратфорд“».

Эта неразборчивая весточка стала последним сообщением злополучного судна, причем часть его показалась настолько странной, словно радист передавал текст, находясь в бреду. Однако сомнений в печальной судьбе парохода и его команды не осталось.

Объяснение загадки — если можно считать это объяснением — следует искать в записях, сохранившихся внутри странного стеклянного шара, но прежде всего необходимо представить читателям появившийся в прессе лаконичный отчет об обнаружении шара. Привожу дословно запись из бортового журнала судна «Арабелла Ноулз», перевозившего уголь из Кардиффа в Буэнос-Айрес. Командовал экипажем опытный капитан Эймос Грин:

«Среда, 5 января 1927 года. 27,14 градусов широты; 28,00 градусов западной долготы. Погода теплая. Небо голубое, с низкими грядами перистых облаков. Море застыло в неподвижности, словно зеркало. Во вторую склянку средней вахты старший дежурный офицер сообщил, что заметил, как из воды будто бы выпрыгнул блестящий круглый объект и тут же упал обратно в океан. Сначала наблюдатель принял его за неведомую рыбу, но, посмотрев в бинокль, увидел серебристый шар — настолько легкий, что он не плыл, а скорее лежал на поверхности воды. Первый помощник тотчас позвал меня, и я увидел необычное явление собственными глазами: объект размером с футбольный мяч ярко светился в луче прожектора правого борта, хотя расстояние до него составляло не меньше полумили. Я остановил двигатели и спустил шлюпку под командованием второго помощника капитана. Он подобрал находку и доставил на судно.

При ближайшем рассмотрении выяснилось, что сфера изготовлена из прочнейшего стекла и наполнена субстанцией настолько легкой, что, подброшенная вверх, парила подобно детскому воздушному шарику. Сквозь прозрачные стенки мы увидели внутри нечто похожее на бумажный свиток. Однако материал оказался настолько крепким, что достать содержимое нам удалось только в результате длительных и чрезвычайно напряженных усилий. Молоток отскакивал, не оставляя никаких следов на хрупкой с виду поверхности, поэтому вскрыть шар мы смогли только после того, как главный механик поместил его под поршень двигателя. Мощная сила пара раздавила оболочку и открыла доступ к хранившимся внутри сферы документам. Однако с сожалением констатирую, что в результате воздействия стекло рассыпалось в блестящую пыль, так что не сохранилось ни единого пригодного для анализа фрагмента. Достав бумажный свиток, мы внимательно его осмотрели, а затем, решив, что документ обладает огромной ценностью и важностью, аккуратно убрали с намерением по прибытии в Буэнос-Айрес немедленно передать его британскому консулу. Видит бог, я хожу по морям уже тридцать пять лет, однако ни разу не встречал ничего столь же странного. Того же мнения придерживается каждый человек на судне. Так что исследовать таинственное явление придется высоколобым умникам из университетов».

Таково происхождение второго послания Сайруса Дж. Хедли, которое мы приводим здесь полностью, без каких-либо купюр и изменений:

Иногда мне кажется, что каждый из нас троих испытывал лишь одно чувство: полное нежелание что-либо делать и что-либо видеть. Хотелось просто сидеть неподвижно и думать о свершившемся чуде: о том, что мы попали на дно одного из величайших мировых водных пространств. Но скоро освещенная фонарями странная сцена за стенами камеры снова заставила нас прильнуть к иллюминаторам.

Мы опустились на скопление высоких водорослей (Cutleria multifida, — определил профессор Маракот). Под воздействием глубоководного течения высокие желтые стебли покачивались точно так же, как на земле колышутся на летнем ветру ветки деревьев. И все же водоросли не выросли настолько, чтобы полностью закрыть нам обзор, хотя золотистые в потоке света, широкие листья время от времени оказывались перед глазами. За ними простирался склон из какого-то темного, похожего на шлак вещества, щедро расцвеченный прелестными яркими существами — голотуриями (морскими огурцами), асцидиями, морскими ежами и иглокожими — так же обильно, как весной в Англии склоны покрываются нарциссами, гиацинтами и примулами. Эти живые морские цветы особенно привлекательно смотрелись на угольно-черном фоне. Время от времени из узких мрачных расселин среди камней выплывали огромные губки, а изредка в круге яркого света мелькали цветастые рыбы, попавшие сюда, на глубину, из средних слоев океана. Мы завороженно любовались восхитительной картиной, когда из переговорного устройства вновь донесся встревоженный голос капитана Хоуи:

— Ну и как там, на дне? Нравится? Все в порядке? Не задерживайтесь надолго. Барометр падает, как бы не пришел шторм. Воздуха хватает? Мы можем чем-нибудь вам помочь?

— Все в порядке, капитан! — жизнерадостно прокричал в ответ профессор Маракот. — Не беспокойтесь, надолго не задержимся. Вы отлично о нас заботитесь: здесь удобно, чувствуем себя так, словно расположились в уютнейшей из кают. Постарайтесь немного продвинуть аппарат вперед, только медленно.

Мы попали в окружение светящихся рыб. Выключили свет и в полной темноте — такой, где чувствительная к свету пластина могла бы в течение часа не реагировать даже на смутный след ультрафиолетового луча — принялись увлеченно наблюдать за фосфоресцирующей океанской фауной. Мимо нас театрально, словно на фоне черного бархатного занавеса, неторопливой чередой двигались точки яркого света, как будто темной ночью проходил многопалубный пассажирский пароход с длинными рядами освещенных окон. Вот откуда-то появилось чудовище со страшными, светящимися во мраке зубами, которыми оно щелкало, словно воплощенная в живое существо ветхозаветная кара. Другое удивительное существо обладало длинными золотистыми усами, третье забавно несло на голове пылающий хохолок. Насколько хватало взгляда, вокруг мелькали сияющие точки: каждое, даже самое мелкое создание спешило по собственным важным делам, самостоятельно освещая себе путь и двигаясь не менее уверенно, чем таксисты на Стрэнде в час театрального разъезда. Скоро мы тоже включили свет, и профессор Маракот занялся изучением океанского дна.

— Конечно, аппарат опустился очень глубоко, но все же не настолько, чтобы исследовать характерный геологический рельеф поверхности, — заметил он. — К сожалению, сейчас эта задача нам не под силу. Может быть, в следующий раз, оснастив камеру более длинным канатом…

— Еще чего! В следующий раз! — возмущенно прорычал Билл Сканлэн. — Следующего раза не будет! Даже не думайте об этом!

Профессор Маракот снисходительно улыбнулся.

— Скоро вы привыкнете к новым условиям, Сканлэн, освоитесь с глубиной и успокоитесь. Конечно, это лишь пробное погружение: оно ни в коем случае не должно оказаться первым и последним.

— К черту ваши безумные планы! — сердито пробормотал механик.

— В будущем глубоководное путешествие покажется вам не более сложным и ответственным, чем обычный спуск в трюм парохода «Стратфорд». Даже сквозь густые заросли гидрозои и кремнеземных губок вы, мистер Хедли, наверняка заметили, что основу донного покрытия составляют гравий из пемзы и черная базальтовая окалина. И первое, и второе вещество определенно указывают на древнюю магматическую активность. Больше того, я склонен думать, что геологический состав местной почвы подтверждает мою теорию о том, что гребень, на котором мы сейчас находимся, представляет собой часть вулканической формации. Сама же Маракотова бездна, — последние два слова профессор произнес с любовной тщательностью и даже, прислушиваясь к звучанию, повторил, — Маракотова бездна является не чем иным, как внешним склоном горы. Полагаю, было бы исключительно интересно и познавательно медленно, не торопясь продвинуть аппарат к самому краю впадины и заглянуть внутрь с наиболее выгодной позиции. Предполагаю, что мы обнаружим уходящий на огромную глубину крутой обрыв.

С самого начала эксперимент показался мне крайне опасным: неизвестно, выдержит ли тонкий трос нагрузку бокового движения тяжелой металлической камеры. Однако, когда речь заходила о научном наблюдении, Маракот категорически отказывался думать об опасности как для себя, так и для других. Затаив дыхание, мы с Биллом следили за тем, как наш подводный дом медленно, раздвигая водоросли и до предела натягивая трос, полз по гребню. Однако трос с честью выдержал испытание, и мы продолжили мягко скользить по океанскому дну. Не выпуская из руки компас, профессор Маракот хладнокровно командовал движением по переговорному устройству, время от времени предусмотрительно приказывая приподнять аппарат, чтобы избежать столкновения с препятствием.

— Этот базальтовый гребень не может простираться в ширину дальше чем на милю, — обратился он к нам. — Я определил, что пропасть находится к западу от места нашего погружения. Если расчет верен, то очень скоро мы достигнем цели.

Не переставая любоваться золотыми волнами водорослей и сияющими из черной оправы природными сокровищами, мы беспрепятственно скользили по вулканической поверхности. Внезапно профессор крикнул в телефонную трубку:

— Остановитесь, капитан! Мы прибыли туда, куда хотели!

И правда, перед нашими взорами открылась устрашающего вида пропасть — ужасное место, способное привидеться разве что в жутком ночном кошмаре. Сияющие стены из черного базальта почти отвесно уходили в неведомую глубину. Свисающие заросли ламинарии окаймляли бездну точно так же, как вездесущий папоротник заселяет края земного ущелья. Однако здесь, под раскачивающимся, вибрирующим занавесом, не было ничего, кроме блестящих черных стен адской пропасти. Противоположный каменистый берег терялся вдали: ширина провала могла оказаться огромной, поскольку даже наши мощные прожекторы не обладали достаточной силой, чтобы прорезать лежавший впереди глухой мрак. А когда мы направили вниз сигнальную лампу Лукаса, ее параллельные лучи ушли далеко вниз и пропали в открывшемся перед нами ужасном, неизмеримо глубоком подводном каньоне.

— Поистине поразительно, ничего не скажешь! — воскликнул профессор с выражением собственнического удовлетворения на худом энергичном лице. — Что касается глубины, то существуют значительно более впечатляющие океанские впадины. Например, впадина Челленджера возле Ладронских островов насчитывает двадцать шесть тысяч футов, впадина под названием Глубина Галатеи к востоку от Филиппин еще внушительнее: тридцать две тысячи футов. Есть и немало других, однако, скорее всего, ни одна из них не сравнится с Маракотовой бездной крутизной стен. К тому же наша впадина долгое время таилась от изучавших Атлантический океан гидрографов. Не приходится сомневаться, что…

Профессор не договорил, застыв с выражением острого интереса и удивления на лице. Взглянув поверх его плеча, мы с Биллом Сканлэном окаменели в изумлении и страхе от представшего перед глазами зрелища.

В полосе света от нашей сигнальной лампы из пропасти медленно, неуклюже поднималось какое-то огромное существо. Далеко внизу, куда уже не попадали лучи, мы смутно разглядели извивающееся, дергающееся в медленном восходящем движении отвратительное тело. Неуклюже загребая лапами и тускло мерцая, мерзкая тварь упорно подбиралась к краю провала. Вскоре она попала в полосу света лампы, и мы ясно увидели уродливую форму не по частям, а всю целиком. Неизвестное науке животное во многом напоминало знакомые виды фауны. Слишком длинное для гигантского краба и слишком короткое для огромного омара, существо больше всего походило на лангуста с двумя пугающими вытянутыми клешнями по бокам и качающимися перед тупыми черными глазами усами длиной в шестнадцать футов. Светло-желтый панцирь мог достигать десяти футов в поперечнике, а длина его, не считая усов, наверняка превышала все тридцать футов!

— Чудесно! Восхитительно! — восторженно вскричал Маракот и, схватив блокнот, принялся что-то лихорадочно записывать. — И что же мы здесь видим? Да-да, конечно: глаза на подвижных стеблях, эластичные сочленения. Вывод: перед нами представитель семейства ракообразных, вид неизвестен. Назовем его Crustaceus Maracoti (ракообразное Маракота). Право, почему бы нет? Звучит отлично.

— Видит бог, назовите его как угодно, но эта зверюга ползет прямиком к нам! — в страхе воскликнул Билл. — Послушайте, профессор, что насчет того, чтобы поскорее выключить свет?

— Сейчас, потерпите минутку, вот только зарисую сетчатый узор на панцире, — невозмутимо ответил пытливый натуралист. — Да-да, готово.

Завершив изображение, он выключил прожектор, и мы оказались в чернильной тьме, лишь изредка прорезаемой напоминающими метеоры в безлунную ночь фосфоресцирующими вспышками.

— В жизни не встречал этакой образины, — вытирая со лба пот, признался ошеломленный Билл Сканлэн. — Чувствовал себя ничуть не лучше, чем наутро после грандиозной попойки.

— Вы правы. Смотреть действительно страшно, — согласился профессор. — И все же, несомненно, еще страшнее встретиться с чудовищем на узкой дорожке и на себе испытать захват его мощных клешней. Но, к счастью, мы можем позволить себе наблюдать за чудовищем через окно безопасной камеры.

Не успел он произнести эти жизнеутверждающие слова, как на стену нашего аппарата обрушился сокрушительный удар — как будто стукнули железной киркой. Затем послышался душераздирающий металлический скрежет, и тут же последовал новый резкий удар.

— Похоже, общий любимец желает зайти в гости! — с тревогой крикнул Билл. — Ей-же-ей, нам надо было заранее написать на стене лачуги предупреждение: «Вход воспрещен».

Судя по тому, как дрожал голос неунывающего механика, веселье его не отличалось искренностью. Да я и сам трепетал от страха, глядя, как лютое чудовище исследует каждый из иллюминаторов по очереди, чтобы раздавить попавшуюся на пути жалкую скорлупку и поживиться содержимым.

— Не бойтесь, зверь не сможет нам навредить, — успокоил профессор, однако голос его прозвучал куда менее уверенно, чем прежде. — Что, если нам его стряхнуть?

Взявшись за телефонную трубку, он обратился к капитану Хоуи:

— Поднимите нас футов на двадцать-тридцать.

Через несколько секунд мы плавно взмыли над состоящей из вулканической лавы долиной и переместились в спокойную воду. Однако хищное существо отступать не собиралось. Очень скоро вновь послышался скрежет мощных щупалец и резкий стук клешней: мы явно подверглись тактильному изучению. До чего же тяжело молча и неподвижно сидеть в полной темноте, беспомощно сознавая, что смерть рядом! Выдержит ли стекло давление каменных клешней? Такой вопрос мысленно задавал себе каждый из нас.

Но внезапно появилась еще более пугающая опасность. Стук перешел на крышу нашей «хижины», и та начала ритмично раскачиваться.

— Царица небесная! — в ужасе воскликнул я. — Да он же захватил трос! Теперь наверняка порвет!

— Послушайте, профессор, — не выдержал Билл Сканлэн. — Мы уже увидели здесь все, что планировали увидеть. Не пора ли подняться на поверхность? «Дом, милый дом». Клянусь всеми святыми, на свете нет ничего лучше солнца, неба и воздуха! Обратитесь к капитану, пусть поскорее поднимет нас на судно.

— Но работа не закончена даже наполовину, — недовольно проворчал Маракот. — Исследование краев пропасти только началось. Давайте хотя бы определим ее ширину. А когда попадем на противоположную сторону, может быть, я дам согласие вернуться.

Он решительно заговорил в трубку:

— Все в порядке, капитан. Перемещайте нас со скоростью в два узла до тех пор, пока я не попрошу остановиться.

Мы начали медленно продвигаться вдоль края впадины. Поскольку темнота не спасала от атаки монстра, снова включили прожекторы. Один из иллюминаторов оказался полностью заблокирован фрагментом огромного тела — скорее всего, чешуйчатым животом. Голова и клешни рака оставались над аппаратом и продолжали испытывать трос на прочность, так что мы по-прежнему раскачивались, как звонящий колокол. Чудовище проявляло невероятную силу. Попадали ли другие смертные в подобную ситуацию — с пятью милями воды внизу и смертельной угрозой сверху? С каждой секундой колебания становились все яростнее. Капитан Хоуи заметил, как дергается трос, и испуганно спросил, что с нами происходит. Маракот вскочил и в порыве отчаянья беспомощно воздел руки. Даже находясь в капсуле, мы услышали скрежет рвущегося металлического троса, а мгновенье спустя полетели в бездонную пропасть.

Оглядываясь на этот страшный момент, вспоминаю дикий вопль профессора Маракота:

— Трос оборвался! Вы больше ничего не сможете сделать! Мы погибнем! — истошно кричал он в телефонную трубку. — Прощайте, капитан! Прощайте все!

Такими были наши последние слова, обращенные к миру людей.

Однако мы не полетели резко вниз, как можно было бы предположить исходя из веса аппарата. Внутренняя пустота придала капсуле некоторую способность держаться на воде, поэтому в пропасть мы опускались медленно и плавно. До моего слуха донесся продолжительный скрип — это металлический гроб выскользнул из клешней погубившего нас ужасного существа и, мягко вращаясь и описывая в океанской толще широкие круги, начал погружаться на неизмеримую глубину. Прошло минут пять, показавшихся нам часом, прежде чем телефонный провод достиг предела длины и оборвался, словно тонкая нить. Почти одновременно с ним оборвался и воздуховод, а сквозь клапаны в кабину полилась соленая вода. К счастью, Билл Сканлэн не растерялся, а точными, быстрыми движениями крепко-накрепко затянул веревками резиновые трубки и остановил потоп. Тем временем профессор Маракот поспешно отвинтил крышку баллона со сжатым воздухом, и послышалось легкое шипенье: воздух начал поступать в камеру. Обрыв троса прекратил подачу электричества, однако даже в полной темноте профессор сумел соединить батареи, чтобы включить несколько встроенных в потолок ламп.

— Заряда хватит на неделю, — заметил он с мрачной улыбкой. — По крайней мере, умрем мы не в темноте.

Он грустно покачал головой; на худом усталом лице появилось выражение глубокого раскаяния.

— Себя мне нисколько не жаль — я старый человек; успел прожить интересную, полную событий жизнь и добросовестно выполнить свою работу. Жалею лишь об одном: что позволил двум молодым людям разделить со мной смертельную опасность. Надо было рисковать в одиночку.

Не зная, что сказать в ответ, я просто крепко пожал ему руку. Билл Сканлэн обреченно промолчал, ограничившись печальным взглядом. Мы медленно погружались в неизвестность, то и дело замечая проплывавших мимо иллюминаторов глубоководных рыб. Казалось, это не мы опускались, а они поднимались, скользя мимо иллюминаторов. Камера по-прежнему мерно раскачивалась. Ничто не могло помешать металлическому ящику перевернуться набок или даже вверх дном. К счастью, внутри наш вес распределился равномерно, так что удалось сохранить горизонтальное положение. Взглянув на батометр, я увидел, что в режиме свободного падения мы уже преодолели расстояние в целую милю.

— Видите, все происходит именно так, как я предсказывал, — с тенью мрачного самодовольства заметил профессор Маракот. — Должно быть, вы читали мою статью в «Трудах океанографического общества» о соотношении давления и глубины. Хотелось бы, конечно, иметь возможность сказать миру еще несколько разумных слов и убедительно разоблачить несостоятельность измышлений профессора Бюлова из Гессенского университета, который осмелился оспаривать мои заключения.

— Черт возьми! Если бы мне удалось обратиться к внешнему миру хотя бы с парой словечек, я не стал бы тратить красноречие на какого-то высоколобого тупицу, — горячо возразил механик. — В Филадельфии живет одна милая девушка. Узнав, что Билл Сканлэн погиб, бедняжка прольет горючие слезы. Честно говоря, на нашу долю выпала чертовски странная погибель.

— Тебе не надо было ввязываться в нашу авантюру, — ответил я, беря его за руку.

— Только представь, каким бы трусом я себя назвал, если бы увильнул, — упрямо стоял на своем Билл. — Нет уж, такова моя работа: оставаться рядом с техникой; точнее, внутри техники. Ей-богу, я рад, что поступил по совести.

— Сколько еще нам… осталось? — после долгого молчания спросил я профессора.

Маракот пожал плечами.

— Надеюсь, что мы успеем увидеть настоящее океанское дно. Запасов воздуха хватит почти на сутки. Вот только скоро возникнет проблема с выдыхаемым углекислым газом. Скорее всего, из-за него-то мы и погибнем: отравимся и задохнемся. Если бы можно было каким-нибудь образом избавиться от смертельного вещества… но, насколько я понимаю, это невозможно. На крайний случай я взял с собой один баллон чистого кислорода. Если время от времени делать несколько вдохов, нам удастся немного продлить жизнь. Смотрите, мы уже достигли глубины в две мили.

— Но зачем пытаться продлить иллюзию жизни? — удивился я. — Разве не будет лучше, если мучения закончатся как можно скорее?

— Верно! — поддержал Билл Сканлэн. — Ради чего тянуть?

— Например, ради того, чтобы не пропустить самое восхитительное зрелище из всех, что когда-либо открывались человеческому взору! — убежденно возразил Маракот. — Чтобы не предать великую, бессмертную науку. Нет уж, давайте проследим процесс до самого конца, даже если результаты исследования погибнут вместе с нами. Не поддадимся же слабости и не выйдем из игры, прежде чем распорядится сама природа!

— А вы крепкий орешек, профессор! — восхитился Билл. — Нам с вами не тягаться! Что ж, будь по-вашему: пойдем до конца.

Мы неподвижно сидели на диванах, судорожно вцепившись в край и пытаясь не упасть — профессор Маракот у одной стены, а мы с Биллом напротив. Аппарат продолжал раскачиваться и кружиться, а рыбы все так же мелькали в иллюминаторах снизу вверх.

— Ну вот, уже прошли три мили, — невозмутимо заметил наш наставник. — Пожалуй, все-таки подам немного кислорода, мистер Хедли: уже почти невозможно дышать. Одно несомненно, — добавил он с характерным коротким сухим смешком. — Отныне и впредь эта впадина точно будет носить имя «Маракотова бездна». Когда капитан Хоуи сообщит о моей смерти, коллеги позаботятся о том, чтобы могила превратилась в памятник. И даже Бюлов из Гессенского университета… — И он еще минут пять продолжал распространяться о какой-то давней научной обиде.

Потом снова повисло тяжелое молчание. Стрелка батометра упорно подбиралась к четвертой миле. Один раз аппарат на что-то наткнулся и ударился с такой силой, что едва не перевернулся набок. Это могла быть огромная рыбина или скальный выступ, далеко высунувшийся из стены, с края которой мы сорвались. Тогда нам казалось, что край пропасти сам по себе находится на огромной глубине, а теперь, из нынешнего положения, он представлялся едва ли не мелководьем. И все же покачивание, кружение и погружение сквозь бесконечную темно-зеленую воду все продолжалось и продолжалось. Батометр уже отметил глубину в двадцать пять тысяч футов.

— Почти дошли до дна, — констатировал профессор Маракот. — В прошлом году регистратор Скотта показал максимальную глубину в двадцать шесть тысяч семьсот футов. Через несколько минут узнаем свою участь. Возможно, удар нас убьет. А возможно…

В этот миг мы приземлились.

Ни одна, даже самая любящая мать не опускала своего младенца на перину так бережно, как мы опустились на дно Атлантического океана. Глубокий слой мягкого эластичного ила послужил надежным амортизатором и избавил аппарат даже от самого легкого удара. Мы сидели неподвижно, что оказалось весьма кстати, так как половиной дна камера опустилась на небольшую, покрытую студенистой массой возвышенность и осталась балансировать без опоры. Существовала неиллюзорная опасность перевернуться, однако в конце концов установилось надежное равновесие. Только после этого профессор Маракот посмотрел в иллюминатор и с изумленным возгласом поспешил выключить свет. К своему огромному удивлению, мы по-прежнему все видели. Сквозь иллюминаторы подобно холодному мерцанию зимнего утра проникал слабый туманный свет. Мы смотрели на странную картину вокруг и без дополнительного освещения наблюдали все, что находилось в пределах сотни ярдов. Непонятное, непостижимое явление! И все же собственное зрение доказывало, что так оно и было: оказалось, что дно великого океана само по себе излучает неяркое сияние.

— Почему бы и нет? — воскликнул профессор Маракот после пары минут пораженного молчания. — Разве мне не следовало предвидеть столь закономерное сочетание физических и биологических свойств материи? Что это: птероподы или скопившаяся масса раковин? Разве мерцание не представляет собой результат разложения миллиардов крошечных органических существ? И разве естественный биологический процесс не влечет за собой фосфоресцирующий эффект? Где же еще наблюдать столь важное природное явление, как не здесь, на огромной глубине? О, до чего же печально стать свидетелем подобной восхитительной картины, но не иметь возможности поведать о ней миру!

— И все же, — заметил я, — в свое время мы загребли тралом почти полтонны желе из радиолярий, но подобного эффекта не обнаружили.

— Несомненно, люминесцентные свойства массы исчезли по пути к поверхности, — возразил профессор. — К тому же что такое полтонны в сравнении с бескрайними полями медленного, бесконечного разложения? Смотрите, смотрите! — воскликнул он в порыве неконтролируемого творческого волнения, — глубоководные создания пасутся на этом органическом ковре, как у нас на земле стада пасутся на лугах!

Как раз в этот момент к нам подплыла стая больших черных рыб. Тяжелые и плоские, по пути они что-то постоянно подбирали с пористого, похожего на губку дна. Другое массивное существо, на сей раз красного цвета, подобно глупой океанской корове медленно жевало жвачку прямо перед моим иллюминатором. Другие твари паслись вокруг аппарата, время от времени флегматично поглядывая на внезапно появившийся странный объект.

Я не мог не восхищаться самообладанием профессора Маракота: сидя в удушливой атмосфере и находясь на грани смерти, он по-прежнему активно отвечал на зов науки и прилежно записывал в блокнот драгоценные наблюдения. Не следуя его педантичности, сам я тем не менее делал собственные мысленные заметки, которые навсегда запечатлелись в моем сознании. Обычно океанское дно покрыто красной глиной, однако здесь присутствовал серый глубинный ил, создававший бескрайнюю волнообразную равнину. Плавность ее рельефа то и дело нарушалась многочисленными причудливыми холмами, подобными тому, на который мы опустились. Все эти возвышенности мерцали в призрачном свете, а между ними метались стаи восхитительных, в большинстве своем неизвестных науке разноцветных рыб, хотя среди этого мельтешения заметно преобладали черные и красные виды. Профессор Маракот наблюдал за окружающей фауной с пристальным вниманием, то и дело что-то помечая в своем блокноте.

Воздуха уже не хватало: нам вновь пришлось спасаться порцией кислорода из баллона. Внезапно мы осознали, что не просто голодны, а зверски голодны, и с остервенением набросились на предусмотрительно запасенную Маракотом простую, но сытную еду — тушеную говядину с хлебом и маслом, закончив трапезу щедрой порцией разбавленного водой виски. Подкрепив силы и оживив восприятие, я сидел возле своего окна в подводный мир и мечтал о последней сигарете, когда перед глазами возникло нечто, породившее круговорот странных мыслей и предчувствий.

Я уже сказал, что окружавшая нас серая долина была усеяна похожими на холмы образованиями. Непосредственно перед моим иллюминатором, на расстоянии примерно тридцати футов, находился особенно большой холм. Сбоку на нем виднелась характерная отметка, снова и снова повторявшаяся до тех пор, пока цепочка не выходила из поля зрения. На пороге смерти трудно заинтересоваться чем-то, связанным с внешним миром, и все же у меня перехватило дыхание и едва не остановилось сердце, когда, к своему удивлению, я осознал, что вижу хотя и стертый, обросший ракушками, но явно различимый и, несомненно, вырезанный человеческой рукой фриз — узор на камне. Маракот и Сканлэн мгновенно отозвались на мой призыв и с нескрываемым восхищением обратили внимание на результат вездесущей творческой энергии.

— Да это же резьба! — воскликнул Билл Сканлэн. — Должно быть, этот чудной холм — не что иное, как часть здания. Значит, и все остальные холмы — тоже здания. Послушайте, профессор, кажется, мы попали не куда-нибудь, а в самый настоящий город.

— Да, это действительно древний город, — подтвердил Маракот. — Геология учит, что некогда моря были континентами, а континенты — морями. Однако я никак не могу согласиться с тем, что в столь недавние времена могло произойти атлантическое оседание почвы, как в четвертичный период. Хотя… приходится признать, что пересказанные Платоном египетские предания основаны на фактах. А вулканические образования убедительно доказывают, что оседание материка происходило в результате бурной сейсмической активности.

— Смотрите, возвышенности расположены в определенном порядке, — заметил я. — Кажется даже, что это не отдельные здания, а башни и архитектурные детали какого-то единого величественного строения.

— Ну еще бы! — согласился Билл Сканлэн. — По углам явственно заметны большие купола, а между ними притаились купола поменьше. Если бы можно было увидеть все целиком! Наверняка здесь поместился бы весь завод «Меррибэнкс»!

— В результате долговременных заносов на поверхности остались только самые высокие фрагменты крыши, — пояснил профессор Маракот. — С другой стороны, здание до сих пор не рухнуло. На большой глубине держится постоянная температура чуть выше 32 градусов по Фаренгейту, что сдерживает и даже останавливает разрушительные процессы. Даже разложение устилающих океанское дно и порождающих свечение органических остатков происходит очень медленно. Но присмотритесь! Эти знаки — вовсе не декоративный узор, а содержащая некий текст надпись!

Сомневаться в правоте нашего мудрого наставника не приходилось. В ряду постоянно повторялся один и тот же символ. Открывшийся нашим изумленным взорам фриз действительно представлял собой чередование букв какого-то древнего алфавита.

— Я изучал финикийские археологические находки и вижу в этих знаках нечто знакомое и наводящее на плодотворные размышления, — задумчиво произнес профессор. — Итак, мы обнаружили древний город, но это удивительное открытие унесем с собой в могилу. Больше мы ничего не сможем выяснить: книга знаний захлопнулась. Согласен с вами в том, что чем скорее настанет конец, тем лучше.

Да, финал экспедиции стремительно приближался. Воздуха ощутимо не хватало; мы уже мучительно задыхались. Содержание углекислого газа повысилось настолько, что кислород с трудом преодолевал давление и едва пробивался из баллона. Встав на диван, можно было глотнуть более чистого воздуха, однако уровень затхлости заметно повышался. Профессор Маракот с отрешенным видом сложил руки на груди и безвольно опустил голову. Билл Сканлэн, окончательно обессилевший от воздействия углекислого газа, распростерся на полу. У меня отчаянно кружилась голова, а на сердце навалилась невыносимая тяжесть. Я закрыл глаза: чувства стремительно притуплялись. А когда с трудом поднял веки, чтобы в последний раз взглянуть на прекрасный мир, который покидал, тут же с изумленным криком вскочил на ноги.

Сквозь иллюминатор на нас смотрело человеческое лицо!

Не бред ли это? Я схватил профессора за плечо и с силой встряхнул. Он резко выпрямился и удивленно, утратив дар речи, взглянул на призрак. Если он видел его так же отчетливо, как я, значит, это не была всего лишь причуда моего угасающего сознания. Лицо выглядело длинным, худым и смуглым, с короткой остроконечной бородкой и быстрыми, зоркими темными глазами, пытливо изучавшими каждую деталь нашего трагического положения. Кажется, человек все понимал; тем не менее лицо выражало крайнюю степень изумления. В нашем аппарате горел свет, и, должно быть, перед ним предстала ужасающая картина тесной камеры смерти, где один обреченный обитатель уже лежал на полу бездыханным, а двое других, с мучительно искаженными близкой кончиной чертами, задыхались и едва не теряли сознание. Мы оба — и я, и профессор Маракот — беспомощно держались за горло, а тяжело вздымавшаяся грудь свидетельствовала об отчаянии. Человек взмахнул рукой и исчез.

— Он нас бросил! — горестно воскликнул Маракот.

— Или поспешил за помощью. Давайте поднимем Сканлэна и положим на диван. На полу он наверняка умрет.

С трудом мы втащили механика на узкий диван, а его голову аккуратно положили на подушки. Лицо Сканлэна стало серым, он что-то бормотал в бреду, но пульс по-прежнему прощупывался, хотя и слабо.

— Надежда еще есть, — прохрипел я.

— Но это же безумие! — из последних сил отозвался профессор. — Как человек может жить на океанском дне? Чем здесь дышать? Должно быть, мы стали жертвами коллективной галлюцинации. Мой юный друг, мы с вами определенно сходим с ума, причем одновременно.

Глядя на застывшую в неживом призрачном свете пустынную серую долину, я подумал, что Маракот прав, но спустя миг заметил движение. Вдалеке показались тени, вскоре получившие определенные очертания и превратившиеся в целенаправленно приближавшиеся человеческие фигуры. По океанскому дну к нам спешила группа людей, а мгновение спустя все они собрались перед одним из иллюминаторов и, показывая на нас пальцами, активно жестикулируя, начали о чем-то бурно спорить. В толпе присутствовали несколько женщин, но подавляющее большинство составляли мужчины. Один из них отличался от остальных более высоким ростом, мощной фигурой и очень большой головой с пышной черной бородой. Этот человек определенно пользовался особым авторитетом. Он быстро осмотрел наш аппарат и, поскольку край его не помещался на том холме, куда мы приземлились, увидел в дне люк. Тут же отправил одного из спутников в том направлении, откуда все появились, и принялся знаками требовать, чтобы мы открыли дверь.

— Почему бы и нет? — спросил я. — Утонуть ничуть не страшнее, чем задохнуться. Так или иначе, конец один.

— Может быть, и не утонем, — с надеждой в голосе ответил Маракот. — Поступающая снизу вода не сможет подняться выше уровня сжатого воздуха. Дайте Сканлэну немного виски. Пусть сделает усилие, даже если оно окажется последним. Необходимо, чтобы наш друг принял вертикальное положение.

Я влил в рот механика немного алкоголя. Тот с усилием проглотил терпкую жидкость и изумленно посмотрел вокруг. Вдвоем с профессором мы посадили Билла на диван и встали по обе стороны. Выглядел он ошарашенным, а соображал, судя по всему, совсем плохо, но я все-таки в нескольких словах объяснил ситуацию.

— Если вода зальет батареи, может возникнуть отравление хлором, — предупредил профессор. — Откройте все баллоны с воздухом: чем выше станет давление, тем меньше воды к нам попадет. А сейчас помогите мне повернуть рычаг и открыть люк.

Хотя я чувствовал, что принимаю участие в коллективном самоубийстве, навалившись как следует все вместе, мы сдвинули с люка круглую пластину. Как и следовало ожидать, булькая, пенясь и сверкая в электрическом свете, в наш маленький дом тотчас хлынула вода. Быстро достигла она наших щиколоток, колен, пояса, и на этом уровне внезапно остановилась. Однако давление воздуха оказалось невыносимым. Головы у нас закружились, а в ушах застучала барабанная дробь. Долго существовать в такой атмосфере было невозможно. Чтобы удержаться на ногах, пришлось из последних сил вцепиться в край стола.

Стоя, мы уже не могли смотреть в иллюминаторы и не знали, что делается для нашего освобождения. Трудно было представить, что подошедшие люди способны оказать эффективную помощь, и все же решительный, деловой вид собравшихся и особенно властный облик их коренастого бородатого предводителя внушали туманную надежду. Неожиданно лицо вождя появилось в круглом отверстии, а спустя миг он пролез в люк и ловко забрался на диван, чтобы встать рядом с нами. Оказавшийся приземистым, не выше моего плеча, плотный мужчина с исполненными заинтересованной уверенности большими карими глазами словно бы хотел успокоить нас: «Бедняги, думаете, что попали в ловушку? Не бойтесь, я отлично знаю, как вас спасти».

Только сейчас я заметил одну поразительную особенность пришельца: человек, если он действительно принадлежал к тому же биологическому виду, что и мы, находился в прозрачном скафандре, закрывавшем голову и тело, но оставлявшем свободными руки и ноги. Оболочка была настолько тонкой и малозаметной, что в воде оставалась невидимой, но сейчас, на воздухе, блестела серебром, хотя сохраняла прозрачность тончайшего стекла. На каждом плече под защитной пленкой виднелись странные, похожие на удлиненные ящики со множеством отверстий, округлые выступы, отчего казалось, что костюм нашего спасителя украшен эполетами.

Вскоре в донном люке появилось другое смуглое лицо: очередной посетитель бросил нам что-то, напоминавшее стеклянный пузырь, а за ним и еще два. Неведомые предметы закачались на поверхности воды. Потом мы получили шесть небольших коробочек с тесемками, и новый знакомый привязал по одной к плечам каждого из нас по примеру того, как они держались на его собственных плечах и плечах первого гостя. Вскоре я начал понимать, что существование удивительного подводного народа ничуть не нарушает законов природы: оказалось, что в то время как одна из коробочек подает воздух, вторая накапливает продукты дыхания. Затем спаситель через головы надел на нас прозрачные скафандры, и с помощью эластичных лент они плотно обхватили предплечья и талию, так что вода уже не могла проникнуть внутрь. Теперь мы снова дышали легко, и я с радостью заметил, что профессор Маракот смотрит на меня прикрытыми стеклами очков глазами, в которых, как прежде, сверкают лукавые искры, а широкая улыбка Билла Сканлэна доказывает возвращение к жизни: наш незаменимый механик возродился и снова стал самим собой. Новый друг взглянул на каждого из нас серьезно, но с очевидным удовлетворением и жестом пригласил сквозь люк покинуть камеру, чтобы последовать за ним на океанское дно. Тут же к нам протянулась дюжина благожелательных рук, готовых помочь выбраться на свободу и поддержать в первых неуверенных шагах по глубокому илу.

Даже сейчас, по прошествии времени, я не могу забыть ощущение чуда! Целые и невредимые, мы втроем оказались на дне вулканической пропасти, под слоем океанской воды высотой в пять с лишним миль! Где же то ужасное давление, которое возбуждало воображение множества ученых? Мы ощущали его ничуть не больше, чем мелькающие вокруг маленькие рыбки. Да, тела наши действительно находились под защитой оказавшихся крепче закаленной стали тонких, прозрачных оболочек, но ведь открытые руки и ноги испытывали всего лишь плотное соприкосновение с водой, со временем становившееся практически незаметным. О, до чего же было чудесно стоять рядом с товарищами и смотреть на смертельную ловушку, из которой нам неожиданно посчастливилось выбраться! Батареи продолжали вырабатывать электричество, и со стороны камера представлялась фантастическим объектом, всеми четырьмя сторонами излучающим яркий, привлекающий тучи рыбешек свет. Потом предводитель взял профессора Маракота за руку и, тяжело ступая по липкой поверхности, повел его через водную трясину. Стараясь не отставать ни на шаг, мы с Биллом Сканлэном пошли следом.

Вскоре произошло удивительное событие, поразившее наших новых знакомых ничуть не меньше, чем нас самих. Над головами внезапно появился небольшой темный объект. Покачиваясь и кружась, он медленно спустился из тьмы и в конце концов достиг дна неподалеку от того места, где все мы остановились, застыв от неожиданности. При ближайшем рассмотрении объект оказался не чем иным, как глубоководным лотом, опущенным с борта парохода «Стратфорд», чтобы изучить водную воронку, куда мы безвозвратно провалились. Раньше мы уже наблюдали начало его путешествия, однако, судя по всему, трагедия исчезновения спускаемого аппарата приостановила операцию. Теперь же изучение продолжилось без малейшего подозрения на то существенное обстоятельство, что закончится оно почти у наших ног. Очевидно, на корабле не поняли, что уже достигли дна, поскольку лот остался неподвижно лежать в иле. Прямо над моей головой туго натянулся тонкий трос, сквозь пять миль воды связавший меня с палубой парохода. Ах, если бы можно было нацарапать весточку и прицепить к неожиданному посланнику! Идея, конечно, абсурдная, и все же неужели невозможно отправить наверх сообщение о том, что все мы по-прежнему живы? Куртка была покрыта прозрачной оболочкой, из-за чего карманы оказались недостижимыми, однако ниже пояса меня ничто не сковывало, а носовой платок привычно лежал в кармане брюк. Я вытащил его и крепко привязал к тросу над лотом. Ощутив воздействие извне, автоматический механизм сразу отделил груз, и белый клочок полотна улетел в земной мир, который мне самому, должно быть, больше не суждено увидеть. Новые знакомые с глубоким интересом изучили металлический лот весом в семьдесят пять фунтов и забрали с собой туда, куда все мы шли.

Извилистый путь лежал между многочисленных холмов, однако уже через пару сотен ярдов мы остановились перед маленькой квадратной дверью с массивными колоннами по обе стороны и непонятной надписью на перемычке. Дверь оказалась открытой, и мы вошли в большую пустую комнату, а за спиной тут же опустилась управляемая изнутри герметичная перегородка. В своих прозрачных шлемах мы, конечно, ничего не слышали, однако, постояв несколько минут, поняли, что где-то рядом работает мощный насос: уровень воды вокруг стремительно понижался. Уже через четверть часа под ногами оказался потертый пол из каменных плит, а новые знакомые деловито принялись расстегивать эластичные крепления и снимать с нас защитные костюмы. Спустя пару мгновений мы уже свободно дышали в теплом, хорошо освещенном помещении, а жители бездны дружелюбно собрались вокруг и, улыбаясь, принялись по-товарищески похлопывать нас по плечам. Говорили они на странном гортанном языке, из которого мы не понимали ни единого слова, однако улыбки на лицах и сияние благожелательности в глазах не требуют перевода даже в океанской пучине. Прозрачные скафандры заняли свое место на ввинченных в стену пронумерованных крючках, а любезные хозяева то ли повели, то ли потащили нас во внутреннюю комнату, откуда начинался длинный коридор с заметным, довольно значительным уклоном. Когда позади закрылась дверь, уже ничто не напоминало о том невероятном факте, что мы попали на дно Атлантического океана, чудесным способом выжили, но при этом превратились в навсегда отрезанных от привычного земного мира невольных гостей неведомого подводного народа.

Только сейчас, освободившись от кошмарного напряжения, мы ощутили, что окончательно измучились морально и ослабли физически. Даже считавший себя новым Гераклом Билл Сканлэн с трудом волочил ноги, а мы с профессором без сил повисли на плечах добрых спасителей. И все же, несмотря на усталость, по пути я не пропустил ни единой подробности. Не составило особого труда понять, что воздух здесь постоянно вырабатывался и нагнетался какой-то машиной, а затем толчками подавался через небольшие круглые отверстия в стенах. Рассеянный свет, несомненно, исходил из флуоресцентной системы, не так давно привлекшей внимание европейских инженеров взамен лампы накаливания. Светильники представляли собой укрепленные под потолком продолговатые цилиндры из прозрачного стекла. Я успел заметить это, прежде чем коридор привел нас в просторную гостиную с покрытым толстыми коврами полом, золочеными креслами и широкими оттоманками, вид которых напомнил предметы обстановки египетской гробницы. Люди разошлись по своим делам, а рядом с нами остались трое опекунов: бородатый предводитель местного народа и двое его помощников.

— Мэнд, — несколько раз подряд назвал себя вождь и для верности ткнул пальцем в грудь. Потом показал на каждого из нас и старательно повторил наши имена — Маракот, Хедли, Сканлэн, — стараясь как можно точнее произносить чуждые звуки. Знаком пригласил нас сесть и что-то коротко сказал одному из помощников. Тот удалился, а вскоре вернулся в обществе дряхлого седовласого джентльмена с длинной белой бородой и в причудливой черной остроконечной шляпе. Необходимо заметить, что все подводные жители были одеты в яркие цветные туники до колен, а обуты в высокие сапоги то ли из рыбьей, то ли из шагреневой кожи. Почтенный старец оказался не кем иным, как местным доктором, а потому немедленно занялся медицинским осмотром. Осмотр проходил следующим образом: уважаемый лекарь прикладывал к нашим лбам ладонь и, закрыв глаза, мысленно наблюдал состояние здоровья. Судя по всему, результаты показались ему неудовлетворительными, ибо старец недовольно покачал головой и обратился к Мэнду с короткой, но, несомненно, тревожной речью. Вождь немедленно отдал служителю очередной приказ. Тот снова поспешно вышел, а вскоре вернулся, неся поднос с яствами и флягой вина, который поставил перед нами. Мы слишком устали, чтобы задумываться над тем, что именно едим, однако после трапезы почувствовали себя значительно бодрее. Затем нас проводили в другую комнату, где стояли три вполне удобные кровати. На одну из них я тут же лег, точнее говоря, упал. Смутно припоминаю, как Билл Сканлэн подошел и сел рядом.

— Прими мою благодарность, приятель: той каплей виски ты спас мне жизнь. Но, может быть, растолкуешь, куда же, черт возьми, мы попали?

— Прости, не смогу. Я знаю ничуть не больше твоего.

— Что же, в любом случае я готов хорошенько выспаться. Кстати, вино у этих славных ребят преотличное! Слава богу, Вольштеду[1] сюда не добраться.

Потом Билл говорил что-то еще, но я уже ничего не услышал, так как погрузился в самый глубокий в своей жизни сон.

Проснувшись, я не сразу понял, где нахожусь. События предыдущего дня представлялись смутным ночным кошмаром: трудно было поверить, что все пережитое — не вымышленные картины воспаленного воображения, а реальные факты моей собственной биографии. Я недоуменно оглядел большую, почти пустую комнату с покрашенными в тусклый серо-коричневый цвет стенами, с линией мерцающего сиреневого света под потолком и кое-какой необходимой мебелью. Особое внимание привлекли две кровати: из одной явственно доносился высокий скрипучий храп, уже знакомый мне по пароходу «Стратфорд». Так творчески умел храпеть только профессор Маракот. Обстоятельство это показалось невероятным, и только потрогав одеяло и обнаружив, что оно связано из странного, напоминающего высушенные волокна какого-то подводного растения материала, я вспомнил, какое фантастическое приключение выпало на нашу долю. Пока я обдумывал новую реальность, внезапно раздался громкий смех, и на третьей кровати возник Билл Сканлэн.

— Доброе утро, Хедли! — жизнерадостно воскликнул он, заметив, что я проснулся.

— Похоже, приятель, ты даже сегодня пребываешь в отличном расположении духа, — раздраженно отозвался я. — Честно говоря, не вижу в нашем положении ничего веселого.

— Глаза я открыл в таком же скверном настроении, как и ты, — бодро ответил Билл. — А потом мне в голову пришла одна забавная идейка, да такая, что никак не мог удержаться от смеха.

— Да? И какая же?

— Я подумал, как было бы замечательно, если бы вчера мы втроем обвязались тросом от лота. Скорее всего, прозрачные балахоны позволили бы свободно дышать по пути к поверхности. А дальше представь занятную картину: старик Хоуи смотрит за борт и вдруг видит, как из воды появляются те, кого он уже оплакал — причем живехоньки-здоровехоньки! Наверняка подумал бы, что поймал нас на крючок. Как тебе такое?

Наш дружный хохот разбудил профессора. Маракот сел в постели и осмотрелся с таким же ошеломленным выражением на лице, с каким только что я сам оглядывал комнату. Мы с Биллом увлеченно слушали несвязные восклицания наставника, выражавшие то бурную радость по поводу открывшегося бескрайнего поля для научной деятельности, то глубокое сожаление о том, что не удастся поделиться открытиями с коллегами-учеными на земле, а главное — поставить на место все того же самоуверенного профессора Бюлова из Гессенского университета. Спустя некоторое время, окончательно придя в себя, профессор Маракот обратился к насущным темам.

— Сейчас девять часов, — деловито констатировал он, взглянув на свои часы. Мы оба подтвердили, что так оно и есть, однако не смогли определенно установить, девять вечера или девять утра.

— Необходимо завести собственный календарь и строго следить за течением времени, — заявил Маракот. — Мы погрузились на дно третьего октября и вечером того же дня оказались здесь. Главный вопрос заключается в том, как долго мы спали.

— Бог свидетель, может быть, не меньше месяца, — предположил Сканлэн. — Честно признаюсь, что не отключался так капитально с тех самых пор, как на заводе «Меррибэнкс» в шестом раунде боксерского поединка один бузотер по имени Микки Скотт отправил меня в нокаут.

Поскольку в комнате присутствовали все современные удобства, мы привели себя в порядок и оделись. Решили было выйти к людям, но с огорчением выяснили, что дверь заперта: судя по всему, нас держали здесь не столько в качестве гостей, сколько в качестве пленников. Несмотря на отсутствие видимой вентиляции, воздух в комнате не застаивался, отличаясь исключительной свежестью. Очевидно, он поступал из маленьких отверстий в стенах. Наверное, присутствовало и своего рода центральное отопление: хотя ничего похожего на печку заметно не было, температура держалась на умеренно теплом уровне. Вскоре я заметил на одной из стен кнопку и осмелился нажать ее, предположив, что это звонок. Оказалось, что так оно и есть: дверь тут же открылась, появился невысокий смуглый человек в желтом одеянии и вопросительно взглянул на нас добрыми карими глазами.

— Мы проголодались, — сообщил Маракот. — Нельзя ли принести еду?

Показывая, что ничего не понял, человек с улыбкой покачал головой.

Сканлэн попробовал объясниться на американском сленге, однако тоже потерпел неудачу. Тогда я решил прибегнуть к языку мимики и жестов: широко открыл рот и засунул за щеку палец. Человек тут же согласно закивал и поспешил прочь.

Не прошло и десяти минут, как дверь снова распахнулась, и двое одетых в желтую униформу служителей вкатили в комнату небольшой стол на колесиках. Даже отель «Билтмор» не смог бы предложить гостям более достойного обслуживания! Нам подали кофе, горячее молоко, свежие аппетитные булочки, вкуснейшую плоскую рыбу в запеченном виде и даже мед. На протяжении получаса мы были слишком заняты завтраком, чтобы обсуждать, что именно едим и откуда на океанском дне взялись такие продукты, а затем снова появились двое слуг, без единого слова укатили опустевший стол и старательно закрыли за собой дверь.

— Я уже весь покрылся синяками: постоянно щиплю себя, чтобы убедиться, что все эти чудеса происходят наяву, а не во сне, — пожаловался Сканлэн. — Может быть, мы дружно чего-то накурились и поймали коллективную галлюцинацию? Послушайте, профессор, вы нас сюда доставили, так что теперь разбирайтесь и объясняйте, что к чему.

Профессор Маракот покачал головой.

— Для меня это тоже сон, но, право, до чего же великолепный! Только представьте, какую удивительную историю мы поведали бы изумленному миру, если бы смогли вернуться на землю!

— Одно обстоятельство точно не подлежит сомнению, — заметил я. — Совершенно ясно, что легенда о затонувшей Атлантиде — чистая правда. Но особенно интересно, что какая-то часть обитателей древнего континента сумела чудесным образом выжить и продолжить свой род.

— Даже если они выжили, — воскликнул Билл Сканлэн, озадаченно почесав макушку, — никак не возьму в толк, откуда взялись в их доме воздух, пресная вода и все прочее, что для жизни нужно. Может быть, вчерашний чудак с длинной бородой и в черной шляпе придет, чтобы снова на нас взглянуть, а заодно что-нибудь объяснит?

— Как, по-твоему, он сможет что-нибудь растолковать, если мы с ним говорим на разных языках и совсем друг друга не понимаем?

— Придется положиться на собственные наблюдения, — заключил профессор Маракот, прерывая наш спор. — Одно мне ясно уже сейчас: я понял это, попробовав мед. Продукт синтетический; точно такой же, какой мы уже научились делать на земле. Но если мед синтетический, то почему не могут оказаться синтетическими кофе и мука? Молекулы всех элементов подобны кирпичам, и эти кирпичи хранятся повсюду вокруг нас. Достаточно научиться располагать составные части в определенном порядке, чтобы получить новое вещество. Порой бывает достаточно изменения одного ингредиента. Например, в результате определенного перемещения кирпичей сахар превращается в крахмал или в алкоголь. Что же способствует перемещению? Высокая температура. Электричество. Наверняка имеют место и другие факторы, о которых мы пока ничего не знаем. Часть кирпичей способна перемещаться самопроизвольно, и тогда без вмешательства человека радий превращается в свинец или уран становится радием.

— Значит, вы считаете, что эти люди продвинулись в химии значительно дальше землян?

— Уверен в этом! В конце концов, здесь, на дне океана, в изобилии присутствуют все необходимые составные элементы. Из морской воды появляются водород и кислород. Азот и углерод в достатке содержатся в массе подводной растительности, а фосфор и кальций постоянно накапливаются в донных отложениях. Следовательно, при умелом руководстве и глубоких знаниях предмета не составит особого труда произвести любой необходимый продукт. Разве не так?

Профессор с энтузиазмом углубился в теоретическую химию, но вскоре дверь снова открылась. Вошел Мэнд и дружески поздоровался с нами. Вместе с ним появился тот пожилой джентльмен благородной внешности, которого мы уже видели накануне. Должно быть, он обладал особой ученостью, а потому попробовал объясниться на различных языках, для чего произнес несколько совсем не сходных по звучанию предложений. К сожалению, мы не поняли ни одного из них. Седобородый доктор разочарованно пожал плечами и что-то коротко сказал Мэнду, а вождь немедленно отдал распоряжение двум ожидавшим возле двери слугам в желтых одеждах. Они исчезли, но вскоре вернулись со странным экраном на двух стойках, очень похожим на наши кинематографические экраны, однако покрытым каким-то блестящим, мерцающим на свету веществом. Непонятное, но внешне привлекательное приспособление поставили у одной из стен. Ученый джентльмен тщательно отмерил шагами одному ему известное расстояние и крестом отметил на полу нужное место. Стоя в этой точке, он повернулся к профессору Маракоту, коснулся ладонью лба и показал на экран.

— Что за бестолковщина, — раздраженно пробормотал Билл Сканлэн. — Должно быть, у старикана не все дома.

Выражая недоумение, Маракот покачал головой. Но вскоре на нашего мудреца снизошло понимание: он ткнул себя пальцем в грудь, после чего повернулся к экрану, сосредоточил на нем взгляд и, судя по всему, максимально сконцентрировал внимание. Спустя мгновение перед нами появилось отражение его фигуры. Затем он показал на нас, приглашая подойти, и теперь на экране появились три образа. Вот только они не очень точно отражали нашу внешность. Сканлэн выглядел подобно маскарадному китайцу, Маракот напоминал полуразложившийся труп. И все же это определенно были мы — такие, какими нас видел длиннобородый оператор неведомого устройства.

— Это же отражение его мыслей! — воскликнул я.

— Верно, — согласился профессор. — Изобретение, несомненно, выдающееся: комбинация телепатии и телевидения, о которой мы, земные ученые, только начинаем задумываться.

— Вот уж никогда не ожидал увидеть себя в кино, если этот китаец с похожей на сырную головку физиономией действительно изображает меня, — сокрушенно посетовал Сканлэн. — Представить только: если бы удалось сообщить об удивительном приспособлении редактору «Леджера», то он отсыпал бы столько деньжат, что хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Да, мы бы отлично заработали. Жаль только, что существует одна небольшая проблема: что-нибудь куда-нибудь сообщить абсолютно невозможно.

— В том-то и дело, — поддержал я. — Видит бог, если бы мы вернулись на землю, то сразу стали бы героями и знаменитостями. Но к чему же клонит ученый старик? Кажется, профессор, он хочет, чтобы вы продемонстрировали свои мысли.

Маракот занял указанное место, и его сильный, четкий ум немедленно в точности отразился на экране. Сначала мы увидели Мэнда, а потом возникло изображение парохода «Стратфорд» в том безупречном состоянии, в каком мы оставили борт.

При виде судна Мэнд и пожилой ученый одобрительно кивнули, а затем вождь указал сначала на нас, а потом на аппарат, видимо, желая увидеть подробную картину непонятного путешествия.

— Нас просят обо всем рассказать! Вот в чем заключается его замысел! — воскликнул я. — Местные жители хотят узнать, кто мы такие и как сюда попали.

Маракот кивнул в знак того, что понял просьбу, и принялся демонстрировать наше приключение, причем самым детальным образом, перебирая картину за картиной. Наконец Мэнд остановил мысленное повествование взмахом руки, приказал слугам унести экран и жестом пригласил нас следовать за ним и ученым доктором.

Подводное здание оказалось поистине огромным! Один нисходящий коридор сменялся другим, еще более глубоким, и так до тех пор, пока наконец мы пришли в большой зал. Скамьи здесь были расположены амфитеатром, как в лекционной аудитории. С одной стороны помещался широкий экран того же типа, что и первый, уже нам знакомый. Напротив него разместилось не меньше тысячи зрителей, и все они приветствовали нас дружелюбным гудением. Мужчины выглядели смуглыми, причем почти все они носили бороды; молодые женщины отличались редкой красотой, а достигшие солидного возраста дамы казались весьма почтенными особами. Однако рассмотреть людей подробно нам не удалось, так как сначала нас усадили в первом ряду, а потом пригласили профессора Маракота встать перед экраном, приглушили свет и знаком попросили его начать рассказ.

Надо заметить, что профессор блестяще справился с нелегкой задачей. Сначала перед зрителями появился выходящий из устья Темзы пароход «Стратфорд»; при виде большого современного города многочисленная аудитория восторженно ахнула. Затем на экране возникла подробная карта с обозначением нашего пути. И вот пришло время показать встреченный приветственными возгласами стальной спускаемый аппарат. Надо отметить, что люди сразу его узнали. Мы увидели собственное погружение и остановку на краю пропасти. Появилось то самое чудовище, которое напало на нас и разорвало трос, чем обрекло на верную смерть.

— Маракс! Маракс! — закричали зрители при первом же взгляде на огромное членистоногое существо. Не возникло ни малейших сомнений: здесь, в подводном мире, все его знали и боялись. Когда зверь занялся нашим тросом, в зале раздался испуганный вздох, сменившийся стоном ужаса: это Маракот показал местным жителям, как трос порвался, а мы свалились в пропасть. Целый месяц устных рассказов не позволил бы нам так ясно объяснить свою историю, как профессор Маракот сделал это за полчаса наглядной мысленной демонстрации.

Когда сеанс телепатии закончился, обитатели океанского дна окружили нас, бурно выражая сочувствие, а в знак дружбы и гостеприимства щедро похлопывая по плечам и спинам. Затем нас по очереди представили нескольким предводителям более низкого, чем Мэнд, ранга. Судя по всему, на важные посты в этом обществе выдвигали мудрых, пользующихся всеобщим уважением людей, поскольку все присутствующие относились к одному социальному слою и одевались в едином стиле. На мужчинах мы увидели подпоясанные туники шафранного цвета длиною по колено и высокие сапоги из прочного чешуйчатого материала — очевидно, из кожи какого-то подводного животного. Наряд женщин состоял из легких свободных платьев классического покроя, отличавшихся разнообразными оттенками розового, синего, зеленого цветов. Платья были украшены затейливыми узорами из жемчуга и накладками из переливающихся опаловых раковин. Многие дамы поражали поистине неземной прелестью. Среди них выделялась одна молодая леди… но к чему вносить в предназначенное всеобщему вниманию повествование личную ноту? Скажу только, что Мона — единственная дочь вождя подводного народа Мэнда и что с первого же дня знакомства… нет, с первого же взгляда я прочитал в темных глазах симпатию и понимание, проникшие в мое сердце точно так же, как моя благодарность и восхищение проникли в ее сердце. Пока больше ничего не скажу об этой благородной молодой особе. Достаточно признаться, что в жизнь мою вошло новое, не испытанное прежде глубокое чувство. Увидев, как профессор Маракот с редким для него воодушевлением общается на языке жестов с очаровательной особой средних лет, а Билл Сканлэн с помощью пантомимы признается в симпатии группе окруживших его смеющихся девушек, я сразу понял, что спутники мои тоже успели обнаружить светлую сторону нашего общего трагического положения. Пусть мы и погибли для земного мира, но, по крайней мере, обрели новую жизнь, обещавшую в некоторой степени компенсировать утрату.

В тот же день Мэнд и другие друзья показали нам некоторые помещения обширного здания. По прошествии множества веков подводного существования оно успело настолько глубоко уйти в океанское дно, что попасть внутрь можно было только через крышу. От входа длинные коридоры вели все ниже и ниже, пока не достигали отрицательного уровня в несколько сотен футов относительно первого, входного зала. В полу были выкопаны наклонные ходы, ведущие в недра земли. Нам показали вырабатывающий воздух аппарат с насосами, распределяющими по всему зданию необходимый для дыхания субстрат. Профессор Маракот с изумлением и восхищением обратил внимание на тот важный факт, что машина не просто смешивала кислород с азотом, но и добавляла в состав воздуха небольшое количество таких газов, как аргон, неон и другие малоизвестные составляющие атмосферы, которые на земле мы только начинаем постигать. Дистилляционные баки для производства пресной воды также вызвали огромный интерес, равно как и мощные электрические установки. Жаль только, что значительная часть оборудования отличалась такой сложностью, что понять тонкости его действия было затруднительно. Однако должен с гордостью отметить, что собственными глазами увидел и даже попробовал на вкус муку, чай, кофе и вино, жидкие и газообразные химические ингредиенты для которых поступали в различные машины, обрабатывались высокой температурой, высоким давлением, электричеством и в результате сложного технологического процесса превращались в полноценные продукты питания. В результате подробного знакомства с доступными нашему вниманию помещениями у нас возникло твердое убеждение, что ужасное погружение в морскую пучину древние люди предвидели заранее, задолго до того, как их земля ушла под воду, и не поленились продумать, а затем создать надежную защиту против затопления. Конечно, нетрудно представить, что в разгар катастрофического события любые меры противодействия были бы невозможны, но сейчас мы со всей очевидностью поняли, что все это огромное великолепное здание с самого начала возводилось, чтобы служить прочным «Ноевым ковчегом» для спасения определенного числа избранных представителей населения Атлантиды. Реторты, баки, трубы для производства воздуха, воды и пищи были заранее встроены в стены и являлись составной частью гениального технического замысла. То же самое относится к входным зонам со стеклянными куполами и контролирующими уровень воды мощными насосами. Каждая из этих идей была создана и воплощена предвидением и мастерством далекого талантливого народа, сумевшего, насколько стало известно впоследствии, протянуть одну руку к Центральной Америке, а вторую к Египту и, несмотря на то что страна его ушла под воду, оставившего след даже на нашей земле! Что же касается потомков, которых мы застали, то они, очевидно, в определенной степени деградировали, что вполне естественно, а в лучшем случае застыли на прежнем уровне сознания, лишь сохраняя достижения предков, однако не обладая творческой энергией для развития и преумножения гениальных идей. Обитатели подводного мира располагали поразительными возможностями, но при этом, как нам показалось, странным образом отличались недостатком инициативы, а потому не находили сил для плодотворного усовершенствования полученного от предков драгоценного наследия. Я уверен, что если бы профессор Маракот смог разделить с ними глубокие знания, то очень скоро достиг бы убедительных успехов. Что же касается Билла Сканлэна с его острым умом и непревзойденным мастерством механика, то он постоянно удивлял подводных жителей ничуть не меньше, чем изобретения их предков удивляли нас. Перед погружением Билл не забыл положить в карман куртки любимую губную гармонику, с которой нигде и никогда не расставался, и теперь своей искусной игрой доставлял огромную радость нашим добрым хозяевам. Они слушали с глубоким вниманием, словно Билл исполнял произведения Моцарта, в то время как он играл всего лишь незамысловатые народные мелодии родного края.

Как я уже заметил, хозяева показали нам далеко не все здание, и сейчас хочу остановиться на этой теме немного подробнее. Я обратил внимание на один изрядно затертый множеством ног коридор, по которому постоянно ходили люди. Однако во время экскурсий наши провожатые упорно избегали этого направления. Вполне естественно, что от подобной избирательной тактики любознательность наша особенно разыгралась. Однажды вечером мы решили отправиться на экскурсию без любезных хозяев, чтобы все-таки выяснить, почему этот коридор столь старательно от нас скрывали. Выгадав время, когда вокруг никого не было, мы выскользнули из своей комнаты и осторожно, едва ли не на цыпочках, пробрались в таинственный отсек.

Коридор привел нас к высокой двери в виде арки, на вид сделанной из чистого золота. Осмелившись ее открыть и переступить порог, мы оказались в обширной комнате площадью не меньше двухсот квадратных футов. Стены были снизу доверху выкрашены в яркие тона; отовсюду на нас смотрели необыкновенные изображения гротескных существ в огромных головных уборах, напоминавших праздничные регалии наших американских индейцев. В конце огромного зала возвышалась массивная фигура, сидящая со скрещенными, как у Будды, ногами, однако без тени свойственной Будде безмятежной доброты. Напротив, лицо статуи воплощало неукротимый гнев: открытый в крике рот, горящие яростным огнем красные глаза, еще более страшные от внутренней подсветки электрическими лампочками. Грозное существо держало на коленях большую печь. Подойдя ближе, мы заметили в топке свежий пепел.

— Молох! — сразу определил профессор Маракот. — Молох или Баал, древний бог финикийского народа.

— Господи помилуй! — в страхе воскликнул я, живо вспомнив кровавые обычаи Карфагена. — Только не говорите, что эти милые люди способны приносить своему божеству человеческие жертвы.

— Похоже на то, — с тревогой заметил Сканлэн. — Надеюсь, впрочем, что дьявольский ритуал касается только соотечественников. Не хотелось бы, чтобы суровые жрецы использовали нас в качестве агнцев для заклания.

— Думаю, атланты хорошо запомнили свой урок, — успокоил я. — Несчастье учит людей сочувствию и жалости к другим.

— Совершенно верно, — согласился профессор, внимательно разглядывая пепел. — Бог этот, конечно, очень древний и злой, но сейчас культ стал значительно мягче. Теперь в печах жгут буханки хлеба и тому подобное, но было время…

Договорить он не успел: наши размышления прервал грозный окрик. Обернувшись, мы обнаружили рядом нескольких мужчин в ярко-желтых одеяниях и высоких шляпах — несомненно, служителей храма. Выражение лиц священников подсказало, что мы можем стать последними жертвами Баала, а один из них даже вытащил из-за пояса нож. Яростно размахивая руками, хозяева святилища грубо, с громкими враждебными криками принялись выдворять нас прочь.

— Черт возьми! — возмутился Билл Сканлэн. — Если эти парни не прекратят распускать руки, то нарвутся на хорошую взбучку! Ну-ка, приятель, отцепись от моей куртки!

На миг я испугался, что прямо здесь, в священном месте, состоится то, что Сканлэн обычно скромно называет «потасовкой». К счастью, нам удалось сдержать пыл механика и благополучно скрыться в своей комнате, однако поведение Мэнда и других наших новых друзей показало, что происшествие получило известность и вызвало всеобщее осуждение.

Однако в подводном мире существовало еще одно святилище, которое не только свободно открылось нашим взорам, но и представило пусть медленный, несовершенный, но все же действенный способ общения с местными жителями. Это была просторная комната в нижней части ковчега, единственным украшением которой служила вырезанная из слоновой кости, пожелтевшая от времени статуя, изображающая женщину с копьем в руке и совой на плече. Помещение охранял древний старец. Несмотря на следы возраста на лице и в фигуре, сразу стало понятно, что почтенный жрец принадлежит к иному народу — более красивому, рослому, утонченному и благородному, чем драчливые ревнители первого храма.

В то время как мы с профессором Маракотом с уважением рассматривали статую и пытались вспомнить, почему образ кажется знакомым, старец обратился к нам с единственным коротким словом.

— Теа (богиня), — произнес он, указывая на изваяние.

— О боже! — изумленно воскликнул я. — Этот человек говорит по-гречески!

— Теа! Афина! — повторил старец.

Сомнений не осталось. Богиня Афина: слова прозвучали абсолютно внятно, так что ошибиться было невозможно. Профессор, чей невероятный ум вмещал частицу каждой отрасли человеческого знания, сразу начал задавать вопросы на классическом греческом языке. Однако священник понял далеко не все, а ответил на почти непостижимом архаичном диалекте. И все же кое-что Маракот узнал, а главное, нашел посредника, с чьей помощью мы могли хотя бы отрывочно и приблизительно общаться с местными жителями.

— Друзья мои! Нам посчастливилось получить неопровержимое доказательство справедливости самой знаменитой легенды человечества, — высоким зычным голосом, как будто обращаясь к многочисленной аудитории, провозгласил профессор тем же вечером. — Любая легенда всегда основана на реальных фактах, даже если толща веков успела их исказить. Вам известно… а может быть, и неизвестно («Второе вернее», — пробормотал Сканлэн), что во время катастрофы на великом острове атланты воевали с древними греками. Исторический факт изложен Солоном в описании бесед со жрецами из египетского города Саиса. Справедливо предположить, что среди захваченных атлантами пленников были греческие священники, сохранившие свою религию. Насколько я понимаю, этот человек — потомственный служитель древнего культа. Не исключено, что с его помощью нам удастся узнать что-нибудь новое и о древнегреческом народе.

— Надо отдать должное здравому смыслу греков, — вставил Сканлэн. — Уж если приспичило поклоняться идолу, то лучше возвести на пьедестал красотку, чем образину с красными глазами и жертвенной печкой на коленях.

— К счастью, из-за разности языков эти люди не в состоянии понять твои взгляды, — заметил я. — А если бы поняли, ты наверняка закончил бы свои дни христианским мучеником.

— Пока я играю им на гармонике, ничего подобного не произойдет, — самодовольно ухмыльнулся уверенный в собственном успехе Билл. — Кажется, они уже так привыкли к этому, что не смогут обойтись без меня и моих песенок.

Подводные жители оказались добрыми, жизнерадостными людьми; жить с ними легко и приятно, но случаются минуты грусти, когда сердце неудержимо рвется домой, в утраченные родные края, а перед глазами возникают то милые квадратные дворики седого Оксфорда, то рослые вязы и знакомый кампус Гарварда. В первые дни подводного обитания утраченные места казались мне такими же далекими и недостижимыми, как лунный пейзаж, и только сейчас каким-то странным образом в душе проросла надежда когда-нибудь увидеть их снова.

Спустя несколько дней после нашего невольного появления в подводной стране любезные хозяева (или гуманные тюремщики: порой мы сомневались, как их называть) повели нас на прогулку по океанскому дну. Сопровождающих насчитывалось шестеро, включая вождя Мэнда. Мы собрались в том самом входном зале, куда впервые попали в день спасения, и теперь уже почувствовали себя в состоянии рассмотреть окружающее пространство более внимательно, чем прежде. Зал оказался очень большим — не меньше сотни футов в длину и ширину, — с низкими, поросшими водорослями, мокрыми стенами и тяжелым, давящим потолком. По периметру комнаты располагался длинный ряд помеченных какими-то странными значками крючков. Предполагаю, что значки подразумевали нумерацию. На каждом из крючков висел уже известный нам прозрачный балахон и пара обеспечивающих дыхание наплечных батарей. Древний пол из массивных каменных плит был истерт ногами множества поколений, а в углублениях, словно в лужицах, застыла никогда не просыхающая вода. Люминесцентные трубки под потолком обеспечивали яркий, хотя и рассеянный свет. Всех нас снова одели в прозрачные костюмы и снабдили прочными заостренными посохами из какого-то легкого металла. Затем прозвучал сигнал, и Мэнд приказал крепко схватиться за огибавший всю комнату поручень. Сам он и остальные сопровождающие немедленно поступили точно так же. Цель действия скоро стала очевидна: как только входная дверь медленно поднялась, океанская вода хлынула внутрь с такой непреодолимой силой, что если бы не поручень, наверняка сбила бы нас с ног. Впрочем, вода быстро достигла высокого уровня, и давление ослабло. Мэнд первым направился к двери, а спустя мгновенье мы снова оказались на океанском дне, причем дверь осталась открытой, чтобы при необходимости можно было в любой момент вернуться.

Глядя по сторонам в озаряющем подводную равнину холодном, мерцающем, призрачном свете, мы видели окружающее пространство в радиусе не меньше четверти мили.

Прежде всего нас поразило хорошо заметное на границе обзора яркое свечение. Именно туда направился наш предводитель, а все остальные вереницей потянулись вслед за ним. Из-за ощутимого сопротивления воды каждый шаг давался с трудом, поэтому продвигались мы медленно; к тому же ноги то и дело застревали в глубоком мягком иле. Однако вскоре мы увидели загадочный источник сияния. Им оказался тот самый аппарат, который так неудачно доставил нашу экспедицию в подводный мир. Металлическая спускаемая камера — последнее напоминание о земной жизни — по-прежнему держалась, все так же накренившись, на одном из возвышающихся куполов протяженного здания, а свет внутри по-прежнему продолжал гореть. Вода поднялась на три четверти высоты комнаты, однако наверху, где располагалось электрооборудование, сохранился обеспечивавший его бесперебойную работу воздух. Странно было видеть знакомый интерьер, где все — и скромная мебель, и инструменты — оставалось на своих местах, но в то же время свободно чувствовали себя несколько изрядного размера рыбин, похожих на гольянов. Один за другим мы проникли внутрь через люк: Маракот — чтобы спасти плававший на поверхности воды блокнот, а мы со Сканлэном — чтобы забрать кое-какие личные вещи. Вместе с парой соплеменников Мэнд последовал за нами, чтобы осмотреть аппарат изнутри. Особое внимание подводных жителей привлекли технические устройства: батометр, термометр и другие прикрепленные к стене измерительные приборы. Термометр мы сняли и забрали с собой. Научное сообщество с интересом узнает, что температура в самой глубокой океанской впадине, куда спускался человек, составляет сорок градусов по Фаренгейту: из-за химического процесса разложения донных наслоений здесь несколько теплее, чем в верхних слоях воды.

Судя по всему, предпринятая экспедиция имела целью не только упражнение в ходьбе по дну океана и знакомство с камерой. Оказалось, что мы вышли на охоту. Я то и дело замечал, как наши спутники резко опускали заостренные посохи и всякий раз добывали большую плоскую коричневую рыбу, очень похожую на тюрбо (палтуса). Надо сказать, что этот вид встречается здесь в изобилии, но так хитро прячется в иле, что заметить добычу способен только наметанный глаз. Скоро на поясе у каждого из местных жителей висело по две-три рыбы. Мы со Сканлэном быстро разгадали секрет удачной охоты и тоже поймали по паре штук, однако профессор Маракот шел, словно во сне, не уставая восхищаться океанскими красотами и произнося длинные эмоциональные монологи. Конечно, из-за защитных скафандров речь его не достигала нашего слуха, однако благодаря активной мимике и выразительной артикуляции смысл высказываний был ясен.

Поначалу ландшафт океанского дна производил впечатление утомительной монотонности, но скоро мы обнаружили, что серая равнина выглядит сильно изрезанной: глубинные потоки текли подобно рекам и разделяли поверхность на разнообразные участки. В мягком грунте образовались обнажившие русла каналы. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что дно каналов состоит из красной глины, представляющей основу всего существующего на дне океана. На поверхности глины были хорошо заметны белые предметы разнообразной величины. Сначала я принял их за ракушки, но, присмотревшись внимательно, понял, что это слуховые кости китов, а также зубы акул и других океанских чудовищ. Я поднял зуб, длина которого составляла не менее пятнадцати дюймов![2] Оставалось только благодарить судьбу за то, что гигант обитает в верхних слоях воды. Профессор Маракот определил, что зуб принадлежит огромной хищной касатке, известной также под именем «орка-гладиатор». Находка напомнила наблюдение Митчелла-Хеджеса: ученый писал, что на телах даже самых опасных из пойманных им акул присутствовали следы ран, свидетельствующие о встрече с еще более крупными и страшными, чем они сами, океанскими обитателями.

На меня произвела огромное впечатление одна характерная особенность подводного мира: я уже упоминал о постоянном холодном свечении, вызванном медленным фосфоресцирующим разложением огромных масс органической материи. Но в то же время в верхних слоях океана постоянно темно, словно ночью. В результате создается эффект тусклого зимнего дня с повисшей над землей тяжелой тучей. Из этого темного полога неизменно идет снег: мерцая на мрачном фоне, непрерывно опускаются крохотные белые частицы. Так оседает оболочка липарисов и других мелких существ, живущих и умирающих в отделяющем нас от поверхности слое воды толщиной в пять миль. Несмотря на то что многие частицы под воздействием соли растворяются по пути, остальные веками оседают на дне и формируют тот чрезвычайно толстый слой ила, где скрылся спасительный ковчег, в верхней части которого мы нашли приют.

С грустью покинув единственное, что связывало нас с землей — спускаемый аппарат, — мы продолжили путь по подводному миру и скоро увидели нечто совершенно новое. Перед нами возникло темное движущееся пятно, вблизи оказавшееся группой мужчин в прозрачных балахонах, тянущих за собой нагруженные углем широкие сани. Тяжелая работа требовала огромных усилий: согнувшись, труженики старались изо всех сил и до предела натягивали служившие постромками прочные веревки из акульих шкур. Каждой командой руководил человек начальственного вида. Бросилось в глаза, что работники и надсмотрщики явно принадлежали к различным расам. Сани тащили прекрасно сложенные, высокие, светловолосые, голубоглазые люди. В то же время начальники были смуглыми, почти негроидного типа мужчинами и отличались плотным приземистым телосложением. В момент встречи мы не успели задуматься о причине подобного разделения труда, однако образ сохранился в сознании, и впоследствии я пришел к выводу, что одна раса представляла собой потомственных рабов, тогда как другая издавна привыкла повелевать. Профессор Маракот развил высказанную мной мысль, увидев в высоких благообразных рабочих наследников тех греческих пленных, чью богиню мы видели в храме.

Мы встретили несколько групп, тянувших нагруженные углем сани, а вскоре подошли к шахте, где шла добыча. В этом месте органические отложения и песок под ними были убраны. В результате расчистки образовалась глубокая яма, состоящая из множества слоев глины и угля. Эти залежи представляли собой пласты опустившегося на дно Атлантического океана древнего, давно исчезнувшего мира. На различных уровнях огромного котлована мы увидели группы рабочих, одни из которых добывали уголь, а другие складывали ценное топливо в корзины и поднимали наверх. Шахта поражала размерами: достаточно сказать, что противоположная ее сторона терялась вдали. Многие поколения подводных жителей изо дня в день вгрызались кирками в океанское дно. Уголь служил надежным источником электричества, силой которого приводилось в движение все оборудование, обеспечивающее жизнедеятельность ковчега спасения. Кстати, интересно заметить, что название древнего города — Атлантида — сохранилось в точности: когда мы впервые упомянули его в присутствии Мэн-да и его соплеменников, сначала все они чрезвычайно удивились нашему знанию, а потом энергично закивали, показывая, что одобряют и осведомленность, и произношение.

Пройдя мимо шахты — точнее говоря, свернув от нее вправо, — мы пришли к ряду высоких базальтовых скал, таких же блестящих и чистых, как в первый день появления из земных недр. В нескольких сотнях футов над нашими головами выделялись на темном фоне воды вершины скал. В то же время основания их скрывались в обширных массивах высоких водорослей, разросшихся на возникшей еще в древние земные времена и впоследствии окаменевшей массе бугристых кораллов. Некоторое время мы неторопливо шагали по краю зарослей, в то время как наши спутники то и дело били по ним посохами, развлекая нас и добывая к своему столу множество причудливых рыб и ракообразных. Приятная прогулка продолжалась примерно с милю, когда Мэнд внезапно остановился и посмотрел вокруг, жестами выражая удивление и тревогу. Эти подводные знаки руками давно превратились в особый язык: местные жители сразу поняли, что имел в виду вождь, а вскоре и мы со Сканлэном обнаружили причину недоумения и страха. Профессор Маракот исчез!

Еще недавно он вместе со всеми недолго постоял на краю угольной шахты, а потом дошел до базальтовых скал. Уйти вперед, обогнав остальных, профессор не мог. Следовательно, задержался где-то сзади, возле зарослей. Хотя наши друзья не на шутку забеспокоились, мы со Сканлэном, зная рассеянность и эксцентричный нрав своего мудрого учителя, не сомневались, что волноваться не о чем: наверняка сможем найти профессора возле какого-нибудь удивительного растения. Повернув обратно и едва пройдя сотню ярдов, мы действительно заметили характерную фигуру ученого.

Однако профессор Маракот бежал. Бежал с проворством, вовсе ему не свойственным. Впрочем, известно, что даже далекий от спорта человек способен установить рекорд, когда им движет страх. Протягивая руки, словно моля о помощи, то и дело спотыкаясь и оступаясь, преодолевая сопротивление воды, профессор из последних сил стремился спастись от неведомой нам опасности. Вскоре выяснилось, что бежал он не зря: за испуганным исследователем гнались три ужасные твари — три огромных, величиной с собаку породы ньюфаундленд тигровых краба с характерными черными и белыми полосами на панцирях. К счастью, преследователи и сами не отличались скоростью передвижения, а по мягкому океанскому дну неуклюже ковыляли боком ничуть не быстрее своей объятой ужасом жертвы.

Однако хищные существа намного лучше справлялись с привычными условиями обитания, а потому, если бы не вмешались наши друзья, через несколько минут вонзили бы в добычу огромные клешни. Доблестные защитники бросились на чудовищ с заостренными посохами, а Мэнд включил мощный электрический фонарь, который всегда носил на поясе, и направил луч яркого света в страшные морды. Крабы тут же нырнули в заросли и пропали из виду. Тяжело дыша, профессор Маракот в изнеможении опустился на выступ кораллового рифа. Опасное приключение лишило его сил. Придя в себя, ученый рассказал, что проник в заросли в надежде добыть редкий вид рыбы химеры (также известной как «морской заяц») и случайно угодил прямиком в гнездо хищных тигровых крабов. Испугавшись, он изо всех сил побежал прочь, однако свирепые беспозвоночные тотчас организовали погоню. Продолжить путь профессор смог только после обстоятельного отдыха, да и то с посторонней помощью.

Последовавший за базальтовыми скалами отрезок маршрута привел нас к цели. Расстилавшаяся вокруг серая долина изобиловала холмами и заметными своей высотой очертаниями зданий, доказывавшими, что под слоем ила погребен древний полис. Если бы выжившие жители Атлантиды не откопали вход в погрузившийся под воду город, он бы навсегда погиб под донными отложениями — точно так же, как после трагического извержения Везувия города Помпеи и Геркуланум были погребены под толстым слоем пепла. Вход этот представлял собой длинный наклонный коридор, переходивший в широкую улицу, по обе стороны которой возвышались некогда величественные, но пострадавшие от времени и воды здания. Теперь стены древних сооружений местами потрескались и обвалились, так как были построены не из такого прочного материала, как место обитания подводных жителей. Однако интерьеры многочисленных комнат сохранились почти в первозданном виде — такими, какими выглядели до катастрофы, — конечно, если не учитывать возникших под воздействием океана разнообразных изменений. Иногда эти изменения украшали комнаты, но чаще уродовали. Провожатые не позволили нам исследовать первые попавшиеся по пути дома, а повели дальше, к грандиозному сооружению: центральной цитадели или крепости, вокруг которой вырос весь город. Величественные колонны, пилоны, скульптурные карнизы и фризы, помпезные лестницы этого необыкновенного дворца превосходили красотой все, что мне довелось видеть прежде, на земле.

При ближайшем рассмотрении цитадель напомнила руины, оставшиеся от храма Карнака в египетском городе Луксоре. Удивительно, что украшения и полустертые барельефы в точности повторяли детали впечатляющих развалин на берегу Нила, а колонны с капителями в виде лотосов полностью совпадали с египетскими древностями. Поверьте, удивительно и незабываемо ступать по мраморным мозаичным полам обширных залов, восхищаться украшающими пространство искусно изваянными статуями и в то же время видеть, как увидели в тот день мы, скользящих над головой длинных серебристых угрей и множество разнообразных рыбешек, в страхе разбегающихся прочь от яркого луча фонаря. Мы медленно переходили из зала в зал, с радостью замечали каждое свидетельство былой роскоши, а время от времени с огорчением встречали признаки того безудержного сладострастного распутства, которое, согласно сохранившейся на протяжении тысячелетий легенде, навлекло на людей гнев богов. Одна небольшая комната поразила взоры чудесной отделкой из перламутра, даже сейчас, по прошествии множества веков, сияющей в свете фонаря бесконечным разнообразием опаловых оттенков. Возле одной из стен возвышался помост из желтого металла с широким ложем из того же материала. Несомненно, очаровательная комната когда-то служила спальней королевы, но сейчас возле кровати обосновался отвратительный черный кальмар. Мерзкое раздутое туловище его вздымалось и опадало в медленном ровном ритме, напоминая по-прежнему бьющееся в центре порочного дворца злобное сердце. Я (и, как выяснилось впоследствии, мои товарищи тоже) обрадовался, когда провожатые вывели нас из цитадели, на ходу мельком показали разрушенный амфитеатр и направились к пирсу с маяком в конце, наглядно свидетельствовавшему, что в древности город служил не только столицей, но и портом. Скоро мы покинули средоточие дурных предвестий и вернулись на уже знакомую глубоководную равнину.

Однако на этом череда неожиданных приключений не закончилась: по пути к дому случилось еще одно событие, встревожившее провожатых не меньше, чем нас самих. Мы уже почти подошли к двери, когда один из местных обитателей с тревогой показал наверх. Подняв головы, мы стали свидетелями необыкновенного зрелища. Внезапно из черного мрака появилась огромная бесформенная масса и начала стремительно спускаться, словно падая. Поначалу очертания неведомой субстанции выглядели смутными, однако как только она попала в луч фонаря, стало ясно, что к нам приближается мертвое тело огромной страшной рыбины, разорванное так, что вывалившиеся внутренности длинным следом тянулись за ней. Не оставалось сомнений в том, что газы удерживали останки в верхнем слое до тех пор, пока процесс разложения или зубы акул не разорвали тушу, не сохранив ничего, кроме мертвого веса, послужившего причиной стремительного падения на дно. Во время прогулки нам уже приходилось натыкаться на несколько начисто объеденных рыбами огромных скелетов, однако это существо до сих пор оставалось целым (если не считать безобразно выпавших кишок). Спутники наши попытались было оттащить нас в сторону, но вскоре поняли, что гигантская, способная убить туша пролетит мимо, успокоились и остались на месте. Защитная оболочка скафандров не позволила нам услышать удар, однако столкновение огромного тела с океанским дном наверняка оказалось чудовищным: мы увидели, что ил вокруг воронки взметнулся подобно тому, как на земле глубокая грязь разлетается вокруг места падения тяжелого камня. Огромное животное оказалось кашалотом длиной примерно в семьдесят футов, а по радостным жестам подводных жителей я понял, что находка оказалась весьма кстати: они без труда найдут разнообразное применение как спермацету, так и жиру. Пока, однако, люди оставили тушу кашалота в покое и направились к украшенному резьбой порталу, чему мы, еще не привыкшие к подобным путешествиям и приключениям невольные гости, чрезвычайно обрадовались. Спустя несколько минут, освободившись от защитных костюмов, все уже стояли на мокром полу входного зала.

Судя по всему, прошло несколько дней (остается открытым вопрос, насколько точно нам удавалось следить за течением времени) после кинематографической демонстрации постигших нашу экспедицию испытаний, и гостеприимные хозяева устроили значительно более торжественное и впечатляющее представление подобного свойства, ярко и наглядно посвятившее нас в историю славного древнего народа. Не стану льстить себе утверждением, что сеанс был дан исключительно ради гостей. Полагаю, что здесь, в ковчеге спасения, подобные впечатляющие события происходят с некой периодичностью с целью поддержания коллективной памяти и патриотизма. Больше того, подозреваю, что нас всего лишь любезно допустили к участию в одной из частей длительной и сложной религиозной церемонии. Тем не менее подробно опишу все, что в тот знаменательный вечер произошло на моих глазах.

Нас привели в уже знакомый амфитеатр, где не так давно профессор Маракот убедительно и подробно демонстрировал на экране наши приключения. Зрители уже собрались и терпеливо ждали начала, а нам, как и в прошлый раз, предоставили почетные места в первом ряду, непосредственно перед большим светящимся экраном. После напоминающей некий патриотический гимн, вдохновенно исполненной хором громкой продолжительной песни, под бурные аплодисменты всех присутствующих на подиум вышел пожилой седовласый человек — должно быть, уважаемый историк или хроникер. Силой мысли почтенный ученый муж наглядно отобразил на экране историю славных дней Атлантиды, а затем постигшую народ жестокую катастрофу. Жаль, что мне не удастся передать живость и драматичность представленных просвещенным воображением впечатляющих картин. Мы втроем полностью утратили ощущение места и времени: настолько захватывающим оказался молчаливый, но чрезвычайно яркий, полный убедительных образов рассказ. Остальные зрители не менее глубоко переживали исторический процесс, стонали и плакали, наблюдая за трагедией своего отечества и гибелью множества людей.

В первых сценах мы увидели древний континент в расцвете могущества и славы — таким, каким на протяжении многих тысячелетий, из поколения в поколение, его представляла благодарная память потомков. С высоты птичьего полета взорам открылась великолепная, богатая, бескрайняя страна. Это была щедро снабженная водой и искусно орошаемая земля с засеянными зерновыми культурами обширными тучными полями и процветающими плодовыми садами. Милые спокойные реки и очаровательные озорные ручьи соседствовали с поросшими густым лесом холмами, тихими прозрачными озерами и немногочисленными, но высокими и живописными горами. Повсюду, куда проникал взгляд, виднелись уютные деревни, процветающие фермы и роскошные богатые виллы. Затем внимание зрителей привлекла столица славного государства — великолепный город на берегу моря. В гавани теснились многочисленные галеры, на набережной вовсю велась торговля, а безопасность жителей надежно обеспечивали высокие, толстые крепостные стены с башнями и глубоким, наполненным водой рвом. Все вокруг было построено с гигантским размахом и рассчитанной на долгие века прочностью. На много миль от моря простирались многочисленные широкие улицы, а в центре города возвышался обнесенный зубчатой стеной замок — величественный и грозный, внушавший почтение и казавшийся воплощением самой смелой мечты. Мы увидели живших в золотом веке людей: умудренных глубокими знаниями и разнообразным жизненным опытом старцев, мужественных воинов, верных своему долгу благочестивых священнослужителей, красивых достойных женщин, прелестных юных дев и милых детей. Все эти люди представляли апофеоз человечества.

Затем радостная картина счастья и процветания сменилась эпизодами совсем иного, печального свойства. Нас смутили и заставили страдать наглядные рассказы о войнах. Постоянные кровавые битвы бесконечно продолжались повсюду: как на суше, так и на море. Не ведавшие пощады воины жестоко давили мощными колесницами нагих беззащитных людей. Покрытые броней безжалостные всадники топтали мирных жителей копытами обезумевших от вида и запаха крови коней. Победители алчно разворовывали несметные богатства; причем чем больше они грабили, тем безобразнее и страшнее становились на экране их лица. Поколение за поколением жители Атлантиды утрачивали вечные гуманистические ценности, опускаясь все ниже и ниже по лестнице морали. Стали отчетливо заметны следы нравственной деградации, распутства и разложения нравов. Иными словами, возрастание богатства повлекло за собой не возвышение, а трагическое падение духа. Благородные спортивные игры прошлого сменились грязными, основанными на кровавых побоищах зрелищами. Простой и спокойной семейной жизни более не существовало, разум детей и юношей не воспитывался благородным учением. Нашим взорам предстали пустые суетливые люди, бестолково мечущиеся в поисках все новых развлечений и удовольствий, не находящие желанной добычи и все же мечтающие обрести радость в более сложной, изощренной, неестественной форме. Появились два противоположных класса. С одной стороны, это были обладатели несметных богатств, стремившиеся исключительно к чувственным наслаждениям. С другой стороны, в противовес им возник многочисленный низший слой обнищавших людей, чья функция в обществе ограничивалась удовлетворением развращенных желаний алчных хозяев жизни.

Но вот наконец мысль историка унесла зрителей к новым временам. Появились смелые реформаторы, стремившиеся убедить заблудший народ покинуть порочный путь и вернуться к прежним высоким идеалам. Мы увидели честных самоотверженных людей, неустанно распространявших идеи достойной, облагороженной трудом жизни. Однако те, кого они старались спасти, лишь издевательски смеялись в ответ и презрительно прогоняли надоевших учителей. Особенно злобно оскорбляли наставников жрецы бога Баала — служители злобного мрачного культа, позволившие формальным церемониям постепенно вытеснить традицию искреннего духовного развития и занять ее место. Именно эти люди возглавили оппозицию мудрым бесстрашным реформаторам. Однако борцы за справедливость не собирались сдаваться и не хотели признавать собственное поражение. Напротив, они стойко продолжали предпринимать героические, хотя и напрасные попытки спасти свой народ, не уставая предупреждать об опасности отступления от праведных заветов предков. Лица их приобрели мрачное и даже грозное выражение, словно перед умственным взором пророков стояли ужасные видения. Кое-кто слушал проповеди, задумывался и пугался мрачных предсказаний, но подавляющее большинство жителей Атлантиды отворачивались с грубым смехом и уходили прочь, чтобы еще глубже погрузиться в трясину порока. И вот наконец настало время, когда реформаторы поняли, что не в состоянии остановить духовный упадок своего народа, и покинули заблудших грешников, предоставив судьбе решать, насколько трагичной окажется их участь.

Затем мы увидели на экране необычный образ одного из реформаторов — должно быть, самого яркого и талантливого наставника из когорты бесстрашных борцов за правду. Перед нами предстал человек удивительной физической, умственной и моральной силы — настолько мощный и властный, что с легкостью вел за собой преданных последователей. Он обладал значительным богатством, а также колоссальным влиянием и почти нечеловеческими способностями. Погрузившись в транс, пророк общался с высшими духами. Именно этот гений поставил великую науку своей страны — науку, значительно превосходившую наши современные достижения — на службу избавления от грядущей катастрофы и организовал возведение спасительного ковчега. Историк показал, как самоотверженно трудились соратники великого вождя, как стремительно росли прочные стены, хотя беспечные толпы зевак с издевкой наблюдали за строительством и злобно насмехались над требующими тяжелого труда, но бесполезными, по их мнению, предосторожностями. Находились люди, пытавшиеся открыто возражать провидцу, заявляя, что тому, кем движет бесконтрольный страх, было бы лучше поискать убежища в других, более безопасных землях. На эти провокационные рассуждения мудрец отвечал, что рядом живут люди, которых необходимо спасти, а потому он должен остаться на родине и достроить храм избавления. Закончив работу, вождь призвал своих верных последователей и увел их в ковчег, поскольку не знал, когда наступит конкретный день и час катастрофы, хотя высшие силы предупредили его о грядущем возмездии. Вот так случилось, что, завершив создание не пропускающих воду дверей и тщательно проверив герметичность сооружения, благородный Вард призвал родственников, друзей, верных последователей и преданных слуг собраться в безопасном месте и, обратившись к милостивым божествам, дождаться свершения приговора судьбы.

И вот грозный час настал. Даже изображение на экране постигшей Атлантиду катастрофы повергло зрителей — в том числе и нас — в неописуемый ужас. Одному богу известно, насколько жестоко свирепствовала безжалостная стихия. Сначала мы увидели внезапно поднявшуюся из безмятежного океана невероятно высокую и грозную гору воды. Затем неизмеримая масса начала все быстрее и быстрее продвигаться к берегу: огромный, увенчанный бурлящей пеной холм стремительно приближался. Два пробивавшихся сквозь нагромождение валов небольших корабля тотчас превратились в щепки. Вскоре всесильная водяная гора докатилась до побережья и поглотила город: дома полегли под ней подобно злакам под ударом свирепого торнадо. Обезумевшие от приближения неминуемой смерти жители залезали на крыши и с искаженными ужасом лицами, искривленными криком ртами, полными слез глазами заламывали руки в ожидании неминуемой кончины. Те самые мужчины и женщины, что еще недавно смеялись над предупреждениями, считая их глупым вымыслом, сейчас с рыданиями молили богов о спасении, падали ниц или вставали на колени, в отчаянии воздевая руки к небесам. Добежать до стоявшего в отдалении ковчега уже не хватало времени, а потому все, кто мог двигаться, бросились к возвышавшейся на холме цитадели. Мощные стены тотчас почернели от людей, из последних сил пытавшихся оказаться как можно дальше от гибельной стихии. Но вот неумолимая вода подступила к возведенному на века роскошному сооружению: замок постигла страшная участь. Все вокруг начало стремительно погружаться в пучину волн. Бурные потоки проникли в дальние, самые укромные уголки; улицы тотчас превратились в глубокие реки; основание суши утратило былую прочность и распалось на части. При виде кошмарного погружения всего и вся ни мы, ни другие зрители не смогли удержаться от испуганных возгласов. Вскоре пирс раскололся надвое и затонул. Высокий маяк стремительно скрылся в глубине океана. Некоторое время крыши домов оставались на поверхности воды и выглядели чередой порождавших буруны каменистых рифов, но вскоре пропали и они.

Цитадель осталась стоять на холме в полном одиночестве подобно гигантскому чудовищному кораблю, но потом казавшиеся нерушимыми стены накренились и скользнули в пропасть, унося с собой в отчаянье собравшихся на башнях, беспомощно размахивавших руками людей. И вот наконец трагедия завершилась. Поглотив целый континент, океан успокоился и снова безмятежно засиял под солнцем, не оставив на поверхности ничего живого, но сохранив разбросанные здесь и там признаки свершившегося возмездия: тела мертвых людей и животных, столы и стулья, плавающие шляпы и тюки с одеждой. Все это бесцельно покачивалось на легких равнодушных волнах, ожидая своей участи в бесконечном и едином процессе биологического разложения. Постепенно водная гладь очищалась от мусора, снова приобретая блеск и гладкость ртути, а спускавшееся к горизонту тусклое печальное солнце косыми лучами освещало разгневавшую Бога землю.

История закончилась. Никто из присутствующих в зале людей не задавал вопросов: разум и воображение с легкостью дополняли недостающие фрагменты рассказа. Мы живо представили, как огромная территория некогда цветущей Атлантиды все глубже и глубже уходит в мрачную пучину; как на дне океана, создавая подводные вихри, конвульсивно вздыхает виновник катастрофы — мощный вулкан. Пред мысленным взором возник погрузившийся на дно Атлантического океана тот самый город, неподалеку от которого остался невредимым спасительный ковчег с горсткой потрясенных, но живых и благодарных судьбе обитателей. Теперь мы ясно поняли, каким образом наши добрые хозяева сохранили собственную жизнь, как научились пользоваться различными устройствами, созданными мудростью и творческой мыслью великого вождя Варда, как незадолго до своей смерти он передал им секреты безграничного знания, как община, объединившая полсотни уцелевших последователей гения, постепенно разрослась до размеров небольшого народа. Остро нуждаясь в новом пространстве, люди не нашли иного решения проблемы, кроме как углубиться в недра океанского дна. Без устали работая, они собственными руками создали обширный подземный город. Даже богатейшая библиотека в тысячи томов не смогла бы представить трагическую и в то же время жизнеутверждающую историю точнее и ярче, чем наглядные изображения и наши собственные логические выводы. Да, таковы предпосылки судьбы и такова судьба, постигшая великую землю Атлантиды. В далеком будущем, когда глубоководный ил затвердеет и превратится в меловые отложения, а новое дыхание природы вытолкнет погребенный город на поверхность, во время раскопок геологи обнаружат не кремний и ракушечник, а остатки исчезнувшей цивилизации и следы величайшей катастрофы древнего мира.

Лишь одно обстоятельство осталось невыясненным, продолжая тревожить наше неугомонное сознание, а именно: сколько времени миновало после трагедии. Со свойственной ему находчивостью профессор Маракот изобрел метод приблизительной хронологической оценки. Среди многочисленных ответвлений огромного здания присутствовал обширный подвал, с самого начала подводной жизни служивший местом захоронения вождей. Подобно Египту и Юкатану, здесь с давних пор существовал обычай мумификации останков, а потому стены погребального зала сохранили бесконечные ряды ниш, где покоились печальные свидетельства прошлого. Мэнд с гордостью показал последнюю, пустующую нишу и дал понять, что она приготовлена для него.

— Если вспомнить годы правления европейских королей, — сообщил профессор Маракот в своей блестящей научной манере, — то можно сосчитать, что в каждом из предшествующих веков монархов насчитывалось не меньше пяти, а порой и больше. Пожалуй, имеет смысл исходить в подсчетах из этого количества. Конечно, вряд ли можно надеяться на безусловную историческую точность, однако таким образом удастся получить приблизительные данные. Я сосчитал мумии: здесь их ровно четыреста.

— Значит, после катастрофы прошло восемь тысяч лет?

— Именно. Самое интересное заключается в том, что этот временной промежуток совпадает с хронологией Платона. Атлантида погибла еще до возникновения египетских письменных памятников, а их возраст составляет от шести до семи тысяч лет. Да, считаю, что нам посчастливилось собственными глазами увидеть убедительную реконструкцию трагедии, случившейся примерно восемь тысяч лет назад. Но, несомненно, создание той цивилизации, следы которой мы наблюдаем, само по себе потребовало периода продолжительностью в несколько десятков веков. Таким образом, — заключил профессор Маракот, и я в точности передаю вам его вывод, — мы расширили горизонт правдивой истории человечества до таких далеких пределов, о которых прежде не мечтал ни один, даже самый смелый ученый.

Примерно через месяц (опять-таки, если верить нашим подсчетам) после посещения затонувшего города произошло в высшей степени удивительное, совершенно неожиданное событие. К этому времени мы уже решили, что приобрели стойкий иммунитет к любым потрясениям и что ни одна, даже самая необыкновенная новость не в состоянии нас поразить, однако реальность факта превзошла все, к чему могло подготовить воображение.

Билл Сканлэн сообщил, что произошло нечто важное. Вы, конечно, понимаете, что к этому времени мы изрядно освоились в огромном ковчеге спасения. Знали, где располагаются общественные комнаты отдыха и залы развлечений; посещали концерты (надо заметить, что музыка здесь чрезвычайно сложна по внутренней своей структуре и необычна по форме) и не пропускали драматических постановок, где непонятные слова дополнялись живыми действиями и доходчивыми жестами. Иными словами, мы стали частью сообщества атлантов. Даже посещали различные семьи в их собственных жилищах. Таким образом, благодаря обаянию этих необыкновенных людей, а особенно привлекательности одной милой молодой леди, чье имя я уже упоминал, жизнь — во всяком случае, могу говорить о своей собственной жизни — приобрела новые краски. Мона была дочерью вождя Мэнда, и ее родные оказали мне теплое гостеприимство, преодолевшее все возможные преграды национальных и языковых различий. Если говорить о самом нежном из когда-либо существовавших на свете языков, то я не заметил противоречий между древней Атлантидой и современной Америкой. Полагаю, все, что способно понравиться девушке из колледжа Брауна в штате Массачусетс, порадует и мою даму сердца из подводного мира.

Но вернемся к тому невероятному факту, о котором я начал рассказывать: однажды Билл Сканлэн явился в нашу комнату с новостью о великом событии.

— Послушайте! Только что один из местных парней вернулся в таком волнении, что даже забыл снять защитный костюм и несколько минут лопотал зазря, прежде чем понял, что никто из окружающих его не слышит. А потом, уже вслух, долго-долго о чем-то рассказывал, едва не задыхаясь от возбуждения, и все бросились к выходу. Предлагаю пойти за ними, потому что, как пить дать, случилось что-то ужасно важное.

Мы выбежали из комнаты и застали местных жителей в необычной спешке: обмениваясь отрывистыми жестами, они торопливо шагали — почти бежали — по коридору в сторону входного зала. Мы, конечно, присоединились к процессии, быстро надели прозрачные скафандры и следом за всеми вышли на дно океана. Возглавлял экспедицию тот из атлантов, кто принес взбудоражившее народ известие. Конечно, мы не успевали за привыкшими к ходьбе по глубокому илу подводными жителями, но, к счастью, многие из них освещали путь фонарями, давая возможность ориентироваться по свету. Маршрут снова пролегал мимо базальтовых скал и вел к тому месту, где стертые от долгого и частого использования ступени позволяли подняться на вершину холма. Преодолев довольно длинную и крутую лестницу, мы оказались на неровной вулканической площадке, густо усеянной зазубренными камнями и прорезанной замедлявшими продвижение глубокими расселинами. Наконец, с трудом выбравшись из лабиринта древней застывшей лавы, мы оказались на освещенной фосфоресцирующим сиянием круглой равнине, в самом центре которой лежал объект, от одного взгляда на который у меня захватило дух. Судя по выражению лиц, профессор Маракот и Билл Сканлэн испытали ничуть не меньшее потрясение.

Наполовину уйдя в ил и накренившись, на дне океана покоился приличных размеров пароход. Труба его надломилась и повисла под странным углом, фок-мачта исчезла, но в остальном судно выглядело невредимым; больше того, казалось таким чистым и свежим, как будто недавно вышло из дока и отправилось в первое морское путешествие. Мы приблизились к корме и с изумлением прочитали отлично сохранившуюся, ясно заметную надпись на борту: «Стратфорд, Лондон». Могли ли мы представить, что родной корабль последовал за нами в Маракотову бездну?

Разумеется, оправившись от первого потрясения, мы осознали, что ничего невероятного не произошло. Вспомнили, что опытный норвежский шкипер с тревогой заметил стремительно снижающиеся показания барометра и приказал немедленно свернуть паруса. Вспомнили и так некстати появившуюся на горизонте, внушавшую опасение тяжелую черную тучу. Судя по всему, наверху разыгрался жестокий шторм, и пароход не устоял против удара стихии. Надеяться, что кто-то из команды остался в живых, не приходилось: все спасательные лодки, точнее, их жалкие обломки, беспомощно свисали со шлюпбалок. Да и какая лодка способна выдержать ураган? Судя по всему, трагедия постигла «Стратфорд» не позже чем через час-другой после нашего собственного несчастья. Не исключено, что трос лота, который мы увидели, а я даже использовал в качестве почты, привязав к нему носовой платок, матросы едва успели поднять на борт и намотать на катушку, прежде чем разыгралась буря. Ужасная и в то же время причудливая судьба: потерянные для мира, мы все-таки остались в живых, тогда как те, кто оплакивал нас, погибли. Трудно было понять, дрейфовал ли пароход в верхних слоях океана, прежде чем затонул, или сразу ушел на дно и лежал там до той минуты, когда его обнаружил один из атлантов.

Бедный капитан Хоуи — вернее, то, что от него осталось — мужественно продержался до самого конца. Он так и не покинул своего поста, мертвыми руками крепко вцепившись в перила. Кроме него, вместе с судном на дно опустились трое трудившихся в машинном отделении кочегаров. С помощью местных обитателей мы извлекли тела наших товарищей, погребли под толстым слоем ила и положили на могилы венки из водорослей. Рассказываю подробности в надежде, что весть об упокоении останков мужа хотя бы немного утешит миссис Хоуи в постигшем ее горе. К сожалению, имена кочегаров остались неизвестными.

Пока мы отдавали последний долг погибшим морякам, местные жители деловито окружили пароход. Взглянув, мы увидели их повсюду: точно так же мыши облепляют головку сыра. Любопытство и возбуждение атлантов не оставило сомнений: наш многострадальный «Стратфорд» стал первым современным кораблем и уж точно первым пароходом, опустившимся на дно неподалеку от них. Позднее мы узнали, что находившиеся в защитных скафандрах кислородные аппараты действовали в течение нескольких часов, а потом требовали обстоятельной подзарядки. Следовательно, возможность исследования океанского дна ограничивалась определенным радиусом в несколько миль от центральной базы. Практичные, полные энергии люди сразу же принялись за работу, снимая с судна все оборудование, которое смогло бы принести пользу в хозяйстве. Сложный и долгий процесс утилизации по сей день не завершен. Мы же были рады вернуться в свои каюты и забрать сохранившиеся в относительно целостном состоянии вещи: одежду, книги и различные бытовые мелочи.

Среди спасенных предметов самым ценным для нас оказался бортовой журнал, который капитан Хоуи прилежно заполнял изо дня в день. Последняя запись относится к трагическому дню нашей катастрофы и гибели «Стратфорда». Привожу цитату в оригинальном виде, без сокращений и каких-либо изменений:

«3 октября. Трое храбрых, но безрассудных авантюристов против моей воли поступили по собственному разумению: в ими же построенном аппарате опустились на дно океана. К сожалению, погружение привело к тем печальным последствиям, которые я с тревогой предвидел. Да упокоит Господь души отважных безумцев. Они начали спуск в 11 часов утра, причем я сомневался в выборе времени, так как погода заметно портилась, угрожая шквалом. Сожалею, что не прислушался к голосу интуиции, но категоричный запрет лишь отсрочил бы неизбежную печальную развязку экспедиции. Прощаюсь с исследователями в твердой уверенности, что больше никогда не увижу ни одного из троих дерзких смельчаков. В течение некоторого времени погружение проходило спокойно, так что в 11:45 аппарат беспрепятственно опустился на глубину в 300 морских саженей и достиг дна. Профессор Маракот несколько раз беседовал со мной по телефону, сообщая, что все в порядке, а потом я внезапно услышал его отчаянный крик и ощутил непомерную нагрузку на трос. Спустя пару мгновений стальной трос оборвался подобно тонкой нити. Судя по всему, аппарат оказался на краю очень глубокой впадины: незадолго до катастрофы профессор попросил меня медленно двигаться вперед. Воздуховоды продолжали действовать еще примерно с полмили, а потом тоже лопнули. После этого надежда на выживание профессора Маракота и его спутников — молодого ученого мистера Хедли и столь же молодого механика мистера Сканлэна — окончательно пропала.

И все же необходимо отметить чрезвычайно странное обстоятельство, размышлять о котором сейчас не время, поскольку надвигающийся шторм требует немедленных действий. Опущенный на дно лот был поднят на борт и показал глубину в 26 600 футов. Груз, конечно, остался в океане, но каким бы невероятным ни казался факт, к фарфоровой чашке для сбора образцов был привязан носовой платок мистера Хедли, о чем свидетельствовала метка. Все члены команды испытали глубокое изумление; никто не сумел объяснить, каким образом могло произойти столь странное явление. Возможно, в ближайшее время поступят новые сведения, и тогда в следующей записи я сообщу важные подробности. Подождав несколько часов в надежде увидеть на поверхности воды какой-нибудь поднявшийся из глубины предмет, мы вытащили трос спускаемой камеры и увидели грубо оборванный конец. На этом заканчиваю: необходимо немедленно заняться подготовкой судна к грядущему столкновению со стихией. Барометр показывает 8,5, причем показания продолжают стремительно снижаться».

Вот так мы получили прощальную весточку от погибших товарищей. Судя по всему, вскоре после этой записи пароход «Стратфорд» попал в губительный циклон и не выдержал смертельного удара.

Мы оставались возле корабля до тех пор, пока духота в комбинезонах и тяжесть в груди не предупредили, что настало время срочного возвращения, поскольку кислород почти закончился. На обратном пути к дому произошло событие, наглядно показавшее подстерегающие подводный народ реальные опасности и объяснившее, почему, несмотря на значительный временной промежуток, численность атлантов оставалась столь небольшой. Вместе с греческими рабами в спасительном ковчеге насчитывалось не больше четырех-пяти тысяч человек. Когда мы спустились по ступеням и продолжили путь вдоль зарослей у подножия базальтовых скал, Мэнд с тревогой показал наверх и попытался знаками предупредить одного из соотечественников, оставшегося в отдалении на открытом пространстве. Одновременно и сам вождь, и все остальные бросились к скоплению больших камней и потащили нас за собой. Только оказавшись в укрытии, мы поняли, в чем заключалась причина внезапного испуга. На некотором расстоянии от нас очень быстро опускалась огромная рыбина необыкновенной формы. Она напоминала массивную плавающую перину — мягкую и толстую, с белым основанием и длинной красной бахромой. Именно сокращения этой странной бахромы толкали животное вперед и вниз. Ни глаз, ни рта заметно не было, но вскоре выяснилось, что чудовище отличалось редким проворством. Отставший атлант побежал к укрытию, но не успел спастись. Искаженное ужасом лицо показало, что он уже осознал свою судьбу.

Жуткое существо налетело на жертву, обволокло со всех сторон и улеглось сверху, мерно пульсируя, как будто пыталось собственным телом раздавить кораллы в мелкий щебень. Трагедия произошла не дальше нескольких ярдов от нас, и все же от неожиданности и страха наши спутники застыли в оцепенении, полностью утратив способность к действию. Только отважный Сканлэн бросился к ужасному хищнику, вскочил на широкую, испещренную красными и коричневыми метками спину и с силой вонзил в мягкую плоть острый конец металлического посоха.

Я тут же последовал за Биллом, а вскоре профессор Маракот и все остальные дружно атаковали животное, которое медленно уползло, оставив за собой липкий маслянистый след. К сожалению, помощь наша опоздала: нападение огромной рыбины нарушило целостность прозрачного скафандра, и атлант захлебнулся. Мы отнесли тело погибшего в ковчег, а день траура нежданно-негаданно стал для нас троих днем триумфа, ибо готовность быстро и отважно броситься на помощь заслужила всеобщее уважение. Что же касается огромной хищной рыбины, то профессор Маракот без труда определил ее как хорошо известное ихтиологам животное под названием манта, или морской дьявол; правда, невиданно большого размера.

Я рассказываю о морском дьяволе потому, что это существо послужило причиной трагедии, но мог бы написать и, возможно, еще напишу целую книгу о тех удивительных животных, которых нам троим довелось увидеть здесь, на океанском дне. В глубоководной фауне преобладают два цвета: черный и красный, в то время как растительность имеет очень бледный оливковый оттенок и настолько прочную структуру, что тралы не способны забрать образцы. Поэтому в науке сложилось убеждение, что дно океана пустует. На самом же деле многие виды морских обитателей отличаются необыкновенной прелестью, а другие настолько гротескны в своем уродстве, что кажутся нам бредовыми образами, и при этом до такой степени опасны, что с ними не сравнится ни один из земных хищников. Мне довелось встретить черного электрического ската длиной в тридцать футов, с ужасным клыком на хвосте, один удар которого способен убить океанское существо большого размера. Однажды я увидел похожего на лягушку зверя с выпученными зелеными глазами, в действительности представляющими собой разинутый рот со скрытым за ним огромным желудком. При столкновении с этим хищником остаться в живых можно только имея наготове электрический фонарь: отвратительная тварь боится света. Увидел я слепого красного угря, который неподвижно лежит среди камней, убивая неосторожную жертву ядовитой струей, а также гигантского морского скорпиона — одного из самых ужасных глубинных обитателей — и даже шныряющую в густых водорослях рыбу миксину.

Однажды мне посчастливилось встретить настоящего морского змея — существо, которое чрезвычайно редко появляется перед человеком, потому что живет на огромной глубине, а на поверхности показывается исключительно в тех случаях, когда его выталкивают подводные катаклизмы. Пара этих драконов проплыла мимо нас с Моной, заставив трусливо спрятаться в зарослях ламинарии. Они оказались огромными: примерно в десять футов высотой и двести футов длиной, с черной спиной и серебристо-белым животом, с выступающим вертикальным плавником и маленькими, не больше бычьих, глазами. Подробным описанием этих и других глубоководных чудищ неутомимо и самозабвенно занимается профессор Маракот. Остается надеяться, что ценный научный труд когда-нибудь попадет на землю и будет издан.

В подводном мире недели плавно сменяли одна другую. Жизнь текла очень приятно, тем более что постепенно мы осваивали древний язык и, следовательно, приобретали возможность все увереннее и свободнее общаться с новыми соседями. В ковчеге постоянно возникали как новые темы для научного изучения, так и новые возможности для досуга и развлечения. Профессор Маракот уже настолько глубоко погрузился в древнюю химию и так обстоятельно постиг тайны важнейшей из наук, что утверждает: если удастся передать накопленный опыт на землю, то основы современного естествознания претерпят поистине революционные изменения. Среди прочих достижений важнейшее открытие заключается в том, что подземные жители научились расщеплять атом! Хотя выделяемая в результате процесса энергия оказалась меньше, чем ожидали наши ученые, ее вполне хватило для создания огромного запаса. Знания атлантов о природе и свойствах эфира также намного превышают земные. Достаточно отметить, что поразительная передача мыслей на расстояние с последующей трансформацией их в изображения, позволившая нам поведать свою историю и наглядно познать трагическую судьбу Атлантиды, стала возможной благодаря обращенным в материю преобразованиям эфира.

И все же, несмотря на глубокие и разносторонние знания, многие современные научные достижения остались неведомыми гениальным предкам атлантов.

Привилегия наглядно продемонстрировать данный факт выпала Биллу Сканлэну. Несколько недель подряд он пребывал в состоянии с трудом сдерживаемого возбуждения: изо всех сил скрывал какой-то важный секрет и постоянно усмехался собственным мыслям. Все это время мы видели приятеля лишь урывками, потому что механик был неизменно занят и общался лишь с одним человеком: с отвечавшим за работу машин и приборов толстым веселым атлантом по имени Бербрикс. Несмотря на то что их общение происходило главным образом посредством мимики, жестов и взаимного похлопывания по плечу, Сканлэн и Бербрикс крепко подружились и вместе занялись каким-то таинственным делом. Однажды вечером Билл явился в нашу комнату, сияя гордой улыбкой.

— Знаете ли, профессор, — обратился он к Маракоту. — Я тут кое-что придумал и хочу поделиться своим изобретением с местными жителями. Они-то показали нам пару удивительных штуковин, так почему бы не ответить тем же? Что, если завтра вечером собрать всех на представление?

— Джаз или чарльстон? — с иронией уточнил я.

— Чарльстон здесь ни при чем. Подожди немного, Хедли; скоро увидишь результат своими глазами и тогда поймешь, о чем я толкую. Ей-богу, фокус просто потрясающий! Но больше не скажу ни слова. Вот так-то, приятель. Мы тоже кое-что можем! Я создал полезную вещь и хочу вручить ее людям в знак благодарности за спасение.

Следующим вечером сгорающий от любопытства подводный народ собрался в главном зале. На подиум поднялись гордые, довольные собой изобретатели — Сканлэн и Бербрикс. Кто-то из них нажал на кнопку и… честное слово, изумлению нашему не было предела!

«Говорит Лондон. Трансляция на Британские острова, — услышали все собравшиеся. — Передаем прогноз погоды». Далее последовало обычное описание атмосферного давления и рассказ о приближении антициклона.

«Сообщение о важнейших событиях. Его королевское величество сегодня утром открыл новое крыло детской больницы в Хаммерсмите». И так далее и тому подобное в знакомом и привычном ключе. Впервые нам удалось снова заглянуть в повседневную жизнь Англии с ее обычными заботами и отважно решаемыми проблемами; с несгибаемым духом, ссутулившейся под тяжким гнетом военных долгов, но по-прежнему крепкой спиной. Затем последовали зарубежные новости и новости спорта. Старый мир продолжал привычное существование. Друзья-атланты внимали изумленно, не понимая ни слова чуждого языка. Но когда после выпуска новостей оркестр гвардии грянул марш из оперы Вагнера «Лоэнгрин», слушатели восторженно встрепенулись, бросились на сцену, отдернули занавес и даже заглянули за экран в надежде обнаружить источник музыки. Да, Билл Сканлэн действительно сумел оставить неизгладимый, а возможно, и вечный след в истории подводной цивилизации.

— Ничего особенного, сэр, — скромно заявил механик впоследствии. — Жаль, что соорудить трансляционную станцию мне так и не удалось. Для этого здесь нет необходимых материалов, а у меня, признаться, не хватает мозгов довести все до кондиции. Но в свое время, еще дома, я смастерил двухламповый приемник, во дворе между бельевыми веревками установил антенну и получил возможность принимать любую радиостанцию Соединенных Штатов. Было бы смешно, если бы при таком прогрессивном развитии электричества, как здесь, да еще с такими молодцами-стеклодувами мы с Бербриксом не сумели бы соорудить какую-нибудь полезную штуку для ловли радиоволн, тем более что в воде они распространяются ничуть не хуже, чем по воздуху. Когда раздался первый сигнал, старик Бербрикс едва не хлопнулся в обморок, но потом додумался, как это работает. Так что теперь у нас появилась постоянная связь с земным миром.

Среди достижений химиков Атлантиды следует упомянуть получение газа в девять раз легче водорода. Профессор Маракот дал веществу название «левиген». Именно успешные эксперименты наставника подали нам идею отправить на поверхность океана стеклянную сферу с рассказом о нашей судьбе.

— Я убедил Мэнда в необходимости осуществить задуманное, а вождь дал соответствующее задание стеклодувам. Через день-другой сфера будет готова, — буднично сообщил профессор. — Останется лишь наполнить ее левигеном и отправить наверх.

— Но как же поместить внутрь сообщение? — с недоумением спросил я.

— Конструкцией предусмотрено маленькое отверстие для подачи газа. Сквозь него при должном старании можно будет пропихнуть плотно свернутые листы бумаги. А потом искусные мастера запаяют отверстие, сделав сферу герметичной. Уверен, что наполненный легчайшим газом прозрачный шар поднимется на поверхность океана.

— И будет целый год болтаться по волнам, оставаясь незамеченным, — скептически добавил Сканлэн.

— Вполне возможно. Но стекло отражает солнечные лучи, чем может привлечь внимание. Наш пароход стоял на пути между Европой и Южной Америкой, так что если отправить сразу несколько сфер, то хотя бы одна да попадет к людям.

Вот таким способом, дорогой Толбот или кто-то другой, читающий мое повествование, вы и получили это письмо. Но за первым изобретением скрывается по-настоящему судьбоносный замысел, идея которого родилась в плодовитом уме американского механика.

— Послушайте, друзья, — начал Билл Сканлэн своим обычным обращением, когда мы втроем сидели в комнате, которую уже считали своим домом. — Не скажу напраслины: здесь, конечно, здорово. Выпивка отличная, кормежка — лучше не бывает! К тому же я встретил девчонку, по сравнению с которой все мои подружки из Филадельфии не стоят ровным счетом ничего. И все же порой хочется верить, что когда-нибудь удастся снова увидеть Божий мир.

— Верить и надеяться никто не запретит, — заметил я. — Вот только непонятно, как осуществить нашу общую мечту.

— Видишь ли, Хедли, если эти стеклянные шары с газом смогут поднять на поверхность письмо, то почему бы им не поднять и нас самих? Не думай, что я несу чушь. Я уже все обдумал. Представим, что можно соединить три-четыре шара вместе, чтобы создать хорошую тягу. Смекаешь? Потом мы наденем подводные скафандры с достаточным запасом кислорода и залезем внутрь или привяжем себя снаружи. И вот, наконец, как только получим сигнал о готовности прибора, перережем трос и начнем быстро подниматься. Что, по-твоему, сможет остановить нас на пути к поверхности?

— Например, акула.

— Еще чего! Акула! Да мы промчимся мимо любого хищника с такой скоростью, что тот даже не успеет нас заметить. Решит, что промелькнули три вспышки света, а мы тем временем так разгонимся, что выпрыгнем футов на пятьдесят выше уровня воды. Ей-же-ей, тот, кто первым увидит, как мы появимся на белом свете, протрет глаза и примется бубнить молитву, которую в последний раз произносил в далеком детстве.

— Предположим, что нам действительно удастся осуществить твою идею. Но что же будет потом?

— Ради всего святого, давайте не будем думать о том, что случится потом. Просто попытаем счастья, чтобы не остаться на океанском дне навсегда. Что ни говори, а ужасно хочется выбраться на свободу, причем как можно скорее.

— Лично я страстно желаю вернуться на землю: хотя бы для того, чтобы представить ученому сообществу сенсационные результаты экспедиции, — признался профессор Маракот. — Дело в том, что исключительно мое личное влияние способно заставить недоверчивых коллег понять и оценить тот грандиозный запас новых знаний, который я здесь приобрел. Готов всячески способствовать осуществлению смелого замысла нашего гениального Сканлэна.

По ряду причин, которые изложу позже, я не проявил столь же бурного энтузиазма и ответил, не пытаясь скрыть скептического отношения к идее:

— Твое предложение, Билл, — абсолютное безумие. Если на поверхности нас никто не будет ждать, то придется болтаться по волнам до тех пор, пока не умрем от голода и жажды.

— Уймись, парень! Разве не понимаешь, что невозможно устроить так, чтобы кто-нибудь нас ждал? — возмутился Билл.

— Ошибаетесь, коллега: вполне возможно. При должном старании решению поддается любая проблема, даже эта, — вмешался в наш спор профессор Маракот. — Например, имеет смысл перед отправкой на поверхность сообщить наши точные координаты, а именно широту и долготу.

— Конечно! И они тут же спустят лестницу, — с горькой иронией заметил я.

— При чем здесь лестница? — возмутился Сканлэн. — Профессор прав. Послушай, Хедли, предупреди в своем письме, что в скором времени отправишь шар с точными данными… о, так и вижу заголовки в газетах, кричащие, что мы находимся на 27 градусах северной широты и 28,14 градусах западной долготы — или в любой другой сетке координат, которая окажется верной. Смекаешь? Да не забудь написать, что трое самых отважных исследователей в истории человечества — светило мировой науки Маракот, гениальный собиратель червячков и паучков Хедли, а также восходящая звезда механики и гордость фирмы «Меррибэнкс» Билл Сканлэн — умоляют о помощи со дна океана. Улавливаешь мысль?

— Допустим, улавливаю. И что же дальше?

— Дальше дело за землянами. Они получат вызов, о котором не смогут забыть. Что-то вроде трогательной истории о том, как Генри Стэнли нашел в Африке Дэвида Ливингстона, или нечто подобное. А может быть, даже покруче. Пусть решают, как половчее нас отсюда выдернуть или поймать на поверхности океана, если удастся выбраться самостоятельно.

— Можем даже предложить доступный способ спасения, — продолжил вдохновленный открывшейся перспективой профессор. — Например, ориентируясь по координатам, они могут опустить в нужной точке океана глубоководный лот, а мы его дождемся и примем. Потом привяжем к концу сообщение с просьбой встречать нас наверху.

— Как всегда, решение просто гениальное! — восхитился Билл Сканлэн.

— А если какая-нибудь молодая особа пожелает разделить с нами приключение, то четверо поднимутся так же легко, как и трое, — добавил профессор, взглянув на меня с лукавой улыбкой.

— Если уж на то пошло, пятеро немногим тяжелее четырех, — заметил Сканлэн. — Надеюсь, ты все понял, Хедли. Осталось только написать толковое письмо, отправить его наверх в стеклянном шаре, и не позднее чем через полгода снова будем прогуливаться по берегу Темзы.

Итак, мы готовы отпустить два небольших шара в воду, которая для нас то же самое, что для вас воздух. Скоро две легких прозрачных сферы из очень прочного материала стремительно взмоют на поверхность. Потеряются ли обе по пути к солнцу? Вполне возможно. Или все-таки хотя бы одна из капсул прорвется сквозь толщу океана и доберется до заветной цели? Полагаемся в том на Божью волю. Если помочь нам окажется невозможно, то хотя бы дайте знать близким, что мы не только живы, но даже довольны условиями нашего существования. Если же просьба исполнима, если найдутся средства и силы для нашего возвращения, то мы предложили вполне возможный и осуществимый способ. На этом прощайте. Или до свидания? Сайрус Хедли.

Многие люди уже обратились и продолжают обращаться с приветственными посланиями как лично ко мне, Сайрусу Хедли, стипендиату фонда Родса в Оксфордском университете, так и к профессору Маракоту и даже к механику Биллу Сканлэну. Письма начали активно поступать сразу же после нашего благополучного возвращения из знаменательной экспедиции на дно Атлантического океана, состоявшейся в двухстах милях к юго-западу от Канарских островов. В результате погружения нам удалось не только пересмотреть взгляды на глубоководную жизнь и влияние давления огромной массы воды на флору, фауну и человеческий организм, но также стать свидетелями выживания древней цивилизации народа Атлантиды в неизмеримо трудных условиях подводного мира. Авторы писем неизменно просят подробно рассказать о нашем богатом опыте. Следует иметь в виду, что первое мое повествование носит крайне поверхностный характер, но в то же время реалистично освещает большинство фактов. Кое-что, однако, осталось вне поля пристального внимания. Прежде всего, следует упомянуть о событиях, связанных с Темноликим Властителем. Поскольку они содержали факты необыкновенного свойства и повлекли за собой столь же необыкновенные выводы, все мы решили, что будет разумнее отложить рассказ до лучших времен. И вот теперь, когда скептически настроенное научное сообщество безоговорочно признало наши умозаключения — и могу с радостью добавить, что английское общество в целом столь же безоговорочно приняло мою супругу, — сомнения в правдивости наших сведений окончательно отпали, так что уже ничто не мешает отважиться на рассказ, ранее способный оттолкнуть читающую публику.

Прежде чем перейти к подробному изложению грандиозного события, я хочу поделиться воспоминаниями об удивительных месяцах, проведенных в спрятанном на океанском дне, созданном руками атлантов огромном доме-городе. Читатели, очевидно, помнят, что с помощью наполненных кислородом прозрачных скафандров жители глубин способны передвигаться в толще воды с такой же легкостью, с какой лондонцы разгуливают среди клумб расположенного поблизости Гайд-парка, который я могу наблюдать из окон своего отеля.

Следует отметить, что в первое время после нашего ужасного, но в то же время судьбоносного падения в Маракотову бездну и удивительного спасения жители Атлантиды содержали нас не столько как гостей, сколько как пленников. Сейчас хочу поведать, каким образом положение изменилось и как величие мысли профессора Маракота заслужило славу не только ему, но также Биллу Сканлэну и мне, Сайрусу Хедли, и навсегда запечатлело всех троих в анналах местной истории как небесных пришельцев. Атланты не подозревали о нашем неуклонно крепнущем намерении подняться на поверхность океана и вернуться на землю, иначе наверняка постарались бы воспрепятствовать осуществлению наших планов. Не сомневаюсь, что в их сознании уже сложилась легенда, согласно которой мы вернулись в покинутые по воле обстоятельств высшие сферы, захватив с собой самый красивый цветок океанского сада.

Итак, настало время изложить по порядку некоторые странные особенности чудесного, таинственного подводного мира и рассказать о некоторых приключениях, случившихся до того, как я сам и мои друзья пережили главное испытание, навсегда оставившее в душе каждого неизгладимый след. Я имею в виду пришествие Темноликого Властителя. Порой ловлю себя на том, что в глубине души сожалею о слишком скором возвращении на землю: Маракотова бездна хранит так много тайн, которые нам при всем желании пока не удалось разгадать! К тому же мы уже значительно продвинулись в изучении языка атлантов, так что в скором времени смогли бы получить значительно больше разнообразной информации.

Многовековой опыт научил подводных жителей безошибочно отличать дурное и вредное от невинного. Помню, как однажды прозвучал сигнал тревоги. Надев кислородные скафандры, мы вместе со всеми торопливо покинули ковчег и куда-то побежали, хотя понятия не имели, почему возникла паника и что означает внезапный призыв к всеобщему сбору. Однако сомневаться в экстренности происшествия не приходилось: на лицах окружавших нас атлантов был написан неподдельный ужас. Добравшись до равнины, мы встретили возвращавшихся домой греков-углекопов. Смертельно уставшие, они шли так медленно и так часто падали в ил, что стало ясно: мы участвуем в спасательной экспедиции, чтобы поддержать обессиленных и подобрать отставших шахтеров. Однако никакого оружия, никаких признаков сопротивления надвигающейся опасности заметно не было. Скоро шахтеры вернулись в ковчег, а когда последний из них благополучно миновал портал, мы обернулись и посмотрели в ту сторону, откуда, преодолев протяженную гряду холмов, явились изможденные тяжким трудом, опасностью и быстрой ходьбой люди. Однако не смогли увидеть ничего другого, кроме пары бесформенных, блестящих в центре и неровных по краям зеленоватых облаков, которые не столько целенаправленно двигались, сколько безвольно дрейфовали в нашу сторону. Даже на расстоянии в полмили от странного явления местных жителей охватила настоящая паника: все начали толкаться у входа, стараясь как можно быстрее попасть в убежище. Действительно, наблюдать за приближением таинственных источников неведомой опасности было очень страшно. К счастью, насосы работали исправно, быстро откачивая воду из входного зала, так что скоро все мы оказались вне зоны досягаемости какой-либо угрозы извне. Над входной дверью умельцы вмонтировали массивный блок из прозрачного горного хрусталя длиной в десять футов и шириной в два фута. Электрические фонари светили таким образом, чтобы территория возле входа попадала в поле зрения. Несколько человек, в том числе и я, забрались на предназначенные для обзора лестницы и посмотрели в грубое подобие окна. Я собственными глазами увидел остановившиеся возле портала круги мерцающего зеленого света. Заметив, что сияние подошло так близко, атланты по обе стороны от меня буквально оцепенели от ужаса. Затем одно из невидимых существ стремительно приблизилось к окну. Товарищи сразу заставили меня пригнуться и спрятаться, однако по неосторожности часть волос на макушке все-таки попала под воздействие неведомого, но, без сомнения, грозного явления. По сей день эта прядь остается седой и высохшей.

Долгое время атланты не осмеливались открыть дверь, а когда наконец отправили в океан разведчика, то встретили его как пришедшего с поля боя народного героя: радостными возгласами, приветственными рукопожатиями и дружеским похлопыванием по плечам и спине. Смельчак доложил, что вокруг все спокойно, и вскоре подводный народ вернулся к прежней безмятежной жизни. Казалось, что о страшном пришельце все забыли. Многократно и с ужасом произнесенное слово «Пракса» позволило нам сделать вывод, что это и есть имя вселяющего ужас чудовища. Единственным, кто обрадовался пугающему происшествию, стал профессор Маракот. Ученого с трудом удержали от экспедиции во внешний мир с сачком и стеклянной банкой в руках для сбора образцов. «Новая форма жизни — частично органическая, частично газообразная, но определенно разумная» — к такому сенсационному заключению пришел непоколебимый исследователь. «Очередная адская тварь», — провозгласил Билл Сканлэн собственный, не столь научный, но столь же убедительный вывод.

Спустя два дня, во время так называемого сбора креветок, бродя с сачками в руках среди водорослей в поисках мелких рыбешек, мы внезапно обнаружили тело одного из углекопов, очевидно, застигнутого опасным существом во время всеобщего бегства. Стеклянный скафандр оказался разбитым, для чего потребовалась огромная сила. Если вы прочитали мое первое письмо, то, скорее всего, помните, что прозрачный материал отличается чрезвычайной устойчивостью к внешним воздействиям и выдерживает значительные нагрузки. У погибшего шахтера были вырваны или выцарапаны глаза, хотя другие повреждения на теле полностью отсутствовали.

— Лакомка, любитель деликатесов, — пояснил профессор Маракот, когда, потрясенные жутким зрелищем, мы вернулись домой. На душе у нас было тяжело. — И заметьте, вовсе не единственный в своем роде: в Новой Зеландии обитает хищник с невиннейшим названием: веерный попугай. Разборчивая птица нападает на ягнят, убивая их с одной лишь целью: отведать небольшой кусочек жира над печенью. А это мерзкое существо готово уничтожить человека ради его глаз.

Повсюду, куда бы ни пал взор: в земном, небесном и подводном мире — природа знает один-единственный закон. Увы! Заключается сей непререкаемый закон в безжалостной жестокости. Там, в глубине Атлантического океана, нам встретилось множество примеров ответа на дикий зов плоти. Вспоминаю, например, что во время экскурсий и я сам, и мои товарищи не раз наблюдали на мягком донном иле странный след в виде довольно глубокого желоба: казалось, будто по поверхности недавно прокатили тяжелую бочку. Мы показали удивительное явление местным жителям, а когда освоили язык в достаточной степени, чтобы задавать вопросы, постарались добиться по возможности подробного ответа. Выяснилось, что подобный желобу след оставляет некое живое существо. Что же касается названия, то добрые наши хозяева произносили его, издавая череду тех щелкающих звуков, которыми изобиловало присущее им древнее наречие. Ни один европейский язык и ни один европейский алфавит не в состоянии передать причудливое сочетание, состоящее почти из одних согласных звуков. Пожалуй, самым близким словом будет нечто вроде «криксчок». Но в отношении внешнего вида животного ничто не мешало нам воспользоваться тем самым прибором — отражателем мыслей, — посредством которого атланты наглядно представляли нам собственные рассуждения. Таким способом они передали изображение чрезвычайно необычного океанского существа, которое профессор Маракот классифицировал как гигантского глубоководного слизня. Мерзкий обитатель океанского дна напоминал огромную сосиску с глазами на стеблях и толстой, покрытой не то шерстью, не то жесткой щетиной шкурой. Демонстрируя жуткое привидение, наши друзья красноречивыми жестами выразили ужас и отвращение.

Каждый, кто в достаточной мере знаком с не знающей границ одержимостью профессора Маракота все новыми и новыми открытиями, в состоянии предвидеть, что внушающий страх образ лишь воспламенил в его душе научную страсть и вызвал стремление непременно определить вид и подвид доселе неведомого чудовища. Поэтому я ничуть не удивился, когда во время следующей вылазки на океанское дно наш уважаемый руководитель остановился в том месте, где в иле отчетливо запечатлелся уже знакомый нам след, и целеустремленно направился к зарослям водорослей и нагромождению базальтовых скал, откуда, предположительно, появилось гадкое существо. Конечно, как только мы покинули илистую равнину, следы исчезли, однако среди камней образовалось подобие ведущей к логову зверя естественной канавы. Каждый из нас троих вооружился остроконечным посохом — необходимым подспорьем, без которого местные жители никогда не выходят из дома. Однако мне это приспособление показалось слишком тонким и хрупким, а потому непригодным для встречи с неизвестной опасностью. И все же профессор бесстрашно пошел вперед, так что нам с Биллом не оставалось ничего иного, как только последовать за наставником.

Скалистое ущелье устремлялось вверх. Стены его состояли из массивных скоплений вулканической породы, прикрытой плотной растительностью в виде красных и черных видов характерной для океанских глубин водоросли ламинарии. Среди растений ютились тысячи прекрасных асцидий и прочих иглокожих самых ярких расцветок и фантастических форм, а рядом с ними мирно уживались причудливые ракообразные и ползучие существа низших видов. Мы продвигались медленно, поскольку ходить под толщей воды всегда нелегко; к тому же пришлось преодолеть крутой подъем. Внезапно перед нами предстало то самое животное, которое мы упорно искали. Должен сказать, что зрелище оказалось далеко не милым: приятных чувств никто из нас не испытал.

Чудовище выглядывало из логова, представлявшего собой глубокую пещеру в нагромождении базальта: пять футов волосатого тела с желтыми, блестящими, словно агаты, глазами размером с блюдца. При нашем приближении глаза эти начали медленно вращаться на длинных стеблях. А потом, извиваясь, словно гигантская гусеница, чудовище покинуло берлогу и двинулось в нашу сторону. Приближаясь, оно подняло голову фута на четыре, как будто хотело как можно лучше рассмотреть незваных пришельцев. В этот момент по обе стороны толстой шеи я заметил нечто подобное рифленой подошве теннисной туфли — такого же цвета, размера и набора полос. Предназначение этого украшения до поры до времени осталось непонятым, однако вскоре нам удалось получить наглядный урок его практического использования. Профессор Маракот остановился и с самым решительным видом выставил вперед остроконечный посох. Долгожданная встреча с редким видом фауны мгновенно лишила ученого остатков страха и осторожности. Мы со Сканлэном, конечно, не испытывали подобной уверенности в собственных силах, однако не могли оставить наставника в опасности, а потому заняли боевую позицию по обе стороны от него.

Оценив нарушителей спокойствия — то есть нас — долгим немигающим взглядом, чудовище медленно, неуклюже поползло вниз по склону, извиваясь среди камней и время от времени поднимая глаза, чтобы проверить, что собираются делать нелепые пришельцы. Движение выглядело на редкость неспешным, и мы надеялись, что в любой момент успеем убежать, а потому чувствовали себя едва ли не в безопасности. И все же оказалось, что нам грозила гибель.

Предупреждение об опасности послало не что иное, как само Провидение. Пока чудовище продолжало свое неторопливое путешествие — в тот самый момент, когда оно находилось примерно в шестидесяти ярдах от нас, — на нашей стороне ущелья из чащи водорослей появилась очень большая рыба — глубоководный групер — и неспешно поплыла к противоположной стороне. Она уже достигла середины ущелья и оказалась на полпути между нами и хищником, когда внезапно забилась в конвульсиях, перевернулась брюхом вверх и мертвым грузом опустилась на дно оврага. В тот же миг каждый из нас ощутил на своей коже отвратительные мурашки и почувствовал, как ослабли и подкосились колени. Наряду с отвагой профессор Маракот отличался разумной осмотрительностью: он мгновенно оценил ситуацию и понял, что дело плохо. Мы предстали перед смертельно опасным животным, поражавшим жертву внезапным электрическим разрядом. Против него наши остроконечные посохи оказались бы не более эффективными, чем против пулемета. Если бы убитая рыба не приняла огонь на себя, мы непременно дождались бы той минуты, когда чудовище опустошило бы мощную батарею в нашу сторону, и неминуемо погибли. Не оставалось иного выхода, как только поскорее унести ноги и навсегда оставить гигантского океанского червя в покое.

Помимо этих серьезных опасностей нас ожидала встреча с существом, которое профессор Маракот уверенно определил как малую лососевую форель. Эта небольшая рыба красного цвета, немногим длиннее сельди, обладала оснащенным грозными зубами, огромным для ее размеров ртом. В обычных условиях она не представляла опасности, однако малейшая капля крови немедленно привлекала стаю мелких, но беспощадных хищников, которые дружно набрасывались на беспомощную жертву и мгновенно разрывали ее в клочья. Однажды мы стали свидетелями ужасной трагедии: в угольном карьере один из греческих рабов поранил руку. В тот же миг с разных сторон на него налетели тысячи кровожадных тварей. Напрасно несчастный шахтер пытался бороться, упав на дно и отбиваясь от полчищ нападавших хищников. Напрасно испуганные товарищи старались отогнать нашествие кирками и лопатами. Нижняя часть туловища — все, что не было закрыто скафандром — на наших глазах исчезла в туче голодных вибрирующих существ. Мгновенье назад перед нами стоял человек, тотчас превратившийся в красную массу с голыми торчащими костями. Через минуту на океанском дне уже покоилось тело, нижняя половина которого превратилась в начисто обглоданный скелет. Зрелище оказалось настолько устрашающим, что от потрясения у нас закружилась голова, а считавший себя неутомимым крепышом Билл Сканлэн и вовсе упал без чувств, так что мы с трудом притащили его домой.

Однако открывавшиеся взору странные картины океанической жизни не всегда внушали ужас. Самое яркое впечатление никогда не сотрется из моей памяти. Событие это произошло во время одной из прогулок, которые мы очень любили и предпринимали не только в сопровождении местных жителей, но и самостоятельно, особенно после того, как добрые хозяева поняли, что новые сограждане уже не нуждаются в постоянной заботе и опеке. Проходя по хорошо знакомой части равнины, мы с удивлением заметили обширный, размером примерно в половину акра, участок светло-желтого песка. Причем во время прошлой экскурсии ничего подобного в этом месте не было; значит, песок или каким-то образом поднялся из-под земли, или был занесен со стороны. Мы долго стояли, пытаясь понять, что именно — подводное течение или вулкан — послужило причиной столь заметного изменения ландшафта, когда, ко всеобщему изумлению, поверхность приподнялась и, медленно, плавно изгибаясь, проплыла непосредственно над нашими головами. Невиданное доселе создание оказалось настолько протяженным, что потребовалась пара минут, чтобы оно освободило нас от своего присутствия. По словам профессора, мы встретили рыбу, с точки зрения строения тела ничем не отличавшуюся от привычной для землян камбалы, однако благодаря предоставленному океанским дном щедрому рациону достигшую поистине гигантских размеров. Не причинив никому вреда, грандиозная камбала тихо исчезла во тьме: огромное, мерцающее светло-желтое пространство мирно удалилось восвояси. Больше мы его никогда не видели.

Произошла и еще одна неожиданная встреча с удивительным явлением глубоководного мира. Как оказалось, в океане, как и у нас на земле, тоже нередко случаются торнадо. Судя по всему, внезапные вихревые потоки возникают в результате мощных придонных течений, появляющихся без малейшего предупреждения, вызывающих не меньше паники и причиняющих не меньше разрушений, чем яростные земные ветры. Природа мудра: несомненно, без периодических встрясок в результате полной неподвижности в океане наступил бы застой и, как следствие, начался процесс гниения. Природа все делает с определенной целью, и все же внезапный опыт доставил мне немало тревожных переживаний.

В первый раз подводный циклон разыгрался во время прогулки с уже упомянутой прекрасной молодой леди — ставшей моей сердечной подругой дочерью вождя Мэнда, Моной. Примерно на расстоянии мили от дома раскинулась поляна красивых разноцветных водорослей. Мона часто здесь бывала и любила свой наполненный куртинами ламинарий сад, где обитали розовые серпулы, пурпурные офиуры и красные голотурии. В тот день Мона решила показать мне свое сокровище, а пока мы стояли и, забыв обо всем, любовались нерукотворной красотой, внезапно налетела буря. Течение помчалось с такой скоростью и силой, что мы едва успели спрятаться за скалами, чтобы удержаться и не улететь вместе с подводным ветром. Я заметил, что стремительный поток отличался высокой температурой. Иначе говоря, вода в нем была обжигающе горячей. Очевидно, причиной урагана послужило далекое, но мощное извержение вулкана. Поток поднял со дна ил, и вскоре нас окружило плотное темное облако. Потеряв ориентиры, вернуться домой мы не могли, тем более что бурное, стремительное течение едва не сбивало с ног. Но хуже всего было то, что возрастающая тяжесть в груди и затрудненность дыхания предупреждали меня, что запас кислорода походит к концу.

В минуты, подобные этой, перед лицом неминуемо надвигающейся смерти, мощные первородные страсти подавляют остальные, не столь ярко выраженные чувства и вырываются на поверхность. Только сейчас, в полной мере осознав опасность, я понял, как глубоко люблю свою нежную подругу: люблю всем сердцем, всей душой. Чувство пустило корни, проросло и расцвело в потаенных глубинах моего существа, став неотъемлемой частью жизни. Любовь — невероятно странное, не поддающееся анализу состояние! Да, Мона прекрасна и лицом и фигурой, но не за это я ее полюбил. Не за голос, отличающийся особой, неповторимой музыкальностью, и не за общность идей, поскольку, не владея языком атлантов, понять мысли подруги мне удавалось лишь по выражению подвижного, эмоционального лица. Но что-то скрытое в глубине темных мечтательных глаз, что-то таящееся в ее душе и близкое состоянию моего сердца навсегда сделало нас единым целым. Я протянул руку, сжал тонкую изящную ладонь и в чертах прелестного лица прочитал, что каждая моя мысль и каждое движение души немедленно отзывались в чутком сознании подруги, покрывая румянцем нежные щеки. Смерть рядом со мной вовсе не пугала Мону, и от этого сердце билось сильнее.

Однако нам не суждено было умереть. Стеклянный скафандр, который должен был преграждать доступ всем окружающим звукам, на самом деле или с легкостью передавал внешнюю вибрацию, или способствовал возникновению вибрации внутри, в небольшом замкнутом пространстве. Внезапно мы оба ощутили громкий ритмичный стук и резкий металлический звон. Казалось, где-то далеко звучит призывный гонг. Я не понял, что может означать странное акустическое явление, однако, с рождения зная особенности подводной жизни, Мона ни на секунду не усомнилась в необходимости немедленных действий. По-прежнему держа меня за руку, она выбралась из убежища, внимательно прислушалась и, низко нагнувшись, упрямо зашагала против потока. Так началась безумная гонка со смертью, ибо с каждым мгновением дышать становилось все труднее, а тяжесть в груди превращалась в нестерпимый груз. Я видел, с какой искренней заботой и глубокой тревогой любимая заглядывает мне в лицо, а потому из последних сил, спотыкаясь и едва не падая, шагал туда, куда она вела меня. Движения и внешний вид Моны свидетельствовали, что ее запас кислорода истощился заметно меньше, чем мой. Я же держался до тех пор, пока позволяла природа, но внезапно все вокруг утонуло в тумане и поплыло. Беспомощно раскинув руки, я без чувств рухнул на мягкое океанское дно.

А когда сознание вернулось, с удивлением обнаружил, что лежу в знакомой комнате, на привычной кровати. Рядом стоял облаченный в желтые одежды старый священник и держал в руке чашу с укрепляющим питьем. Надо мной встревоженно склонились Маракот и Сканлэн, а Мона с нежной заботой опустилась на колени возле постели. Судя по всему, храбрая девушка поспешила к двери дворца, возле которой в подобных случаях по обычаю били в гонг, чтобы указать верное направление тем из соплеменников, кто вышел в океан, попал в бурю и заблудился. Знаками она объяснила, что случилось со мной на равнине, и вскоре вернулась в сопровождении спасательной команды, в состав которой, разумеется, входили профессор и Билл Сканлэн. Они-то и принесли меня домой на руках. Впредь, что бы я ни совершил в жизни, заслуга будет по праву принадлежать Моне, потому что отныне сама жизнь моя стала ее щедрым подарком.

Теперь, когда любимая последовала за мной в верхний мир — человеческий мир под небом и солнцем, — странно вспоминать, что я был готов навсегда остаться под водой, лишь бы не расставаться с Моной. Долгое время я не осознавал объединившей нас тесной сердечной и душевной связи, которую, как оказалось, Мона чувствовала значительно более явственно, чем я сам. Мэнд, ее отец, объяснил нашу привязанность друг к другу столь же неожиданно, как и понятно.

Возникшее между нами чувство он принял с мягкой улыбкой и со снисходительностью умудренного жизненным опытом человека, ставшего свидетелем развития событий, которые предвидел со свойственной ему прозорливостью. А в один прекрасный день вождь привел нас с Моной в свою комнату и поставил перед уже знакомым мне отражавшим мысли серебряным экраном. До последнего дыхания не забуду той поразительной картины, которую он представил нашему заинтересованному вниманию. Сидя рядом на оттоманке и крепко взявшись за руки, мы завороженно наблюдали за неспешно сменявшимися эпизодами. Каждая история воплощала священную для народа атлантов память о далеком прошлом.

Перед нами предстал открытый безмятежному голубому океану скалистый полуостров. Возможно, я забыл упомянуть, что в этих мысленных фильмах — если дозволено так назвать наглядные результаты телепатии — цвет передавался так же точно, как форма. На живописном полуострове в окружении пальм возвышался дом причудливой архитектуры: красивый и просторный, с белыми стенами и красной крышей. Судя по всему, неподалеку, в пальмовой роще, размещался военный лагерь. Мы увидели ровный ряд белых палаток и блеск секиры стоявшего на посту часового. Вот из рощи вышел человек средних лет. Одетый в кольчугу, в одной руке он держал легкий щит, а в другой нес какое-то оружие: я не рассмотрел, что именно это было: меч или копье. Когда воин повернулся к нам лицом, я сразу заметил, что внешность доказывает его принадлежность к окружавшему меня народу. Незнакомец вполне мог бы оказаться братом-близнецом самого Мэнда, однако сходство нарушали резкие черты лица, в которых виделось нечто зловещее. Это был не ведающий пощады, мстительный человек, безжалостность которого не произрастала из невежества и лишений, а представляла собой врожденное свойство характера. Жестокость в сочетании с умом, несомненно, является самым опасным качеством властной натуры. Сочетание высокого лба и густых сросшихся бровей с сардоническим складом губ на бородатом лице воплощало суть зла. Если пугающий образ действительно демонстрировал прошлую инкарнацию Мэнда (кажется, жестами он старался убедить нас в этом), тогда если не умом, то душой в новой своей ипостаси этот человек колоссально возвысился.

Когда воин подошел к дому, на крыльце появилась молодая женщина, одетая так, как в древние времена одевались гречанки: в длинное, облегающее стройную фигуру белое платье — самый простой и в то же время самый изящный и достойный наряд всех эпох. Она встретила мужчину с почтением и покорностью: в манере, присущей послушной дочери в присутствии строгого отца. Однако воин грубо ее оттолкнул и даже замахнулся, словно собираясь ударить. Когда девушка отшатнулась, солнце осветило прекрасное заплаканное лицо, и я без труда узнал свою милую Мону.

Серебряный экран замигал, а мгновение спустя отразил новую картину, хронологически продолжившую первую. Перед нами предстала окруженная скалами небольшая бухта, очевидно, принадлежавшая уже знакомому мне полуострову. На переднем плане показалась лодка странной формы, с высокими, острыми, загнутыми концами. Стояла глубокая ночь, однако полная луна ярко освещала спокойную воду. В небе мерцали знакомые звезды: сейчас они смотрят на нас с тем же холодным безразличием, с каким в далекой древности смотрели на атлантов. Лодка медленно, осторожно вошла в бухту. Помимо двух гребцов, на корме сидел закутанный в черный плащ человек. Неподалеку от берега он поднялся во весь рост и внимательно посмотрел вокруг. В лунном сиянье я увидел бледное серьезное лицо и при первом же взгляде ощутил острое волнение, для объяснения которого не потребовалось ни судорожного, конвульсивного вздоха Моны, ни эмоционального восклицания Мэнда. Да, это был я. Не удивляйтесь: я, Сайрус Хедли, житель Нью-Йорка и магистрант Оксфордского университета, типичный представитель современной культуры, когда-то давным-давно принадлежал могучей древней цивилизации. Теперь стало понятно, почему многие из увиденных в подводном мире символов и иероглифов показались мне поразительно знакомыми. Снова и снова я напрягал память, чувствуя, что стою на пороге близкого знаменательного открытия, и все-таки каждый раз открытие ускользало. В тот же миг я понял смысл глубокого волнения, возникшего при первом взгляде на Мону. Эти необыкновенные ощущения пришли из глубины подсознания, где до сих пор жили воспоминания о собственном опыте давностью в двенадцать тысячелетий.

Как только лодка причалила к берегу, из зарослей появилась мерцающая белая фигура. Я тут же простер руки для страстного, хотя и краткого объятия, а потом бережно взял возлюбленную на руки и перенес в лодку, чтобы немедленно отчалить. К сожалению, плану не суждено было осуществиться. Отчаянными жестами я приказал гребцам поспешить прочь, однако в следующее мгновенье понял, что уже слишком поздно. Из-за кустов выскочили вооруженные люди, в борт вцепилась сильная рука. Напрасно я боролся, пытаясь освободиться от налетчиков. В воздухе сверкнул меч и одним движением рассек мне голову. Оросив кровью белое платье возлюбленной, я рухнул замертво. На экране предстало искаженное горем и ужасом прекрасное лицо Моны, ее полные отчаянья глаза, искривленный криком рот, в то время как жестокий отец схватил дочь за длинные черные волосы, с силой дернул, вытащил из-под мертвого тела возлюбленного и грубо поволок прочь. На этом занавес опустился.

После краткой паузы серебристый экран вновь ожил. Теперь на нем появился спасительный ковчег, построенный прозорливым атлантом Вардом в ожидании Судного дня — тот самый, в котором и поныне обитает подводный народ. Перед нами предстали испуганные, охваченные паникой последователи великого вождя: предсказанная мудрецом катастрофа разразилась. Я снова увидел Мону и ее сурового отца. Теперь, оказавшись среди спасенных жителей затонувшего материка, Мэнд держался спокойнее и вел себя разумнее. Огромное сооружение раскачивалось подобно попавшему в шторм кораблю, а потрясенные люди жались к колоннам или беспомощно падали на пол. Спустя несколько минут ковчег скрылся среди вздымавшихся волн. На этом открытом финале изображение поблекло, и реальный Мэнд с улыбкой обернулся, показывая, что повествование подошло к концу.

Вот так выяснилось, что все мы — Мэнд, Мона и я — уже жили прежде и, возможно, когда-нибудь будем жить снова, снова и снова, бесконечно продолжая цепочку реинкарнаций. В далекой древности я погиб от рук убийцы в верхнем мире, а потому возродился на земле. Мэнд и Мона встретили естественный конец под водой и там же, на огромной глубине, обрели свою космическую судьбу. На миг огромный темный занавес природы приподнялся и позволил нам бросить один мимолетный, но убедительный взгляд на вечные, неразрешимые тайны бытия. Каждая жизнь — отдельная глава в созданной Богом книге. Нам не дано судить о мудрости и справедливости до тех пор, пока в один прекрасный день с высоты накопленного опыта и приобретенного знания мы не оглянемся назад и наконец-то в долгой перспективе времен не увидим причину и не постигнем результат собственных действий.

Моя вновь обретенная любовь спасла нас немного позже, когда разразилась единственная серьезная ссора с теми людьми, среди которых мы жили. Конфликт мог бы закончиться плачевно, если бы не произошло куда более важное событие, которое заставило забыть обо всем и привлекло всеобщее пристальное внимание. Мы же своими действиями заслужили уважение благодарных обитателей подводного города. Вот как это случилось.

Однажды утром, если можно так сказать о мире, где о течении времени можно судить исключительно по привычному распорядку собственных занятий, мы с профессором Маракотом сидели в своей просторной комнате. В одном ее углу ученый оборудовал лабораторию и в этот момент увлеченно препарировал пойманного накануне гастростомуса. На столе также лежали иные океанские создания, чей резкий запах отнюдь не соответствовал привлекательному внешнему виду: бокоплавы, копеподы, а также многочисленные образцы различных видов пикнантуса, голожаберников и физалии. Я сидел рядом и, как это нередко случалось в последнее время, с увлечением штудировал грамматику местного языка, поскольку наши хозяева обладали богатой, сохранившейся с глубокой древности библиотекой. Книги были напечатаны странным образом: цепь значков шла справа налево на материале, который я поначалу принял за пергамент. Впоследствии выяснилось, что это обработанные и спрессованные плавательные пузыри рыб. С твердым намереньем получить ключ к сокровищам знаний, я упорно постигал древний алфавит и удивительные в своей архаичной оригинальности элементы языка Атлантиды.

Внезапно наши мирные занятия грубо нарушила ворвавшаяся в комнату удивительная процессия. Первым появился красный, до предела возбужденный Билл Сканлэн. Размахивая одной рукой, другой он крепко прижимал к груди пухленького орущего младенца. От Билла не отставал его новый друг Бербрикс — тот самый техник, который помог нашему гениальному механику смастерить поразивший местное сообщество радиоприемник. Этот полный, обычно веселый человек сейчас выглядел воплощением безысходного горя. За ним по пятам следовала молодая женщина, чьи соломенного цвета волосы и голубые глаза свидетельствовали о принадлежности к уходящей корнями в древнюю Грецию покоренной расе.

— Послушайте, умники! — закричал отчаянно взбудораженный Сканлэн. — Наш Бербрикс — как правило, отличный парень, — кажется, окончательно свихнулся, а вместе с ним и эта девчонка, на которой он имел неосторожность жениться. Похоже, без нашего вмешательства они никак не разберутся. Кажется, ее народ здесь занимает примерно такое же положение, как у нас на юге негры, но все же Бербрикса угораздило влюбиться. Впрочем, это его личное дело, нас не касается.

— Разумеется, его личное дело, — согласился я. — Но что же тебя так раззадорило, Билл?

— А вот что: бац! И рождается вот этот ребенок. Судя по всему, здесь не очень-то жалуют красивую светловолосую породу, а потому священники собрались принести малыша в жертву своему злобному идолу. Главный жрец схватил мальчишку, чтобы куда-то унести, однако Бербрикс налетел как коршун и отобрал сына, а я — бум! — крепким ударом сбил подонка с ног. И вот теперь вся чертова свора гонится за нами по пятам…

Договорить Сканлэн не успел: в коридоре действительно послышался топот множества ног. Раздались крики ярости, дверь распахнулась, и в нашу комнату ворвались взбешенные служители храма в характерных желтых одеждах. Следом за ними появился и сам верховный жрец — разгневанный донельзя. По его знаку подчиненные бросились к Сканлэну, чтобы схватить ребенка, но остановились в нерешительности, увидев, что Билл положил свою ношу на стоявший за спиной стол для образцов, а сам завладел остроконечным посохом и бесстрашно направил оружие в сторону агрессоров. Те немедленно вытащили из-за пояса ножи, так что мне пришлось также взять в руки посох и прийти на помощь товарищу. То же самое сделал и Бербрикс. Видимо, выглядели мы весьма угрожающе, поскольку служители культа в страхе попятились, и противостояние зашло в тупик.

— Послушай, Хедли, приятель, ты ведь уже немного говоришь на их языке, — обратился ко мне Сканлэн. — Так объясни им доходчиво, чтобы расслабились и оставили Бербрикса и его младенца в покое: все равно ничего у них не выйдет. Скажи, что сегодня утром мы детей никому не отдаем, и до свиданьица. А если не захотят убраться по-хорошему, то отведают таких тумаков, каких никогда еще не пробовали. Вот так-то, сами напросились, так пусть теперь сами и расхлебывают.

Окончание эмоционального монолога Билла Сканлэна стало следствием того факта, что профессор Маракот внезапно прервал процесс вивисекции и вонзил острейший скальпель в руку коварного священника, незаметно подкравшегося сзади и уже занесшего нож, чтобы ударить не подозревавшего об опасности Билла. Выронив оружие, фанатичный агрессор взвыл от боли и страха, а подстрекаемые главным жрецом служители культа сбились в кучу, чтобы сообща на нас напасть. Одному богу известно, чем бы закончилась битва, если бы в комнате не появились Мэнд и Мона. Вождь изумленно посмотрел вокруг и задал главному жрецу несколько строгих вопросов. Мона быстро подошла ко мне, а я поспешил взять малыша и передать ей. В уютном кольце добрых рук ребенок сразу успокоился и умиротворенно заворковал.

Мэнд нахмурился. Стало ясно, что вождь пребывает в глубокой растерянности. После напряженного раздумья он пришел к трудному решению: отправил воинственных священников обратно в храм, после чего обратился к нам с продолжительной прочувствованной речью. К сожалению, я смог понять и передать товарищам только часть его слов.

— Тебе придется отдать ребенка, — сказал я Сканлэну.

— Отдать малыша? Ни за что! Нет, сэр, так не пойдет!

— Эта молодая леди позаботится и о матери, и о ребенке.

— А, тогда другое дело. Если мисс Мона готова принять мальчишку, отдам без возражений. Но если этот тип в желтом балахоне снова…

— Нет-нет, он больше не сможет вмешаться. Дело будет рассмотрено Высшим советом. Все очень серьезно: насколько я понял, Мэнд объяснил, что священник действовал в рамках своих прав, в соответствии с давним обычаем местного народа. Если бы существовали промежуточные звенья, то оказалось бы невозможно установить различие между высшей и низшей расой. Но родившиеся от смешанных браков дети должны умереть. Таков царящий в подводном мире закон.

— Этот ребенок не умрет.

— Надеюсь. Мэнд обещал приложить все силы, чтобы убедить Высший совет принять мудрое, единственно верное решение. Но заседание состоится не раньше чем через неделю-другую, так что до тех пор малышу ничто не угрожает. А там кто знает, что случится за это время?

Да, никто не знал, что могло случиться. Никто даже не представлял грядущих событий. О них-то и пойдет речь в следующей главе моего подробного повествования.

Ранее я уже рассказал, что неподалеку от построенного в ожидании предсказанной Вардом катастрофы подземного жилища атлантов сохранились развалины того величественного города, частью которого когда-то являлся спасительный ковчег. Во всех подробностях я описал, как, облачившись в снабженные кислородом стеклянные скафандры, мы совершили экскурсию по древним улицам, и даже попытался передать охватившее нас глубокое восхищение. Однако никакие слова не способны во всей полноте представить читателям колоссальные руины, подавляющие своим величием резные колонны и гигантские здания, ныне печально и безмолвно темнеющие в тусклом мерцании океанского дна. О движении напоминали лишь медленно плывущие в глубоководных потоках крупные растения да тени свободно проникающих в распахнутые двери и обитающих в разрушенных покоях огромных рыб. Мы полюбили таинственный город, часто возвращались туда в надежном сопровождении доброго Мэнда и провели в старинных покоях немало часов, с интересом исследуя причудливую архитектуру и все прочее, что по воле природы сохранилось от давно исчезнувшей цивилизации. Наблюдения убедительно доказали, что в отношении материальных знаний и практических умений древние люди значительно превосходили нас.

Я упомянул о материальных знаниях. Следует заметить, что вскоре мы получили столь же несомненные доказательства того, что в области духовной культуры атлантов отделяет от нас широкая и глубокая пропасть. Урок, который необходимо извлечь из подъема и падения великого государства, заключается в следующем: страшная опасность ожидает то общество, где интеллект развивается в ущерб духовным потребностям. Именно это катастрофическое несоответствие когда-то разрушило и погубило величайшую древнюю цивилизацию и способно послужить причиной гибели современного мира.

Среди прочего мы заметили, что в одном из многочисленных кварталов затонувшего города сохранилось большое импозантное здание. Должно быть, оно стояло на холме, поскольку по-прежнему значительно возвышалось над общим уровнем застройки. К входу вела длинная лестница из черного мрамора. Тот же благородный камень послужил материалом для строительства большей части дворца, однако сейчас его оккупировал ужасный желтый гриб, мясистой чешуйчатой массой свисавший с каждого выступа, каждого карниза и каждой притолоки. Над главным входом красовалась искусно вырезанная из черного мрамора ужасная голова Медузы с окружающими зловещее лицо змеями вместо волос. Тот же пугающий символ время от времени повторялся и на стенах. Несколько раз мы выражали желание исследовать таинственное сооружение, однако Мэнд упорно отказывался туда входить и отчаянными жестами умолял нас как можно скорее вернуться домой. Не составляло труда понять, что пока вождь сопровождает нас, поступить по-своему не удастся, и все-таки любопытство не позволяло отказаться от замысла проникнуть в величественный дворец и раскрыть древние секреты. Поэтому однажды утром мы с Биллом Сканлэном провели закрытое совещание.

— Послушай, Хедли, — начал механик. — Бородатый парень что-то старательно от нас скрывает. Но чем упорнее он отмалчивается или пытается нас отвлечь, тем больше мне хочется осмотреть то странное место. Провожатые нам с тобой больше не нужны; достаточно надеть стеклянные костюмы и выйти через главную дверь, как это делают все местные. Так давай же отправимся в путь!

— Почему бы и нет? — ответил я, испытывая ничуть не меньший энтузиазм. — У вас есть возражение, сэр? — Вопрос относился к вошедшему в комнату профессору Маракоту. — Может быть, присоединитесь к нам в раскрытии тайны дворца из черного мрамора?

— Здание, куда вы так стремитесь попасть, вполне может оказаться дворцом черной магии, — задумчиво заметил профессор. — Доводилось ли вам что-нибудь слышать о Темноликом Властителе?

Я честно признался, что никогда ничего подобного не слышал. Не помню, писал ли уже, что помимо всего прочего разносторонний ученый заслуженно пользовался репутацией одного из самых известных специалистов по мировым религиям и древним примитивным верованиям. Даже затерянная в веках, полумифическая Атлантида не миновала его пристального внимания и детального изучения.

— Наши познания об Атлантиде получены главным образом из египетских источников, — пояснил профессор Маракот. — Все, что нам известно на эту тему — частично правда, а частично вымысел, — концентрируется вокруг прочного ядра сведений, сообщенных греческому политику Солону жрецами храма в древнеегипетском городе Саисе.

— И что же поведали Солону всезнающие мудрецы? — не без ехидства уточнил Сканлэн.

— Поведали немало занимательных историй! Но главное, что среди прочего они пересказали легенду о Темноликом Властителе. Не могу избавиться от мысли, что дворец из черного мрамора вполне может принадлежать именно этому грандиозному персонажу. Некоторые ученые считают, что существовало несколько Темноликих Властителей. Однако до нашего времени дошли сведения только об одном из них.

— И что же это был за господин? — уже серьезнее поинтересовался Сканлэн.

— Судя по всему, он представлял собой нечто большее, чем обычный человек, причем как с точки зрения силы, так и с точки зрения порочности. Именно из-за этих качеств и насланной им на людей одержимости нечистыми вожделениями была уничтожена Атлантида.

— Так же, как в свое время были уничтожены Содом и Гоморра, — негромко вставил я.

— Совершенно верно. Очевидно, прегрешения людские достигли недопустимого размаха. Природа утратила терпение. Единственное, что ей оставалось, — это уничтожить рассадник греха и начать создавать мир заново. Злобное существо — назвать его человеком вряд ли возможно — прилежно упражнялось в низменных умениях, а в результате достигло невиданной магической мощи, которую коварно употребило на достижение личных разрушительных целей. Так гласит легенда о Темноликом Властителе, и сказанное убедительно объясняет, почему таинственный дворец вселяет ужас в наших бедных друзей и почему они стараются держать нас как можно дальше от страшного места.

— Теперь мне еще больше хочется туда попасть! — воскликнул я.

— И мне тоже, дружище, — не задумываясь, поддержал Билл Сканлэн.

— Должен признаться, что я заинтересован в посещении так же глубоко, как и вы, — добавил профессор. — Честно говоря, не вижу, чем мы навредим своим добрым хозяевам, если собственными силами организуем небольшую исследовательскую экспедицию, тем более что веками пестуемое суеверие не позволяет им нас сопровождать. Так что давайте воспользуемся первой же представившейся возможностью и отправимся во дворец втроем.

Должен отметить, что таковая возможность представилась далеко не сразу, ибо наше небольшое сообщество существовало в тесной связи с остальными обитателями ковчега, не позволяя с легкостью исполнять собственные, не вписывающиеся в общую жизнь планы. И вот однажды утром — насколько со своим приблизительным календарем нам удавалось различать день и ночь — состоялась какая-то важная религиозная церемония, собравшая всех подводных жителей и потребовавшая их пристального внимания. Конечно, медлить мы не стали и тут же воспользовались удобным случаем. Пробравшись во входной зал и убедив двух управлявших насосом рабочих, что все в порядке, а потому нас следует беспрепятственно выпустить на равнину, втроем вышли в океан и направились к древнему городу. В тяжелой соленой воде продвижение затруднено, так что даже преодоление небольшого расстояния весьма утомляет, и все же меньше чем через час мы оказались перед целью путешествия — возбудившим неугасимое любопытство огромным черным дворцом. Не имея рядом осторожного проводника и не чувствуя опасности, храбро поднялись по мраморным ступеням и вскоре оказались в обители вселенского зла.

Выяснилось, что дворец сохранился значительно лучше других городских зданий, причем настолько хорошо, что каменные стены и изваяния ничуть не пострадали, а время и вода уничтожили лишь мебель и шторы. Однако природа создала собственное, производившее жуткое впечатление убранство. Здание само по себе выглядело мрачным, зловещим местом, но помимо этого в отвратительных тенях мерцали огромные безобразные полипы и неслышно двигались похожие на адские создания неестественные, искореженные океанские существа. С особой неприязнью вспоминаю ползавших повсюду громадных морских слизней темно-фиолетового цвета и лежавших на полу подобно циновкам плоских черных рыб с длинными, светящимися на концах, постоянно вибрировавшими в воде усами. Приходилось тщательно рассчитывать каждый шаг: отвратительные порождения природы оккупировали весь дворец и вполне могли оказаться столь же ядовитыми, сколь гадкими на вид.

От входа во все стороны расходились богато изукрашенные коридоры с небольшими комнатами по обе стороны, а центр дворца занимал великолепный зал, в дни расцвета, очевидно, представлявший собой одно из самых прекрасных творений человеческих рук. В полумраке не удавалось увидеть крышу и в полной мере оценить высоту стен; однако, освещая путь мощными фонарями, мы по достоинству оценили огромные пропорции и великолепное убранство внутреннего пространства. Помимо прочих украшений, повсюду стояли статуи. Изваянные с непревзойденным мастерством, они, к нашему глубокому разочарованию, представляли отвратительные образы. Барельефы на стенах демонстрировали все возможное и невозможное, что извращенный ум способен извлечь из садистской жестокости и звериной похоти. Сквозь пелену мрака на нас отовсюду взирали пугающие уродством и отталкивающие невыразимой мерзостью лица. Если когда-нибудь заблудшим человечеством был возведен храм во имя дьявола, то вот это мастерское создание умелых, но неправедных рук вполне соответствовало дьявольскому образу. А скоро мы увидели и самого идола вселенского зла: в дальнем конце зала, под внушительным балдахином из покрытого илом желтого металла — скорее всего, золота — на высоком троне из красного мрамора гордо восседало ужасное божество. Злобное, яростное и жестокое, оно во многом напоминало объект поклонения в колонии атлантов — мрачного, грозного Баала, однако выглядело еще более неестественным, пугающим и отталкивающим. В чертах ужасного лица ощущалась живая, какая-то магнетическая энергия, и мы застыли перед статуей, направив на нее свет фонарей и погрузившись в тяжкие размышления. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем тишину нарушило неправдоподобное, немыслимое на океанском дне событие: из-за наших спин донесся громкий, презрительный смех.

Как я уже объяснил, ни один звук из внешней среды не проникал сквозь герметичные стеклянные скафандры. Точно так же ни одно произнесенное нами слово не могло быть услышано другим человеком. И все же издевательский смех достиг слуха каждого из нас. Пораженные, мы одновременно обернулись и, потрясенные необыкновенным зрелищем, застыли в неподвижности.

Прислонившись к одной из колонн и скрестив руки на груди, в заполненном водой зале стоял человек без всякого специального снаряжения и смотрел на нас с выражением откровенной ненависти на смуглом лице. Я назвал это явление человеком, однако оно не походило ни на одного из людей, встреченных мною на жизненном пути. А тот противоестественный факт, что обитатель дворца отличался способностью свободно дышать и даже говорить под водой, а его зычный голос звучал с особенной, недоступной человеку силой, убеждал в верности предположения: невесть откуда возникший господин во всем отличался от нас. Внешне, правда, он выглядел обычным человеком, хотя обладал огромным ростом — не меньше семи футов — и атлетическим телосложением, что подчеркивалось безупречным облегающим костюмом из черной блестящей кожи. Смуглое лицо напоминало лик бронзовой статуи, созданной искусным мастером, задумавшим отобразить в творении всю мощь характера и в то же время все зло, которое способны нести человеческие черты. Лицо незнакомца не выглядело ни обрюзгшим, ни чувственным, ни сладострастным, поскольку эти характеристики свидетельствуют о слабости, а в облике поразительного человекоподобного явления слабость полностью отсутствовала. Напротив, хозяин дворца отличался поразительной красотой: орлиный нос, густые темные брови, пылающие внутренним огнем черные глаза. Именно безжалостные, полные злобы глаза в сочетании с безупречным, но жестоким, с узкими прямыми губами ртом делали лицо столь пугающим. При первом же взгляде становилось ясно, что, несмотря на красоту, могущественный подводный обитатель воплощал зло и порок: взгляд его нес угрозу, улыбка выражала презрение, а смех напоминал грубый издевательский хохот.

— Итак, джентльмены, — обратился к нам незнакомец на прекрасном английском языке; голосом, прозвучавшим настолько отчетливо, что показалось, будто мы вернулись на землю. — В недавнем прошлом вы пережили удивительное приключение. Возможно, в ближайшем будущем вас ожидает еще одно, более захватывающее событие, хотя передо мной стоит приятная задача положить ему неотвратимый и внезапный конец. Боюсь, что наш разговор получится односторонним: ни ответить, ни возразить мне вы не сможете. Но поскольку я в состоянии свободно читать мысли любых собеседников и знаю о вас все, недопонимания опасаться не стоит. Однако предупреждаю: вам предстоит многому, очень многому научиться.

Мы застыли в беспомощном изумлении, страдая из-за отсутствия возможности сравнить личные впечатления от облеченной в человеческий образ поразительной сущности, с которой так неожиданно столкнулись. И вновь послышался издевательский смех, а затем прозвучали унизительные слова:

— Да, понимаю: молчать в такой ситуации действительно тяжело. Но вы вдоволь наговоритесь, когда вернетесь к атлантам, в их жалкую нору. Хочу, чтобы вы непременно увиделись с ними и передали мое послание. Если бы не послание, думаю, визит в мой дворец стал бы последним нелепым поступком вашей пустой, безрассудной жизни. Но прежде всего хочу кое-что пояснить. Обращаюсь к вам, профессор Маракот, как к старшему и мудрейшему члену экспедиции, хотя трудно назвать мудрым человека, по доброй воле отправившегося на столь опасную прогулку. Вы хорошо меня слышите, не так ли? Для ответа достаточно небольшого кивка или отрицательного движения головой.

Конечно же, вам известно, кто я такой, но, судя по всему, мой дворец вы обнаружили недавно. Никому не дано думать или говорить о моей персоне без того, чтобы я не узнал содержания мыслей или речей. Никто не способен вторгнуться в этот старый дом и бесцеремонно нарушить мое личное пространство, чтобы не вызвать меня своим грубым появлением. Вот почему зарывшиеся в землю убогие существа обходят дворец стороной и хотят, чтобы вы делали то же самое. Конечно, было бы значительно умнее прислушаться к их советам. Но вы меня вызвали, а, однажды снизойдя, ухожу я не скоро.

Понимаю: возбужденный крошечным зернышком земной науки жалкий умишко чрезмерно напрягается, пытаясь урегулировать неразрешимую проблему моего существования. Прежде всего, каким образом мне удается жить здесь без кислорода? Дело в том, что живу я вовсе не здесь, а наверху, в огромном мире людей, под ярким солнцем. Сюда же спускаюсь только в тех редких случаях, когда меня вызывают намеренно или невольно, как вызвали вы. Но дышу я кислородом, которого в воде растворено ничуть не меньше, чем в воздухе на вершине горы. Некоторые из земных тварей способны подолгу существовать без работы легких. Например, каталептик месяцами лежит бездыханным. В этом отношении я похож на него, но, как видите, в полной мере сохраняю сознание и активность.

Далее. Вы не понимаете, каким образом можете меня слышать. Но разве суть беспроводной передачи сигнала заключается не в том, что из эфира он переходит прямиком в воздух? Вот так и я способен обращать собственные эфирные слова в воздействующие на слух колебания в ваших неуклюжих, хотя и достаточно прочных стеклянных колпаках.

Теперь несколько слов об удивившем вас английском языке. Надеюсь, он достаточно хорош. Я провел на земле немало времени. Надо признаться, крайне утомительного времени. Хотите точно знать сколько? Идет ли сейчас одиннадцатое или двенадцатое тысячелетие? Полагаю, двенадцатое. Так что этого немалого срока вполне достаточно, чтобы выучить все земные наречия. Впрочем, должен признаться, что на близком вам английском языке я изъясняюсь ничуть не лучше, чем на множестве остальных.

Итак, удалось ли мне ответить хотя бы на некоторые из ваших вопросов? Очень хорошо. Даже если не смогу услышать ответ, то без труда увижу утвердительный кивок. Впрочем, вполне достаточно лишь краткой мысли. А сейчас должен сказать нечто более серьезное. Я — Баал-сипа. Темноликий Властелин. Тот, кто настолько глубоко проник в сокровенные тайны природы, что способен оттолкнуть саму смерть. Я так обустроил собственную жизнь, что не смогу умереть, даже если захочу. Причиной моего конца способна стать только еще более сильная воля. О, жалкие трусливые люди! Не тратьте время на молитвы об избавлении от кончины! Возможно, смерть кажется вам ужасной, однако вечная жизнь несравнимо страшнее. Представьте только: я обречен длить и длить собственное существование, в то время как мимо, постоянно сменяясь, проходит бесконечная человеческая процессия — что может быть мрачнее? Сидеть на обочине истории и наблюдать за вечным движением или двигаться самому, оставляя вас за спиной. Стоит ли удивляться тому обстоятельству, что сердце мое почернело и ожесточилось, что я проклинаю все глупое, мелочное людское стадо? Да, при каждой возможности я стараюсь навредить безмозглым баранам. Почему же я не должен этого делать, если душа исполнена ненависти к любому проявлению жизни?

Должно быть, вы хотите знать, каким образом я способен причинить зло. Ответ прост: я носитель высших сил, причем сил далеко не малых; умею управлять скудными людскими умами; способен властвовать над огромной толпой, безусловно подчиняя ее своей могучей воле. Я всегда там, где зреет зло. Именно я посылал в бой дикое войско гуннов, когда те превратили в руины половину Европы. Гнал вперед безжалостных сарацинов, во имя веры жестоко убивавших каждого, кто осмеливался им противостоять. В 1572 году в ночь святого Варфоломея руководил кровавой расправой над гугенотами. Организовывал варварскую торговлю рабами. Подстрекал глупцов сжечь десятки тысяч молодых красивых женщин, безосновательно обвинив их в колдовстве и назвав ведьмами. Представал тем самым высоким смуглым человеком, который вел по залитым кровью улицам Парижа одичавшую, утратившую разум толпу. Конечно, столь удобные для проявления злобного гения исторические условия складываются нечасто: в последнее время самым милым моему сердцу, привлекательным для моих развлечений местом стала Россия. Кстати, вот откуда я только что вернулся. Развлекаясь в огромной, холодной, лишенной сострадания стране, я почти забыл о существовании крошечной колонии здешних океанских крыс. Несчастные существа зарылись в грязь и пытаются сохранить кое-какие умения и легенды той великой земли, где жизнь расцветала, как никогда прежде. И вот вы напомнили мне о них, поскольку этот старый дом по-прежнему соединен неведомыми вам личными вибрациями с тем человеком, который его построил и полюбил. Я узнал, что во дворец вошли чужаки, навел справки и без промедления явился, чтобы изгнать непрошеных гостей. А оказавшись здесь впервые за тысячу лет, вспомнил о подводном народе. Что и говорить: атланты протянули достаточно долго; пожалуй, настало им время уйти. Эти люди выжили благодаря мощи моего главного врага — того, кто упорно противостоял мне при жизни и построил ковчег для спасения от катастрофы, погубившей всех, кроме его преданных последователей. Конечно, пережил падение Атлантиды и ваш покорный слуга. Их спасла великая мудрость Варда, а меня — столь же великая собственная сила. Однако настает час, когда моя сила должна уничтожить далеких потомков тех немногих счастливцев, которых избавил от гибели мудрец, и этим навсегда завершить историю.

Темноликий Властитель достал из-за пазухи манускрипт и протянул профессору Маракоту с такими словами:

— Передайте это послание вождю водяных крыс. Сожалею, что вам, джентльмены, придется разделить их судьбу, но поскольку именно вы послужили причиной несчастья кротких атлантов, то таким способом всего лишь восторжествует справедливость. Увидимся позже. А пока объясню смысл всех этих картин и барельефов, чтобы вы смогли представить, на какую высоту я поднял Атлантиду за время своего правления. Здесь же найдутся свидетельства манер и обычаев следовавших за мной людей. Они вели разнообразную, яркую, полную развлечений и наслаждений жизнь. В нынешнее скучное время подобное времяпрепровождение назвали бы оргией порока. Можете называть как вам угодно, но я создал многочисленные удовольствия, с неиссякаемой готовностью принимал в них участие и по-прежнему ни о чем не жалею. Если бы смог, повторил бы все с самого начала — разумеется, кроме окаянного дара вечной жизни. В этом отношении Вард, которого я не устаю проклинать и которого следовало убить прежде, чем ненавистный проповедник обрел свое могущество и направил атлантов против меня, оказался значительно мудрее и прозорливее. Он по-прежнему посещает землю, но не в человеческом обличье, а в качестве духа. На этом я заканчиваю свою речь и удаляюсь. Вас привело в мой дворец любопытство. Надеюсь, что смог в полной мере его удовлетворить.

С этими словами Темноликий Властитель исчез. Да, буквально растворился в воздухе перед нашими ошеломленными взорами, и произошло это не моментально: сначала высокая статная фигура отделилась от колонны, а затем контур ее медленно расплылся. Горящие глаза померкли, безупречные черты лица утратили недавнюю четкость. Спустя пару минут он превратился в вихревое облако и взлетел сквозь толщу наполнявшей ужасный зал затхлой воды. Невероятный образ бесследно испарился, а мы остались стоять в неподвижности, растерянно глядя друг на друга и изумленно размышляя о преподносимых жизнью необыкновенных переживаниях и непостижимых возможностях.

Мы не стали задерживаться в пугающем месте. Дворец мгновенно стал мрачным, неприветливым. Больше того, я сумел снять с плеча Билла одного из ядовитых фиолетовых слизней, но сам не успел избежать болезненного плевка огромного желтого двустворчатого моллюска. Пока мы с трудом выбирались на волю, напоследок я снова взглянул на покрывавшие стены отвратительные барельефы — работу нечистого духа! — и бросился догонять товарищей, чтобы вместе с ними бежать прочь по длинному узкому коридору, проклиная ту минуту, когда любопытство заставило нас сюда явиться. Не могу передать, какую огромную радость мы испытали, наконец-то оказавшись в фосфоресцирующем свете подводной долины и снова увидев вокруг чистую прозрачную воду! А уже через час благополучно вернулись домой, сняли скафандры, собрались в своей комнате и устроили экстренное совещание. Мы с профессором настолько глубоко переживали недавний опыт, что с трудом облекали в слова собственные мысли, и только неистребимое жизнелюбие Билла Сканлэна по-прежнему поддерживало силы нашего надежного товарища.

— Вот так так! — воскликнул неунывающий механик. — Теперь уж нам ни за что не избавиться от этого. Кажется, парень — большая шишка в аду. Что и говорить, со всеми этими картинками, статуями и прочим он мог бы выставить даже надзирателя за кварталом красных фонарей сущей дешевкой! Вопрос в том, что теперь делать с нашим новым знакомым.

Профессор Маракот долго сидел в задумчивости, а потом, словно очнувшись от гипноза, вызвал звонком служителя в желтых одеждах.

— Мэнд, — произнес он лаконично, и уже спустя минуту в комнату вошел наш друг. Профессор передал ему ненавистное послание.

Ни один человек не вызывал у меня более глубокого восхищения, чем Мэнд в этот судьбоносный момент. Своим ненасытным любопытством мы навлекли на него самого и на весь его народ не имеющую оправдания смертельную угрозу. Мы — совершенно чужие люди, которых он спас, когда всякая надежда на спасение уже была потеряна. И все же, с каменным выражением лица прочитав смертельный приговор, мужественный вождь посмотрел на нас без тени упрека в печальных карих глазах. Потом в отчаянье покачал головой.

— Баал-сипа! Баал-сипа! — проговорил он горестно и судорожно прижал ладони к глазам, как будто пытаясь избавиться от жуткого видения. Словно сраженный обрушившимся несчастьем, старец побежал по комнате и наконец бросился за дверь, чтобы прочитать соплеменникам роковое письмо. А через пару минут мы услышали набат колокола, призывавший всех немедленно собраться в главном зале.

— Нам тоже надо идти? — спросил я.

Профессор Маракот безнадежно покачал головой.

— Чем мы сможем помочь? И что смогут сделать они? Разве существует хотя бы малая вероятность противостоять тому, кто обладает демонической силой?

— Шансов у нас столько же, сколько у стайки кроликов перед лаской, — заключил Билл Сканлэн. — Но, честное слово, раз уж мы виноваты, значит, и обязаны найти выход. Пробудили дьявола и переложили груз ответственности на добрых людей, которые нас спасли? Нет, братцы, не пойдет.

— И что же ты предлагаешь? — встрепенулся я, поскольку за витиеватым рассуждением легкомысленного с виду приятеля уловил сильную, практичную волю современного, уверенного в себе человека.

— Пока ничего, — пожал плечами Билл. — И все же он может оказаться не настолько неуязвимым, как полагает сам. Как правило, с годами в любом, даже самом надежном механизме что-то да изнашивается, а если верить его словам, лет ему немало. Есть надежда, что жизнь успела его изрядно потрепать.

— По-твоему, имеет смысл применить против него силу?

— Безумие! — лаконично высказал авторитетное мнение профессор.

Сканлэн подошел к своему шкафу, а когда повернулся, мы увидели у него в руке шестизарядный револьвер.

— Как насчет этого? Нашел полезную штуковину на затонувшем «Стратфорде» и подумал, что в экстренной ситуации она сможет пригодиться. Здесь двенадцать патронов. Что, если понаделать в парне дюжину хороших круглых дырок? Может быть, тогда он растеряет хотя бы часть своей хваленой магии. О господи, что это?

Сканлэн выронил револьвер и, корчась от боли, сжал левой рукой запястье правой. Ладонь охватили мучительные судороги. Попытавшись снять спазмы массажем, мы с профессором ощутили, как окаменели и стянулись в тугой узел мускулы, а вены спутались клубком подобно корням дерева. В болевом шоке лоб несчастного страдальца покрылся холодным потом. Наконец, униженный и измученный, Билл рухнул на кровать.

— Все, с меня хватит, — пробормотал он невнятно. — Сдаюсь. Да, спасибо, уже не так больно. Но Уильям Сканлэн в нокауте. Он выучил свой урок. Судя по всему, ад не одолеть даже шестизарядным револьвером; не стоит и пытаться. Отныне и впредь признаю победу черной силы.

— Да уж, вам преподали достойный урок, Сканлэн, — мудро согласился профессор Маракот. — Весьма наглядный и убедительный.

— Значит, считаете, что сопротивление бесполезно?

— А разве можно что-нибудь сделать, если, судя по всему, враг действительно видит каждый наш шаг и слышит каждое слово? Но все же не стоит отчаиваться. — На пару мгновений учитель задумался, а потом продолжил более уверенно: — Пожалуй, Сканлэн, некоторое время вам лучше провести в комнате: лежите и отдыхайте. После столь глубокого морального и физического потрясения прийти в себя очень нелегко.

— Если придумаете что-нибудь толковое, рассчитывайте на меня, хотя, судя по всему, лучше обойтись без применения силы, — храбро ответил Билл. Однако осунувшееся лицо, трясущиеся губы и безвольно повисшие руки нашего товарища выдали боль и слабость.

— Пока для вас работы не предвидится. Вы уже и так оказали немалую услугу: по крайней мере, на печальном опыте мы узнали, чего именно нельзя делать: ни открыто сопротивляться, ни, тем более, нападать на врага. Прямой путь ведет в тупик. Следует действовать на другом уровне: на уровне духа. Вы, Хедли, оставайтесь здесь и приглядывайте за Сканлэном, а я пойду в комнату, которую считаю своей лабораторией. Пожалуй, в одиночестве и в тишине я скорее пойму, как необходимо поступить.

Мы с Биллом Сканлэном давно привыкли во всем доверять профессору, безоговорочно полагаясь на его выдающийся аналитический ум и неистощимую изобретательность. Если в принципе человеку было дано найти выход из сложившейся трагической ситуации, то этим человеком не мог стать никто другой, кроме Маракота. И все же в тот момент мы оба ясно осознали, что переступили порог человеческих возможностей, а перед лицом сверхъестественной силы почувствовали себя беспомощными детьми. Вскоре Сканлэн забылся тяжелым, болезненным сном. Сидя возле товарища, я задумался не столько о том, как избежать следующего удара, сколько о том, когда неминуемый удар последует и какую форму примет. Оставалось одно: ждать, что в любой момент крепкая крыша ковчега провалится, стены рухнут, и темные воды глубочайшей вулканической впадины сомкнутся над головами тех, кто веками и тысячелетиями с нечеловеческим упорством противостоял могучим силам природы.

Внезапно вновь раздался властный набат большого колокола. Резкий, тревожный звук не позволил нам остаться на месте. Я тут же подскочил, а проснувшийся Сканлэн сел в постели. По древнему ковчегу разнесся не обычный, уже ставший знакомым призывный звон: неровный, прерывистый ритм потребовал всеобщего повиновения. Явиться на общий совет должен был каждый, причем без малейшего промедления. Такой приказ отдал угрожающий в своей настойчивости голос колокола.

— Спешите все! Не медлите! Бросьте свои дела и скорее бегите сюда! — требовал беспокойный глашатай.

— Послушай, Сайрус, — обратился ко мне Билл, против обыкновения назвав по имени. — Наверное, нам с тобой тоже следует присоединиться. Похоже, там затевается что-то важное.

— Но чем мы способны помочь? — растерянно спросил я.

— Не исключено, что один наш вид придаст людям храбрости. Во всяком случае, они не примут нас за трусов. Но куда же делся профессор?

— Пошел в лабораторию. Ты прав, Билл. В этот час мы должны быть вместе со всеми и показать, что готовы разделить общую судьбу.

— Кажется, атланты все еще на нас надеются. Конечно, знают и умеют они намного больше нашего, но мы-то куда смелее! Скажу так: эти ребята покорно берут то, что им дают, а мы постоянно пытаемся что-то придумать собственными мозгами и добыть своими руками. Так что, по мне, потоп так потоп.

Однако на подступах к двери нас ожидало непредвиденное препятствие: на пути стоял профессор Маракот. Но оставался ли он тем сосредоточенным, замкнутым ученым, которого мы знали прежде? В эту минуту черты властного лица излучали новую силу и несгибаемую решимость. Углубленный в себя исследователь исчез, а вместо него нашим изумленным взорам предстал сверхчеловек — великий вождь с могучей душой, способный подчинить всех вокруг собственной непреодолимой воле.

— Итак, друзья, необходима наша помощь, — с мужественным спокойствием заключил профессор. — Еще не все потеряно. Но идите сейчас же, чтобы не оказалось слишком поздно. Потом все объясню — конечно, если «потом» все-таки наступит. Да-да, мы идем.

Последние слова в сопровождении соответствующих жестов относились уже не к нам, а к нескольким обезумевшим от ужаса атлантам. Они появились возле двери и, от страха утратив дар речи, знаками умоляли нас последовать за ними. Как справедливо заметил Сканлэн, мы уже несколько раз доказали, что способны соображать лучше и действовать быстрее веками существовавших в изоляции подводных жителей. В час опасности они всерьез рассчитывали на наш острый земной ум и нашу закаленную испытаниями, непоколебимую стойкость. Войдя в переполненный зал и заняв специально приготовленные места в первом ряду, мы услышали приглушенный гул всеобщего удовлетворения.

Если в наших душах действительно родилось стремление помочь, то появиться здесь было необходимо. На подиуме уже стоял устрашающий соперник и с жестокой, демонической улыбкой взирал на сжавшийся от ужаса народ. Я тут же вспомнил слова Сканлэна: стайка кроликов перед лаской. Сбившись в тесную толпу, подводные обитатели беспомощно прижимались друг к другу и широко раскрытыми, застывшими от безысходности глазами снизу вверх смотрели на возвышавшуюся могучую фигуру и точно высеченное из куска гранита красивое безжалостное лицо. Никогда не забуду полукруглый амфитеатр с рядами испуганных, измученных страхом людей, чьи неподвижные взгляды, словно в зловещем заклятье, сосредоточились на центральном подиуме. Казалось, что вечный разрушитель уже провозгласил их судьбу, и теперь оставалось лишь безропотно ждать исполнения приговора. Мэнд стоял в покорном смирении и робко уговаривал свой народ вести себя достойно, однако не составляло труда заметить, что лишенные уверенности слова свидетельствовали о полной капитуляции и лишь придавали чудовищу дополнительные силы. Вот злобный пришелец прервал вождя несколькими резкими восклицаниями и воздел правую руку. По залу прокатился крик отчаянья.

В этот роковой миг на подиум стремительно поднялся профессор Маракот. Мы с изумлением увидели, что некое чудо изменило учителя до неузнаваемости. Сейчас он обладал походкой и жестами юноши, но в то же время умудренное жизненным опытом лицо выражало такую бескрайнюю мощь, которая никогда прежде не освещала человеческие черты. Профессор решительно приблизился к Темноликому Властителю, а тот посмотрел на него так, как будто не верил собственным глазам.

— Итак, маленький человек, что ты намерен мне сказать? — презрительно осведомился враг.

— Намерен заявить, что пробил твой последний час, — произнес Маракот с непоколебимой твердостью не сомневающегося в своем могуществе героя. — Уходи! Спускайся в адскую бездну: она давно ждет тебя. Ты — князь тьмы, так ступай же туда, где царствует тьма.

В глазах демона вспыхнул мрачный огонь.

— Когда мой час настанет, если это вообще случится, то приговор я услышу не из уст жалкого смертного, — последовал высокомерный ответ. — Какой властью обладаешь ты, человек, чтобы хотя бы на миг противостоять тому, кто обитает в тайных сферах природы? Кажется, ты забыл, что единственным смертельным ударом я способен поразить врага на месте.

Профессор Маракот без малейшего трепета посмотрел в жуткие глаза. Больше того, мне показалось, что гигант не выдержал твердого взгляда и вздрогнул.

— Несчастное исчадье ада, — проговорил учитель. — Ты даже не подозреваешь, что именно я обладаю достаточной мощью и волей, чтобы уничтожить тебя на месте. Слишком долго ты терзал мир своим мрачным присутствием, служил черным чумным пятном, отравляющим все доброе и прекрасное, что есть на свете. Как только бесследно исчезнешь, людские сердца забьются легче, а солнце воссияет ярче.

— Что означают твои самоуверенные слова? Кто ты такой, чтобы произносить пророчества? — вымолвил Темноликий Властитель без прежней уверенности.

— Ты говоришь о тайном знании. Открыть тебе то, что лежит в основе вечной справедливости? Суть заключается в простой истине: на каждом из уровней добро оказывается сильнее зла. В честной борьбе ангел всегда победит демона. В этот миг я существую на том же уровне, на котором ты так долго пребывал в одиночестве, и обладаю мощью, равной мощи завоевателя. Нечеловеческая сила дана мне свыше. Поэтому повторяю: убирайся прочь! Назад в ад, откуда ты пришел! Ступай в бездну! Провались в огненную пропасть!

Произошло чудо. Через минуту или чуть позже — можно ли судить о времени в подобные судьбоносные моменты? — смертный человек и демон стояли неподвижно, словно две статуи, и с выражением непреклонной воли на лицах, одно из которых излучало свет, а другое погружало во мрак, испепеляли друг друга исполненными презрения взглядами. И вдруг Темноликий Властитель сдался, в неописуемом гневе воздел руки и с ненавистью произнес:

— Ах, это ты, Вард! Узнаю твои дела и твою манеру. Проклинаю, проклинаю!

В следующий миг зычный голос ослаб, высокая темная фигура утратила четкость очертаний, голова бессильно пала на грудь, колени подкосились. Лишившись устойчивости, он начал безвольно оседать, на глазах всего подводного народа теряя форму. Сначала он выглядел как скорчившийся от боли человек, затем превратился в темную бесформенную массу и, наконец, внезапно перешел в состояние полужидкой черной гнилостной кучи, оставившей на подиуме грязное пятно и осквернившей воздух омерзительными испарениями. В ту же минуту мы с Биллом Сканлэном бросились к профессору Маракоту: до предела истощенный, наш спаситель с глухим стоном рухнул без сил.

— Мы победили! Победили! — пробормотал он невнятно, а уже в следующий миг утратил дар речи и застыл, лишившись чувств.

Так колония атлантов получила избавление от самой страшной опасности, а мир навсегда очистился от зловещего присутствия. Только спустя несколько дней профессор Маракот пришел в сознание и окреп настолько, что смог поведать нам фантастическую историю обретения высшей силы. Даю вам честное слово: если бы я собственными глазами не увидел последнего, решающего поединка человека и демона, то счел бы этот рассказ бредом больного сознания. Готов утверждать, что сверхъестественная мощь покинула профессора Маракота вместе с вызвавшим ее победным противостоянием, и он снова стал тем самым спокойным, тихим, сдержанным человеком, которого мы давно и хорошо знали.

— Представить только, что это великое событие случилось со мной! — изумленно заключил он. — С убежденным материалистом, настолько глубоко погрузившимся в изучение конкретных проявлений природы, что невидимый мир никогда не существовал в моей философии! И вот так внезапно обрушилась основополагающая теория всей моей жизни!

— Думаю, все мы многому научились, — заметил Сканлэн. — Ей-же-ей, если когда-нибудь удастся вернуться в родной городок, мне найдется что порассказать ребятам.

— Если не хочешь приобрести репутацию величайшего лгуна Америки, то лучше скромно помалкивай, — посоветовал я. — Разве мы с тобой поверили бы человеку, услышав от него подобную историю?

— Уж это вряд ли. Эх, профессор, как же вы сковырнули этого долговязого выскочку! Попали ровно в десятку. Возврата уже не будет; взяли да и столкнули его с поверхности земли. Не знаю, в каких краях он теперь обитает, но для Билла Сканлэна там места нет.

— Послушайте же, что именно произошло до той решающей сцены, благодарными свидетелями которой вы стали, — ответил профессор Маракот. — Вы, должно быть, помните, что я оставил вас и ушел в лабораторию. Долго сидел в состоянии безнадежной задумчивости, вспоминая все, что когда-либо читал о черной магии и оккультных практиках. Припомнил, в частности, что при встрече на одном уровне белое начало всегда побеждает черное. Проблема заключалась в том, что Темноликий Властитель находился на значительно более сильном (чтобы не сказать высоком) уровне, чем мы с вами. И это фатальное превосходство решало исход противостояния.

Не зная, как преодолеть тяжелые обстоятельства, я бросился на кушетку и принялся молиться. Да, не смейтесь: закоренелый материалист взмолился о помощи свыше. Когда достигаешь предела человеческих возможностей, что еще остается сделать, кроме как в последней надежде воздеть руки к облакам? Так вот, я долго молился, и чудесным образом молитва моя получила ответ.

Неожиданно я почувствовал, что кроме меня в комнате есть кто-то еще. И правда, передо мной стоял высокий человек — такой же смуглый, как воплощение зла, с которым мы боролись, но только с сиявшим великодушием и любовью ласковым бородатым лицом. Он излучал ничуть не меньшую силу, однако сила эта принадлежала добру, и под ее воздействием зло растворялось, как облака под солнцем. Он смотрел на меня все понимающими темными глазами, а я не мог отвести потрясенного взгляда от прекрасного мудрого лица. Какая-то высшая сила — то ли вдохновение, то ли интуиция — подсказала, что мне явился дух того великого прозорливого атланта, который посвятил жизнь борьбе с вселенским пороком. Поняв, что не в силах остановить разрушение родной страны, он позаботился о том, чтобы самые достойные граждане смогли выжить и продолжить род, даже если придется навеки погрузиться на дно океана. И вот сейчас вождь явился, чтобы предотвратить уничтожение созданного им мира и гибель его детей. С неожиданной надеждой я осознал это так ясно, словно он сам простыми, доходчивыми словами объяснил свое намерение. Немного постояв рядом, Вард подошел и возложил ладони мне на голову. Не сомневаюсь, что таким способом он передал слабому человеку всю свою доблесть и мощь. Сила его огнем промчалась по моим венам. В тот миг ничто в мире не казалось невозможным. Отныне я обладал достаточной волей и сверхчеловеческим могуществом, чтобы сотворить чудо. И вот прозвучал призывный колокол: решающий момент настал. Как только я уверенно встал с кушетки, дух Варда одобрительно улыбнулся и покинул комнату. Мне же оставалось одно: прийти в зал, где произошло то, что вы увидели собственными глазами.

— Итак, сэр, — заключил я, — своим благородным деянием вы, несомненно, заслужили высочайшую репутацию. Если пожелаете стать здесь богом, думаю, трудностей не возникнет.

— Вам-то все сошло с рук, не то что мне, — огорченно признался Билл Сканлэн. — Но почему же адский парень не прочитал ваши мысли? Ведь как только я схватился за револьвер, то тут же получил оплеуху. А вы поставили его в тупик.

— Должно быть, вы тогда пребывали на материальном уровне, а мы с ним сразились на уровне духовном, — задумчиво ответил профессор Маракот. — Подобные случаи учат смирению. Лишь коснувшись проявления высших сфер, можно в полной мере осознать, на какой низкой ступени творения мы находимся. Что ж, мною был получен поистине знаменательный урок! Впредь предстоит доказать, что я как следует его усвоил.

Вот такой удивительный опыт мы приобрели в подводной стране атлантов. Вскоре в возбужденных умах родилась идея отправить на землю послание, а спустя некоторое время удалось изобрести способ возвращения в подлунный мир с помощью наполненных легчайшим газом стеклянных шаров. О том, как нас встретили на поверхности океана, а затем и на твердой земле, я уже рассказал. Вернувшись в привычные условия, каждый из нас с головой ушел в собственную жизнь. Профессор Маракот всерьез собирается совершить новое глубоководное погружение, чтобы получить фактический материал для интересующего его исследования по одному из малоизученных разделов ихтиологии. Гениальный механик Билл Сканлэн вернулся в Америку, женился на своей девушке из Филадельфии и получил повышение по службе в компании «Меррибэнкс». Насколько мне известно, о новых приключениях он не мечтает. Что же касается вашего покорного слуги, Сайруса Хедли… должен признаться, что океан подарил мне драгоценнейшую из своих жемчужин. Ничего другого от жизни я не прошу.

— Ну конечно он не придет! — с досадой в голосе проговорила Лаура Макинтайр.

— Почему же?

— Да посмотри, какая погода! Просто ужас!

Она не успела договорить, как снежный вихрь с глухим шумом ударил в уютное, завешенное красной шторой окно; протяжно завыл, засвистел ветер в ветвях огромных заснеженных вязов, росших вдоль всей садовой ограды.

Роберт Макинтайр отложил эскиз, над которым работал, и, взяв в руки лампу, стал вглядываться в темноту за окном. Длинные и словно мертвые сучья безлистых деревьев качались и дрожали, еле видимые за снежной бурей.

Сидя с вышиваньем у камина, сестра взглянула на профиль Роберта, силуэтом выступавший на фоне яркого света. Красивое лицо — молодое, свежее, с правильными чертами, волнистые каштановые волосы зачесаны назад и падают завитками на плечи — таким обычно и представляешь себе художника. Во всем его облике чувствуется утонченность: глаза с еле заметными морщинками в уголках, элегантное пенсне в золотой оправе, черная бархатная куртка, на рукав которой так мягко лег свет лампы. Только в разрезе рта что-то грубоватое, намек на какую-то слабость характера — нечто такое, что, по мнению некоторых, и в том числе сестры Роберта, портило прелесть и изящество его лица. Впрочем, об этом не раз говорил и сам Роберт, — как подумаешь, что каждый смертный наследует все нравственные и телесные пороки бесчисленных прошлых поколений, то, право, счастлив тот, кого природа не заставила расплачиваться за грехи предков.

Неумолимый кредитор этот, надо сказать, не пощадил и Лауры, но верхняя часть лица у нее отличалась такой совершенной красотой, что недостатки в остальных чертах замечались не сразу. Волосы у нее были темнее, чем у брата, ее густые локоны казались совершенно черными, пока по ним не скользнул свет лампы. Изящное, немного капризное лицо, тонко очерченные брови, умные, насмешливые глаза — в отдельности все было безупречно, и тем не менее всякий, взглянув на Лауру, смутно ощущал в ее внешности какое-то нарушение гармонии — то ли в чертах лица, то ли в его выражении. Всматриваясь внимательнее, можно было заметить, что нижняя губка у нее слегка оттопырена и уголки рта опущены — недостаток сам по себе незначительный, но из-за него лицо, которое могло быть прекрасным, казалось всего лишь миловидным. Сейчас на нем было написано недовольство и досада. Лаура сидела, откинувшись в кресле, бросив на колени суровое полотно и мотки разноцветного шелка и заложив за голову руки, белоснежные, с мягкими розовыми локотками.

— Он не придет, я уверена, — повторила она.

— Ну что за вздор, Лаура! Разумеется, придет. Чтобы моряк испугался ненастья!

— Ш-ш… — Лаура подняла палец, на губах у нее заиграла торжествующая улыбка, которая, однако, тут же уступила место прежнему выражению разочарования. — Это всего-навсего папа, — пробормотала она.

В передней послышалось шарканье подошв, и в гостиную, волоча ноги, вошел хилый, небольшого роста человек в сильно поношенных комнатных туфлях. У Макинтайра-старшего был бегающий взгляд, редкая, растрепанная, рыжая с проседью бородка, бледная, унылая физиономия. Житейские невзгоды и слабое здоровье наложили на него свою печать. Десятью годами ранее Макинтайр был одним из самых крупных и самых богатых оружейных фабрикантов в Бирмингеме, но длинный ряд коммерческих неудач в конце концов привел его к банкротству. Смерть жены в тот самый день, когда Макинтайра объявили несостоятельным, переполнила чашу бед, и с тех пор с его бледного, осунувшегося лица не сходило выражение растерянности и придавленности — свидетельство некоторого душевного расстройства. Финансовый крах был полный, и семья впала бы в совершенную нищету, не получи они как раз в это время от брата миссис Макинтайр, сумевшего нажить состояние в Австралии, небольшое наследство — ежегодную ренту в двести фунтов каждому из детей. Соединив свои доходы и перебравшись в небольшой домик в Тэмфилде — тихом местечке в четырнадцати милях от Бирмингема, — Макинтайры могли жить с относительным комфортом. Перемену, однако, остро ощущали все члены семьи. Роберт, которому пришлось отказаться от всякой роскоши, столь милой сердцу художника, должен был теперь ломать голову над тем, как бы извлечь средства к существованию из того, что прежде являлось лишь прихотью. Но особенно чувствительной перемена была для его сестры: Лаура хмуро сдвигала брови, выслушивая соболезнования друзей, и ей казались невыносимо скучными поля и дороги Тэмфилда после шумной жизни в Бирмингеме. Недовольство детей усугублялось поведением отца. Вся его жизнь теперь проходила в том, что он непрестанно оплакивал злую судьбу, а утешения искал то в молитвеннике, то в графинчике.

Для Лауры, впрочем, жизнь в Тэмфилде все же имела и свою приятную сторону, но и этого ей скоро предстояло лишиться. Макинтайры переселились именно в эту глухую деревушку только потому, что сюда назначен был приходским викарием старый их друг, преподобный Джон Сперлинг. Гектор Сперлинг, старший его сын и ровесник Лауры, был помолвлен с ней несколько лет, и молодые люди уже собирались пожениться, когда внезапное разорение семьи Макинтайров нарушило все их планы. Гектор, морской офицер в чине младшего лейтенанта, находился в отпуске, и не проходило вечера, чтобы он не навестил «Зеленые Вязы», дом Макинтайров. Сегодня, однако, Лауре передали от жениха записку, в которой он сообщал, что получил неожиданный приказ на следующий же вечер вернуться на корабль, стоящий в Портсмуте. Гектор обещал забежать хотя бы на полчаса, попрощаться.

— А где Гектор? — сразу же спросил мистер Макинтайр, оглядывая комнату и мигая от яркого света.

— Не приходил, да и нечего ждать его в такую непогоду. В поле снега намело фута на два.

— Не приходил? Вот как! — закаркал старик, усаживаясь на кушетку. — Ну-ну! Не хватает еще, чтобы и они с отцом отреклись от нас. Только этого и остается ждать.

— Ну как ты можешь так говорить, папа! — воскликнула Лаура негодующе. — Они уже доказали нам свою преданность. Что бы они подумали о нас, если бы слышали твои слова?

— Послушай, Роберт, — сказал вдруг старик, не обращая никакого внимания на возмущение дочери. — Я, пожалуй, выпью рюмочку коньяку — всего один глоток, а то я, кажется, схватил простуду в этот холодище.

Роберт продолжал рисовать в альбоме, будто ничего не слыша, но Лаура подняла глаза от работы.

— К сожалению, папа, в доме нет ни капли коньяку, — сказала она сухо.

— Ах, Лаура, Лаура!.. — Старик покачал головой, как бы не столько рассерженный, сколько огорченный. — Ты уже не дитя, Лаура, ты взрослая девушка, хозяйка дома. Мы тебе доверяем, полагаемся на тебя. А ты оставляешь своего бедного брата, не говоря уж обо мне, твоем отце, без капли коньяку. Бог ты мой, что бы сказала твоя мать! Ты только представь себе: вдруг несчастный случай, внезапная болезнь, апоплексический удар! Ты берешь на себя огромную ответственность, Лаура, ты подвергаешь риску наше здоровье!

— Я почти не прикасаюсь к коньяку, — отрезал Роберт. — Для меня Лаура может его не запасать.

— Как лекарство коньяк незаменим. Употребляй, но не злоупотребляй — ты меня понимаешь, Роберт? В этом все дело. Ну, тогда я, пожалуй, загляну на полчасика в «Три голубка».

— Отец! — не выдержал молодой человек. — Неужели ты выйдешь из дому в такую погоду? Если уж тебе необходим коньяк, я пошлю Сару. Или схожу сам, или…

Хлоп! На лежавший перед ним альбом упала свернутая в шарик бумажка. Роберт развернул ее. «Бога ради, не удерживай его, пусть уходит!» — было нацарапано на ней карандашом.

— Во всяком случае, оденься потеплее, — продолжал Роберт, круто меняя позицию с чисто мужской неловкостью, от которой Лауру передернуло. — Может быть, на улице не так уж холодно, как кажется, и с пути тут у нас, слава богу, не собьешься, всего-то пройти сотню шагов.

Не переставая ворчать и бормотать что-то по адресу незаботливой дочери, старик Макинтайр натянул на себя пальто и окутал шарфом длинную, тощую шею. Едва он открыл дверь прихожей, как от резкого порыва холодного ветра замигали лампы. Пока старик брел по извилистой дорожке сада, сын и дочь молча прислушивались к его постепенно удаляющимся тяжелым шагам.

— С отцом становится все труднее, он просто невыносим, — проговорил наконец Роберт. — Не следовало его отпускать. Он там, чего доброго, выставит себя на посмешище.

— Но Гектор придет сегодня в последний раз, он ведь уезжает, — жалобно оправдывалась Лаура. — Вдруг бы они встретились? Гектор, конечно, сразу понял бы все. Поэтому мне и хотелось, чтобы отец ушел.

— В таком случае он ушел как нельзя более вовремя, — ответил брат. — Кажется, скрипнула калитка… слышишь?

Не успел он договорить, как снаружи послышался веселый возглас и тут же раздался громкий стук в окно. Роберт вышел в переднюю и, отворив наружную дверь, впустил высокого молодого человека; черная суконная куртка его была вся усыпана сверкающими снежинками. Прежде чем войти в маленькую, ярко освещенную гостиную, он, громко смеясь, отряхнулся, как большой пес, и счистил снег с сапог.

По лицу Гектора, по каждой его черточке, сразу видно было, что он моряк. Гладко выбритые верхняя губа и подбородок, небольшие бачки, прямой, решительный рот, твердые обветренные щеки — все говорило, что перед вами офицер английского флота. Ежедневно за обеденным столом во флотской столовой в Портсмуте можно увидеть с полсотни таких лиц, больше похожих одно на другое, чем лица родных братьев. Все эти моряки как будто отлиты по одному образцу, все они продукт определенной системы, которая учит смолоду полагаться на самого себя, закаляет стойкость и мужество. В общем, отличные экземпляры человеческой породы: быть может, не столь тонко отточенного интеллекта, как их собратья на суше, но люди честные, деятельные, готовые к подвигу. Гектор был отлично сложен, высок и строен. Зоркий взгляд серых глаз и энергичные, решительные манеры ясно говорили, что человек этот привык и приказывать и повиноваться.

— Получила мою записку? — обратился он к Лауре, едва войдя в комнату. — Что ж, приходится сниматься с якоря. Вот досада, а? Старику Смизерсу позарез нужны люди; он требует, чтобы я немедленно возвращался.

Сев рядом с Лаурой, Гектор положил загорелую руку на белую ручку девушки.

— Но на этот раз ненадолго, — продолжал он. — Рейс короткий: Мадейра, Гибралтар, Лиссабон — и восвояси. К марту, пожалуй, вернемся.

— Кажется, будто ты только вчера приехал домой…

— Бедная моя! Но теперь ждать немного. Смотри, Роберт, береги ее тут без меня. А когда я вернусь, то на этот раз уж окончательно, слышишь, Лаура? Бог с ними, с деньгами. Тысячи людей живут на меньшее. Совершенно не обязательно иметь целый дом. Зачем он нам? В Саутси можно снять отличные комнаты за два фунта в неделю. Макдугл, наш казначей, только что женился, а он получает всего тридцать шиллингов. Ты не побоишься, Лаура?

— Разумеется, нет.

— Почтенный мой старикан чересчур осторожен. «Подождать, подождать», других у него и слов нет. Но сегодня у меня с ним будет серьезный разговор. Я его уговорю, вот увидишь. А ты, Лаура, побеседуй на этот счет с твоим родителем. Роберт тебя поддержит. И вот тебе список портов и даты, когда мы будем туда заходить. Смотри, я надеюсь, что в каждом порту меня будет ждать письмо!

Гектор вытащил из бокового кармана кителя листок бумаги, но вместо того, чтобы передать девушке, уставился на него с величайшим изумлением.

— Ничего не понимаю!.. — проговорил он. — Посмотри-ка, Роберт, что это такое?

— Поднеси к свету. Ну что ж, банковый билет стоимостью в пятьдесят фунтов. Не вижу здесь ничего особо примечательного.

— Напротив, это более чем странно. Решительно отказываюсь понять, что все это значит.

— Постой-ка, Гектор, — сказала мисс Макинтайр, и в глазах у нее мелькнули озорные искорки. — И со мной сегодня тоже произошло кое-что странное. Держу пари на пару перчаток, что мое приключение интереснее твоего, хотя оно и не принесло столь приятных плодов, как твой банковый билет.

— Прекрасно! Принимаю вызов. Роберт будет судьей.

— Изложите ваше дело. — Молодой человек закрыл альбом и, подперев голову руками, принял шутливо-торжественный вид. — Даме — первое слово. Начинай, Лаура. Впрочем, я, кажется, уже догадываюсь, о чем ты хочешь рассказать.

— Случилось это сегодня утром, — сказала она. — Да, Гектор, ты еще, пожалуй, приревнуешь, я об этом и не подумала. Но тебе волноваться нечего, бедняга просто-напросто помешан.

— Да скажи, ради бога, что с тобой произошло? — спросил молодой офицер, переводя взгляд с банкового билета на невесту.

— Случай сам по себе безобидный, но, согласитесь, очень странный. Я вышла погулять, но тут пошел снег, и я укрылась под навесом, его поставили рабочие вблизи нового дома. Рабочих уже нет, постройка закончена, а владелец, говорят, приезжает завтра, но навес еще не успели разобрать. Я села там на какой-то ящик, как вдруг на дороге появляется человек, подходит ближе и останавливается под тем же навесом. Очень высокий, худой, лицо бледное, спокойное, на вид лет немногим больше тридцати, одет бедно, но выглядит джентльменом. Он что-то спросил о деревне, ее обитателях, я, конечно, ответила, и неожиданно мы с ним принялись оживленно болтать на самые разнообразные темы. Время летело так незаметно, я и забыла про метель, а незнакомец вдруг говорит мне, что снег перестал. И тут, когда я уже собралась уходить, знаете, что он сделал? Подошел ближе, грустно и задумчиво поглядел мне прямо в лицо и сказал: «Хотел бы я знать, полюбили бы вы меня, если бы у меня не было ни гроша за душой?» Как странно, правда? Я перепугалась и выбежала из-под навеса на дорогу — он не успел больше сказать ни слова. Но, право же, Гектор, тебе нечего принимать такой грозный вид. Теперь, когда я все это вспоминаю, мне ясно, что ни в манерах, ни в тоне моего незнакомца не было ничего предосудительного. Он просто размышлял вслух и не имел ни малейшего намерения оскорбить меня. Я убеждена, что он немного не в своем уме.

— Гм… Но в его помешательстве я замечаю некоторую систему, — заметил Роберт.

— Я тоже стану действовать по системе, если мне доведется когда-нибудь дать ему хорошую взбучку, — свирепо проговорил лейтенант. — В жизни своей не слыхал о подобной бесцеремонности.

— Я так и знала, что ты приревнуешь. — Лаура коснулась рукава его грубого суконного кителя. — Успокойся, я больше никогда в жизни не встречусь с этим беднягой. Он, очевидно, нездешний. Ну, вот и все мое маленькое приключение. А теперь расскажи о своем.

Гектор шелестел ассигнацией, вертя ее между пальцами; другой рукой он проводил по волосам, как человек, старающийся собраться с мыслями.

— Тут какое-то нелепое недоразумение, — начал он. — Я должен как-то все это выяснить, только, признаться, не знаю как. Под вечер я шел из дому в деревню, по дороге вижу — какой-то человек попал в беду: колесо его двуколки сползло в канаву с водой, незаметной под снегом. Достаточно было сделать небольшой крен вправо, и седок вылетел бы вон. Я, конечно, помог, оттащил двуколку на дорогу. Уже совсем стемнело. Незнакомец принял меня, наверное, за деревенского чурбана, — мы ведь не обменялись с ним и десятком слов. Перед тем как отправиться дальше, он сунул мне в руку вот эту бумажку. Я чуть было не бросил ее тут же на дороге — я почему-то вообразил, что это какой-нибудь торговый проспект или реклама. По счастью, я все-таки сунул эту смятую бумажку в карман и вот сейчас в первый раз вытащил. Теперь вы знаете об этой истории ровно столько, сколько я сам.

Брат с сестрой не сводили удивленных глаз с банкового билета.

— Да этот твой проезжий, должно быть, сам Монте-Кристо или по меньшей мере Ротшильд, — сказал Роберт. — Я вынужден заявить, Лаура, что ты проиграла пари.

— И ничуть не огорчена. Первый раз в жизни слышу о такой удаче. Что за прелесть, должно быть, этот щедрый путешественник. Хорошо бы с ним познакомиться.

— Но я ведь не могу оставить у себя эти деньги, — сказал Гектор Сперлинг, не без сожаления поглядывая на банкнот. — Денежные вознаграждения сами по себе вещь приятная, но всему есть мера. Ведь это могло быть ошибкой. И все-таки я уверен, что он хотел дать мне крупную сумму, не мог же он спутать ассигнацию с мелкой монетой! Думаю, мне следует поместить объявление в газетах.

— Жаль, — заметил Роберт. — Должен тебе сказать, твоя история мне представляется в несколько ином свете.

— Право, Гектор, это просто донкихотство, — сказала Лаура Макинтайр. — Почему тебе не принять этот дар так же просто, как он был тебе предложен? Ты оказал услугу человеку, попавшему в затруднительное положение, — услугу, быть может, более значительную, чем ты полагаешь, вот он и отблагодарил тебя, оставил своему спасителю маленький сувенир на память. Не вижу причины, почему тебе надо отказаться от этих денег.

— Нет, право же… — смущенно засмеялся молодой человек. — Во всяком случае, история не из таких, какие лестно рассказывать за столом товарищам.

— Так или иначе, Гектор, завтра ты уезжаешь, — заметил Роберт. — У тебя не будет времени наводить справки о твоем таинственном Крезе. Придется тебе подумать, как бы получше использовать этот неожиданный дар.

— Знаешь что, Лаура, положи-ка эти деньги в свою рабочую корзинку, — сказал Гектор. — Будь моим банкиром, и если настоящий владелец отыщется, я направлю его в «Зеленые Вязы». Если же нет, будем считать, что это моя награда «за спасение утопающих», хотя, честное слово, все это не очень-то мне нравится.

Он встал и бросил ассигнацию в стоявшую подле Лауры коричневую рабочую корзинку с мотками цветной шерсти.

— А теперь пора мне сниматься с якоря, я обещал отцу вернуться к девяти часам. Ну, дорогая, расстаемся ненадолго и в последний раз. До скорого свидания, Роберт! Желаю успеха!

— До свидания, Гектор! Bon voyage![4]

Художник остался сидеть за столом, а сестра его пошла проводить жениха до двери. Роберту были видны их силуэты в слабо освещенной передней, слышны голоса.

— Значит, когда я вернусь, дорогая?..

— Да, Гектор.

— И ничто на свете нас не разлучит?

— Ничто на свете.

— Никогда?

— Никогда.

Роберт встал и скромно притворил дверь в комнату. Через минуту хлопнула входная дверь, за окном заскрипел снег под быстрыми шагами: это ушел Гектор.

Метель утихла, но целую неделю крепкий мороз держал в своих железных объятиях всю округу. По промерзшим дорогам звонко цокали лошадиные подковы; ручейки и придорожные канавы превратились в полосы льда. На уходящих вдаль холмистых равнинах, покрытых безупречно белой пеленой, теплыми пятнами рассыпались красные кирпичные домики; в безветренном воздухе струи серого дыма из труб тянулись прямо вверх. Небо было нежнейшего голубого оттенка, и утреннее солнце, светившее сквозь далекие туманы Бирмингема, заливало мягким блеском широко раскинувшиеся поля. Вся эта картина не могла не радовать глаз художника.

Она и в самом деле доставляла радость молодому художнику, который наблюдал ее с вершины пологого тэмфилдского холма, опершись на изгородь, надвинув на лоб берет и покуривая короткую терновую трубку. Роберт Макинтайр медленно оглядывал все вокруг как человек, наслаждающийся созерцанием природы.

Внизу, к северу от подножия холма, перед ним лежала деревня Тэмфилд: красные стены домов, серые крыши, там и сям темные силуэты деревьев и неподалеку от них, в стороне от широкой, извилистой, покрытой снегом дороги на Бирмингем, «Зеленые Вязы», где жил он с отцом и сестрой. Медленно переведя глаза в другую сторону, Роберт увидел только что достроенное огромное белокаменное здание строгих пропорций. На одном его углу возвышалась башня; в стеклах доброй сотни окон мерцали красноватые отблески утреннего солнца. Поблизости стояло второе, небольшого размера, низкое квадратное строение с высокой трубой, из которой поднимался в морозный воздух длинный столб дыма. Оба здания окружала массивная ограда, внутри ее высились частые ряды молодых елей — со временем они обещали превратиться в настоящий лес. Большая груда строительного мусора у ворот, навесы для рабочих, длинные штабеля досок от разобранных лесов — все говорило, что работы только что закончены.

Роберт Макинтайр с любопытством разглядывал массивную громаду нового дома. Он уже давно был загадкой и темой для пересудов по всей округе. Не более года назад прошел слух, что какой-то миллионер купил участок и собирается устроить тут поместье. С тех пор день и ночь здесь кипела работа, и все, до последних мелочей, было завершено в наикратчайший срок, в какой можно выстроить разве что несколько шестикомнатных коттеджей. Каждое утро два длинных специальных железнодорожных состава привозили из Бирмингема целую армию рабочих, а вечером их сменяла новая партия, продолжавшая работу при свете двенадцати мощных электрических прожекторов. Число рабочих ограничивалось, как видно, лишь пространством, на котором велись работы. Со станции тянулись вереницы подвод с белым камнем из Портленда. Сотни рабочих тут же выгружали камень, уже отшлифованный в форме квадратных плит, каменщики подавали его с помощью паровых кранов на все растущие стены, где он тут же поступал к другим каменщикам, производившим укладку. День ото дня дом становился выше, колонны, пилястры, карнизы вырастали, как по волшебству. Строилось не только главное здание. Одновременно росло и второе сооружение, и вскоре из Лондона стали приезжать какие-то бледнолицые люди, и с ними прибыло множество странного вида машин, огромные цилиндры, колеса, мотки проводов — все это шло на внутреннее устройство второго здания. Большая труба, поднимавшаяся из самого его центра, и сложное машинное оборудование ясно показывали, что здесь будет фабрика или лаборатория; ходили слухи, что владельцу, этому богачу, служит забавой то, что для бедняков является необходимостью: он любит поработать у горна, повозиться с колбами и ретортами.

Едва начали возводить второй этаж главного здания, а внизу уже суетились слесари, водопроводчики, столяры, обойщики, выполняя тысячи непонятных, дорогостоящих работ — все ради наибольшего комфорта и прихоти владельца. По всей округе и даже в Бирмингеме рассказывали фантастические истории о неслыханной роскоши внутреннего убранства дома. Здесь явно не жалели никаких денег, лишь бы все до последней мелочи было удобно. Через деревню проезжали фургон за фургоном, нагруженные великолепной мебелью, а деревенские жители стояли по обочинам дороги и глазели на все эти чудеса. Затем стали прибывать ценные звериные шкуры, пушистые ковры, старинные гобелены, изделия из слоновой кости и драгоценных металлов; и всякий раз, когда кому-нибудь удавалось мельком увидеть все эти склады сокровищ, находился повод для новой легенды. Наконец, когда все было готово, прибыл штат прислуги в сорок человек, что предвещало скорое появление самого владельца, мистера Рафлза Хоу.

Не удивительно поэтому то живейшее любопытство, с каким Роберт Макинтайр рассматривал великолепный дом и мысленно отмечал, что из труб идет дым, а на окнах спущены занавеси — признаки того, что хозяин уже прибыл. Огромная территория позади дома была отведена под оранжереи, стекла их сверкали, как поверхность озера, а еще дальше тянулись конюшни и различные хозяйственные постройки. За неделю перед тем через Тэмфилд провели полсотни коней. Как ни грандиозны были приготовления, они все же не были чрезмерны и вызывались лишь необходимостью.

Кто же этот человек, который так щедро сыпал деньгами направо и налево? Ни в Бирмингеме, ни в Тэмфилде никто о нем ничего не слыхал, никто не знал источника его несметных богатств. Об этом и размышлял лениво Роберт Макинтайр, стоя у изгороди и пуская голубые кольца табачного дыма в морозный, неподвижный воздух.

Взгляд его вдруг упал на темную фигуру среди поля: кто-то вышел из-за поворота и зашагал по широкой, извилистой дороге, ведущей к тэмфилдскому холму. Через несколько минут человек подошел настолько близко, что Роберт различил знакомое лицо, стоячий крахмальный воротник и мягкую черную шляпу викария.

— Доброе утро, мистер Сперлинг.

— А, доброе утро, Роберт! Как поживаешь? Нам не по пути? До чего скользко на дороге!

Его круглое приветливое лицо сияло добродушием, он шел, слегка подпрыгивая, как человек, с трудом сдерживающий радость.

— Есть ли письма от Гектора?

— Ну как же! В прошлую среду он благополучно отплыл из Спитхеда, теперь будем ждать от него вестей с Мадейры. Но вы в «Зеленых Вязах», наверное, получаете вести от Гектора прежде моего.

— Не знаю, получала ли сестра письма за последние дни. А вы еще не были у своего нового прихожанина?

— Я как раз от него.

— Он женат, этот мистер Рафлз Хоу?

— Нет, холост. И, кажется, у него вообще нет родных. Живет один, окруженный огромным штатом прислуги. Дом поистине изумителен. Невольно вспоминаешь «Тысячу и одну ночь».

— А сам владелец? Что он собой представляет?

— Ангел, сущий ангел! Кажется, не встречал еще подобной доброты. Он меня совершенно осчастливил.

Глаза старика сияли от радостного волнения, он громко высморкался в большой красный носовой платок.

Роберт Макинтайр посмотрел на него удивленно.

— Рад это слышать, — проговорил он. — А нельзя ли узнать, в чем, собственно, выразилась его ангельская доброта?

— Сегодня я явился к нему в назначенный час — накануне я писал ему, просил меня принять. Я рассказал ему о нашем приходе, о всех его нуждах, о своей давнишней борьбе за ремонт южного придела церкви, о наших усилиях поддержать беднейших прихожан в эту суровую зиму. Пока я рассказывал ему про все эти беды, он не проронил ни слова, и на лице у него было такое отсутствующее выражение, будто он и не слышит, о чем я говорю. Когда я окончил свой рассказ, он взялся за перо. «Сколько нужно для ремонта церкви?» — спросил он. «Тысяча фунтов, — ответил я, — но триста фунтов мы уже собрали. Сквайр внес щедрую лепту — пятьдесят фунтов». — «Ну а сколько у вас нуждающихся семейств?» — «Около трехсот», — ответил я. «Если не ошибаюсь, тонна угля стоит фунт стерлингов. Трех тонн должно хватить на всю зиму. И можно купить пару отличных одеял за два фунта. Ну что ж, по пяти фунтов на каждую семью и семьсот фунтов на церковь». Он окунул перо в чернильницу и, честное слово, Роберт, тут же написал мне чек на две тысячи двести фунтов. Не помню уж, что я ему сказал. Я просто поглупел от радости, двух слов не мог выговорить, чтоб поблагодарить его. В один миг он снял с моих плеч все заботы. Право, Роберт, я до сих пор не могу прийти в себя.

— Очевидно, очень отзывчивый человек.

— Необычайно! И так скромен! Со стороны можно было подумать, что это я делаю ему одолжение, а он мой проситель. Мне вспомнилось, как сказано в Писании о вдовице, у которой сердце запело от радости. У меня у самого сердце поет от радости, уверяю тебя, Роберт. Ты не зайдешь к нам?

— Нет, благодарю вас, мистер Сперлинг. Мне пора домой: хочу поработать над своей новой картиной. Это большое полотно, в пять футов, «Высадка римских легионов в Кенте». Попытаюсь еще раз послать на выставку в Академию. До свидания, мистер Сперлинг.

Роберт приподнял берет и продолжал путь, а викарий свернул к своему дому.

Роберт Макинтайр превратил просторную, пустую комнату на втором этаже в студию; туда-то он и направился после завтрака. Хорошо хоть, что у него есть собственный угол, где можно побыть одному! Отец, кроме как о гроссбухах и финансовых отчетах, больше ни о чем не может говорить, а Лаура стала как-то раздражительна и сварлива, с тех пор как оборвалась последняя связь, удерживавшая ее в Тэмфилде.

Обстановка в студии была скудная, и в ней было довольно неуютно: ни обоев, ни ковров, — но в камине трещал веселый огонь, и два широких окна давали необходимый для работы свет. Посреди комнаты помещался мольберт с огромным, натянутым на подрамник холстом, у стены стояли две последние, уже законченные работы художника: «Убийство Фомы Кентерберийского» и «Подписание Великой хартии вольностей». У Роберта была слабость к грандиозным темам и эффектным сценам. Пусть даже честолюбие у него превышало талант, все же в нем сохранилась искренняя преданность искусству и способность не падать духом при неудачах — качества, обычно присущие художникам, которые добиваются успеха. Дважды несколько его картин путешествовали в город, и дважды все они возвращались обратно, и под конец на золоченых рамах, расходы на которые порядком истощили кошелек Роберта, начали обнаруживаться следы этих путешествий. Но, несмотря на неприятное соседство отвергнутых произведений, Роберт принялся писать новое полотно с жаром, какой может быть только у человека, уверенного в конечном успехе.

Но в этот день художнику не работалось. Тщетно клал он мазок за мазком, делая фон, тщетно выписывал длинные, плавные формы римских галер. Несмотря на все усилия, ему не удавалось сосредоточить мысли на работе, они все время возвращались к утреннему разговору с викарием. Воображение Роберта взволновал странный человек, живущий одиноко среди чужих людей и в то же время обладающий таким могуществом, что одним росчерком пера он может обратить горе в радость и преобразить весь приход. Роберту вдруг вспомнился случай, о котором рассказывал Гектор. По всей вероятности, он повстречался именно с этим самым Рафлзом Хоу. Трудно предположить, чтоб в приходе оказалось двое таких богачей, для которых ничего не стоит дать пятьдесят фунтов случайному прохожему за пустяковую услугу. Ну конечно, это был Рафлз Хоу! А у Лауры лежит ассигнация Гектора с поручением вернуть ее владельцу, если таковой обнаружится!

Роберт отложил палитру и, спустившись в гостиную, передал отцу и сестре свою утреннюю беседу с мистером Сперлингом и выразил уверенность, что незнакомец, наградивший Гектора пятьюдесятью фунтами, был не кто иной, как новый сосед, Рафлз Хоу.

— Ну-ну, — оживился старик Макинтайр. — Как это так, Лаура? Почему же ты мне ничего не рассказала? Что вы, женщины, смыслите в делах и деньгах? Дай-ка мне ассигнацию, я освобожу тебя от всякой ответственности за нее. Я все беру на себя.

— Нет, папа, — решительно заявила Лаура. — Я ни за что не выпущу из рук эти деньги.

— Что только делается на белом свете! — воскликнул старик, воздев к небесам тощие руки. — С каждым днем ты становишься все непочтительнее, Лаура. Я могу извлечь пользу из этих денег, понимаешь? Пользу! Они могут стать краеугольным камнем, на котором я снова воздвигну… ну, словом, поправлю свои дела. Я пущу эти деньги в оборот. Я возьму их у тебя под четыре или даже четыре с половиной процента и верну по первому требованию. Ручаюсь тебе, ручаюсь! Ну, хотя бы моим честным словом.

— Папа, это совершенно невозможно, — холодно повторила Лаура. — Это не мои деньги, они принадлежат Гектору. Гектор пожелал, чтобы я стала его банкиром, — это его собственное выражение. Я не вольна распоряжаться ими! А твое предположение, Роберт… не знаю, может, ты и прав, а может быть, и нет, но во всяком случае я не отдам эти деньги ни мистеру Рафлзу Хоу, ни кому другому без разрешения Гектора.

— Тут ты вполне права: уж конечно, незачем отдавать деньги этому Рафлзу Хоу, — сказал старик, одобрительно кивая головой. — По-моему, нам незачем выпускать их из рук.

— Поступайте как хотите, я только счел долгом высказать вам свое мнение.

Роберт взял берет и вышел из дому, не желая быть свидетелем спора, который, как он видел, готов был снова разгореться. Душе художника претили эти мелкие перебранки, и он, чтобы немного успокоиться, решил снова обратиться к созерцанию мирного зимнего ландшафта. Роберту была чужда корысть, постоянные разговоры отца о деньгах вызывали в нем подлинное отвращение и ненависть к этой теме.

Он не спеша зашагал по своей излюбленной тропинке, которая вилась вокруг холма. Мысли, занимавшие художника, были далеко от вторжения римлян на территорию Англии — он думал о таинственном миллионере, — как вдруг взгляд его упал на высокого, худощавого мужчину, неожиданно оказавшегося прямо перед ним: держа трубку во рту, незнакомец пытался зажечь спичку, загораживая ее от ветра шапкой. На нем была куртка грубого, толстого сукна, на лице и на руках виднелись следы дыма и копоти. Но ведь известно, что все курильщики на свете как бы принадлежат к одному братству, подобно масонам, и тут уж рушатся всякие социальные перегородки. Вот почему Роберт остановился и предложил свой коробок.

— Не хотите ли огня?

— Благодарю. — Незнакомец взял спичку, чиркнул ею и пригнулся. У него было бледное, худощавое лицо, короткая негустая бородка и острый, с горбинкой, нос; прямые густые брови, почти сросшиеся на переносице, придавали взгляду решительное и энергичное выражение. Очевидно, какой-нибудь квалифицированный рабочий или механик из тех, кто занимался внутренним оборудованием нового дома. Вот случай получить из первых рук ответы на вопросы, мучившие Роберта. Он подождал, пока незнакомец раскурит трубку, затем пошел с ним рядом.

— Вы идете к новому дому? — спросил Роберт.

— Да.

Голос прозвучал холодно и отчужденно.

— Вы, случайно, не принимали участия в его строительстве?

— Да, я в некотором роде к нему причастен.

— Я слыхал, внутри там просто какие-то чудеса. Все только об этом и говорят. Дом действительно так роскошен?

— Право, не могу сказать. Я не слышал того, что о нем рассказывают.

Судя по тону, незнакомец не хотел вступать в разговор, и Роберту даже показалось, что проницательные серые глаза спутника глянули на него настороженно. Но если этот рабочий так сдержан и скрытен, тем больше оснований предполагать, что он кое-что знает, — надо только суметь вытянуть из него сведения.

— А вот и пресловутый дворец! — заметил Роберт, когда они очутились на самой вершине холма, и он еще раз посмотрел на громадное здание. — Что ж, он и в самом деле грандиозен и великолепен, но я лично предпочитаю свою каморку там, в деревне.

Рабочий молча пускал дым из трубки.

— Так вы не охотник до роскоши? — спросил он наконец.

— Нет. Я не хотел бы стать ни на йоту богаче, чем я есть. Конечно, мне бы хотелось продать свои картины. Надо же на что-то существовать! Но кроме этого, мне ничего не нужно. Я даже берусь утверждать, что я, бедный художник, или вы, человек, зарабатывающий себе на хлеб, мы больше получаем радостей от жизни, чем владелец этого пышного дворца.

— Да, пожалуй, вы правы, — ответил рабочий уже более миролюбиво.

— Искусство само по себе награда, — продолжал Роберт, воодушевляясь все больше, коль скоро разговор коснулся близкой его сердцу темы. — Разве купишь за деньги то чувство глубочайшего удовлетворения, какое испытывает художник, творящий нечто новое, прекрасное? Разве купишь тот восторг, какой охватывает его, когда день за днем он видит, как оно растет у него под рукой, — и вот оно завершено! Живя искусством и не будучи богат, я все же счастлив. Отнимите у меня искусство, и в жизни моей образуется пустота, которую не заполнить никаким богатством. Но, право, не знаю, почему я вам все это говорю.

Рабочий остановился, обратил к Роберту закопченное лицо и посмотрел на него серьезно и пытливо.

— Очень рад слышать такие речи, — сказал он. — Отрадно знать, что еще не все на свете поклоняются золотому тельцу. Значит, есть люди, стоящие выше этого! Разрешите пожать вам руку!

Это было довольно неожиданно, но втайне Роберт немножко гордился тем, что принадлежит к богеме и обладает счастливой способностью заводить друзей в самых разнообразных слоях общества. Он с готовностью ответил на сердечное рукопожатие нового знакомого.

— Вас интересует этот дом? Я хорошо знаю его внутреннее устройство, если угодно, могу, пожалуй, вам там кое-что показать, может, будет для вас занятно. Мы как раз подходим к воротам, желаете пройти со мной?

Вот действительно удобный случай! Роберт охотно согласился, и они пошли по длинной аллее, обсаженной молодыми елками. Увидев, однако, что его скромно одетый спутник зашагал по широкой, усыпанной гравием площадке прямо к главному входу, Роберт испугался, как бы не поставить себя в неудобное положение.

— Но не через главный же вход? — шепнул он, слегка потянув своего спутника за рукав. — Мистеру Рафлзу Хоу это может не понравиться.

— Не думаю, что тут встретятся какие-либо препятствия, — ответил тот, спокойно улыбнувшись. — Я и есть Рафлз Хоу.

На лице Роберта Макинтайра застыло выражение крайнего изумления, вызванного этим совершенно неожиданным оборотом дела. Сперва он решил, что его спутник шутит, но спокойная уверенность, с какой тот стал подниматься по лестнице, и глубокое почтение, с каким встретил его в холле разодетый мажордом, распахнувший перед ним дверь, доказывали, что он сказал правду. Рафлз Хоу оглянулся и, увидев растерянное и удивленное лицо молодого художника, чуть заметно усмехнулся.

— Простите, что я не сразу назвал себя, — сказал он, дружеским жестом коснувшись руки Роберта. — Узнай вы сразу, кто я такой, вы бы не были откровенны и я бы лишился возможности узнать вас по-настоящему. Едва ли, например, вы решили бы столь прямо выражать свое мнение о богатстве, если бы знали, что перед вами хозяин этого дома.

— Кажется, никогда в жизни я не был до такой степени поражен, — выговорил наконец Роберт.

— Вполне естественно. За кого вы могли принять меня, как не за рабочего? Да я, в сущности, и есть рабочий. Химия — мой конек, я часами не вылезаю из лаборатории. Сегодня я как раз разжигал горн, надышался не очень-то приятными газами и решил, что мне полезно прогуляться и выкурить трубку. Вот так мы и встретились. И боюсь, костюм на мне был вполне под стать моей прокопченной физиономии. Но, мне кажется, я догадываюсь, кто вы. Вы Роберт Макинтайр, я не ошибся?

— Да. Но… откуда вы меня знаете?

— Я, конечно, постарался кое-что проведать о своих новых соседях. Мне сказали, что в деревне живет художник по имени Макинтайр, а в Тэмфилде, я полагаю, художники не так уж многочисленны. Но как вам нравится планировка и сам дом? Надеюсь, он не оскорбляет вашего тонкого вкуса?

— Чудесно, изумительно! У вас, должно быть, необычайно острый глаз на такие вещи.

— У меня нет никакого вкуса, ни малейшего. Я не отличу хорошего от дурного. Я самый типичный обыватель. Но я пригласил лучшего специалиста из Лондона и еще одного из Вены. Вот они вдвоем все это и устроили.

Хозяин провел гостя через двустворчатую дверь, и они остановились на огромном ковре из бизоньих шкур. Он был постлан у самого входа в большой квадратный двор, вымощенный разноцветным мрамором, выложенным сложнейшим узором. Посреди двора из фонтана резной яшмы били пять тонких водяных струй: четыре из них изгибались к четырем углам двора, падая затем в широкие мраморные чаши, а пятая била высоко вверх и затем со звоном падала в центральный бассейн. С каждой стороны двора росла высокая, грациозная пальма; тонкие, прямые, как стрела, стволы их венчались на высоте пятидесяти футов кроной зеленых, клонящихся книзу листьев. Вдоль стен тянулись арки в мавританском стиле из яшмы и белого с красными прожилками корнуэллского мрамора; арки были завешены тяжелыми темно-пурпуровыми занавесями, скрывавшими находящиеся за ними двери. Впереди, справа и слева, шли широкие мраморные лестницы, устланные пушистыми коврами из Смирны; они вели к верхним этажам здания, расположенного вокруг всего этого двора. Во дворе было тепло и в то же время чувствовалась свежесть — таким бывает в Англии воздух в мае.

— Тут все как в Альгамбре, — заметил Рафлз Хоу. — Пальмы хороши. Корни их уходят глубоко в землю и окружены трубами с горячей водой. По-видимому, отлично принялись.

— Какая прекрасная филигранная работа по бронзе! — воскликнул Роберт, подняв восхищенный взгляд на блестящие, поразительно тонкой ажурной чеканки металлические экраны, заполнявшие промежутки между мавританскими арками.

— Да, довольно изящно. Но это не бронза. Бронза недостаточно ковкий материал, ее нельзя довести до такой тонкости. Это — золото. Но пройдемте дальше. Вы подождете, пока я смою с себя всю эту копоть?

Он повел гостя к двери с левой стороны двора. К изумлению Роберта, едва они подошли, дверь медленно распахнулась перед ними.

— Я ввел небольшое усовершенствование, — пояснил хозяин. — Стоит приблизиться к двери, и вес вашего тела, давя на доски пола, освобождает пружину, а она вызывает вращение дверных петель. Прошу вас, войдите. Это мой собственный маленький кабинет, он обставлен по моему личному вкусу.

Если Роберт ожидал увидеть новое зрелище богатства и роскоши, то был горько разочарован, ибо очутился в просторной, но почти пустой комнате, где находилась лишь узкая железная кровать, несколько как попало расставленных деревянных стульев, старый, потускневший от времени ковер и большой стол, заваленный книгами, пузырьками, бумагами и всяким хламом, какой обычно скапливается на столе делового и не очень аккуратного человека. Жестом пригласив гостя сесть, Рафлз Хоу скинул куртку и, завернув рукава толстой фланелевой рубашки, стал старательно умываться горячей водой, текшей из крана в стене.

— Видите, как скромны мои собственные вкусы, — заметил Рафлз Хоу, вытирая полотенцем лицо и волосы. — Это единственная комната во всем моем громадном доме, где я чувствую себя в родной мне обстановке. Здесь мне уютно. Здесь я могу почитать, выкурить трубку в тишине и покое. Всякая роскошь мне противна.

— Вот как! Право, я никак не предположил бы…

— Это сущая правда, уверяю вас. Видите ли, даже вы, с вашим взглядом на богатство, взглядом весьма разумным и делающим вам честь, даже вы должны признать, что если человек обладает несметным… ну, скажем лучше, значительным богатством, прямая его обязанность пустить свои деньги в обращение, и притом с пользой для общества. Вот весь секрет моих пышных перьев. Мне приходится пускать в ход всю свою изобретательность, чтобы истратить доходы, действуя в границах узаконенного. Очень легко, например, просто раздавать деньги кому попало; таким способом я, несомненно, быстро избавился бы от лишних денег или хотя бы от части их. Но я не хочу никого превращать в нищих попрошаек или причинить какой-либо другой вред людям необдуманной благотворительностью. Я должен быть уверен, что истраченные мною деньги приносят соответствующую пользу. Вам понятна моя мысль?

— Абсолютно. Хотя, признаться, для меня ново слышать жалобы человека на то, что он затрудняется найти применение своим капиталам.

— Уверяю вас, для меня это действительно серьезная трудность. Но я кое-что придумал: у меня родились довольно интересные планы. Не желаете ли вымыть руки? Нет? В таком случае хотите посмотреть еще что-нибудь в моем доме? Пройдите, пожалуйста, вон в тот угол комнаты и сядьте там в кресло, вот так. Теперь я сяду рядом в другое кресло, и мы готовы к отбытию.

Угол комнаты, где они теперь сидели, футов на шесть в обе стороны был окрашен в темно-шоколадный цвет; выступавшие из стены два крытых красным плюшем сиденья резко контрастировали с остальной обстановкой комнаты.

— Это лифт, — пояснил Рафлз Хоу. — Он вмонтирован в стену, и, если бы не иная окраска, вы бы и не угадали, где он находится. Лифт устроен таким образом, что может двигаться и в вертикальном и в горизонтальном направлениях. Вот ряд кнопок, на них указаны различные помещения. Видите? «Столовая», «курительная», «бильярдная», «библиотека» и так далее. Сейчас покажу, как он действует в вертикальном направлении. Я нажимаю кнопку с надписью «кухня».

Роберт почувствовал легкий толчок и вдруг, не сходя с кресла, увидел, что комната куда-то пропала и на ее месте оказалась большая дубовая дверь с полукруглым верхом.

— Эта дверь ведет в кухню, — сказал Рафлз Хоу. — Кухня у меня расположена на самом верхнем этаже: терпеть не могу запахов стряпни. Мы поднялись на восемьдесят футов всего за полторы секунды. Теперь я снова нажимаю кнопку, и мы опять у меня в комнате.

Роберт, пораженный, смотрел во все глаза.

— Чудеса науки удивительнее всякого волшебства, — проговорил он наконец.

— Да, тут довольно сложный механизм. Теперь продвинемся по горизонтали. Нажимаю кнопку с надписью «столовая» — вот мы уже и прибыли. Шагните к двери, она сама распахнется перед вами.

Роберт сделал так, как ему было сказано, и вместе с хозяином очутился в большой комнате с высоким потолком, а лифт, освободившись от тяжести их тел, в ту же минуту вернулся в прежнее положение.

Ноги Роберта утопали в роскошном мягком ковре, точно он стоял по щиколотку во мху; взгляд его привлекли большие картины, развешанные по стенам.

— Неужели?.. Да, да, несомненно, это кисть Рафаэля.

Он указал на одно из полотен, висевшее как раз перед ним.

— Да, это Рафаэль, один из его шедевров. Я выдержал за него на аукционе настоящий бой с французским правительством. Картину хотели купить для Лувра, но, как всегда на аукционах, победил более толстый кошелек.

— А эта, «Арест Катилины», должно быть, Рубенс. Трудно не узнать его великолепных мужчин и бесстыдных женщин.

— Вы угадали, это Рубенс. А те две — Веласкес и Тенирс, отличные образцы испанской и нидерландской школ. Здесь у меня только старые мастера. Современная живопись — в бильярдной комнате. Мебель здесь необычная, я даже полагаю, уникальная. Она сделана из черного дерева и кости нарвала. Видите, витые ножки у столов и кресел костяные. Мебельщику стоило немалых хлопот раздобыть этот редкий материал в таком большом количестве. Любопытная подробность: китайский император сделал крупный заказ на кость нарвала для реставрации внутренней решетки какой-то древней пагоды, но я перебил его на аукционе, и «сыну неба» пришлось подождать. Вон в том углу лифт, но он нам не нужен. Пройдите, пожалуйста, в дверь. Это бильярдная комната, — продолжал он, войдя с Робертом в соседнее помещение. — Как видите, на стенах здесь картины новых больших художников: Коро, два Мейсонье, Бугро, Милле, Орчардсон, две работы Альма-Тадемы. Но даже как-то жаль завешивать картинами эти стены резного дуба, правда? Взгляните на тех птиц среди ветвей. Кажется, что они действительно порхают и щебечут, словно живые.

— Они восхитительны. Никогда мне не доводилось видеть такой тончайшей резьбы по дереву. Но почему вы называете эту комнату бильярдной, мистер Хоу? Я не вижу бильярдного стола.

— Это такой громоздкий и неудобный предмет — всегда мешает, когда вы в нем не нуждаетесь. Вот поэтому стол у меня скрыт под площадкой полированного клена, она перед вами на полу. Смотрите, я ставлю ногу на этот моторчик…

Не успел он закончить фразу, как центральная часть пола поднялась кверху, и великолепный, инкрустированный черепахой стол поднялся на высоту в четыре фута. Рафлз Хоу нажал вторую пружину, и в то же мгновение и таким же образом появился второй, на этот раз карточный, стол.

— Но это все пустяки, — заметил хозяин. — Вот в моем музее может сыскаться для вас что-нибудь поинтереснее.

Он провел гостя в следующую комнату, обставленную в античном стиле и всю увешанную редчайшими и богатейшими драпировками и коврами. На мраморном мозаичном полу были раскиданы ценные меховые шкуры. Мебели в комнате было немного, лишь вдоль стен стояли шкафчики в стиле Людовика XIV; они были из черного дерева и отделаны серебром и изящными, тонко расписанными фарфоровыми медальонами.

— Возможно, комната эта и не заслуживает названия музея, — снова заговорил Рафлз Хоу. — Это всего-навсего собрание кое-каких изящных безделушек, я добывал их в самых разнообразных местах. Наиболее интересное здесь — драгоценные камни. Думаю, тут я мог бы соперничать с любой частной коллекцией. Я держу их на запоре, чтобы не вводить в искушение слуг.

Он снял с часовой цепочки серебряный ключ и стал отпирать и выдвигать ящики в шкафчиках. У Роберта вырвался невольный крик изумления и восторга; он переводил глаза от одного ящика к другому: в них лежали великолепнейшие драгоценные камни. Глубокое, ровное красное пламя рубинов, зеленые вспышки прозрачных изумрудов, ослепительное сверкание бриллиантов, тончайшие переливы бериллов, аметистов, ониксов, кошачьего глаза, опалов, агатов, сердоликов, казалось, наполнили всю комнату легкими многоцветными, мерцающими огнями. Длинные пластинки прекрасной голубой ляпис-лазури, превосходные гелиотропы, розовые, красные и белые кораллы, длинные нити светлого жемчуга — все это владелец их небрежно высыпал из ящиков, словно мальчуган свои мраморные шарики.

— Вот этот неплох, — заметил он, поднимая в руке золотистый кусок янтаря размером с человеческую голову. — Мне прислал его мой агент из Прибалтики. Чрезвычайно редкий экземпляр. Весит двадцать восемь фунтов. Мне не приходилось слышать о более крупном. Бриллианты у меня не особенно велики — их не было на рынке, но, в общем, довольно хороши. Красивые игрушки. Вам нравятся?

Он взял в обе горсти изумруды, затем медленно высыпал их обратно в ящик.

— Боже ты мой! — вырвалось у Роберта. Он переводил взгляд с одного ящика на другой. — Ведь уж одно это — огромное состояние! Такая великолепная коллекция, должно быть, стоит не меньше ста тысяч фунтов!

— Вы, как я вижу, не большой знаток камней, — засмеялся Рафлз Хоу. — Всего один ящичек с бриллиантами и тот нельзя приобрести за названную вами сумму. У меня в памятной книжке записано все, что я истратил на приобретение ценностей для коллекции, — впрочем, специальные мои агенты по закупке драгоценных камней в ближайшие же недели значительно увеличат эту сумму. Сейчас посмотрим. Так… На жемчуга истрачено сто сорок тысяч, на изумруды — семьсот пятьдесят, на рубины — восемьсот сорок… Бриллианты девятьсот двадцать. Ониксы… У меня есть неплохие ониксы… двести тридцать. Карбункулы, агаты… Гм… Да, всего ровно четыре миллиона семьсот сорок тысяч. Для ровного счета, если учесть накладные расходы, скажем, пять миллионов.

— Господи! — воскликнул молодой художник, широко раскрыв глаза от удивления.

— Поймите, я почитаю это своим долгом. Отделка, шлифовка, продажа драгоценных камней — профессии эти целиком зависят от богатства. Если их не поддержать, они заглохнут, а это многим людям грозит нищетой. То же самое относится и к ювелирным работам по золоту — помните экраны во дворе? Богатство обязывает, поощрять подобные искусства и ремесла — долг богатого человека. Посмотрите, вот славный рубин. Он с Бирмы. Это пятый по величине из всех существующих в мире. Я склонен думать, что без шлифовки он был бы вторым по величине, но, конечно, шлифовка сильно уменьшает размер камня.

Он подержал двумя пальцами сверкающий красным пламенем рубин величиной с каштан, затем небрежно бросил его обратно в ящик.

— Пройдем в курительную, — предложил он. — Вам следует немного подкрепиться. Осмотр достопримечательностей, говорят, самое утомительное занятие на свете.

Комната, в которой теперь очутился совершенно ошеломленный всем виденным Роберт, оказалась, может быть, не столь богатой, но еще более роскошно обставленной, чем те, в которых он уже побывал. По пышному восточному ковру в обдуманном беспорядке были разбросаны козетки, обитые светло-красным плюшем. Тут стояли также мягкие кушетки, оттоманки, диваны, американские качалки — удобная мебель на любой вкус. Одна из стен была стеклянной, за ней, очевидно, был роскошный зимний сад. В дальнем конце комнаты находился двойной ряд золоченых стендов с множеством последних номеров различных журналов. По обе стороны украшенного мозаикой камина на специальных полках расположились десятки всевозможных курительных трубок: английские черешневые, французские терновые, немецкие фарфоровые, резные пенковые трубки, трубки из душистого кедра, восточные наргиле, турецкие чубуки и два больших кальяна в оправе из золота. Вдоль стен висели в три ряда небольшие закрытые ящички; на каждом из них была табличка из слоновой кости с обозначением сорта табака. Выше помещались шкафчики побольше из полированного дуба — в них были сигары и папиросы.

— Испытайте-ка мой дамасский диван, — пригласил хозяин, сам усевшись в кресло-качалку. — Он сделан поставщиком самого султана. Турки отлично понимают, что такое комфорт. Я заядлый курильщик, мистер Макинтайр, поэтому тут я мог давать советы архитектору, здесь все больше по моему вкусу, чем в остальных помещениях. В картинах, например, я ровно ничего не смыслю, как вы могли бы убедиться очень скоро. А по части табака я, смею сказать, могу подать неплохой совет. Вот, скажем, эти. — Он вытащил несколько больших сигар, отлично свернутых, мягкого, светло-коричневого оттенка. — Несколько необычные. Попробуйте.

Роберт закурил предложенную ему сигару и с наслаждением откинулся на пышные подушки, разглядывая сквозь голубые душистые облака дыма загадочного человека в грязной куртке, который о миллионах говорил так, как другой говорит о шиллингах. Бледное лицо, грустный, усталый взгляд, понурые плечи — казалось, он сгибался под тяжестью собственного богатства. В его разговоре, в манере держаться сквозило что-то вроде немой мольбы о прощении, какое-то чувство виноватости, что так не вязалось с могуществом, которым он обладал. Вся фантастическая встреча чрезвычайно заинтересовала и взволновала Роберта. Его душа артиста нежилась в атмосфере неслыханной роскоши и комфорта; он отдавался чувству покоя и полнейшего довольства, какого никогда доселе не испытывал.

— Что же мы выпьем — кофе, рейнвейн, токайское? Или, может быть, что-нибудь покрепче? — спрашивал Рафлз Хоу, протянув руку к выступавшей из стены доске с клавишами, напоминавшей клавиатуру рояля. — Рекомендую токайское. Меня снабдил им поставщик австрийского императора, и, полагаю, лучшие вина достались не императору, а мне.

Он дважды нажал клавишу на доске. Через несколько секунд, резко щелкнув, одна из планок в стене откинулась, в образовавшемся отверстии оказался небольшой поднос, на котором стояли два высоких узких бокала венецианского стекла, наполненные вином.

— Механизм, как видите, действует неплохо, — сказал Рафлз Хоу. — Совершенно новое устройство, насколько мне известно. Видите, на клавишах написаны названия различных вин? Нажав на клавишу, я включаю электрический ток, под действием которого кран в погребе останется открытым ровно столько, сколько необходимо, чтобы наполнить стоящий под краном бокал. Бокалы помещаются на вращающемся цилиндре, так что один бокал всегда стоит наготове под краном. Затем он движется по пневматической трубе, которая приводится в действие тяжестью наполненного вином бокала. Не правда ли, забавная выдумка? Но, боюсь, я нагоняю на вас скуку всеми этими пустяками. Просто это моя слабость — механизировать все, что можно.

— Напротив, я преисполнен любопытства и изумления, — с жаром заверил его Роберт. — Мне кажется, будто меня вдруг перебросили из старой, прозаической Англии куда-то на Восток, во дворец джиннов. Если бы я не видел все это собственными глазами, я бы не поверил, что можно все так устроить, так освободить жизнь от тысячи ее досадных, мелких неудобств.

— Я покажу вам еще кое-что достойное внимания, — сказал Рафлз Хоу. — Но отдохнем здесь несколько минут, мне бы хотелось немного с вами побеседовать. Ну, как сигара?

— Превосходна!

— Она была свернута в Луизиане еще во времена рабства. Теперь таких уже не делают. Человек, продавший их мне, не знал подлинной их стоимости. Я купил эти сигары по нескольку шиллингов за штуку. А теперь я хотел бы попросить вас об одном одолжении, мистер Макинтайр.

— Буду очень рад.

— Теперь вы более или менее ясно представляете мое положение. Я здесь совершенно чужой. С людьми из зажиточных классов у меня мало общего. Я не светский человек. Я не люблю наносить визиты, не люблю принимать визитеров. Я ученый-любитель, человек самых скромных потребностей. У меня нет ни малейшего стремления блистать в обществе. Вы меня понимаете?

— Да, разумеется.

— С другой стороны, жизненный опыт показал мне, что труднее всего найти себе друга среди людей не столь богатых, то есть, я хочу сказать, тех, кто жаждет увеличить свои доходы. Они очень ценят ваше богатство и очень мало вас самих. Я уже испытал это на себе, я знаю, как это бывает.

Он умолк и взъерошил пальцами редкую бородку.

Роберт Макинтайр кивнул головой в знак полного понимания и согласия.

— Теперь вы видите, — снова начал Рафлз Хоу, — от богатых меня отвращают мои собственные склонности, а от тех, кто беден, — то, что я не доверяю их искренности, и потому оказываюсь в одиночестве. Не то чтобы я боялся одиночества, нет, я к нему привык. Но это сужает поле моей полезной деятельности. Я лишаюсь возможности получать достоверные и непосредственные сведения о людях, которым мог бы помочь. Я рад, что встретил сегодня здешнего викария, по-видимому, человека совершенно бескорыстного и честного. Он будет одним из посредников, связывающих меня с внешним миром. Могу я просить вас стать для меня вторым таким посредником?

— Буду счастлив! — с готовностью откликнулся Роберт.

Предложение это наполнило его восторгом: оно давало ему почти официальное право на вход в этот земной рай. Ему только того и надо было.

— По счастью, из нашего разговора я узнал, как благородны ваши взгляды в вопросе о деньгах и до какой степени вам чуждо стяжательство. Вы, наверное, заметили, как я вначале был резок, почти груб с вами? У меня есть основания бояться и подозревать всех случайных знакомых. Слишком часто оказывалось, что встречи со мной были подстроены заранее с самыми неблаговидными целями. Боже ты мой, что бы только я мог вам порассказать! Однажды я оказался свидетелем того, как за девушкой гнался бык. Рискуя жизнью, я бросился ей на помощь, а потом узнал, что все это было подстроено матушкой и дочкой, — быка взяли напрокат, и вся сцена была задумана как эффектная завязка знакомства. Но не буду подрывать вашу веру в людей. Мне самому пришлось пережить довольно тяжкие разочарования. Может, поэтому я и смотрю на всех предвзято. Тем нужнее мне человек, совету которого я мог бы довериться.

— Вы только скажите, в чем может быть вам полезен мой совет, и я с величайшей охотой помогу вам, — заверил его Роберт. — Сам я родом из Бирмингема, но знаю почти всех здешних жителей, знаю положение каждого.

— Именно это мне и нужно. Деньги могут принести много добра, но и много зла. Я буду обращаться к вам за советом в сомнительных случаях. Кстати, у меня есть один небольшой вопрос. Скажите, знакома ли вам девушка — брюнетка с серыми глазами, с тонкими, правильными чертами лица? Когда я встретил ее, на ней было синее пальто с барашковым воротником и манжетами.

Роберт усмехнулся про себя.

— Я отлично знаю это синее пальто: вы говорите о моей сестре Лауре.

— Это ваша сестра? Да что вы! Впрочем, теперь я и сам вижу, конечно, есть сходство. Я встретил ее на днях, и мне захотелось узнать, кто она. Сестра, конечно, живет вместе с вами?

— Да. Мы живем втроем в «Зеленых Вязах»: сестра, отец и я.

— Надеюсь иметь честь познакомиться со всей вашей семьей. Вы кончили курить? Не желаете ли еще сигару или, может быть, трубку? Настоящий курильщик всегда предпочтет трубку. У меня здесь почти все сорта табака. Каждый понедельник запас в ящиках пополняется, а в субботу табак поступает в распоряжение стариков из дома призрения, поэтому табак у меня всегда свежий. Ну, если больше не угодно курить, пойдем посмотрим кое-какие другие мои выдумки. В соседней комнате оружейная, а за ней библиотека. Собрание книг у меня ограниченное, немногим больше ста тысяч томов. Но подбор не совсем обычный. У меня есть библия пятого века, полагаю, уникальная; есть Biblia Pauperum[5] тысяча четыреста тридцатого года; манускрипт «Книги Бытия» на тутовых листьях относится, по всей вероятности, ко второму веку; есть рукописный экземпляр «Тристана и Изольды» восьмого века. Есть несколько сотен старопечатных книг, среди них пять отличных экземпляров Шеффера и Фуста[6]. Но все это вы можете посмотреть, полистать в любой дождливый день, когда у вас не будет более интересных занятий. А сейчас я покажу вам одно интересное устройство, связанное с курительной комнатой, оно, вероятно, вас позабавит. Возьмите еще сигару. Теперь пересядем вон на тот диван в дальнем углу.

Диван стоял в нише и был с трех сторон и сверху окружен кристально-прозрачными стеклянными стенками. Когда оба они сели, Рафлз Хоу потянул за шнур, и тотчас позади них опустилась четвертая стенка: они оказались как бы в большом ящике из такого чистого, столь тщательно отшлифованного стекла, что его почти не было заметно. Внутри этой маленькой прозрачной камеры свисали сверху золотые шнуры с хрустальными ручками; шнуры выходили наружу и, по-видимому, были соединены с длинной блестящей металлической полосой, находящейся снаружи.

— Ну, где бы вы предпочли выкурить сигару? — спросил Рафлз Хоу, и в его серьезных глазах мелькнул веселый огонек. — Может, отправимся в Индию, или в Египет, или в Китай, или…

— В Южную Америку, — пошутил Роберт.

Что-то мигнуло, послышался рокот колес. Роберт почувствовал, что стеклянная комнатка движется, и — что это?.. Молодой художник озирался кругом в полнейшем недоумении. Со всех сторон их окружали гигантские папоротники и пальмы, увитые длинными ползучими лианами, орхидеи ослепительно яркой окраски. Курительная комната, дом, Англия — все исчезло, и Роберт сидел на диване где-то в гуще девственного леса на берегу Амазонки. Это была не просто иллюзия, оптический обман. Он видел, как с земли поднимаются горячие испарения от тропических растений, как падают тяжелые капли влаги с огромных зеленых листьев, ясно различал узор толстой коры на стволах деревьев. А над головой бесшумно скользила по суку пестрая зеленая змея, из древесной листвы вылетел яркий попугай и снова скрылся в зелени. Онемев от изумления, Роберт поворачивал голову во все стороны и наконец встретился взглядом с сидевшим рядом с ним хозяином. В глазах Роберта было удивление, смешанное со страхом.

— В доброе старое время сжигали на костре за более невинные шутки, — смеясь от души, проговорил Рафлз Хоу. — Ну как, хватит с вас Амазонки? Не перебраться ли в Египет?

Вновь послышался шум какого-то механизма, все мгновенно переменилось, и вот, насколько хватало глаз, вокруг раскинулась бесконечная пустыня. На переднем плане теснилось друг к другу пять пальм, у основания их росли колючие, напоминающие кактус растения. В стороне стоял серый, грубо обтесанный обломок скалы, низ у него был высечен в форме огромного жука-скарабея. На поверхности этого древнего камня резвились ящерицы. А в бесконечную даль уходили желтые пески, и на горизонте мерцала дымка миража.

Роберт ухватился за край дивана и бросал по сторонам ошеломленные взгляды.

— Мистер Хоу, я ровно ничего не понимаю!..

— Сильное впечатление, не правда ли? Эта египетская пустыня — излюбленное мое убежище, сюда я скрываюсь, когда мне хочется покурить и предаться на досуге размышлениям. Странно, что табак завезен к нам с делового, практического Запада. Так и кажется, что его родина — томный, мечтательный Восток. Но, может быть, для разнообразия вам хотелось бы перенестись в Китай?

— Нет, только не сегодня, — сказал Роберт, проводя рукой по лбу. — От всех этих чудес у меня голова кругом идет, и, право, я испытал нечто вроде нервного потрясения. Кроме того, мне пора вернуться в «Зеленые Вязы», наш прозаический дом, если только я смогу найти туда дорогу из этой пустыни, куда вы меня умчали. Но, мистер Хоу, разрешите мое недоумение: в чем тут секрет?

— Это просто забава, хитрая игрушка, и только. Сейчас я вам все объясню. От курительной идет длинная анфилада очень больших оранжерей. В каждой поддерживается особая температура и степень влажности, так чтобы воспроизвести в точности климат Египта, Китая и других стран. Наша стеклянная камера — это просто трамвай, движущийся почти бесшумно по стальным рельсам. С помощью шнуров я направляю ход нашего трамвая, и он идет, как вы заметили, с поразительной скоростью. Эффект еще усиливается тем, что потолки в оранжереях очень умело расписаны под небо, и повсюду обитают птицы и другие живые существа, которые, кстати сказать, чувствуют себя в этой искусственной обстановке не хуже, чем на родине. Вот вам весь секрет нашего путешествия в Южную Америку.

— А как же египетская пустыня?

— Да, здесь несколько сложнее. У меня работал лучший французский специалист по декорациям. Он написал весь идущий по окружности фон. Пальмы, кактусы, обелиск — это все, конечно, настоящее, так же как и песок, который тянется ярдов на пятьдесят, и я готов держать пари, что самый зоркий человек не отличит, где кончается настоящий песок и начинается иллюзия песка. Это обычный и даже довольно дешевый прием, используемый в круглой панораме, но только все очень тщательно выполнено. Что еще осталось для вас непонятным?

— Стеклянная камера. Для чего ее стены из стекла?

— Чтобы мои гости не чувствовали резкой перемены температуры. Я оказывал бы плохое гостеприимство, если б они возвращались в курительную, промокнув насквозь и схватив жестокий насморк. Стекло прогрето, иначе на нем осела бы влага и казалось бы, что все затянуто туманом. Но вы действительно спешите? В таком случае вот мы и снова в курительной. Надеюсь, ваш визит далеко не последний. И, если позволите, я с большой охотой побываю у вас в «Зеленых Вязах». Прошу вас, выход через музей.

Когда после благовонной, теплой атмосферы великолепного дворца Роберт Макинтайр вновь очутился в резком, колючем холоде английского зимнего вечера, у него было такое чувство, словно он надолго уезжал в дальние края. Протяженность времени измеряется нашими впечатлениями, и так живы, так новы были впечатления Роберта, что ему казалось, будто уже много недель прошло с момента встречи на дороге с прокопченным «механиком». Голова у Роберта шла кругом, мысли неслись вихрем, он был словно одурманен безмерным богатством, колоссальным могуществом этого необыкновенного человека. Как мал, как убог показался ему их дом, когда Роберт переступил его порог, недовольный самим собой и всем окружающим.

В тот же вечер после ужина Роберт Макинтайр выложил отцу и сестре все, что ему довелось увидеть. Он был так переполнен впечатлениями, что ему не терпелось ими поделиться. Поэтому скорее ради собственного удовольствия, чем из желания доставить удовольствие близким, он живо обрисовал виденные им чудеса, несметные богатства, сокровищницу драгоценных камней, золото, мрамор, необычайные механические устройства, бьющую через край роскошь, полное пренебрежение к расходам, которое сказывалось во всем. Целый час он в самых красочных выражениях расписывал эти чудеса и под конец не без гордости сообщил о просьбе, с какой обратился к нему Рафлз Хоу, и о том полнейшем доверии, которое ему, Роберту, было оказано.

Рассказ Роберта подействовал на его слушателей совершенно по-разному. Старик Макинтайр откинулся на спинку стула, ядовитая усмешка искривила его губы, кожа на худом лице собралась в тысячи морщинок, глазки заблестели от зависти и жадности. Он с такой силой сжал край стола тощей желтой рукой, что при свете лампы суставы на пальцах казались совсем белыми. Лаура, напротив, вся подалась вперед, губы у нее полураскрылись, щеки порозовели — она впитывала в себя каждое слово брата. Когда он поочередно взглянул на отца и сестру, ему показалось, что никогда еще не видел он отца таким злым, а Лауру — такой красивой.

— Да кто он, этот субъект? — спросил наконец старик после продолжительного молчания. — Надеюсь, состояние свое он нажил честным путем? На пять миллионов драгоценных камней, ты говоришь? Боже милостивый!.. И готов раздать их, только боится превратить людей в попрошаек? Можешь передать ему, Роберт, что тебе известен человек, вполне достойный и не имеющий ничего против того, чтобы его сделали попрошайкой!

— Но все же, Роберт, кто он такой? — воскликнула Лаура. — Едва ли Хоу — его настоящее имя. Может, он переодетый принц или даже король в изгнании? Да, хорошо бы полюбоваться на его бриллианты и изумруды! Я считаю, что изумруды особенно идут брюнеткам. Расскажи мне еще про этот музей, Роберт.

— Я думаю, что мистер Хоу именно тот, за кого себя выдает, — сказал Роберт. — У него простые, сдержанные манеры обыкновенного среднего англичанина. Какой-нибудь особой утонченности я в нем не заметил. Он разбирается в книгах, в картинах, но ровно настолько, чтоб оценить их прелесть, не больше. Нет, по-моему, он человек нашего круга и положения, но получивший по наследству огромное богатство. Конечно, мне судить трудно, но все то, что я видел сегодня — дом, картины, драгоценности, книги и все остальное, — меньше чем за двадцать миллионов не купишь, я даже уверен, что и этого будет недостаточно.

— Я знал когда-то одного Хоу, — сказал старик Макинтайр, барабаня пальцами по столу. — Он был у меня старшим мастером в цехе по изготовлению патронных гильз. Но это был пожилой, одинокий человек. Ну, во всяком случае, будем надеяться, что все это добро досталось твоему Хоу не мошенничеством, деньги, надеюсь, ничем не запятнаны.

— И он в самом деле придет к нам? — Лаура захлопала в ладоши. — Скажи, Роберт, ну как ты думаешь, когда? Смотри, предупреди меня заранее. А вдруг завтра, как ты думаешь?

— Право, не могу сказать тебе.

— Я просто жажду его увидеть. Никогда в жизни мне ничего не хотелось так сильно!

— А, ты получила письмо, — сказал вдруг Роберт. — От Гектора, конечно, судя по иностранной марке. Ну, как он там?

— Письмо пришло только сегодня вечером, я его еще не читала. Сказать по правде, я так увлеклась твоими рассказами, что совершенно про него забыла. Бедняга Гектор! Письмо с Мадейры. — Она бегло проглядела четыре страницы, исписанные неровным, ребячьим почерком молодого моряка. — У него все благополучно. Корабль попал в шторм в пути и тому подобное, но теперь у него все в порядке. Рассчитывает к марту вернуться. А может, он все-таки придет завтра, твой новый друг, твой рыцарь из очарованного замка?

— Едва ли так скоро.

— Если он ищет, куда бы поместить капитал, Роберт, — сказал отец, — не забудь передать ему, что сейчас особенно выгодно вкладывать средства в производство оружия. С моим опытом и при капитале в несколько тысяч я обеспечу ему барыш в тридцать процентов, точно, как в банке. В конце концов, должен же твой Рафлз Хоу пустить в оборот свои капиталы. Нельзя же все растранжирить на всякие там книги и драгоценные камни? Я, безусловно, мог бы дать ему самые практические советы.

— Он навестит нас, возможно, еще очень не скоро, отец, — холодно ответил Роберт. — И когда он придет, я едва ли позволю себе использовать дружеское его расположение ко мне в твоих коммерческих интересах.

— Папа, мы не ниже его! — воскликнула Лаура с горячностью. — Зачем ты хочешь выставить нас перед ним в роли нищих? Он вообразит, что мы проявляем внимание к нему только из-за его денег. Я просто не понимаю, как ты можешь допускать подобные мысли!

— Если бы я не допускал подобных мыслей, мисс, на какие бы, спрашивается, средства дал я вам образование? — сердито накинулся на нее старик.

Роберт тихонько вышел из комнаты. И у себя, среди своих полотен, он все еще слышал голоса из гостиной: один хриплый, другой звонкий — там шла нескончаемая семейная перебранка. Все более неприглядной казалась Роберту домашняя обстановка, в которой протекала его жизнь, все больше мечтал он о покое, который можно приобрести за деньги.

На следующее утро, едва убрали со стола после завтрака, а Роберт еще не успел приняться за работу, раздался робкий стук в дверь — на пороге стоял Рафлз Хоу. Роберт бросился к нему навстречу, радостно его приветствуя.

— Боюсь, что я слишком ранний визитер, — произнес гость извиняющимся тоном, — но я обычно совершаю прогулку сразу после завтрака. — Во внешности его теперь не замечалось следов грязной работы, на нем был аккуратный темный костюм, волосы гладко причесаны. — Вчера вы рассказывали мне о вашей работе. Может быть, несмотря на ранний час, вы позволите побывать в вашей студии?

— Входите, мистер Хоу, прошу вас! — Роберт был приятно взволнован лестным вниманием столь щедрого мецената. — Сочту за честь показать вам те небольшие вещи, над которыми сейчас тружусь, хотя, признаться, побаиваюсь, — у вас перед глазами всегда столько настоящих шедевров! Разрешите представить вас отцу и сестре.

Старик Макинтайр отвесил глубокий поклон и потер высохшие, костлявые руки, а молодая леди, подавив возглас удивления, широко раскрытыми глазами смотрела на миллионера. Хоу сделал шаг вперед и спокойно пожал ей руку.

— Я так и думал, что это вы. Я уже имел честь встретить вашу сестру, мистер Макинтайр, в первый же день моего приезда в Тэмфилд. Мы оба прятались от метели под навесом и очень приятно беседовали.

— Я понятия не имела, что разговариваю с владельцем нового дома, — сказала Лаура несколько смущенно. — Какие странные бывают совпадения!

— Я часто думал, с кем же я тогда встретился, но только вчера это стало для меня ясно. Как у вас здесь мило! А летом, должно быть, просто очаровательно! Да позвольте, если бы не тот холм, ваш дом был бы виден из моих окон!

— Да, и он не закрывал бы вид на ваши чудесные ели, — сказала Лаура, став у окна рядом с мистером Рафлзом Хоу. — Только вчера я смотрела и думала: как жаль, что существует этот холм!

— Да? Я прикажу снести его. Буду счастлив доставить вам удовольствие.

— Боже мой! — воскликнула Лаура. — Снести холм? Но куда же его девать?

— Можно его весь срыть и насыпать в другом месте. Холм не так уж велик. Нужно только нанять несколько тысяч рабочих, снабдить их соответствующей техникой и провести железнодорожную ветку — через несколько месяцев от холма и следа не останется.

— А как же дом нашего бедного викария? — спросила Лаура смеясь.

— Ну, это не встретит особых затруднений. Мистеру Сперлингу можно будет предложить взамен такое же точно жилище, и еще более для него удобное. Ваш брат подтвердит, что я большой мастер проектировать здания. Нет, серьезно, если вы считаете, что холм вам мешает, я приму меры и его снесут.

— Нет, мистер Хоу, ни за что на свете! Я оказала бы плохую услугу жителям Тэмфилда, если бы стала внушать вам такую идею. Ведь холм единственное, что придает Тэмфилду хоть некоторое своеобразие! Я оказалась бы отъявленной эгоисткой, если бы хотела уничтожить холм только для того, чтобы украсить вид из окон нашей гостиной.

— Наш дом, мистер Хоу, это просто конура, — заговорил старик Макинтайр. — Вы, наверное, чувствуете себя здесь как в коробке, после вашего величественного дворца, о котором сын рассказывает самые невероятные вещи. Но мы не всегда так жили, мистер Хоу. Теперь я существую более чем скромно, а было время, и не так давно, когда я мог предъявить в банк чек на сумму не меньшую, чем любой другой фабрикант оружия в Бирмингеме. Это было…

— Папочка, наш милый, старенький ворчун! — воскликнула Лаура, ласково обняв отца.

Старик вскрикнул, и лицо у него исказилось гримасой боли, однако он попытался скрыть ее за притворным кашлем.

— Не подняться ли нам наверх? — поспешно предложил Роберт, стремясь отвлечь внимание гостя от маленького семейного инцидента. — Моя студия настоящая мансарда художника: она под самой крышей. Разрешите, я проведу вас туда, мистер Хоу?

Оставив Лауру и мистера Макинтайра-старшего в гостиной, они поднялись в мастерскую Роберта. Мистер Хоу долго стоял перед «Подписанием Великой хартии вольностей» и «Убийством Фомы Кентерберийского», щуря глаза и нервно пощипывая бородку; Роберт с беспокойством ждал.

— Сколько вы за них хотите? — обратился к нему наконец мистер Хоу.

— Я оценил их по сто фунтов за каждую, когда посылал в Лондон на выставку.

— В таком случае лучшее, что я могу вам пожелать, это чтобы наступил день, когда вы будете рады уплатить вдесятеро, только бы получить свои работы обратно. Я убежден, что у вас большие способности, и вижу, что в отношении композиции и смелости замысла вы уже достигли многого. Но рисунок у вас, если позволите быть откровенным, несовершенен, и в цвете вы не сильны. Так вот, мистер Макинтайр, предлагаю вам сделку. Я знаю, вы равнодушны к деньгам, но все же, как вы сами сказали при нашей первой встрече, человеку надо на что-то существовать. Я покупаю у вас обе картины по назначенной вами цене на том условии, что за вами сохраняется право выкупить их, как только пожелаете, за ту же сумму.

— Право, вы так добры!.. — Роберт не знал, радоваться ли ему продаже картин или обидеться на не очень лестные замечания покупателя.

— Разрешите сразу же написать вам чек, — продолжал Рафлз Хоу. — Вот я вижу перо и чернила. Сегодня же вечером пришлю за своей покупкой двоих лакеев. Не беспокойтесь, я сберегу ваши произведения. Когда вы станете знаменитостью, они будут цениться как образцы вашей ранней манеры.

— Поверьте, мистер Хоу, я чрезвычайно вам обязан, — сказал Роберт, пряча чек в записную книжку. Прежде чем свернуть его, молодой художник успел взглянуть на проставленную в нем цифру в смутной надежде, что богач с прихотями, быть может, пожелал дать ему более высокую цену, чем та, которую он сам назвал. Но нет, там значилось ровно «двести фунтов». В душу Роберта закралось неясное ощущение, что репутация бессребреника имеет и неприятную сторону. Жаль, что в присутствии Рафлза Хоу у него сорвалось тогда с языка несколько необдуманных слов, ведь они были не столько продиктованы убежденностью, сколько явились реакцией на отцовскую меркантильность.

— Надеюсь, мисс Макинтайр, — сказал Рафлз Хоу, когда они с Робертом снова спустились в гостиную, — вы окажете мне честь и придете посмотреть мои коллекции. Ваш брат, я думаю, охотно будет вас сопровождать, или, может быть, ваш отец не откажет в любезности посетить мой дом.

— Приду с большим удовольствием, мистер Хоу, — ответила Лаура, подарив ему свою самую милую улыбку. — Но сейчас у меня много времени отнимают заботы о бедняках, которым в такие холода приходится еще труднее, чем всегда.

Роберт поднял брови: он впервые слышал о благотворительной деятельности сестры, но мистер Рафлз Хоу одобрительно кивнул головой.

— Роберт рассказывал нам о ваших чудесных оранжереях, — продолжала Лаура. — Хорошо бы разместить в одной из них наших бедных прихожан, чтобы они там побыли в тепле.

— Ничего нет проще. Боюсь только, не покажется ли им потом еще труднее, когда придется снова вернуться в свои дома. У меня только что закончилась постройка одной новой оранжереи, я еще не успел показать ее вашему брату. Думаю, она будет самой подходящей: это уголок индийских джунглей, там жарко в полном смысле этого слова.

— Ах, как мне хотелось бы побывать в индийских джунглях! — воскликнула Лаура, хлопая в ладоши. — Увидеть Индию — моя давнишняя заветная мечта. Я так много о ней читала — о ее храмах, лесах, великих реках и тиграх. Вы не поверите, мистер Хоу, но я еще никогда в жизни не видела настоящего тигра — только на картинках!

— Это легко исправить, — спокойно улыбнувшись, сказал мистер Хоу. — Вам хочется увидеть живого тигра?

— Да, ужасно хочется!

— Я вам его пришлю. Позвольте… Сейчас около двенадцати. До часа я успею протелеграфировать в Ливерпуль. Там есть человек, занимающийся такими вещами. Завтра утром, полагаю, тигра уже пришлют. Итак, надеюсь видеть вас у себя в ближайшее время. Я у вас засиделся, а мне еще предстоит несколько часов провести в лаборатории. У меня строгий распорядок дня.

Он сердечно пожал всем руки и, закурив в дверях трубку, вышел из дому.

— Ну, что вы скажете? — спросил Роберт.

Все трое провожали глазами удалявшуюся по снегу темную фигуру.

— Ему нельзя доверять деньги, прямо как младенцу! — визгливо крикнул старик. — Я еле сдержался, едва он начал болтать чепуху об уничтожении холмов, покупке тигров и прочий вздор, и это когда честные люди лишены возможности развернуть свои способности и вершить настоящие крупные дела и им только не хватает небольшого капитала! Это просто безбожно, вот как я это называю!

— Он очарователен — вот мое мнение! — сказала Лаура. — Не забудь, Роберт, ты обещал взять нас с собой посмотреть его дом. Он сам пожелал, чтобы мы его навестили в ближайшее время. Как ты думаешь, не пойти ли сегодня же вечером?

— Нет, Лаура, это неудобно. Положись на меня — я все устрою. А теперь надо пойти поработать, зимой так быстро темнеет.

Ночью, когда Роберт уже лег в постель и начал дремать, он вдруг почувствовал, как его кто-то тронул за плечо. Он приподнялся и увидел, что у постели в белой сорочке и в шали, накинутой на плечи, вся залитая лунным светом, стоит сестра.

— Роберт, дорогой, — зашептала она, наклонясь над ним. — Я хотела кое о чем тебя попросить, но мне все время мешал папа. Ты обещаешь исполнить мою просьбу, Роберт?

— Конечно, Лаура. Что за просьба?

— Ты знаешь, дорогой, как я не люблю, когда обсуждают мои личные дела. Если мистер Рафлз Хоу заговорит обо мне и станет задавать какие-нибудь вопросы, не говори ему ничего о Гекторе. Ты сделаешь, как я прошу тебя, ты не откажешь твоей сестренке?

— Разумеется, раз ты этого хочешь.

— Какой ты милый, Роберт!

Лаура кинулась к брату и нежно его поцеловала. Она редко проявляла такие чувства, и Роберт потом, уже засыпая, долго недоумевал, не зная, как объяснить поведение сестры, пока наконец не заснул.

На следующее утро после визита Рафлза Хоу семья Макинтайр сидела за столом и завтракала, как вдруг, к их удивлению, со стороны деревни донесся шум и гул голосов. Шум становился все явственнее, и вдруг к садовой ограде подлетели два закусивших удила коня — они били копытами, вставали на дыбы, прядали ушами, в глазах у них светился страх. Коней еле удерживали под уздцы два конюха; третий со всех ног бросился по усыпанной гравием дорожке к дому. Не успели еще Макинтайры сообразить, что все это значит, как в столовую ворвалась Мэри, служанка, с выражением ужаса на круглом веснушчатом лице.

— Прошу прощения! — взвизгнула она. — Мисс Лаура! Ваш тигр приехал!

— Господи! — воскликнул Роберт, кидаясь к двери с недопитой чашкой в руке. — Это уж слишком! Полюбуйтесь, вон железная клетка на колесах, и в ней скачет огромный тигр. И конечно, сбежалась вся деревня.

— Он не в своем уме! — закричал старый Макинтайр. — Да это сразу было видно! На деньги, какие он потратил на этого зверя, я мог бы начать большое дело! Ну, слыхано ли такое? Велите кучеру везти клетку в полицию.

— Ни в коем случае, папа! — заявила Лаура, с достоинством вставая из-за стола и окутывая плечи шалью. Глаза у нее сияли, щеки разрумянились, у нее был вид торжествующей королевы.

Роберт, все еще держа чашку в руке, забыл про странного гостя в клетке: он залюбовался красотой сестры.

— Мистер Рафлз Хоу прислал тигра из любезности ко мне, — проговорила она, плавной походкой направляясь к двери. — Я считаю это знаком большого ко мне внимания. Я непременно выйду и посмотрю на тигра.

— Прошу прощения, сэр, — сказал появившийся в дверях кучер. — Нам никак не сдержать коней.

— Давайте все выйдем и посмотрим, — предложил Роберт.

Макинтайры подошли к ограде: по ту сторону ее стояла вся деревня, от школьников до седых стариков из дома призрения, — все изумленно глядели на невиданное зрелище. Тигр, длинный, гибкий, грозного вида зверь, с горящими зелеными глазами, крадущимися шагами кружил по клетке, ударяя себя по бокам хвостом и тычась мордой в железные прутья.

— Какие вам даны распоряжения? — спросил Роберт у кучера.

— Тигр приехал из Ливерпуля специальным экспрессом, сэр. Поезд подтянули к Тэмфилду, он стоит на станции, ждет, чтобы забрать зверя обратно. Служащие на станции оказали ему такой почет, будто это не тигр, а какая-нибудь королевская особа. Нам приказано отвезти его обратно, как только вы скажете. Тяжелая была работка, сэр, просто руки вывихнули, когда сдерживали коней.

— Чудное, прелестное создание! — восклицала Лаура. — Сколько в нем грации, изящества! Просто не понимаю, как люди могут бояться такого красавца!

— Прошу прощения, мисс, — заметил кучер, притрагиваясь рукой к козырьку кожаного картуза. — На станции он просунул лапу между прутьями, и, не успей я вовремя оттащить моего приятеля Билла, он угодил бы на тот свет. Прямо скажу, на волосок от смерти был!

— В жизни не видела ничего очаровательнее, — продолжала восхищаться Лаура, высокомерно пропуская мимо ушей рассказ кучера. — Я получила огромное удовольствие. Надеюсь, Роберт, ты не забудешь передать это мистеру Рафлзу Хоу при встрече?

— Кони очень беспокойны, — заметил брат. — Если ты достаточно налюбовалась на тигра, Лаура, не лучше ли отправить его на станцию?

Лаура кивнула ему все с тем же царственным видом, какой она так неожиданно приняла. Роберт крикнул конюхам — один из них вскочил на козлы, двое других отпустили поводья, и клетка с тигром покатила обратно, а за ней, изо всех сил стараясь не отставать, побежали все обитатели Тэмфилда.

— Какие чудеса могут творить деньги! — сказала Лаура, когда они все трое стояли на пороге, счищая с ботинок снег. — Кажется, нет такого желания, какое мистеру Хоу было бы не под силу выполнить.

— Твоего желания, ты хочешь сказать, — прервал ее отец. — Совсем другое дело, если бы нужно было что-нибудь сделать для старого, измученного человека, всю жизнь трудившегося для детей. Да, тут любовь с первого взгляда, это ясно.

— Ну как ты можешь говорить так грубо, папа! — воскликнула Лаура. Глаза ее, однако, искрились, зубки блестели, по-видимому, догадка отца показалась ей не так уж неприятна.

— Бога ради, будь осторожна, Лаура! — заволновался вдруг Роберт. — Мне сперва это не пришло в голову, но похоже, что отец прав. Лаура, ведь ты не свободна. А Рафлз Хоу не из тех, с кем можно играть.

— Милый мой Роберт. — Лаура положила руку ему на плечо. — Что ты понимаешь в таких делах? Занимайся лучше своей живописью да помни, что ты мне обещал вчера.

— Что за обещание, что такое? — подозрительно спросил старик Макинтайр.

— Ничего, папа, пустяки. Знай, Роберт, если ты нарушишь обещание, я не прощу тебе этого никогда в жизни!

Неудивительно, что по прошествии нескольких недель имя и деятельность таинственного владельца Нового Дома приобрели известность по всей округе, и слух о нем шел все дальше, пока не докатился до самых отдаленных уголков Уорикшира и Стаффордшира. В Бирмингеме, с одной стороны, и в Ковентри и Лемингтоне, с другой, судачили о его неслыханном богатстве, о необыкновенных причудах, о странном образе его жизни. Его имя передавалось из уст в уста, тысячи усилий были направлены на то, чтобы разузнать, кто он такой. Однако, невзирая на все эти старания, любопытным не удавалось ни выяснить хоть что-нибудь о нем самом, ни раскрыть секрет его богатства.

Неудивительно также, что вокруг имени Рафлза Хоу росли все новые легенды, ибо не проходило дня без нового доказательства его неограниченного могущества и беспредельной доброты. От сельского викария, Роберта Макинтайра и других жителей Тэмфилда Рафлз Хоу разузнавал о нуждах деревни, и не один прихожанин, когда жизнь припирала его к стене, получал вдруг краткую записку с приложением чека, устраняющего разом все его беды и заботы. Сегодня старики в доме призрения получили по теплой двубортной куртке и паре крепких, добротных сапог, а завтра у мисс Свайр, престарелой женщины из хорошей семьи, кое-как шитьем добывавшей себе пропитание, внезапно появилась новенькая, первоклассная швейная машинка, взамен старой ножной, работать на которой мисс Свайр с ее ревматическими суставами было мучительно трудно. Бледный молодой учитель, долго и почти без отдыха бившийся с бестолковыми тэмфилдскими юнцами, получил по почте билет на двухмесячную туристскую поездку по Южной Европе и оплаченные квитанции номеров в отелях и все прочее. Фермер Джон Хэккет, мужественно боровшийся с судьбой долгих пять неурожайных лет кряду, на шестой не устоял, и к нему уже явились описывать имущество, когда неожиданно прибежал добрый викарий и, размахивая ассигнацией, сообщил, что не только вся задолженность фермера погашена, но и осталось достаточно, чтобы купить новые, усовершенствованные сельскохозяйственные машины и впредь быть увереннее в завтрашнем дне. Деревенских жителей охватывало почти суеверное чувство, когда они глядели на великолепный дом, на огромные, блестевшие на солнце оранжереи и особенно когда видели ночью его бесчисленные окна, из которых лился ослепительный электрический свет. Им казалось, что в этом громадном дворце обитает какое-то божество, невидимое, но всевидящее, обладающее безграничной силой и добротой, всегда готовое помочь и утешить. Совершая свои благодеяния, Рафлз Хоу сам оставался в тени, приятная обязанность осыпать дарами сирых и убогих выпала на долю викария и Роберта.

Только однажды он выступил открыто — в том знаменитом случае, когда спас от краха известный банк братьев Гэрревег в Бирмингеме. Люди высокой честности, благожелательные и щедрые, оба брата, Льюис и Руперт, основали банк, отделения которого имелись теперь во всех городах четырех графств. Неудачные операции их лондонских агентов неожиданно привели к весьма крупным финансовым потерям, слух об этом как-то просочился наружу, и это вызвало внезапные и очень опасные изъятия вкладов. Из всех сорока отделений банка летели телеграммы с настоятельными требованиями наличности как раз тогда, когда центральное здание банка в Бирмингеме осаждали встревоженные клиенты, размахивая своими сберегательными книжками и требуя выдачи денег. Братья и с ними все служащие банка держались героически, храня на лицах улыбки, а тем временем слали гонцов и телеграммы: банк пускал в ход все свои ресурсы. Весь день не прекращался поток клиентов, и, когда пробило четыре часа и банк закрылся, улица все еще была забита толпой, а в подвалах не оставалось и тысячи фунтов наличности.

— Это только оттяжка, Льюис! — проговорил Руперт с отчаянием, когда ушел последний клерк и братьям можно было наконец согнать застывшую улыбку с измученных лиц.

— Эти ставни никогда больше не откроются! — воскликнул Льюис, и, упав друг другу в объятия, оба вдруг разрыдались, горюя не о себе, но о тех, кто им доверился и на кого они навлекли несчастье.

Но кто осмелится сказать, что надежды нет, пока он не поведал о своей беде людям? В тот же вечер миссис Сперлинг получила от своей старой школьной подруги, жены Льюиса Гэрревега, письмо, в котором та излила все свои опасения и надежды и рассказала о свалившемся на них несчастье. Тут же из дома викария весть пошла в Новый Дом, и на следующий день, рано утром, мистер Рафлз Хоу вышел из дому с большим черным ковровым саквояжем в руках и затем каким-то образом добился, чтобы кассир местного отделения Английского банка встал из-за стола, не закончив завтрака, и открыл банк раньше обычного часа. К половине десятого возле банка братьев Гэрревег уже начала собираться толпа, но тут появился бледный, худощавый человек с большим, раздутым ковровым саквояжем и настойчиво потребовал, чтобы его провели в приемную банка.

— Ничего нельзя поделать, сэр, — смиренно сказал ему старший брат (братья стояли рядом, стараясь поддержать друг в друге мужество). — Мы бессильны. У нас почти ничего не осталось, и было бы несправедливо по отношению к другим, если бы мы вам уплатили. Можно лишь надеяться, что, когда будут исчерпаны все оставшиеся возможности, никто, кроме нас самих, не пострадает.

— Я пришел не взять, а внести деньги, — сказал Рафлз Хоу своим серьезным, как бы извиняющимся тоном. — У меня здесь с собой пять тысяч банковских ассигнаций, в сто фунтов каждая. Если вы будете так добры и примете этот вклад, я буду чрезвычайно вам обязан.

— Но, боже мой!.. — проговорил Руперт Гэрревег, запинаясь. — Разве вы, сэр, не слыхали, что… Разве вы не видели? Мы не можем допустить, чтобы вы пошли на это, не зная… Как ты думаешь, Льюис?

— Да, конечно! Сейчас мы не можем посоветовать вам, сэр, воспользоваться услугами нашего банка: идет непрерывное изъятие вкладов, и мы не знаем, чем все это может кончиться.

— Ну-ну, — сказал Рафлз Хоу. — Если изъятие вкладов будет продолжаться, пошлите мне телеграмму, я добавлю еще немного. Расписку вы мне пришлете по почте. Всего доброго, господа!

Он поклонился и вышел, прежде чем изумленные братья поняли, что произошло, и успели оторвать глаза от огромного черного саквояжа и лежащей на столе визитной карточки посетителя. В Бирмингеме в тот день все обошлось благополучно, и банк братьев Гэрревег по сей день пользуется заслуженно высокой репутацией.

Эти случаи сделали Рафлза Хоу известным по всему Мидлендсу. Однако, несмотря на свою щедрость, он был не из тех, кого легко надуть. Тщетно канючил у его дверей здоровенный нищий, напрасно ловкий вымогатель исписывал страницу за страницей, изливая свои вымышленные горести. Роберта поражало, как безошибочно Рафлз Хоу, выслушав от него какую-нибудь трогательную историю, замечал всякое несоответствие, тотчас слышал фальшивую ноту. Если пострадавший был, по мнению Рафлза Хоу, достаточно силен и мог сам справиться со своей бедой или таков по своей натуре, что помощь не пошла бы ему на пользу, ничего нельзя было добиться от хозяина Нового Дома. И старик Макинтайр тоже тщетно осаждал миллионера тысячами намеков и недомолвок, стараясь дать ему понять, какой злой и несправедливой оказалась участь его, бывшего фабриканта, и как легко было бы ему вернуть прежнее величие. Рафлз Хоу вежливо выслушивал, кивал, улыбался, но не проявлял ни малейшей охоты помочь озлобленному неудачами фабриканту оружия подняться на прежний пьедестал.

Но если богатство странного отшельника манило к себе попрошаек, как огонь притягивает мотыльков, оно привлекало к себе и другие, более опасные общественные элементы. В деревне стали встречаться грубые, подозрительные физиономии, за елями возле Нового Дома по ночам рыскали какие-то темные фигуры, и городская и местная полиция предупреждала, что в Тэмфилд собираются пожаловать недобрые гости. Но, как полагал Рафлз Хоу, среди многих возможностей, какие дает огромное богатство, оно обеспечивает и его защиту, в чем кое-кто скоро имел случай убедиться.

— Не хотите ли зайти ко мне? — сказал он однажды утром, заглянув в полуоткрытую дверь гостиной «Зеленых Вязов». — Покажу вам нечто забавное.

Рафлз Хоу близко сошелся с семьей Макинтайр, и редкий день проходил, чтобы они не встретились.

Все трое охотно откликнулись на приглашение, зная, что это, как всегда, сулит какой-нибудь приятный сюрприз.

— Я как-то показал вам тигра, — обратился Рафлз Хоу к Лауре, когда они входили в столовую, — а сегодня покажу зверя не менее опасного, хотя далеко не такого красивого.

В углу столовой находились особым образом расставленные зеркала, и наверху, под острым углом к ним, еще одно большое круглое зеркало.

— Посмотрите в верхнее зеркало, — предложил Рафлз Хоу.

— Господи, какие страшные люди! — ужаснулась Лаура. — Их там двое, и я не знаю, который хуже.

— Что они там делают? — спросил Роберт. — Они как будто сидят на полу в каком-то подвале.

— Очень подозрительные личности, — заметил старик Макинтайр. — Рекомендую послать за полицией.

— Уже сделано. Но сажать их в тюрьму, пожалуй, излишне: они и так уже в надежном заключении. Впрочем, законная власть должна получить то, что полагается ей по праву.

— Да кто же они и как сюда попали? Объясните нам, мистер Хоу. — Нежный, почти умоляющий тон в сочетании с величественной красотой придавал Лауре особую прелесть.

— Я знаю о них не больше вашего. Вчера вечером их еще не было, а утром они оказались здесь, значит, они попали сюда ночью. Да и слуги, войдя в комнату утром, увидели, что окно открыто. А что касается профессии и намерений этих субъектов, это, я думаю, легко прочесть на их физиономиях. Красавчики, нечего сказать!

— Но я решительно не понимаю, где они находятся, — недоумевал Роберт, вглядываясь в зеркало. — Один из них бьется головой о стену. Нет, он просто пригнулся, чтобы другой мог стать ему на спину. Теперь тот уже у него на спине, свет падает ему прямо в лицо. Посмотрите, какая растерянная физиономия у этого типа! Интересно было бы сделать с него набросок. Он послужил бы мне этюдом к картине, которую я задумал. Я назову ее «Бунт».

— Это моя первая добыча и, уверен, не последняя. Я поймал их в мою патентованную ловушку для жуликов, — пояснил Рафлз Хоу. — Сейчас покажу вам ее в действии. Это совершенно новое изобретение. Пол под нами как нельзя более прочен, но на ночь он раздвигается, разъединяется на отдельные части. Это проделывается одновременно во всех комнатах нижнего этажа с помощью центрального механизма. И тогда стоит сделать два-три шага от окна или от двери, и весь настил поворачивается на больших винтах, вы соскальзываете в нижнее помещение на мягкую подстилку и можете сколько душе угодно бесноваться там и ждать, пока вас освободят. Посреди, между винтами, остается свободное место, куда составляется на ночь вся мебель. Пол, освободившись от веса непрошеного гостя, принимает прежнее положение, а гостю приходится сидеть внизу, и я могу в любое время поглядеть на него с помощью этого нехитрого оптического устройства. Я подумал, что вам будет любопытно взглянуть на моих пленников, прежде чем я передам их старшему констеблю, — он, кстати, уже идет по аллее к дому.

— Бедные жулики! — сказала Лаура. — Не мудрено, что у них такой озадаченный вид: они, очевидно, не понимают, где они и как туда попали. Я рада, что вы так хорошо себя охраняете, я часто думала, что вам здесь небезопасно.

— Да? — Он обернулся к ней с улыбкой. — Не тревожьтесь, дом мой вполне воронепроницаем. Правда, есть одно окно в лаборатории, среднее из трех, которое никогда не запирается, потому что служит мне входом и выходом, — признаться, я люблю иногда побродить ночью и предпочитаю ускользнуть из дому незаметно, без церемоний. Однако надо, чтобы вору очень повезло, если он изберет именно это единственное безопасное для него окно. Но даже и тут ему будет не так просто проникнуть в дом. Вот и констебль. Но вы не уходите, мисс Макинтайр. В моем домишке, может быть, найдется еще что-нибудь, чем я смогу вас развлечь. Пройдите, пожалуйста, в бильярдную, через несколько минут я присоединюсь к вам.

Все то утро, как и многие другие до и после него, Лаура провела в Новом Доме: рассматривала сокровища музея, любовалась драгоценными безделушками в коллекциях Рафлза Хоу; из курительной комнаты стеклянный лифт перенес ее в роскошные оранжереи — хозяин скромно следовал за ней, а она порхала, словно бабочка от цветка к цветку. Рафлз Хоу наблюдал за ней украдкой и про себя радовался ее восторгам. Единственной отрадой, какую он извлекал из своих богатств, была для него возможность сделать приятное другим.

Его внимание к Лауре Макинтайр было теперь так явно, что уже не приходилось сомневаться относительно его чувств. В ее присутствии он тотчас оживлялся и был неистощим на выдумки, только бы сделать ей приятный сюрприз, развлечь и порадовать. Каждое утро, когда в доме у Макинтайров все еще спали, лакей Рафлза Хоу приносил в «Зеленые Вязы» огромный букет прекрасных, редких цветов, чтобы украсить стол к завтраку. Малейшее ее желание, любой каприз выполнялись немедленно, если только это оказывалось в человеческих силах. Пока держались морозы, ручей, по распоряжению Рафлза Хоу, запрудили и отвели на луг только затем, чтобы устроить для Лауры каток. Когда начало таять, ежедневно к вечеру появлялся грум, ведя превосходную, с лоснящейся шерстью лошадку, — на тот случай, если мисс Макинтайр пожелает совершить верховую прогулку. Все указывало на то, что Лаура завладела сердцем затворника Нового Дома.

Лаура, со своей стороны, отлично играла свою роль. Женское чутье помогало ей угадывать оттенки настроений Рафлза Хоу и на все смотреть его глазами. Она только и говорила, что о приютах, бесплатных библиотеках, пожертвованиях, реформах. Выслушивая его проекты, она всегда умела подсказать какую-нибудь новую дельную мысль. Рафлзу казалось, что наконец-то он встретил родственную душу — вот помощница, подруга жизни, способная не только идти за ним, но и вести его по избранному им пути!

И отец и брат Лауры не могли не видеть, какой оборот принимает дело. Для старика ничего не могло быть желательней родственных отношений с таким баснословно богатым человеком, как Рафлз Хоу: это и его самого хоть как-то приближало к огромному состоянию. Блеск золота ослепил и Роберта — возражения замирали у него на губах. Так сладко было прикасаться ко всем этим сокровищам хотя бы в качестве доверенного лица! Зачем ему вмешиваться и портить установившиеся приятные отношения? Сестра знает, как ей поступать, это не его дело, а что касается Гектора Сперлинга — ну что ж, пусть сам о себе заботится. Самое лучшее — предоставить все своему течению.

Но с тех пор, как он познакомился с Рафлзом Хоу, и работа и домашнее окружение становились Роберту все более в тягость. Наслаждение от занятий живописью утратило для него свою остроту. К чему, казалось, трудиться, изнурять себя работой, чтобы получить какие-то гроши, если деньги можно достать, попросив их? Правда, он не обращался к Рафлзу Хоу ни с какими денежными просьбами, но через его руки постоянно проходили крупные суммы для передачи нуждающимся, и если бы и сам он терпел в чем-либо нужду, его новый друг, конечно, не отказал бы ему в помощи. Поэтому римские галеры на огромном холсте оставались по-прежнему в виде наброска, а Роберт проводил дни в роскошной библиотеке Нового Дома или разгуливал по окрестностям и выслушивал жалобы, чтобы потом вновь вернуться, как некий добрый, облаченный в костюм из твида ангел, неся беднякам помощь от Рафлза Хоу. Довольно скромная роль, но вполне под стать ему, человеку слабохарактерному и беспечному.

Роберт заметил, что на миллионера нередко нападают приступы мрачного уныния, и ему не раз приходило в голову, что, быть может, огромные растраченные суммы сильно подорвали капитал Рафлза Хоу и он начинает тревожиться за будущее. Отсутствующий взгляд, нахмуренный лоб, склоненная голова — все указывало на то, что душа Рафлза Хоу отягчена заботами, и только в присутствии Лауры он как будто сбрасывал с себя груз своих тайных тревог. Ежедневно, часов по пять подряд, он запирался в своей лаборатории, предаваясь любимой науке, но по какой-то странной причуде никому, ни слугам, ни даже Лауре или Роберту, не разрешалось входить в лабораторию. День за днем он исчезал в ней и затем возвращался бледный, усталый, и шум машин и густые клубы дыма, валившие из высокой трубы, показывали, как сложны были опыты, проводимые им без помощников.

— Не могу ли я быть чем-нибудь полезен вам в вашей работе? — как-то предложил ему Роберт, когда они после завтрака отдыхали в курительной комнате. — По-моему, вы слишком утомляете себя. Я бы так охотно помог вам, я ведь немного разбираюсь в химии.

— Вот оно что! — Рафлз Хоу поднял брови. — Никак не предполагал. Склонность к искусству и склонность к наукам редко идут рука об руку.

— Да, я, конечно, не очень большой знаток, но в свое время прошел курс химических наук и два года работал в лаборатории института сэра Мейсона.

— Очень, очень рад это слышать, — ответил Хоу каким-то многозначительным тоном. — Это может иметь для нас чрезвычайно важное значение. Весьма возможно, и даже почти наверное, мне придется воспользоваться вашими услугами и познакомить вас с некоторыми моими методами, которые, должен сказать, сильно отличаются от методов ортодоксальных химиков. Но пока для этого еще не наступило время. В чем дело, Джонз?

— Письмо, сэр. — Дворецкий подал конверт на серебряном подносе.

Хоу сломал печать и пробежал глазами листок бумаги.

— Ах, вот как! Приглашение на бал от леди Морзли. Вынужден решительно отклонить его. Очень любезно с ее стороны, но я предпочел бы, чтобы меня оставили в покое. Хорошо, Джонз, я пошлю ответ. Знаете, Роберт, порой у меня так тяжело на душе!

Теперь он часто называл молодого художника просто по имени, особенно в минуты наибольшей откровенности.

— Я это нередко замечал, — ответил Роберт сочувственно. — Но как странно, что вы, еще молодой, здоровый, кому доступны все житейские радости, и притом миллионер…

— Ах, Роберт! — воскликнул Хоу, откинувшись в кресле и пуская из трубки кольца густого голубого дыма. — Вы попали в самую точку! Будь я миллионером, я, может быть, был бы счастлив, но, увы, я не миллионер!

— Боже мой! — ахнул Роберт.

Он весь похолодел при мысли, что это, вероятно, предисловие к признанию, что надвигается банкротство и весь блеск, все приятные волнения рассеются как дым.

— Не миллионер… — еле мог он выговорить.

— Нет, Роберт, я миллиардер, может быть, единственный в мире. Вот что тяготит меня, вот почему я иногда чувствую себя несчастным. Я убежден, что должен тратить свои деньги, обязан пускать их в обращение, но как осторожно надо поступать, если хочешь действовать на благо людям, не нанося им вреда! Я глубоко сознаю свою ответственность. Она меня угнетает. Имею ли я право жить спокойно, когда вокруг миллионы людей, которых я мог бы спасти, поддержать в беде, если бы только знал, как это сделать?

Роберт вздохнул с облегчением.

— Быть может, вы слишком требовательны к себе и преувеличиваете свою ответственность перед людьми? Всем известно, как много вы сделали добра. Что же вас не удовлетворяет? Если вам хочется еще больше денег и сил отдать филантропии, то ведь повсюду имеются благотворительные общества, которые будут рады принять вашу помощь.

— У меня в списке уже двести семьдесят таких учреждений, — ответил Рафлз Хоу. — Просмотрите как-нибудь этот список; может, вы пополните его. Каждому из этих обществ я ежегодно высылаю скромную лепту. Нет, не думаю, что мог бы сделать еще что-либо в этом направлении.

— Но, право же, вы внесли свою долю, она больше чем достаточна. На вашем месте я зажил бы спокойно и счастливо и больше не ломал бы над этим голову.

— Нет, так поступить я не могу, — серьезно сказал Хоу. — Не для того судьба дала мне в руки огромную силу, чтобы я жил спокойно и счастливо. Конечно, нет. Нет, Роберт, лучше пустите-ка в ход ваше воображение, придумайте еще какой-нибудь способ, чтобы человек, обладающий… ну, скажем, неограниченным богатством, мог оказать услугу человечеству, никого не лишая личной независимости, никому не нанося ущерба.

— Да, пожалуй, вы правы. Задача не из легких, — согласился Роберт.

— Некоторыми своими планами я с вами поделюсь: может, вы подадите мне дельный совет. Вот, послушайте. Что, если купить десять квадратных миль земли здесь, в Стаффордшире, и выстроить аккуратный городок из чистеньких, удобных четырехкомнатных домиков, обставленных хорошо, но просто, чтоб и магазины были и все, что нужно, но, конечно, никаких трактиров. Все жилища отдать безвозмездно людям разорившимся, безработным, бездомным бродягам, каких немало в Великобритании. Собрать их в одно место, всем дать работу, которая длилась бы годы и приносила постоянную пользу человечеству. Чтобы труд их хорошо оплачивался и не изнурял, чтобы часы отдыха были приятны. Ведь правда таким образом сделаешь добро и этим людям и всему обществу в целом?

— Но какую придумать работу, чтобы занять такое огромное количество людей на большой срок и не вступить в конкуренцию с какой-нибудь существующей отраслью промышленности? Иначе вы просто переложите жизненные тяготы с одних плеч на другие.

— Совершенно верно. Нет, этого я не хочу. Я придумал другое: я хочу пробить земную кору и установить прямую связь с антиподами. Когда будет пробуравлена определенная толща земли (вычислить, какая именно — интереснейшая математическая задача), и если при этом бурить несколько в сторону от центра земного шара, — центр тяжести окажется под нами и можно будет проложить рельсы и тоннели, как это делается на поверхности земли.

Тут в первый раз у Роберта мелькнула мысль, что отец, пожалуй, прав и что перед ним в самом деле безумец. Несметные богатства затуманили ему мозг и превратили в маньяка. Роберт кивнул головой, делая вид, что соглашается, как не стал бы перечить ребенку.

— Это было бы неплохо, — сказал он. — Только я слышал, что внутренность земли расплавлена, и вашим рабочим придется стать саламандрами.

— Последние научные данные показывают, что земной шар внутри не так раскален, как предполагалось ранее, — возразил Рафлз Хоу. — Вполне доказано, что повышенная температура в угольных шахтах объясняется атмосферным давлением. В земле есть газы, способные воспламеняться, и есть горючие вещества, какие встречаются в недрах вулканов, но если мы натолкнемся на что-либо подобное в процессе бурения земли, мы направим туда одну или две реки и одолеем это препятствие.

— Пожалуй, получится не совсем удачно, если вы выйдете на противоположном конце и очутитесь под Тихим океаном, — сказал Роберт, с трудом удерживаясь от смеха.

— У меня есть вычисления наилучших современных французских, английских и американских инженеров. Место выхода можно рассчитать с точностью до одного ярда. Вон в том портфеле масса всяких планов, диаграмм, расчетов. У меня уже наняты агенты для закупки земли, и, если все пойдет гладко, осенью мы приступим к работам. Это первый из моих проектов. Второй — новые каналы.

— Тут вы непременно окажетесь конкурентом железнодорожным компаниям.

— Вы меня не поняли. Я хочу прорыть каналы повсюду, где это сможет способствовать развитию торговли. Если пошлины на суда будут сняты, такой план мне кажется разумным способом помочь всему человечеству.

— А где, скажите, вы собираетесь проводить каналы? — осведомился Роберт.

— Вот карта мира. — Хоу встал и снял карту со стенда. — Видите пометки синим карандашом? Это пункты, где я намерен рыть каналы. Первый мой долг — завершить постройку Панамского канала.

— Ну конечно!

Да, безумие этого человека становилось все более явным, но в то же время держался он так спокойно и уверенно, что Роберт помимо своей воли выслушивал планы одобрительно и даже заинтересовался ими.

— Потом займемся Коринфским перешейком. Но это задача простая и в отношении самих инженерных работ и затрат на них. Затем проведем канал вот здесь, у Киля, чтобы связать Немецкое море с морем Балтийским. Это, как видите, сократит путь вдоль берегов Дании и облегчит нашу торговлю с Германией и Россией. Видите эту синюю линию?

— Да, да, разумеется.

— Проведем небольшой канал и вон там. Он свяжет Белое море и Ботнический залив. Нельзя же думать только о своей стране! Пусть наши благие дела послужат всему миру. Постараемся дать славным жителям Архангельска удобный порт для сбыта мехов и жира.

— Но канал здесь будет замерзать.

— Да, на шесть месяцев в году. И все же он будет нужен. Затем надо что-то сделать и для Востока. Никогда не следует забывать про Восток!

— Это было бы неосмотрительно, — сказал Роберт.

Его разбирал смех: таким нелепым казался ему весь этот разговор. Рафлз Хоу, однако, говорил с глубочайшей серьезностью, делая на карте пометки синим карандашом.

— Вот здесь мы, пожалуй, тоже сумеем помочь. Если начать рыть от Батума до реки Куры, то откроется торговый путь для населения берегов Каспия, установится связь со всеми реками, которые в него впадают. Обратите внимание, какую большую территорию они охватывают. Затем хорошо бы прорыть канал между Бейрутом на Средиземном море и верховьем Евфрата, это свяжет нас с Персидским заливом. Вот те самые необходимые каналы, которые теснее объединят все страны мира.

— Планы ваши, безусловно, грандиозны, — сказал Роберт, не зная, смеяться ему или пугаться. — Вы перестанете быть простым смертным и обратитесь в одну из тех великих сил природы, которые меняют, преобразуют, совершенствуют жизнь.

— Именно так я себя и мыслю. И вот почему я так остро сознаю свою ответственность.

— Программа действий у вас обширная. Но, совершив все это, вы, уж конечно, будете вправе отдохнуть.

— Ну нет! Я патриот и хотел бы оставить свое имя в анналах истории моей родины. Только пусть это будет после моей смерти, я не выношу широкой гласности и почестей. Я отложил — где именно, будет указано в моем завещании — восемьсот миллионов на погашение нашего национального долга. Не думаю, что это повредит Англии.

Роберт смотрел на этого странного человека во все глаза, онемев от дерзости его речей.

— Можно еще заняться обогреванием почвы. Здесь неограниченное поле деятельности. Вы, конечно, читали о необычайно высоких урожаях в Джерси и других местах, где были проведены под землей трубы с горячей водой? Урожай увеличился втрое и вчетверо. Я могу повторить этот опыт в расширенном масштабе. Остров Мэн, например, можно использовать в качестве тепловой станции. Главные трубопроводы пойдут в Англию, Ирландию и Шотландию, а от них сделаем отводы и образуем по всей стране целую сеть труб на глубине два фута под землей. Одна труба на расстоянии ярда от другой — этого, я думаю, будет достаточно.

— Боюсь, — заметил Роберт, — что горячая вода с острова Мэн несколько охладится, пока достигнет, скажем, Шотландии.

— Это препятствие обойти легко. Через каждые несколько миль можно установить особые печи, которые будут поддерживать должную температуру в трубах. Вот некоторые из моих планов на будущее, Роберт, и, чтобы осуществить их, мне необходима помощь вот таких, как вы, бескорыстных людей. Но как ярко светит солнце, как вокруг чудесно! Мир прекрасен, Роберт, и я хотел бы, чтобы после моей смерти людям жилось хоть немного лучше. Пройдемся, вы расскажете, кому и где еще я могу помочь.

Богатство Рафлза Хоу принесло, несомненно, много добра людям, но бывали случаи, когда оно оказывало им плохую услугу. Даже самые мысли о больших деньгах, соприкосновение с ними часто приносили вред. Пагубней всего повлияли они на старого фабриканта оружия. Если прежде это был только жадный, ворчливый старик, то теперь он стал желчным, угрюмым и даже опасным человеком. Он видел изо дня в день, как протекает через его собственный дом поток денег, а ему не удается отвести для себя даже самый крохотный ручеек, и это его озлобило, в глазах у него появился алчный блеск. Он меньше жаловался на превратности судьбы, но чаще впадал в мрачное настроение, часами стоял на тэмфилдском холме и глядел на величественный дворец внизу, как умирающий от жажды смотрит на мираж в пустыне.

Он повсюду выспрашивал, выведывал, подслушивал и в конце концов кое в чем оказался более осведомленным, чем сын и дочь.

— Ты, наверное, все еще понятия не имеешь, откуда твой новоявленный друг добывает деньги, — сказал он как-то Роберту во время утренней прогулки по деревне.

— Я знаю только, что он тратит их достойным образом.

— Как бы не так! — фыркнул старик. — «Достойным образом»! Помогает всякому бродяге, всякой потаскушке и последнему негодяю и не может дать в долг и фунта стерлингов под верное обеспечение, чтобы помочь уважаемому человеку поправить свои дела!

— Дорогой отец, право, я не могу спорить с тобой на эту тему, — сказал Роберт. — Я уже не раз высказывал тебе свое мнение об этом. Цель мистера Хоу — помогать тем, кто доведен до крайности. А на нас он смотрит как на равных себе: ему и в голову не приходит покровительствовать нам, как будто мы слабы и беспомощны. Принять от него деньги — значит для нас унизиться.

— Что за вздор ты говоришь, Роберт! Речь идет лишь о том, чтобы взять у него заимообразно, это постоянно практикуется в деловом мире.

Было еще утро, но Роберт видел, что отец уже успел где-то порядком выпить: он был раздражен, сварлив. Пристрастие к вину за последнее время у него усилилось: его редко видели трезвым.

— Мистер Рафлз Хоу без нас знает, кому дать деньги и кому отказать, — ответил Роберт холодно. — Он сам зарабатывает деньги и волен распоряжаться ими, как ему заблагорассудится.

— А как он, интересно, их «зарабатывает»? Ты этого, Роберт, не знаешь. Ты не подозреваешь, что, может быть, участвуешь в афере, когда помогаешь ему расшвыривать деньги. Слыхал ты, чтобы кто-нибудь зарабатывал такую уйму денег праведным путем? И могу тебя уверить: слитки золота для него не дороже, чем куски угля для шахтера. Он мог бы сложить дом из них и не моргнул бы глазом! — злобно выкрикивал старик.

— Я знаю, отец, Рафлз Хоу чрезвычайно богат. Знаю также, что порой он высказывает крайне экстравагантные мысли, что фантазия уносит его очень далеко. Он делился со мной некоторыми своими планами, осуществить которые нечего мечтать и богатейшему человеку в мире.

— Смотри, сын мой, не соверши ошибки. Твой бедный старик отец не так уж глуп, хотя он всего-навсего несчастный, разорившийся промышленник. — Он искоса посмотрел на сына, подмигнул ему и как-то неприятно усмехнулся. — Когда пахнет деньгами, я это сразу чую. У него горы денег. Не сомневаюсь, что другого такого богача и на свете нет. Но честным ли путем досталось ему богатство? За это я не поручусь. Я еще не совсем ослеп, Роберт. Ты видел фургон, который приезжает сюда каждую неделю?

— Фургон?

— Ну да. Видишь, мне еще удается разузнавать для тебя новости. Фургон должен прибыть сегодня утром, он всегда приезжает в субботу утром. Да вот он выезжает из-за поворота, видишь?

Роберт оглянулся и действительно увидел на дороге к Новому Дому большой, тяжелый фургон, который тянули две сильные лошади. По тому, как они напрягались, как медленно двигался фургон, чувствовалось, что кладь весит необычайно много.

— Подождем здесь, — сказал старик Макинтайр, ухватив костлявой рукой сына за рукав. — Пусть проедет мимо. Посмотрим, что будет дальше.

Они стали у дороги, дожидаясь, пока фургон поравняется с ними. Он был покрыт брезентом и спереди и с боков, но сзади можно было разглядеть, что находится внутри. Там были какие-то свертки, уложенные рядами, один на другом, — все одинаковой формы, в одинаковой упаковке, длиной фута в два и высотой приблизительно в шесть дюймов. Каждый сверток был обернут в грубый холст.

— Ну, что ты на это скажешь? — торжествующе обратился старик к сыну, когда фургон, скрипя колесами, проехал дальше.

— Что это, по-твоему, такое?

— Я следил за ним, Роберт, я следил за этим фургоном каждую субботу, и однажды мне удалось заглянуть внутрь. Это произошло в тот день, когда, помнишь, бурей свалило вяз, он упал поперек дороги и его пришлось распилить пополам. Это случилось в субботу, и, пока расчищали дорогу, фургону пришлось остановиться. Я стоял неподалеку и воспользовался случаем. Я подошел сзади и ощупал сверток. Ведь не так уж он велик, верно? Но поднять его под силу только очень крепкому человеку. Они тяжелые и твердые, словно бы из металла! И я вот что скажу тебе, Роберт, фургон нагружен золотом!

— Золотом?!

— Это все слитки золота, Роберт. Но давай подойдем поближе.

Они прошли вслед за фургоном в ворота и там, свернув с аллеи, встали среди елок, откуда им все хорошо было видно. Фургон остановился у входа в здание с высокой трубой. Там его уже поджидал целый штат конюхов и лакеев: они тут же бросились разгружать фургон и потащили свертки в лабораторию. Первый раз Роберт видел, что туда входят посторонние. Самого хозяина сейчас нигде не было видно. Через полчаса весь груз перенесли в здание, и фургон тотчас укатил.

— Ну что ж, — задумчиво проговорил Роберт, когда они с отцом возобновили прогулку. — Допустим, ты прав, — кто же присылает ему такое количество золота, откуда оно?

— Ага, в конце концов пришлось тебе согласиться с отцом! — Старик даже захихикал от удовольствия. — Я-то вижу, в чем тут фокус! Мне все ясно! Их двое, понимаешь? Тот, другой, достает золото. Каким образом? Этот вопрос на время оставим, но будем надеяться, что все идет честным путем. Предположим, что они напали на необыкновенные золотые россыпи, где золото можно грести лопатой. Добытое золото пересылают сюда, и этот Рафлз Хоу в своей лаборатории всякими там своими химическими обработками очищает и промывает его, чтобы можно было продать. Вот как я все это объясняю. А ты как считаешь, правильно я сообразил?

— Но если так, золото приходится снова вывозить отсюда?

— Ну да! Только вывозят его понемногу. Я знаю, я смотрел в оба. Каждую ночь золото увозят в небольшой тележке на станцию и поездом в семь сорок отправляют в Лондон. Но оно уже не в слитках, а сложено в окованные железом ящики. Я их видел, мой мальчик, трогал собственными руками!

— Ну что ж, — проговорил молодой человек в раздумье. — Может, ты и прав. Да, возможно, что ты прав.

Итак, Лаура Макинтайр обручилась с Рафлзом Хоу, и у старика отца, когда он почувствовал себя на шаг ближе к источнику богатства, стал еще более алчный вид, а Роберт все меньше думал о работе и совсем забыл про холст, который так и стоял на мольберте, покрытый пылью. Хоу подарил невесте старинное кольцо с огромным сверкающим бриллиантом. О свадьбе, однако, говорили мало: Хоу предпочитал, чтобы все было как можно скромнее. Почти все вечера он проводил теперь в «Зеленых Вязах» и здесь вместе с Лаурой строил грандиозные планы. Разложив на столе географическую карту, молодые люди как бы парили над миром, обдумывая, рассчитывая, совершенствуя.

— Что за девушка! — восхищался дочерью Макинтайр. — Болтает о миллионах так, словно родилась быть миллионершей. Надеюсь, выйдя замуж, она не будет швырять деньги на всякие дурацкие затеи, какие взбредут в голову ее мужу.

— Лаура сильно переменилась, — заметил Роберт. — Она стала смотреть на все гораздо серьезнее.

— Дай срок, ты еще увидишь… — захихикал старик. — Лаура умница, она знает, что делает. Она не допустит, чтобы ее старенький папа так и остался ни с чем, когда она может ему помочь. Да, хорошие дела, нечего сказать! — проговорил он вдруг оскорбленно. — Дочь выходит замуж за человека, для которого золото значит не больше, чем для меня значил когда-то чугун для пушек. Сын берет у этого богача денег сколько вздумается и раздает их направо и налево всем бездельникам в Стаффордшире. А отец, любящий, заботливый отец, который воспитал их, часто не имеет шиллинга, чтобы купить себе бутылку коньяку! Что бы сказала ваша бедная мать!

— Тебе стоит только попросить у Рафлза Хоу, он тебе не откажет.

— Да, как будто я пятилетний ребенок! Но знай, Роберт, у меня есть свои права, и я так или иначе добьюсь своего. Я не позволю, чтобы меня почитали за пешку. И еще вот что: прежде чем стать дорогим тестюшкой этого субъекта, я хочу знать, откуда берутся его доходы. Мы, может, бедны, но честны. Я сегодня же пойду к нему и потребую объяснения.

Схватив шляпу и трость, он направился было к двери.

— Нет, нет, отец, ради бога! — остановил его Роберт, ухватив за рукав. — Лучше не вмешивайся. Мистер Хоу крайне щепетилен, ему не понравится, что его выспрашивают о таких вещах. Это может привести к серьезной ссоре. Прошу тебя, не ходи!

— Я не позволю, чтоб вы меня всегда отодвигали на задний план! — огрызнулся старик, успевший сильно захмелеть. — Я покажу, кто я такой!

Он все пытался вырваться от сына.

— Нет, во всяком случае, без ведома Лауры ты к Рафлзу Хоу не пойдешь. Сейчас я позову ее, мы с ней посоветуемся.

— Нет, уволь, с меня хватит сцен, — угрюмо проворчал старик, сразу притихнув: он боялся дочери, и одно только имя Лауры способно было его усмирить, как бы воинственно он ни был настроен.

— Кроме того, — продолжал Роберт, — я не сомневаюсь, что Рафлз Хоу сам сочтет нужным объяснить нам все до свадьбы. Он должен понять, что мы теперь имеем право на его доверие.

Не успел он договорить, как в дверь постучали и вошел Рафлз Хоу.

— Доброе утро, мистер Макинтайр, — сказал он. — Роберт, вы не заглянете ко мне? Я хотел бы с вами серьезно поговорить.

Они вышли, не обменявшись ни словом. Рафлз Хоу весь погрузился в свои мысли. Роберт был взволнован — он чувствовал, что предстоит что-то важное.

Зима была на исходе. Наперекор мартовскому дождю и ветру из земли уже выглядывали первые робкие ростки. Снег сошел, но вся округа, казалось, стала еще холоднее и неприветливее, окутанная туманами, тянувшимися с сырых полей.

— Между прочим, Роберт, — спросил вдруг Рафлз Хоу, когда они подходили к дому, — вы уже отправили в Лондон вашу картину с римлянами?

— Я ее еще не закончил.

— Но ведь вы работаете быстро, я думал, она давно готова.

— Нет, боюсь, что с того времени, как вы ее видели, она мало подвинулась вперед. Прежде всего было мало света.

Рафлз Хоу промолчал, но по лицу его как бы скользнула тень. Они вошли в дом, и хозяин повел гостя в музей. Там, на полу, стояли два больших металлических ящика.

— Небольшое пополнение коллекции драгоценных камней, — бросил хозяин мимоходом. — Прибыли только вчера вечером, я еще не успел ничего посмотреть, но, судя по прилагаемым описям, тут должны быть прекрасные экземпляры. Можно разобрать ящики сегодня же вечером, если хотите помочь мне. А сейчас пройдемте в курительную.

В курительной Рафлз Хоу сел на диван и указал Роберту кресло напротив.

— Возьмите сигару, — предложил он. — И нажмите кнопку, если желаете подкрепиться. Ну а теперь, мой милый Роберт, признайтесь, вы не раз принимали меня за сумасшедшего, а?

Это было так неожиданно и так верно, что молодой художник растерялся и не ответил.

— Дорогой Роберт, я не виню вас. Это так понятно! Я бы сам счел сумасшедшим всякого, кто говорил бы со мной вот так же, как я говорил с вами. Но, Роберт, вы ошибались. Среди проектов, которыми я с вами делился, не было ни одного, для меня невыполнимого. Я не шучу, я говорю с полнейшей серьезностью, размеры моих доходов безграничны, и все банкиры и финансисты, вместе взятые, не сумели бы собрать денег, какими я могу располагать когда угодно.

— У меня достаточно доказательств тому, как велико ваше богатство.

— И вам, естественно, любопытно, каким образом оно мне досталось. Могу сказать одно: деньги мои не запятнаны бесчестьем. Я никого не обманул, никого не ограбил, никого не угнетал, никого не заставлял на себя трудиться, чтобы добыть их. По глазам вашего отца я вижу, что он относится ко мне подозрительно. Ну что ж, может быть, его и нельзя винить. Как знать, может, и мне приходили бы в голову недобрые мысли, будь я на его месте. Но поэтому-то, Роберт, я откроюсь вам, а не ему, вы, по крайней мере, поверили мне, и вы имеете право, прежде чем я стану членом вашей семьи, узнать все, что я могу вам сообщить. Лаура также доверилась мне, и я хорошо знаю, что она будет верить мне и дальше, не требуя объяснений.

— Я не хочу вырывать у вас вашей тайны, мистер Хоу, — запротестовал Роберт, — но не стану отрицать, я буду очень горд, если вы окажете мне доверие.

— Да, я раскрою вам секрет, но не весь: пока я жив, никто не узнает его до конца. Но я оставлю указания, чтобы после моей смерти вы продолжали то, что не успею завершить я сам. Я сообщу вам, где будут храниться эти указания. А пока вам придется довольствоваться тем, что я вам сейчас расскажу, не вдаваясь в подробности.

Роберт уселся поудобнее и приготовился внимательно слушать, а Рафлз Хоу слегка нагнулся вперед, и серьезное и напряженное выражение его лица ясно показывало, как важен для него этот разговор.

— Вам известно, — начал он, — что я отдал много времени и сил изучению химии?

— Да, вы говорили мне.

— Я начал занятия под руководством знаменитого английского химика, продолжал их под руководством лучшего химика Франции и закончил их в самой знаменитой химической лаборатории Германии. Я был небогат, но отец оставил мне небольшие деньги, на которые я мог жить, не зная нужды. Тратил я экономно и сумел собрать сумму, позволившую мне завершить курс обучения. Я вернулся в Англию и оборудовал собственную лабораторию в спокойном провинциальном местечке, где мог работать без помех. Там я сделал несколько исследований, и они завели меня в ту область науки, в которую не проникал ни один из трех обучавших меня химиков.

Вы говорили, Роберт, что несколько знакомы с химией, — тем легче вам будет меня понять. Химия в значительной мере наука эмпирическая, и случайный эксперимент подчас дает более важные результаты, чем может дать глубочайшее изучение данного вопроса или самые тонкие умозаключения. Крупнейшие открытия в химии — начиная с производства стекла и кончая производством рафинированного сахара — обязаны счастливой случайности, которая с таким же успехом могла выпасть на долю простого любителя, как и на долю величайшего ученого.

Вот такой случайности и я обязан своим великим открытием, может быть, величайшим в мире. Хотя, надо отдать себе должное, тут я многим обязан и собственным своим рассуждениям.

Я часто раздумывал над тем, какое действие оказывают на различные материалы мощные электрические токи, пропускаемые через них продолжительное время. Я имею в виду не те слабые токи, которые идут по телеграфному проводу, я говорю о токах высокого напряжения. Я проделал соответствующие опыты и установил, что, проходя через жидкости и различные соединения, они разлагают элементы. Вы, конечно, помните известный опыт с электролизом воды. Но я обнаружил, что в отношении простых твердых веществ эффект получается иной и весьма своеобразный. Металл, например, медленно уменьшается в весе, почти не меняясь качественно. Достаточно ли понятно я объясняю?

— Я отлично все понимаю, — сказал Роберт, слушавший с живейшим интересом.

— Я брал для опыта различные металлы и получал всегда один и тот же результат: каждый раз пропускаемый в течение часа ток приводил к заметной потере веса. Теория моя на этой стадии работы сводилась к следующему: электрический ток вызывает распад молекул, некоторое количество их отходит от основной массы, как от комка земли, в виде мельчайшей, неосязаемой пыли, и кусок металла, естественно, становится легче. Я уже полностью принял для себя эту теорию, как вдруг однажды необычайный случай заставил меня в корне изменить свои взгляды.

Как-то вечером в субботу я поместил кусок висмута в зажимы и провел к его концам электрические провода, чтобы проверить действие тока на этот металл. Я проводил опыты над всеми металлами, подвергая каждый действию тока от одного до двух часов кряду. Едва я установил зажимы и пустил ток, как вдруг пришла телеграмма из Лондона, извещавшая меня, что Джон Стилингфлит, старый химик, с которым я был в дружеских отношениях, опасно болен и хочет повидаться со мной. Последний поезд в Лондон отходил через двадцать минут, а я жил в доброй миле от станции. Сунув в саквояж кое-какие необходимые вещи, я запер лабораторию и со всех ног бросился на станцию, чтобы поспеть на поезд.

Только в Лондоне я вспомнил, что забыл выключить ток и что он будет идти через висмут до тех пор, пока не разрядятся батареи. Впрочем, я этому особенного значения не придал и тотчас забыл про висмут. Я задержался в Лондоне до вечера вторника и только в среду вернулся к своей работе. Отпирая лабораторию, я опять вспомнил о своем незавершенном опыте, и мне пришло в голову, что, по всей вероятности, кусок висмута распался на отдельные молекулы. Я был совершенно не подготовлен к тому, что меня ожидало.

Подойдя к столу, я действительно убедился, что кусок металла исчез и зажимы пусты. Я уже хотел было заняться чем-то другим, как вдруг заметил, что стол, на котором были установлены зажимы, весь покрыт каплями и небольшими лужицами серебристой жидкости. Я очень ясно помню, что перед началом опыта очистил стол, следовательно, жидкость эта могла появиться, лишь пока я был в Лондоне. Странное явление меня очень заинтересовало, я аккуратно собрал жидкость в сосуд и тщательно ее исследовал. Сомнений быть не могло: это была чистейшая ртуть, без малейшей примеси висмута.

Я тотчас понял, что случай привел меня к химическому открытию чрезвычайной важности. Если висмут в определенных условиях подвергнуть воздействию электрического тока, он начнет терять вес и постепенно обратится в ртуть. Я уничтожил перегородки между элементами. Но ведь процесс на этом не остановится, и, очевидно, это есть проявление какого-то общего закона, а не отдельный, частный факт. Итак, висмут превращается в ртуть, ну а ртуть во что превратится? Я не мог успокоиться, не разрешив этого вопроса. Я снова зарядил батареи и пропустил ток через сосуд с ртутью. Шестнадцать часов кряду я наблюдал, как ртуть постепенно густела, становилась все тверже, теряла серебристый блеск и принимала тусклый желтоватый оттенок. Когда, наконец, я вытащил металл щипцами и бросил его на стол, у него уже не было никаких признаков ртути, это был иной металл. Простейший анализ показал, что передо мной платина.

Химику последовательность этих переходов металла из одного в другой подсказывала очень многое. Может быть, вы уже догадываетесь, Роберт, что я имею в виду?

— Признаться, нет.

Роберт слушал странный рассказ, глядя во все глаза и приоткрыв рот.

— Сейчас я вам объясню. Висмут самый тяжелый металл, его атомный вес двести десять. Следующий за ним по весу свинец, атомный вес его двести семь; затем ртуть — ее вес двести. Возможно, что за время моего отсутствия ток сперва обратил висмут в свинец, а затем уже в ртуть. Атомный вес платины — сто девяносто семь и пять десятых, это как раз следующий в ряду металл, который должен получиться, если и дальше пропускать ток. Теперь понимаете?

— Да, все ясно.

— И тут сам собой возник вывод, от которого меня кинуло в жар и холод и голова пошла кругом. Следующим в ряду стоит золото. Его атомный вес сто девяносто семь. Мне припомнилось, и я впервые понял, почему в старину алхимики всегда упоминали свинец и ртуть как два металла, обязательных для опытов. Дрожащими от волнения пальцами я снова включил ток, и немногим больше чем через час — скорость процесса превращения всегда пропорциональна разнице веса металлов — передо мной был неровный кусок красноватого металла, на все пробы дающий реакцию золота.

Это длинная история, Роберт, но, я думаю, вы согласитесь со мной, что все это очень важно и не напрасно я так углубляюсь в подробности. Когда я окончательно убедился, что создал золото, я распилил слиток пополам. Одну часть я послал знакомому ювелиру, знатоку драгоценных металлов, с просьбой определить качество моего золотого самородка. Над другой частью слитка я продолжал экспериментировать, по очереди обращая его в серебро, цинк, марганец, пока не обратил его в литий, самый легкий металл.

— А во что он превратился потом? — не выдержал Роберт.

— Потом произошло то, что для химика в моем открытии, наверное, интереснее всего. Литий превратился в тонкий сероватый порошок, который так и оставался без изменений, сколько я ни подвергал его действию тока. Этот порошок — основа всех основ, это первоэлемент, иначе говоря, та субстанция, существование которой недавно теоретически доказал один известный химик и которую он назвал «протил». Я открыл великий закон видоизменения металлов под действием электричества, и я первый, кто получил протил. Поэтому, Роберт, если все мои начинания в других направлениях не дадут больших плодов, мое имя по крайней мере останется в истории химии.

Вот, в сущности, и все. Знакомый ювелир вернул мне самородок, подтвердив все мои предположения относительно его природы и качеств. Я вскоре разработал приемы, упрощавшие процесс, главным образом научился регулировать ток и добиваться более значительных результатов. Добыв таким образом некоторое количество золота, я продал его за сумму, позволившую мне закупить материалы лучшего качества и более мощные батареи. Я расширил свои опыты и, наконец, построил этот дом и оборудовал лабораторию так, чтобы продолжать работу в еще значительно большем масштабе. Повторяю, я смело могу сказать, что размер моих доходов ограничен лишь моими желаниями.

— Невероятно! — От волнения у Роберта пересохло во рту. — Просто как сказка. Но, храня эту тайну, вы, наверное, испытывали сильное искушение поделиться ею с другими?

— Да, я думал над этим. Я очень серьезно все обдумал. Одно было очевидно: если я опубликую свое открытие, драгоценные металлы немедленно утратят свою ценность. На место золота станет что-нибудь другое — янтарь, например, или слоновая кость. А золото будет цениться дешевле меди, потому что оно тяжелее меди и в то же время не такое твердое. И никто от такой перемены не выиграет. Если же я сохраню свой секрет и буду пользоваться им мудро, я смогу оказать человечеству величайшую услугу. Вот главные причины, и, надеюсь, не бесчестные, которые заставили меня дать себе обет молчания. Я нарушил его сегодня впервые.

— Я не выдам вашу тайну, — заверил его Роберт. — Клянусь, я никому не скажу ни слова, пока вы сами не снимете с меня зарок.

— Если бы я не знал, что могу довериться вам, я бы не открыл свой секрет. Но теория, милый Роберт, унылая вещь, практика бесконечно более интересна. Я уделил достаточно внимания первой. Если вы пройдете со мной в лабораторию, я дам вам представление и о второй.

Рафлз Хоу прошел вперед и, выйдя из дома, пересек усыпанную гравием дорожку и открыл ведущую в лабораторию дверь, ту самую, через которую, как подглядели Роберт с отцом, проносили свертки, выгруженные из фургона. Но когда Роберт очутился за этой дверью, оказалось, что это еще не лаборатория, а просторная пустая передняя, вдоль стен ее громоздились штабелями те свертки, которые вызывали у него такое любопытство, а у отца — всякие домыслы. Таинственность, окружавшая тогда эти свертки, теперь, однако, исчезла, потому что хотя некоторые из них все еще оставались в холщовой упаковке, остальные были развернуты и оказались большими брусками свинца.

— Вот мое сырье, — бросил на ходу Рафлз Хоу, кивнув на бруски. Каждую субботу мне присылают их полный фургон, этого хватает на неделю, но когда мы с Лаурой поженимся, придется работать вдвое, — к тому времени мы уже начнем осуществлять наши великие проекты. Очень важно качество свинца, всякая посторонняя примесь, естественно, сказывается и на качестве золота.

В конце коридора находилась тяжелая железная дверь. Хоу отпер ее, — в пяти футах за ней оказалась такая же вторая.

— На ночь пол здесь повсюду раздвинут, — заметил он. — Не сомневаюсь, что прислуга в доме много судачит по поводу этой опечатанной комнаты, поэтому я вынужден остерегаться какого-нибудь любознательного конюха или слишком предприимчивого дворецкого.

Третья дверь привела их в лабораторию, высокую, пустую комнату с выбеленными стенами и стеклянным потолком. В одном углу стоял мощный горн с котлом, в щели по краям его закрытой дверцы вырывался свет ослепительного красного пламени, глухой рев огня разносился по всей лаборатории. У другой стены стояли один над другим ряды батарей, а еще выше — аккумуляторы. У Роберта загорелись глаза, когда он увидел всевозможные механизмы, сложные сети проводов, штативы, колбы, бутыли цветного стекла, мензурки, горелки Бунзена, фарфоровые изоляторы и всевозможный хлам, обычный для химической и физической лабораторий.

— Пройдем сюда, — сказал Рафлз Хоу, пробираясь через груды металла, кокса, упаковочных ящиков и оплетенных бутылей с разными кислотами. — Вы первый, не считая меня самого, кто проник в эту комнату после того, как отсюда ушли строители. Слуги вносят свинец в первое помещение и оставляют его там. Горн очищается и разжигается снаружи. У меня для этого нанят человек. Теперь взгляните вот сюда.

Он распахнул дверь в дальнем конце комнаты и жестом пригласил молодого художника войти. Тот остановился на пороге и в немом изумлении осмотрелся. Все помещение площадью около тридцати квадратных футов было завалено золотом. Большие, в форме кирпича, слитки тесными рядами лежали на полу, а у стены верхние ряды почти касались потолка. Свет единственной электрической лампы, освещавшей эту комнату без окон, вызывал тусклое, желтоватое мерцание сложенного у стен драгоценного металла и падал красноватым отблеском на устланный золотом пол.

— Вот моя сокровищница, — сказал владелец дома. — Как видите, здесь сейчас скопились довольно большие запасы. Импорт превышает у меня экспорт. Вы понимаете, на мне сейчас лежат иные и даже более важные обязанности, чем производство золота. Здесь я храню свою продукцию до момента отправки. Почти ежедневно я посылаю ящик золота в Лондон. Сбытом золота занимаются семнадцать моих агентов. Каждый из них уверен, что он единственный, и каждому до смерти хочется узнать, где я достаю так баснословно много чистого золота. Они говорят, что лучшего золота на рынке не имеется. Кажется, наиболее распространенная версия — что я один из совладельцев какого-нибудь южноафриканского прииска и что местонахождение золота держится в секрете. Ну, во сколько оцените вы все золото, что в этой комнате? Оно должно стоить очень немало, ведь это итог моей почти недельной работы.

— Какая-нибудь совершенно головокружительная цифра, — сказал Роберт, поглядев на ряды золотых кирпичей. — Что-нибудь около полутораста тысяч фунтов?

— Да что вы, гораздо больше! — засмеялся Рафлз Хоу. — Сейчас я вам скажу точно. Один слиток стоит свыше двух тысяч фунтов. Здесь пятьсот слитков у каждой из трех сторон комнаты, у четвертой только триста из-за того, что там дверь. Но на полу не меньше двух сотен. Всего получается тысячи две слитков. Поэтому, дорогой мой друг, любой биржевик, купив все золото, которое находится в этой комнате, за четыре миллиона фунтов, счел бы, что совершил недурную сделку.

— И это итог работы одной недели! — ахнул Роберт. — У меня просто мысли путаются!

— Теперь вы станете мне верить, когда я говорю, что ни одному из моих обширных проектов не помешает отсутствие денег. Давайте перейдем в лабораторию, вы увидите, как я изготовляю золото.

Посреди лаборатории стоял аппарат, похожий на большие тиски и состоящий из двух широких металлических пластин, судя по цвету, бронзовых, и большого стального винта, с помощью которого они сдвигались. К пластинам шли бесчисленные провода от динамо-машин, находившихся у противоположной стены. Внизу под аппаратом стоял стеклянный изоляционный стол, в средней его части шел ряд углублений.

— Сейчас вы поймете, как все это делается, — сказал Рафлз Хоу, сбрасывая пиджак и надевая прокопченную, измазанную холщовую куртку. — Сперва надо немного поднять температуру в горне. — Он налег на огромные мехи, и в ответ раздалось гудение пламени. — Этого достаточно. Чем выше температура, чем сильнее электрический ток, тем быстрее идет процесс. Теперь берем свинец. Помогите дотащить его сюда.

Они подняли с пола с десяток свинцовых брусков и положили на изоляционный стол. Зажав их с обеих сторон металлическими пластинами, Рафлз Хоу туго закрутил винт.

— Прежде на все это требовалась масса времени, — заметил Хоу, — но теперь у меня столько всяких приспособлений, что работа идет гораздо быстрее. Ну, осталось только пустить ток, и мы сможем начать.

Он взялся за длинный стеклянный рубильник, выступавший среди проводов, и опустил его. Что-то резко щелкнуло, затем начался непрерывный треск. От электродов рвались мощные огненные струи. Ореол золотистых искр окружил металл на стеклянном столе, искры свистели и щелкали, как пистолетные выстрелы. В воздухе остро пахло озоном.

— Действующая тут сила огромна, — сказал Рафлз Хоу. Он наблюдал за процессом, держа на ладони часы. — Органическую материю она обращает в протил мгновенно. Надо очень точно разбираться в устройстве аппарата, умело с ним обращаться, не то механик может серьезно пострадать. Мы имеем дело с колоссальной мощностью. Видите, свинец уже начинает видоизменяться.

В самом деле, на тусклом сером бруске выступали серебристые, как роса, капли и падали со звоном в углубление на стеклянном столе. Свинец медленно плавился, таял, как сосулька на солнце, электроды все время плотно его сжимали, пока не сошлись вместе, и от твердого металла осталась лужица ртути. Рафлз Хоу опустил в нее два меньших электрода, и ртуть начала постепенно густеть, застывать и наконец обратилась в твердое тело с желтовато-бронзовым отливом.

— Это платина, — пояснил Рафлз Хоу. — Сейчас мы вытащим ее из углублений и снова подвергнем действию больших электродов, вот так. Включим ток. Видите, цвет металла становится все темнее, все гуще. Ну, полагаю, достаточно.

Он поднял рубильник, удалил электроды — перед Робертом лежал десяток кирпичей красноватого, тускло мерцающего золота.

— Согласно нашим расчетам, эта утренняя работа должна дать двадцать четыре тысячи фунтов, а она отняла у нас не больше двадцати минут, — заметил алхимик, снимая один за другим слитки только что изготовленного золота и бросая их на стол, уже покрытый золотыми брусками.

— Давайте продолжим опыт, — сказал затем Рафлз Хоу, оставив последний слиток на изоляционном столе. — Всякому он показался бы слишком дорогостоящим — целых две тысячи фунтов, но у нас, как видите, масштабы иные. Следите, сейчас металл пройдет всю шкалу изменений.

Первым на свете после самого изобретателя Роберт увидел, как золото под действием электродов быстро и последовательно превращалось в барий, олово, серебро, медь, железо. Длинные белые электрические искры становились ярко-красными от стронция, пурпурными от калия, желтыми от марганца. Наконец, после сотни всяких изменений, металл вовсе растаял прямо на глазах у Роберта, и на стеклянном столе осталась лишь горстка легкой серой пыли.

— Это и есть протил, — сказал Хоу, перебирая ее пальцами. — Может быть, химики будущего сумеют и протил разложить на составные части, но для меня это Ultima Thule[8]. А теперь, Роберт, — продолжал он, помолчав, — я показал вам достаточно, вы узнали мою великую тайну. Тайна эта дает владеющему ею такое могущество, каким не обладал еще ни один человек от сотворения мира. И заветное мое желание — употребить свое открытие на служение людям. Клянусь вам, Роберт Макинтайр, если бы я убедился, что золото мое не приносит им добра, я бы покончил со всем этим навеки. Нет, я никогда не использую его ради собственного обогащения, клянусь всем, что свято, ни один человек не вырвет у меня мой секрет.

Глаза его сверкали, голос дрожал от волнения. Высокий, худой, он стоял среди своих электродов и реторт, и было что-то величественное в этом человеке, который, обладая сказочным богатством, сохранил высокие нравственные качества и не ослеп от блеска своего золота. Роберт, натура слабая, и не представлял прежде себе, какая сила заключена в этих тонких сжатых губах, в этих вдумчивых глазах.

— Можно не сомневаться, мистер Хоу, этот секрет в ваших руках будет служить только добру.

— Надеюсь, что так. От всей души на то уповаю. Знайте, Роберт, я открыл вам то, чего, пожалуй, не открыл бы и родному брату, будь у меня брат. И сделал я это потому, что верю и надеюсь, что вы человек, который не станет употреблять это могущество, если оно достанется вам от меня по наследству, в корыстных, эгоистических целях. Но и вам я не сказал всего. Есть одно звено, о котором я умолчал и о котором вы узнаете лишь после моей смерти. Взгляните!

Он подошел к большому, окованному железом сундуку, стоявшему в углу, и, открыв его, достал небольшую шкатулку резной слоновой кости.

— Внутри лежит документ, раскрывающий подробности процесса, пока еще вам неизвестные. Если со мной что-нибудь случится, вы всегда сможете продолжать мое дело, выполнять мои планы, следуя указаниям, изложенным в этой бумаге. Теперь, — заключил он, опустив шкатулку на прежнее место, — я буду часто обращаться к вам за помощью. Но сегодня она мне не понадобится. Я и так отнял у вас слишком много времени. Если отсюда пойдете прямо домой, прошу вас, передайте Лауре, что я зайду к ней сегодня вечером.

Итак, великая тайна раскрыта! Роберт шел домой, и в голове у него вился целый рой мыслей, кровь стучала в висках. Он поежился, когда утром выходил из «Зеленых Вязов» навстречу сырому, холодному ветру, в густую, туманную мглу. Но теперь он все ощущал иначе, все видел в розовом свете, он шагал по грязной, изрезанной глубокими колеями деревенской улочке — и ему хотелось петь, танцевать. Чудесный удел выпал на долю Рафлза Хоу, но и ему, Роберту, едва ли худший. Ведь он посвящен в великий секрет алхимика, ему достанется сказочное богатство, каким не обладают и монархи, и в придачу свобода и независимость, каких у монархов нет. Поистине завидная доля! Перед ним вставали тысячи радостных видений будущего, в мечтах он уже вознесся над всем миром: люди падали перед ним ниц, моля о помощи или вознося благодарения за милости.

Каким неприглядным показался ему запущенный их сад с редким кустарником и тощими вязами, каким жалким — простой кирпичный фасад дома с окрашенным в зеленый цвет деревянным крыльцом! Все это и раньше оскорбляло его вкус художника, но сейчас безобразие дома показалось ему нестерпимым. А комната! Стулья, обитые клеенкой, ковер унылой расцветки, на полу дорожка из разноцветных лоскутков — все вызывало в нем отвращение. Одно лишь было красиво в этой комнате — его сестра, и взгляд Роберта остановился на ней с удовольствием. Лаура сидела в кресле у камина, и прекрасное, тонкое, белое ее лицо четко выделялось на темном фоне стены.

— Знаешь, Роберт, — сказала она, кинув на него взгляд из-под длинных черных ресниц, — папа становится невозможен. Мне пришлось сказать ему прямо, что я выхожу замуж не ради его выгоды, а ради своей собственной.

— Где он сейчас?

— Право, не знаю. В «Трех голубках», вероятно. Он проводит там почти все свое время. Он выскочил из дому в страшной ярости, наговорил мне кучу глупостей о брачных договорах, родительских запретах и тому подобное. Его представление о брачном контракте сводится, по-видимому, к тому, что имущество надо записать на имя отца. Ему следовало бы вести себя смирно и ждать, пока о нем позаботятся.

— Знаешь, Лаура, все же нужно относиться к нему снисходительнее, — сказал Роберт обеспокоенно. — Последнее время я замечаю, что он очень переменился. Мне кажется, он не вполне душевно здоров. Надо бы обратиться за советом к врачу, но я сегодня все утро провел у Рафлза.

— Да? Ты виделся с Рафлзом? Он ничего не просил мне передать?

— Сказал, что зайдет к нам, как только закончит работу.

— Но что с тобой, Роберт? Ты разгорячен, глаза блестят, ты как-то даже похорошел, — с женской проницательностью заметила Лаура. — Рафлз что-нибудь сказал тебе? А, догадываюсь, он рассказал тебе, откуда у него деньги, верно?

— Да. Он мне многое объяснил. Поздравляю тебя, Лаура, поздравляю от всей души, ты будешь очень богата!

— Как все-таки странно, что именно теперь, когда мы обеднели, нам довелось познакомиться с таким человеком! Это все благодаря тебе, милый мой Роберт. Ведь если бы ты не полюбился ему, он никогда бы не попал к нам в «Зеленые Вязы» и ему не полюбился бы еще кое-кто.

— Вовсе нет, — ответил Роберт, усаживаясь подле сестры и ласково похлопывая ее по руке. — У него любовь к тебе с первого взгляда. Он влюбился в тебя, еще не зная твоего имени. Ведь он расспрашивал о тебе в первый же день, как мы с ним познакомились.

— Но расскажи, Боб, что ты узнал о его богатстве, — попросила Лаура. — Он мне еще ничего не говорил, а меня мучает любопытство. Откуда у него деньги? Во всяком случае, это не отцовское наследство — отец его был простым деревенским врачом, он мне сам рассказывал. Как же он добывает деньги?

— Я обещал держать это в тайне. В свое время он сам все тебе объяснит.

— Ну скажи хотя бы, угадала я или нет: он получил их от дяди? Да? Или от какого-нибудь друга? Или продал необыкновенный патент? Может, нашел золотую жилу? Или нефть? Ответь же, Роберт!

— Не проси, не могу, честное слово! — засмеялся брат. — И больше об этом я с тобой говорить не стану. Ты чересчур хитра. А я обязан хранить секрет. И кроме того, мне необходимо пойти поработать.

— Очень нелюбезно с твоей стороны. — Лаура надула губки. — Но мне пора одеваться, поездом в час двадцать я еду в Бирмингем.

— В Бирмингем?

— Да, мне надо заказать там кучу всяких вещей. Все надо купить заново. Вы, мужчины, забываете о таких пустяках. Рафлз хочет, чтобы мы обвенчались чуть ли не через две недели. Конечно, все будет очень скромно, но все же надо кое о чем позаботиться.

— Так скоро? — задумчиво произнес Роберт. — Ну что ж, может, так оно и лучше.

— Конечно, гораздо лучше. Представь себе, какой ужас, если вдруг приедет Гектор и устроит сцену! А если к тому времени я успею выйти замуж, это уже не будет иметь никакого значения. Что мне до того? Но Рафлз, разумеется, понятия не имеет о Гекторе. Будет просто ужасно, если они встретятся.

— Да, этого допустить нельзя.

— Я не могу без страха подумать об этом. Бедный Гектор! Но что мне оставалось делать? Ты же знаешь, Роберт, ведь у нас с ним была просто старая детская дружба. И разве могу я из-за нее отказаться от такого предложения? Это просто мой долг перед семьей, ведь правда?

— Ты попала в трудное положение, очень трудное, — ответил ей брат. — Но все уладится, я не сомневаюсь, Гектор все поймет. А ты говорила старику Сперлингу, что выходишь замуж?

— Ни слова. Он был вчера у нас, завел разговор о Гекторе, но, право, я не знала, как ему сказать. Мы поженимся в Бирмингеме, поэтому, в сущности, незачем ему и говорить. Ну, я должна поторопиться, не то опоздаю на поезд.

Сестра ушла, а Роберт поднялся к себе в студию и, растерев краски на палитре, долго стоял перед большим пустым холстом, держа в руке кисть и мастихин. Какой бессмысленной, какой бесполезной показалась ему теперь его работа! Какая у него цель? Заработать деньги? Они будут у него и так, стоит лишь попросить или в конце концов даже взять без спроса. Или, может быть, он работает, чтобы создать прекрасное произведение? Нет, как художник он далек от совершенства. Рафлз Хоу именно так сказал и был прав. После стольких усилий убедиться, что все это зря? А имея деньги, можно покупать картины, которые доставят ему радость, потому что будут действительно прекрасны. Какой же смысл в его работе?

Роберт не видел теперь этого смысла.

Он бросил кисть, разжег трубку и спустился обратно в гостиную.

Перед камином стоял отец отнюдь не в благодушном настроении, о чем свидетельствовало его красное лицо и опухшие глаза.

— Ну, Роберт, ты, конечно, как всегда, все утро провел, интригуя против отца!

— Что ты хочешь сказать, отец?

— Именно то, что говорю. Разве это не интриги, не заговор, когда вы все трое — ты, она и этот Рафлз Хоу — шепчетесь, совещаетесь и что-то замышляете, а мне ни о чем ни слова? Что мне известно о ваших планах?

— Я не вправе разглашать чужие секреты, отец.

— Секреты? Но я тоже имею право голоса! Секреты там или не секреты, а вы еще вспомните, что у Лауры есть отец, которого нельзя просто отшвырнуть в сторону! Пусть у меня были неудачи в делах, но я не настолько низко пал, я не позволю, чтобы меня третировали в собственной семье! Что, собственно, я выигрываю от этого прекрасного замужества?

— Что ты выигрываешь? Я полагаю, счастье Лауры — достаточная для тебя награда.

— Если бы этот человек искренне любил Лауру, он позаботился бы о ее отце. Не далее как вчера я попросил у него в долг, да, да, я снизошел до того, что обратился к нему с просьбой! Это я-то, который чуть не стал мэром Бирмингема! И что же? Он наотрез мне отказал!

— Ах, отец! Ну как ты мог пойти на такое унижение?

— Да, да, отказал наотрез! — возбужденно кричал старик. — Это, видите ли, противно его принципам! Но я с ним еще поквитаюсь… вот увидишь! Я про него кое-что знаю. Как они там называют его в «Трех голубках»? Фальшивомонетчик, вот как! Зачем это ему без конца доставляют столько металла, и почему у него всегда идет дым из трубы?

— Отец, оставь ты его в покое! — взмолился Роберт. — Ты, кажется, только и думаешь, что о его деньгах. А по мне, не имей он ни гроша в кармане, он все равно милый, сердечный человек.

Старик Макинтайр разразился хриплым хохотом.

— И ты еще читаешь проповеди! — сказал он. — Не имей он ни гроша в кармане! Да разве стал бы ты так лебезить перед ним, будь он нищим? И ты воображаешь, Лаура бы тогда взглянула на него? Ты сам не хуже меня знаешь, что она выходит за него только из-за денег.

У Роберта вырвался крик ужаса: в дверях стоял Рафлз Хоу. Он был бледен и молча переводил испытующий взгляд с отца на сына.

— Прошу извинить, — сказал он сухо. — Я не имел намерения подслушивать, но я невольно слышал ваш разговор. Что касается вас, мистер Макинтайр, ваши слова продиктованы вашим недобрым сердцем. Они меня не задевают. Роберт же мой преданный друг. И Лаура любит меня ради меня самого. Вам не удастся подорвать мое доверие к ним. Но с вами, мистер Макинтайр, у нас нет ничего общего, и даже лучше, что мы откровенно выскажем это друг другу.

Он поклонился и вышел так быстро, что ни Роберт, ни его отец не успели сказать ни слова.

— Вот видишь! — сказал наконец Роберт. — Ты натворил такое, что уже не поправишь.

— Я еще с ним поквитаюсь! — яростно выкрикнул старик, грозя кулаком вслед темной, медленно проходившей за окном фигуре. — Подожди, Роберт, ты увидишь, можно ли шутить шутки с твоим старым отцом!

Лауре, когда она вернулась из Бирмингема, о случившемся не сказали ни слова. Она была в приподнятом настроении и весело болтала о покупках, о приготовлениях к свадьбе, время от времени выражая удивление, почему это Рафлз все не приходит. Наступил вечер, а от него по-прежнему не было вестей, и Лаура начала беспокоиться.

— Что его задерживает, почему он не идет? — спросила она брата. — Сегодня впервые после нашей помолвки мы с ним не виделись.

Роберт выглянул в окно.

— Очень ветрено, и сильный дождь, — сказал он. — Думаю, сегодня Хоу не придет.

— Гектор, бедняга, приходил в любую погоду: в дождь, в снег, когда угодно. Но, впрочем, Гектор — моряк. Ему все нипочем. Надеюсь, Рафлз не заболел?

— Он был совершенно здоров, когда я виделся с ним утром, — ответил брат, и оба они умолкли.

В оконные стекла бил дождь, в ветвях вязов у садовой ограды свистел ветер.

Старик Макинтайр весь день молча просидел в углу, глядя на огонь в камине, кусая ногти, и с его морщинистого лица не сходило выражение злобы. Вопреки своему обыкновению, он не пошел в деревенский трактирчик, а рано поплелся спать, так и не сказав детям ни слова. Лаура и Роберт еще некоторое время сидели у камина, оживленно болтая. Лаура щебетала о том, сколько чудес сотворит она, когда станет хозяйкой Нового Дома. Роберт не мог не заметить, что сейчас сестра рассуждает о благотворительности меньше, чем при своем будущем муже. Кареты, платья, приемы, путешествия в далекие страны — вот о чем рассуждала она так же горячо, как прежде об устройстве приютов и работных домов.

— Я думаю, лучше всего лошади серой масти, — сказала она. — Гнедые тоже красивы, но все же серые эффектнее. Мы можем обойтись двухместной каретой и ландо, да еще нужна двуколка для Рафлза. У него полны конюшни лошадей и экипажей, но он никогда ни верхом не ездит, ни в экипаже. Если только на него надеяться, вся его полсотня коней просто перемрет от отсутствия моциона, или у них печень ожиреет, как у страсбургских гусей.

— Вы, наверное, останетесь жить здесь? — спросил брат.

— Да, но, кроме того, нам необходим дом в Лондоне, чтобы проводить там сезон. Конечно, пока я не хочу предлагать никаких изменений, но потом все будет по-другому. Я уверена, Рафлз не откажет мне, если я попрошу. Он может сколько угодно говорить, что ему не нужны почести и благодарности, но какой, интересно, смысл заниматься благотворительностью, если ничего за это не получаешь? Не сомневаюсь, если он доведет до конца хотя бы половину своих проектов, его сделают пэром. Допустим, он будет лорд Тэмфилд. И тогда я, конечно, стану леди Тэмфилд. Как это тебе нравится, Боб?

Она присела, делая реверанс, и вскинула голову так, словно была рождена носить корону.

— Отцу придется дать пенсию, — заговорила она немного погодя. — Он будет получать ежегодно определенную сумму при условии, что не станет мешать и поселится где-нибудь в другом месте. А для тебя, Роберт, право, не знаю, что придумать. Мы сделаем тебя президентом королевской академии, если только это звание можно купить за деньги.

Было уже поздно, когда они, наконец, перестали строить воздушные замки и разошлись по своим комнатам. Но воображение Роберта было возбуждено, и он не мог уснуть. События этого дня могли бы взвинтить человека и с более крепкими нервами. Утром ему открыли необыкновенную тайну и показали фантастическое зрелище в лаборатории. Затем разговор с отцом, их размолвка, неожиданное появление Рафлза Хоу. И наконец, болтовня сестры. Все это взбудоражило его и отогнало сон. Напрасно ворочался он с боку на бок, напрасно шагал по комнате, стараясь успокоиться. Ему не только не хотелось спать, но каждый нерв его был натянут, все чувства обострены до предела. Что же сделать, чтобы хоть ненадолго заснуть? Роберт вспомнил, что внизу стоит графин с коньяком, стакан вина может нагнать сон.

Он только успел приоткрыть дверь своей комнаты, как до слуха его долетел звук медленных, крадущихся шагов: кто-то спускался по лестнице. Лампа у него в комнате не горела, и Роберт издали увидел на лестнице тусклый свет свечи и движущуюся вдоль стены тень. Он замер, напряженно прислушиваясь. Теперь шаги доносились из передней, послышался легкий скрип: кто-то осторожно повернул ключ в замочной скважине. В ту же минуту струя холодного воздуха задула свечу, и резкий короткий стук возвестил, что дверь захлопнули снаружи.

Роберт был поражен. Кто мог бродить здесь ночью? Вероятно, отец. Но что заставило его выйти из дому в три часа ночи? И в такую погоду! С каждым порывом ветра дождь ударял в окно спальни, точно стараясь выбить его. Стекла в раме дрожали, а за окном скрипело и стонало дерево — ветер раскачивал его громадные ветви. Что могло выгнать человека на улицу в такую ночь?

Роберт поспешно чиркнул спичкой и зажег лампу. Спальня отца находилась напротив, и дверь была слегка приоткрыта. Роберт распахнул ее и оглядел комнату. Она была пуста. Постель была даже не смята. У окна стоял единственный стул. Тут отец, должно быть, и сидел с тех пор, как ушел к себе наверх. Ни книги, ни газеты поблизости. Чем же он занимался все это время? Ничего, только на подоконнике лежит ремень для правки бритвы.

Сердце Роберта похолодело от предчувствия беды. В ночном походе отца скрывалось недоброе. Ему вспомнилось, как старик вчера был угрюм, как хмурился, как яростно грозился. Да, тут что-то неладно. Но, может быть, он, Роберт, еще успеет предупредить возможное несчастье? Лауру звать незачем. Что она тут сделает? Роберт торопливо оделся, запахнулся в теплое пальто и, схватив шляпу и трость, бросился вслед за отцом.

На деревенской улице ветер бушевал с такой силой, что Роберту пришлось идти боком, чтобы его не сбило с ног. В переулке было тише — с одной стороны тут защищали высокая насыпь и живая изгородь. Но дорога была покрыта грязью, а сверху непрерывно хлестал дождь. И нигде ни души. Но Роберту незачем было искать прохожих, расспрашивать, не встретился ли им отец, он знал, куда тот отправился, знал наверняка, как если бы видел это собственными глазами.

Железные ворота Нового Дома были приоткрыты, и Роберт быстро зашагал по аллее среди елок, с которых падали капли дождя. Зачем пошел сюда отец? Только чтобы высмотреть, подкараулить что-нибудь, или он ищет Рафлза Хоу, хочет высказать ему свою обиду, возмущение? А может быть, за этим загадочным исчезновением из дому среди ночи скрывается более темный, более страшный умысел? Роберт вдруг вспомнил о ремне для правки бритвы, забытом на подоконнике отцовской спальни, и похолодел от ужаса. Зачем понадобилась старику бритва?

Роберт ускорил шаг, он почти бежал, пока не очутился у подъезда.

Слава богу, в доме все тихо! Роберт стоял у высокой двери, напряженно вслушиваясь в тишину. Нигде ни звука, только шум ветра и дождя. Где же отец? Если он задумал проникнуть в дом, то уж во всяком случае не через окно: ведь он слышал, как Рафлз Хоу рассказывал о мерах, принятых против грабителей. И вдруг Роберта как громом поразило. А то ничем не защищенное окно! Хоу был так неосторожен, что рассказал о нем. Среднее окно лаборатории! Если он, Роберт, отлично помнит про него, то уж и отец, конечно, не забыл! Да, здесь таится опасность!

Едва Роберт завернул за угол дома, как убедился, что догадки его имели основание. В лаборатории горел свет, и в темноте три широких окна выделялись яркими серебряными четырехугольниками. Среднее окно было раскрыто, и Роберт тут же увидел, как темная фигура с обезьяньими ухватками вспрыгнула на подоконник и исчезла внутри комнаты. Лишь на секунду на фоне яркого света мелькнули ее очертания, но этого было достаточно, чтобы Роберт узнал отца. Роберт на цыпочках подобрался к открытому окну и заглянул внутрь. То, что он увидел, потрясло его.

На стеклянном столе лежало пять или шесть слитков золота, очевидно, произведенного вечером, но еще не убранного в хранилище. И на эти слитки золота старик кинулся, как на свою законную добычу. Он лег грудью поперек стола, обхватив руками золотые бруски, прижимаясь к ним щекой, что-то напевая и бормоча про себя. В резком ярком свете среди огромных колес и странных механизмов эта маленькая темная фигура, жадно вцепившаяся в золото, являла собой мрачное и в то же время жалкое зрелище.

Минут пять Роберт стоял в темноте под дождем, не отрывая глаз от окна, а отец все лежал неподвижно, лишь крепче прижимаясь к золоту и поглаживая его костлявыми руками. Роберт не знал, как поступить, и вдруг у него вырвался возглас удивления, тут же заглушенный завыванием ветра.

В углу комнаты стоял Рафлз Хоу. Роберт не понимал, каким образом он там очутился, он готов был поклясться, что за минуту перед тем угол был пуст. Рафлз Хоу молчал. Он стоял в длинном темном халате, скрестив на груди руки, на бледном лице его застыла горькая усмешка. Старик Макинтайр, очевидно, тоже его увидел, громко выругался и еще теснее обхватил свое сокровище, искоса бросая на хозяина дома злобный, бегающий взгляд.

— Вот до чего дошло! — произнес наконец Рафлз Хоу, делая шаг вперед. — Пасть так низко, прокрасться в мой дом ночью, как мелкий вор! Вы знали, мистер Макинтайр, что окно это не заперто. Я помню, что говорил об этом при вас. Однако я не сказал, что у меня есть способ тут же получить сигнал, если ко мне заберутся воры. Но чтобы грабителем оказались вы!..

Старый фабрикант оружия не пытался оправдаться, только бормотал ругательства и все цеплялся за слитки золота.

— Я люблю вашу дочь, — продолжал Рафлз Хоу, — и ради нее не выдам вас. Я сохраню ваш отвратительный, позорный поступок в тайне. Никто не узнает, что произошло сегодня ночью. Я не стану будить слуг и звать полицию. Но вы должны сейчас же покинуть мой дом. Больше мне вам сказать нечего. Уходите тем же путем, каким вы сюда попали.

Он шагнул вперед и протянул руку, словно хотел оттащить старика от золота. Неожиданно тот выхватил что-то из кармана пальто и, свирепо крикнув, бросился на алхимика. Нападение было так внезапно и яростно, что Рафлз Хоу не успел защититься. Костлявые пальцы сжали ему горло, в воздухе сверкнуло лезвие бритвы. По счастью, бритва, опускаясь, задела за один из бесчисленных проводов, тянувшихся по всей лаборатории, и, выскользнув из рук старика, со звоном упала на каменный пол. Но и лишившись оружия, старик был все же опасен. Не произнося ни звука, он с чудовищной энергией кидался на Рафлза Хоу, вынуждая его отступать, пока оба они не наткнулись на скамью и не упали. Макинтайр оказался на Рафлзе Хоу. Он сжал алхимику горло, и тому пришлось бы плохо, если бы Роберт не вскочил в окно и не оттащил отца. Вместе с Хоу они повалили старика на пол и шейным платком скрутили ему руки. На него было страшно смотреть, лицо его искажала судорога, глаза вылезли из орбит, на губах выступила пена.

Хоу оперся о стеклянный стол, он задыхался, прижимая рукой левый бок.

— Роберт? — Он еле дышал. — Какой ужас!.. Но как вы здесь очутились?

— Я шел следом за отцом. Я слышал, как он уходил из дому.

— Он хотел ограбить меня. И готов был убить. Но он безумец, самый настоящий безумец!

В том не было сомнения. Старик приподнялся и внезапно разразился хриплым смехом. Он раскачивался из стороны в сторону, поглядывая то на Рафлза Хоу, то на сына хитрыми, сверкающими глазками. Оба поняли, что ум старика помутился от навязчивых мыслей о богатстве, что перед ними маньяк. Жуткая, беспричинная веселость старика была еще страшней его ярости.

— Что нам с ним делать? — спросил Хоу. — Его нельзя отвести домой. Это будет страшным ударом для Лауры.

— Необходимо пригласить врача. Нельзя ли оставить отца здесь до утра? Если мы возьмем его домой, по дороге может кто-нибудь встретиться, тогда не избежать огласки.

— Понимаю. Мы переведем его в комнату с пробковыми стенами, там он не причинит вреда ни себе, ни другим. Знаете, я просто сам не свой. Но теперь мне лучше. Возьмем его под руки — вы справа, я слева.

Наполовину ведя, наполовину волоча старика, они кое-как увели его из лаборатории и поместили на ночь в надежном месте. В пять часов утра Роберт отправился в двуколке за врачом, а Рафлз Хоу все шагал по своим царственным покоям. На лице его застыла озабоченность, сердце сжималось тоской.

Лаура, очевидно, не была поражена горем оттого, что отца неожиданно увезли из дому. Ей ничего не сказали о том, при каких обстоятельствах это произошло, просто Роберт за завтраком сообщил сестре, что счел благоразумным послушаться совета врачей и поместил отца на некоторое время в больницу, где он будет под постоянным наблюдением. Она и сама не раз говорила, что странности отца усиливаются, поэтому новость эта не показалась ей слишком неожиданной, во всяком случае, не помешала ей с аппетитом пить кофе и есть яичницу и при этом оживленно болтать о предстоящей свадьбе.

Но на Рафлза Хоу случай этот подействовал совсем иначе. Он был потрясен до глубины души. Он всегда опасался, как бы его деньги не стали косвенной причиной чьей-нибудь гибели, а тут, прямо у него на глазах, они довели человека до преступления и безумия. Напрасно пытался он успокоиться, убеждая себя, что безумие Макинтайра вызвано иными, давнишними причинами, а он, Рафлз Хоу, и его богатство тут ни при чем. Он старался вспомнить, каким он впервые увидел старика: ворчлив, неумен, но явной порочности в нем заметно не было. Но с каждой неделей он менялся. Начались жадные взгляды исподтишка, намеки, недомолвки, и, наконец, вчера он открыто попросил денег. Совершенно очевидно, что все это — звенья одной цепи, ведшие к роковой встрече в лаборатории. Он мечтал, что золото его принесет людям благо, а оно породило зло и преступление.

Рано утром к Рафлзу зашел мистер Сперлинг, викарий: до него уже дошли дурные вести. Хоу приятно было поговорить с викарием: свежий, бодрый старик казался прямой противоположностью самому Хоу.

— Ах, ах! — огорчался викарий. — Какое несчастье, поистине несчастье! Помрачение рассудка, вы говорите, и нет надежды, что поправится? Боже мой, боже мой… Да я и сам замечал в нем перемену за эти последние недели. Будто он что-то затаил. А как Роберт Макинтайр?

— С ним все благополучно. Он был у меня утром, когда с отцом случился припадок.

— Нет, наш Роберт тоже изменился. Он уже не тот, что прежде. Вы меня простите, мистер Хоу, если я позволю себе подать вам совет. И не как духовный пастырь, а как человек, который по возрасту годится вам в отцы. Вы очень состоятельны, и вы благородно распоряжаетесь вашим богатством. Да, сэр, благородно. Не думаю, чтобы из тысячи нашелся один, кто так поступал бы на вашем месте. Но не кажется ли вам иногда, что деньги ваши оказывают на окружающих дурное влияние?

— Порой я боюсь, что да.

— Оставим старого Макинтайра. Его как пример уж брать не будем. Но Роберт! Прежде он с жаром отдавался своему делу, он так любил свое искусство. Бывало, когда ни встретишь его, он тотчас заговорит о новых замыслах, о том, как подвигается последняя картина. В нем чувствовалось хорошее честолюбие, энергия, независимость. Теперь он ничего не делает. Я знаю наверное, что вот уже два месяца, как он не брал кисти в руки. Трудолюбивый художник стал лентяем и, еще того хуже, прихлебателем. Простите, что я говорю это вам так прямо.

Рафлз Хоу промолчал, только в отчаянии стиснул руки.

— Тоже и кое-кто из наших деревенских жителей, — продолжал мистер Сперлинг. — Боюсь, вы помогали слишком щедро, без разбору. И люди опустились, утратили чувство собственного достоинства. Вот, например, старик Блэкстон. У него на днях ветром сорвало крышу с сарая. Он всегда был человеком толковым, энергичным. Случись это три месяца назад, он взял бы лестницу и за два дня починил бы крышу. А теперь он сидит, бездельничает да строчит вам письма, потому что знает: стоит вам только услыхать о его беде, и вы поможете. А старик Элвари? Правда, он всегда был бедняком, но все-таки трудился, сохранял достоинство. Теперь он палец о палец не ударит, только знай курит да сплетничает с утра до вечера. И что хуже всего, ваша щедрость вредит не только тем, кому вы помогли: она сбивает с пути и тех, кто от вас ничего не получил. Они чувствуют себя несправедливо обиженными, обойденными, как будто другие получили то, на что и они имеют такое же право. Дело уж дошло до того, что я счел долгом обратиться к вам. Для меня самого это урок. Я часто порицал своих прихожан за скупость, и мне как-то странно упрекать того, кто излишне щедр. Это благородный промах.

— Крайне признателен вам за то, что вы все это мне рассказали, — ответил Рафлз Хоу, пожимая руку викарию. — Впредь я буду осторожнее.

Пока не ушел мистер Сперлинг, Рафлз Хоу оставался спокойным, сдержанным. И только придя к себе, в свою скромную комнату, бросился на постель, зарылся лицом в подушку, из груди его вырвались рыдания. Самый богатый человек во всей Англии, он в тот день был и самым несчастным. Как ему поступить, куда направить ниспосланную судьбой силу? Он пытается осчастливить людей — и приносит им проклятие. Добрые его намерения дают такие горькие плоды! Как будто самый его разум поражен какой-то нравственной проказой, и он переносит ее на всех, кто находится под его влиянием. Благотворительность, которую он так тщательно обдумывал, словно бы пропитала отравой все окрестные селения. И если результаты даже малых дел так плачевны, чего ждать от его грандиозных проектов? Если он не может уплатить грошовый долг простого фермера, не нарушая великих законов причины и следствия, лежащих в основе жизни, как смеет он рассчитывать на то, что обогатит народы, вмешиваясь в сложную систему торговли или пытаясь обеспечить всем необходимым сотни тысяч человек?

Ужас охватил его, когда перед ним вдруг, как в тумане, предстали все эти неразрешимые задачи: что, если он совершит ошибки, которых потом не исправить никакими деньгами? Путь, начертанный провидением, — это прямой путь, а он, полуслепое создание, хочет изменить его, пытается повести человечество куда-то в сторону. Удастся ли ему стать благодетелем человечества, не окажется ли он величайшим его врагом?

Вскоре, однако, смятение его улеглось; он поднялся, умыл разгоряченное лицо, пылающий лоб. В конце концов, неужели нет поприща, где можно принести бесспорную пользу? Надо переделывать не столько природу, сколько жизнь человека. Не провидение же распорядилось, чтобы люди жили впроголодь, в тесноте, в жалких трущобах! Ведь все это результат искусственно созданных условий, их можно исправить искусственными же мерами. Может, ему все же посчастливится осуществить свои планы и мир станет лучше благодаря его, Рафлза Хоу, открытию. Неверно, что он несет только зло всем, с кем сталкивается. Лаура, например. Кто знает его лучше, чем она? А уж какая она добрая, нежная, преданная! Лаура, во всяком случае, не стала хуже от знакомства с ним. Надо пойти сейчас же повидаться с ней. Как отрадно будет услышать ее голос, получить ее сочувствие в этот тяжелый для него час.

Непогода утихла. Дул мягкий ветер, и в воздухе чувствовалось приближение весны. Шагая по извилистой дороге, Рафлз Хоу вдыхал смолистый запах елей. Перед ним расстилались широкие просторы, там и сям виднелись усадьбы фермеров — красные кирпичные домики; утреннее солнце бросало косые лучи на серые крыши, сверкало на стеклах окон. Сердце Рафлза Хоу тянулось к людям с их постоянными тревогами, с их стремлениями и надеждами, с убивающими душу заботами. Как подойти к людям? Как облегчить им жизнь и при этом не сбить их с пути? Все яснее видел он, что горести очищают душу и жизнь без стремления к совершенствованию лишена смысла.

Лаура сидела одна в гостиной: Роберт ушел, ему надо было завершить некоторые формальности в связи с болезнью отца. Увидев жениха, Лаура вскочила и с милой девичьей грацией подбежала к нему.

— Ах, Рафлз, — воскликнула она, — я была уверена, что ты придешь! Но как ужасна эта история с папой!

— Не огорчайся, дорогая, — мягко ответил он. — Может оказаться, что болезнь его не так уж серьезна.

— Это случилось, когда я еще спала. Я обо всем узнала только за завтраком. Вероятно, они пошли к тебе очень рано.

— Да, они пришли рано.

— Что с тобой, Рафлз? — спросила Лаура, заглянув ему в лицо. — Ты такой печальный, утомленный.

— Я сегодня в плохом настроении. Дело в том, что утром я долго беседовал с мистером Сперлингом.

Лаура вздрогнула, губы у нее побелели. Долго беседовал с мистером Сперлингом? Неужели он выдал ее?

— Вот как! — только и смогла она выговорить.

— Он сказал мне, что благотворительность моя причинила больше вреда, чем пользы, и даже что я оказываю дурное влияние на всех, с кем сталкиваюсь. Он дал мне понять это в самой деликатной форме, но смысл его слов был именно таков.

— И только-то? — Лаура облегченно вздохнула. — Не обращай внимания на то, что говорит мистер Сперлинг. Ведь это сущая чепуха! Все знают, что десятки людей без твоей поддержки давно бы разорились, их просто выгнали бы на улицу. Как могли они из-за тебя стать хуже? Меня поражает, что мистер Сперлинг мог придумать такой вздор!

— Как подвигается картина Роберта?

— Он что-то разленился. Давно не прикасается к работе. Но почему ты спрашиваешь? Опять у тебя морщинка на лбу. Извольте сейчас же разгладить ее, сэр! — Белой ручкой она провела по его нахмуренному лбу.

— Во всяком случае, я знаю кое-кого, кто из-за меня не стал хуже, — сказал он, глядя на Лауру. — Есть человек — добрый, чистый, преданный, он все равно любил бы меня, даже если бы я был бедным клерком, с трудом зарабатывающим себе на пропитание. Ведь правда, Лаура, ты и тогда любила бы меня?

— Глупый! Ну конечно!

— И все же, как странно, что ты, единственная женщина, какую я в жизни любил, ответила мне таким же чувством — чувством, свободным от корысти и расчета! Может, само провидение послало мне тебя, чтобы я вновь обрел веру в людей. Как холодно было бы на свете без женской любви! Утром я все видел в мрачном свете, я кинулся к тебе, к нашей любви, как к единственной своей опоре. Все остальное показалось мне изменчивым, ненадежным, всеми движут низменные побуждения. Только тебе, только тебе я верю!

— А я тебе, дорогой Рафлз! Я не знала, что такое любовь, пока не встретилась с тобой.

Она шагнула к нему, протянула руки. В глазах ее светилась любовь, но тут же Рафлз увидел в них ужас, краска сбежала с ее лица. Она смотрела в сторону двери. Рафлз стоял спиной к двери и не видел, что так взволновало Лауру.

— Гектор… — еле произнесла она пересохшими губами.

Одно мгновение, и стройный, загорелый молодой человек вбежал в комнату и подхватил Лауру на руки, словно перышко.

— Дорогая моя! — воскликнул он. — Я знал, что устрою тебе сюрприз. Я только что из Плимута, приехал вечерним поездом. И у меня длинный отпуск и сколько угодно времени, чтобы сыграть свадьбу. Правда чудесно, Лаура, дорогая?

В полном восторге он кружил Лауру по комнате. И вдруг увидел незнакомца, молча стоявшего в стороне. Гектор густо покраснел и неловко, по-матросски поклонился, все еще сжимая холодную, неподвижную руку Лауры.

— Простите, сэр, не заметил вас сразу, — сказал он. — Извините, что я так ворвался. Но если бы вы послужили во флоте, вы бы поняли, что такое избавиться от матросской муштры и почувствовать себя свободным человеком. Мисс Макинтайр подтвердит, что мы с ней знаем друг друга с детства и не позже чем через месяц, надеюсь, поженимся.

Рафлз Хоу стоял неподвижно. Он был потрясен, оглушен тем, что увидел и услышал. Лаура оттолкнула Гектора и пыталась вырвать у него свою руку.

— Разве ты не получил моего письма в Гибралтаре? — спросила она.

— Я не попал в Гибралтар. Нам дали приказ с Мадейры вернуться в Англию. Эти умные головы в адмиралтействе способны каждые два часа менять приказы. Но что нам теперь до этого письма, когда я сам здесь и могу говорить с тобой! Однако ты не представила меня твоему другу.

— Одно слово, сэр, — произнес Рафлз Хоу дрожащим голосом. — Верно ли я вас понял? Я должен убедиться, что не ошибся. Вы обручены с мисс Макинтайр?

— Ну конечно! Я только что вернулся из четырехмесячного плавания и спешу сыграть свадьбу, пока не придется снова сниматься с якоря.

— Четыре месяца!.. — ахнул Рафлз Хоу. — Да ведь я приехал сюда ровно четыре месяца назад! Еще один, последний вопрос. Роберт Макинтайр знает о вашей помолвке?

— Роберт? Ну как же! Уезжая, я оставил Лауру на его попечении. Но что случилось? Что с тобой, Лаура? Почему ты такая бледная и молчишь? А что это с ним? Он теряет сознание…

— Ничего, сейчас пройдет. — Рафлз Хоу с трудом переводил дыхание, прислонясь к дверному косяку. Он был бел как бумага и держался рукой за сердце, словно его пронзила вдруг нестерпимая боль. Минуту он стоял, пошатываясь, затем крикнул что-то невнятное, повернулся и выбежал из комнаты.

— Вот бедняга, — сказал Гектор, с изумлением глядя ему вслед. — Что-то с ним стряслось. Но что все это значит, Лаура, объясни!

Лицо моряка потемнело, он плотно сжал губы.

За все это время Лаура не сказала ни слова и стояла не двигаясь, с застывшим взглядом, но теперь она вырвалась от Гектора, бросилась на диван и, уткнувшись лицом в подушку, разразилась бурными рыданиями.

— Это значит, что ты погубил меня! — крикнула она. — Да, погубил, погубил! Почему ты не оставил меня в покое? Зачем явился так не вовремя? Еще несколько дней, и все было бы кончено. Неужели ты не получил моего письма?

— И что же было в этом письме? — спросил Гектор холодно. Он смотрел на нее, скрестив руки на груди.

— Я написала, что ты свободен, что я полюбила Рафлза Хоу и собираюсь стать его женой. О, теперь все погибло! Я ненавижу тебя, ненавижу! И буду ненавидеть всю жизнь! Ты встал между мной и единственной удачей, выпавшей мне на долю. Оставь меня и никогда не приходи к нам!

— Это твое последнее слово, Лаура?

— Да, больше ты от меня ничего не услышишь!

— Тогда прощай. Я повидаюсь с отцом и сразу же вернусь в Плимут.

Он подождал с минуту, надеясь, что она скажет ему еще что-нибудь, затем печально вышел из комнаты.

Поздно вечером в дом к Макинтайрам громко, настойчиво постучали. Лаура весь день провела у себя в спальне, а Роберт в подавленном настроении сидел у камина и курил трубку. Внезапный резкий стук прервал его мысли. Он открыл дверь; на пороге стоял Джонз, представительный дворецкий Рафлза Хоу. Лицо у Джонза было испуганное, он был без шапки, при свете лампы видно было, как по его лысой голове стекают дождевые капли.

— Прошу вас, сэр, будьте добры, зайдите к нам! — обратился он к Роберту. — Мы все очень тревожимся за нашего хозяина.

Роберт схватил шляпу и бросился бегом; перепуганный дворецкий бежал рядом, тяжело ступая. Весь день были только одни волнения и несчастья. На сердце молодого художника лежала тяжесть, его мучило предчувствие новой большой беды.

— Что же с вашим хозяином? — спросил он наконец, переходя на более ровный шаг.

— Не знаем, сэр, мы не можем достучаться к нему в лабораторию. Он не отвечает, и дверь заперта изнутри. Мы все напугались, сэр, уж очень он странно вел себя сегодня.

— Странно?

— Да, сэр. Утром вернулся с прогулки просто на себя не похож. Говорит сам с собой и смотрит в одну точку. Жутко глядеть! Потом долго ходил по коридорам, на завтрак даже не взглянул, а прошел в музей. Собрал драгоценности, все прочее и унес в лабораторию. Что он делал с тех пор, не знаем. Но слышно было, горн там у него все время горел, и из трубы валил дым, как на фабрике в Бирмингеме. Когда стемнело, нам стала видна тень мистера Хоу — окно-то было освещено. Он работал прямо как одержимый, таскал что-то тяжелое. И обедать не захотел, все работал и работал. А теперь все стихло, и горн остыл, и дым из трубы не идет, а мистер Хоу все в лаборатории и не отвечает нам. Вот мы и перепугались. Миллер побежал в полицию, а я к вам.

Они уже подошли к дому. У двери в лабораторию столпились слуги: только что прибывший деревенский полисмен, приставив электрический фонарик к замочной скважине, старался заглянуть внутрь.

— Ключ повернут наполовину, — сказал он. — Ничего не разглядеть, видно только, что там горит свет.

— Пришел мистер Макинтайр! — закричали сразу несколько голосов, едва Роберт подошел ближе.

— Придется взломать дверь, сэр, — сказал полисмен. — Никак не можем добиться ответа, что-то неладно.

Они несколько раз вместе налегли всей своей тяжестью на дверь; наконец послышался треск, замок сломался, и все, толпясь, прошли в узкий коридор. Дверь в лабораторию оказалась приоткрытой, и вот что они там увидели.

Посреди комнаты высилась, доходя до середины стены, огромная куча легкого серого пепла, а рядом меньшая кучка сверкающей пыли — она вся искрилась в лучах электрического света. Вокруг царил хаос: валялись черепки, разбитые бутылки, исковерканная аппаратура, спутанные, изогнутые и перепачканные провода. И среди этого разрушения, откинувшись на спинку стула и стиснув на коленях руки, в спокойной позе человека, отдыхающего после трудной и завершенной работы, сидел Рафлз Хоу, владелец этого дворца, самый богатый человек на свете. Он был смертельно бледен, но сидел так непринужденно, так естественно, выражение его лица было так безмятежно, что только когда его приподняли с кресла и коснулись холодных окоченевших рук, все поняли, что он мертв.

Рафлза Хоу понесли к нему в комнату — ступая медленно, благоговейно, ибо его любили все, кто ему служил. Роберт и полисмен остались в лаборатории. Словно во сне, пораженный Роберт бродил среди хаоса. На полу лежал тяжелый молот, очевидно, им-то Рафлз Хоу и разбил аппаратуру, сначала обратив с помощью электрических приборов все созданное им золото в протил. Сокровищница, так поразившая когда-то Роберта, теперь стала пустой комнатой с голыми стенами, и сверкающая пыль на полу говорила о том, какая судьба постигла великолепную коллекцию драгоценных камней, огромное, баснословное богатство. От машин не осталось ни одной целой детали, даже стеклянный изоляционный стол был расколот на три части. Непреклонная решимость чувствовалась во всем, что совершил Рафлз Хоу в тот день.

И вдруг Роберт вспомнил о секрете, спрятанном в шкатулке на дне окованного железом сундука. Ведь там оставлена ему разгадка последнего и самого важного звена процесса, раскрыта тайна создания золота! Сохранилась ли бумага? Задыхаясь и дрожа от волнения, Роберт открыл сундук и вытащил шкатулку слоновой кости. Она была заперта, но в замочной скважине торчал ключ. Роберт повернул ключ, откинул крышку. Там белел лист бумаги, и на нем стояло его, Роберта, имя. Дрожащими руками он развернул бумагу. Суждено ему наследовать богатство Эльдорадо или оставаться бедным художником и всю жизнь бороться за кусок хлеба?

Записка была помечена сегодняшним числом, и в ней было написано:

«Дорогой Роберт! Тайна моя умрет со мной. Не могу передать вам, как благодарю я небо за то, что удержался и не доверил вам весь секрет сполна, ибо я мог передать вам в наследство лишь горе и для вас самого и для других. Я не знал ни одной счастливой минуты с тех пор, как сделал свое открытие. Но я бы все стерпел, если бы чувствовал, что творю добро. Увы, все мои старания приводили к тому, что труженики становились бездельниками, довольные своей судьбой — жадными тунеядцами, и что хуже всего, чистые, благородные женщины — обманщицами и лицемерками. Если таковы плоды моего вмешательства в малом, то можно себе представить, что получится из моих грандиозных планов, которые мы с вами так часто обсуждали. Все мечты моей жизни рушились. Меня вы больше не увидите. Я вернусь к занятиям наукой. Там, если я принесу и не много пользы, зато, по крайней мере, не принесу и вреда. Завещаю все оставшиеся в доме ценности распродать, а вырученную сумму разделить между благотворительными обществами Бирмингема. Я уеду сегодня же ночью, если почувствую себя крепче, — сегодня весь день у меня резкая боль в боку. Кажется, богатство столь же пагубно влияет на тело, как и на дух. Прощайте, Роберт, и пусть никогда на сердце у вас не будет так тяжело, как у меня сегодня.

Преданный вам Рафлз Хоу».