Он не переходил на крик, не швырял меня по квартире как обычно, даже не пытался меня пнуть, хотя я сидела на полу у его ног. В целом, он на удивление был хладнокровен. В голове моей мелькнула мысль, что он что-то задумал. И тогда мне действительно стало страшно.

– Я предложил тебе всё, что у меня есть. Хочешь семью – давай поженимся, хочешь ребёнка – давай заведем. Я любил тебя. А ты, тварь, шарахалась от меня как от огня. Я же не он, да? Интересно, как часто ты нас сравнивала, а? И в кровати тоже? Ну, что, сильно отличаемся? – ещё один рывок, приступ боли, я еле сдержала стон. Бесполезно притворяться, уговаривать, врать – не сработает.

– Ты для меня была всем. Ты была идеалом. Посмотри, во что ты превратилась. Жалкая скулящая сучка, готовая на всё, лишь бы ей опять от меня не прилетело.

Он рассмеялся:

– Вот она – принцесса, – он схватил моё лицо большим и указательным пальцами и сильно сдавил, – Я ведь готов был горы свернуть, только бы ты посмотрела на меня как смотрела на него. Хоть раз! Если бы ты хоть раз увидела МЕНЯ. А не на дублера, который заменяет его! Всё могло быть иначе, – он замолчал и долго смотрел перед собой, а затем достал из-под куртки пистолет и приставил дуло к моему лбу.

От прикосновения холодного металла к горячей коже у меня по телу побежали мурашки. Прозрачные мысли кружили в голове и ни за что не цеплялись, голова моя была ясная. Ещё несколько минут и мои мучения закончатся. Вдруг я испытала радость, такую чистую и внезапную. Ведь есть же жизнь после смерти, я в это верю. И тогда сейчас совсем скоро я умру и встречусь с Добрым, и мы будем вместе навсегда. Внезапно я захотела умереть.

– А знаешь, что? Пора с этим кончать. Ты не оправдала моих ожиданий. Я просто грохну тебя сейчас и всё.

– О, как это типично для тебя – я рассмеялась, – Да! Твою ж мать! Не оправдала ожиданий – на помойку с4ку! Сделала не то, что ты хотел – сжечь ведьму! Ты как ребенок, честное слово. О какой любви ты говоришь? Что ты там сказал? Любил меня? Ты? Меня? Я тебя умоляю.

– Закрой рот.

– Мне не страшно! НЕ СТРАШНО! – крикнула я, глядя в его лицо.

Когда тебе регулярно при определенных обстоятельствах причиняют физическую боль, ты начинаешь предчувствовать это заранее. Это такое унизительное предвкушение издевательств. Заранее испытываешь ужас от того, что сейчас тебе будут наносить увечья и истязать тело. При этом ощущение полной беспомощности приводит к отчаянию. Сначала начинаешь бояться шума шагов, затем ты учишься по звукам определять, в каком настроении сегодня твой мучитель, учишься сопоставлять риски, по манере открывания входной двери можешь точно сказать, пьян он или трезв. Потом учишься не спать ночью или спать в пол глаза, и прятаться при малейшем риске применения агрессии.

А ещё учишься много врать. Ты постоянно врешь, близким – что у тебя всё хорошо, всем остальным – что ты упала с лестницы, попала в аварию, поскользнулась в ванной, что у тебя плановая операция.

Когда я начала сопротивляться? Когда поняла, что за моё сопротивление я получу один удар, который отключит моё сознание, и я ничего не буду чувствовать. Самым мучительным было медленно и монотонно получать удар за ударом, слушать, как ломаются кости, чувствовать болевые вспышки, слышать и чувствовать, как лопаются и рвутся ткани, стараться принять удар так, чтобы он был менее болезненным, просить, умолять прекратить, стараться спрятаться.

Время в такие моменты застывает в воздухе густой массой, и тебе кажется, что этот ад продолжается бесконечно. Как только я поняла, что для того, чтобы меньше чувствовать, надо привести этого монстра в ярость, я начала отвечать агрессией на агрессию. У меня не было шансов выиграть бой, мы выступали в разных весовых категориях, но у меня всегда был выбор – ползать и просить прекратить или двинуть ему в ответ, когда он этого не ожидает, вытерпеть вспышку боли и отключится, в надежде, что он меня убьёт, и это больше не повторится.

Детство – это королевство, где никто не умирает. И моё детство закончилось.

Дмитрия Добровольского кремировали и похоронили в городе Нагасаки в Японии, тех, кто обстрелял его машину так и не нашли. В моей памяти он навсегда остался улыбающимся молодым парнем, который вытирает мои слёзы, целует меня на прощание и обещает вернуться с первым снегом.

Он был первым. В течение года погибли еще шесть человек. Шёл передел рынка, делили сферы влияния, власть и деньги. Бизнес, который касался импорта рыбы и экспорта автомашин из Страны Восходящего Солнца, рвали на куски. Я была очень далека подробностей работы Доброго, не могу сказать, что пошло не так, кто и где ошибся, возможно ли было предотвратить те события, поэтому мне остаётся только догадываться о причинах и заказчиках. Но то, что это были убийства, я не сомневалась. Последними стала семья Вороновых, Денис и Оля, та самая, из детского дома, которая верила в любовь с первого взгляда и училась в институте искусств. В момент аварии на руках у неё был их полуторагодовалый Сашка.

После их гибели (то, что ДТП было подстроено, не сомневались даже следователи) Саня Злой вместе с женой и маленькой дочкой в срочном порядке эмигрировали в Канаду. Костя Лапа и Женя Носорог тоже покинули Россию в спешном порядке, позже я узнала, что в Москве ребята разделились, и Костя отправился в США. Следы Евгения теряются в Европе, последний раз о нем слышали в Швеции.

Андрей Корсак тоже уехал за границу к отцу. Какое-то время Шерхан был в Москве, слышала, несколько раз он приезжал во Владивосток, но мы не виделись.

Транспортная логистическая компания «АРЭС» прекратила своё существование.

– Малая, – окликнул меня мужской голос, когда я вышла из ворот университета и направилась в сторону автобусной остановки.

Я вздрогнула и обернулась. Рядом с припаркованной у тротуара ярко-красной Toyota Celica с тонированными стеклами стоял Андрей Корсак. Я кинулась к нему и уткнулась лбом в бритый подбородок, мы обнялись. Лёха Доктор говорил мне перед отъездом, что Шерхан собирался вернулся во Владивосток, но я подумала, что это ненадолго, и уж он-то наверняка переедет заграницу к отцу.

– Как дела? – спросил он.

Я сильнее прижалась к нему в ответ. Он положил мне руку на плечо и подтолкнул к машине: «Поехали».

Мы поехали в сторону Набережной, проехав Океанариум, он остановил машину у спортивного комплекса «Динамо». Мы вышли из машины, Шерхан купил мне мороженое, и мы сели на скамейку лицом к морю. Была середина дня, людей было не много. Мы сидели и молчали. Тут он слегка толкнул меня в плечо.

– Ну, рассказывай.

– Чего рассказывать?

– Как ты?

– Честно или соврать?

– Разумеется, честно. Ну?

– Никак.

– А подробнее.

– Вообще никак.

Он обнял меня рукой за плечи и притянул к себе.

– Мне без него даже дышать больно, прикинь. Мне не нужно всё это без него, – ответила я.

– Мне тоже его не хватает, – сказал он.

– А ты как? Семья – жена, «ребёнки»? – я автоматически вставила наше с Добрым словечко.

– Нее, я один. Вернулся работать. Вернулся жить.

Я подставила ему мороженое, чтобы он укусил.

– Шерхан, я одна осталась, – я замолчала.

– Не-а, не одна. Я вернулся, значит, нас уже двое, – он улыбнулся и подмигнул мне.

В начале второй недели октября погода испортилась, с деревьев разом облетела вся листва, и они стояли голые, напоминая скелеты. Небо загустело, и стало насыщенного темно синего цвета, каким бывает только осенью. В воздухе пахло дымом и свежим морозным ветром, ночами начались заморозки.

Андрей заехал за мной вечером в пятницу, Toyota Celica сменил внедорожник. Он сказал обуть зимние кроссовки и одеться теплее.

Мы приехали на пустынный укромный пляж, огороженный скалами, в бухте Патрокл.

Шерхан достал из багажника дрова, уложил их между камнями и развёл костер. Мы уселись на укрытые одеялами камни возле костра и смотрели на огонь. Я тянула руки в пламени, не позволяя его языкам начать лизать мою кожу. Андрей налил мне в вина в разовый стаканчик. Оно было потрясающее, сладковатый бархатистый вкус, запах винограда, горячий огонь разлился по моим венам, и я стала разглядывать бутылку – «Киндзмараули». Иногда я вскидывала взгляд на него и смотрела, как отблески пламени танцуют в его тигриных глазах. Я испытывала очень противоречивые чувства – от его взгляда у меня был мороз по коже, но с ним мне было спокойно. Мои мысли лениво раскачивались как лодки на волнах, не подпрыгивали, и не стучались в мое сознание.

Мы были разные. Мы жили абсолютно разными вещами, читали разные книги, нам нравились разные фильмы. Единственной точкой соприкосновения была пустота от потери. Наш Добрый продолжал объединять нас даже после смерти.

Несмотря на то, что я была бы последняя, кто видел в нём мужчину, надо признать, что мужчиной он был красивым. Высокий, сильные руки, широкие плечи, хищные черты лица. И карие глаза необычного янтарного оттенка, жёлтые тигриные глаза. Если добавить к этому крайнюю уверенность в себе и умение быть невозмутимым в самых сложных ситуациях, то можно точно передать описание Шерхана. Девчонки откровенно вешались на него, начиная со старших классов.

Но какое-то невероятное стечение обстоятельств привело к тому, что мы сидим сейчас на берегу с этим крутым парнем, молчим и смотрим на огонь.

Черничное небо в светящихся точках звезд нависло над нами, в некоторых местах оно было укрыто сиреневыми облаками, как пенкой от варенья.

«Вот она, моя дымная осень», – подумала я, и подняла голову к небу.

– Смотри, видишь там звезды как буква «М»? Это Кассиопея, – он присел сзади меня, повернул мою голову и показывал пальцем куда-то в небо.

– Ага, вижу.

– Там какая-то легенда есть, точно не помню. Вроде царица Кассиопея считала себя очень красивой, и была наказана, половину года она как «М», половину года перевернута как «W», – сказал он, а потом добавил почти шёпотом, – Кассиопея – не только звёзды, есть ещё туманности Сердце и Душа.

И он поцеловал меня. Его горячие мягкие губы прикоснулись к моим губам, и меня как будто ударило током. В то же время, я не хотела, чтобы он останавливался, я хотела чувствовать хоть что-нибудь, пусть это будут удары тока, чёрт с ними. Его огонь стал проникать внутрь, растапливая лёд и вечную мерзлоту внутри меня. Какое-то подобие эмоции и чувства трепыхнулось в груди.

Когда он остановился, то крепче обнял меня сзади, я сжала его ладони, горячее дыхание обожгло мою шею. Мы молчали. Я не хотела, чтобы он отпускал меня.

Когда он привёз меня домой, мы ещё какое-то время сидели в машине.

– Это неправильно. Зря мы так, – нарушила я молчание.

Он ещё какое-то время сидел неподвижно, смотря перед собой. А потом развернулся ко мне.

– А как правильно, Малая? – он смотрел на меня, я опустила глаза. – Что бы я сейчас ни сделал, всё будет не так. Ты всегда мне нравилась. И если мы пойдем дальше, я предам друга. Но если мы остановимся, я предам тебя. Так что, я, в любом случае, предатель. Он резко замолчал и опять уставился в пространство перед собой.

– Но знаешь, что. Я выбираю тебя. Живую и настоящую. Потому что, если я тебя предам, ты сломаешься.

– Не придумывай. Я вон… Живее всех живых, – сказала я. Но вышло не очень убедительно.

– Вот только не надо, а. Ты как живой труп – бледная, худая. Сколько в тебе осталось? 45? Под глазами синяки, и глаза пустые, без жизни совсем. Когда ты ела нормально в последний раз?

– Я ела, честно. Просто не в коня корм, – оправдывалась я.

– У Доброго была интересная жизнь, у него была ты. Так получилось, что сейчас его нет. Ты есть, а его нет, понимаешь? Нет его и никогда не будет. Поэтому прекращай врать, Малая. Хотя бы самой себе.

– Ну, поцеловались один раз, ну это же ещё не предательство. Просто больше не будем и всё, я буду просто ждать.

– Малая, – начал он.

– Не называй меня больше так, – я всхлипнула, – он вернётся! Он обязательно вернётся!

– Что? Что ты такое несёшь!? Ох, бл444… – он развернул меня к себе и схватил за плечи, – Он умер. Его больше нет, Рина.

– Ты не видел! Я не видела. Он же может просто скрываться, надо просто подождать…

– Я видел.

Он замолчал. Я прикусила губу и заглядывала в его глаза, а он продолжил:

– Я был там. Это был он. Не говорил тебе, ты бы стала проситься со мной. А тебе было нельзя. Рина. Он умер. Он никогда не вернётся.

Я замотала головой, не принимая услышанную информацию.

– Ну, хоть заплачь, наконец, что ли! А то как кукла пустая, на всё дежурная улыбка. Ты вообще хоть что-нибудь чувствуешь?

– Пошёл ты к чёрту, Корсак, – я выпрыгнула из машины, и быстро пошла к подъезду. – И не звони мне.

Он не позвонил. Он приехал в полдень следующего дня и повёз меня обедать.

Надежда. С каждой ступенью лестницы она покидала меня, уходила, не оборачиваясь. Горе опять стукнуло меня по голове, и кровь пульсом разносила по телу "не вернется- не вернется- не вернётся". Я опять удивлялась, как я ещё жива, и почему жизнь продолжается. Шерхан был прав. Вернувшись домой, я скинула обувь, зашла в ванную и стала рассматривать себя в зеркало. Я была как тату Санта Муэрте – красивая и отталкивающая одновременно. Под глазами залегли глубокие тени, тусклые безжизненные глаза как у мёртвой рыбы, болезненная худоба бросалась в глаза, я была похожа на анорексичку. Мой гардероб составляли вещи преимущественно черного цвета, изредка разбавленные темно-синими или темно-серыми, из светлых тонов была только одна рубашка, которую я надевала к чёрной юбке карандаш в особо торжественных случаях в университете. Одежда висела на мне, а о том, чтобы купить новую, я ни разу не подумала. Сильнее всего похудели руки, я давно уже носила одежду только с длинными рукавами, закрывающую мои хрупкие запястья, но костлявые пальцы не спрячешь. Осознанное эмоциональное отчуждение сработало, я отключила все эмоции, и уже давно не чувствовала вообще ничего. Можно ли жить без сердца? Нет. А вот существовать – вполне себе. Моя жизнь превратилась в биологическую функцию, в удовлетворение моих биологических потребностей. Какая-то часть меня умерла в тот день, на пляже, вместе с моим последним криком. В тот вечер я долго не могла уснуть. Я прокручивала весь наш разговор снова и снова. Размышляя над услышанным, я вдруг захотела чем-то увлечься, сильно, с головой, как я умею это делать. Чтобы интерес к какому-то делу разжёг огонь, и я опять начала гореть. Я встала с кровати и прошла на кухню. Плеснула себе в стакан джина Gordon’s, кинула льда, взяла сигарету и вышла на балкон.

«Добренький, ну вот опять с тобой говорю. Я дура, да? Димка, мой Димка. Тяжело без тебя. Не могу больше. Только не ругайся, ладно? Нет сил жить без тебя. Сладкий, помню, как ты меня учил – будь сильной, не плачь, не позволяй себе долго валяться в нокауте. Вот и Шерхан говорит, что надо жить. А как? Ну вот как? Скажи мне! Сказал, не ждать тебя больше. Нет тебя. Вот как ты мог? Уйти без меня, как ты мог? Мы же крылья, Димка. Друг без друга летать не можем. Знаю, знаю, что ты сейчас скажешь. Вставай и иди. Тяжко без тебя, медведь. Даже голову поднять не могу. Ну, хорошо, давай договоримся. Я постараюсь. Вот прям с утра я проснусь, начну вставать и идти. Буду думать, как мне жить дальше. Я буду делать вид, что тебя нет. Но мы то знаем, что ты просто ушел подальше и спрятался получше. А я перезагружу мозг и разрешу себе жить. Я постараюсь, честно. Но если у меня не выйдет – извини. Обещай, что не будешь ругаться».

Моя утрата никуда не делась, я по-прежнему каждой клеточкой чувствовала, что Доброго нет рядом, и теперь стало ясно, что никогда не будет. Не будет больше медвежьих объятий и поцелуев до «звёзд из глаз». Больше я не услышу шёпот на ухо «малюсенькая моя». Я думала, что всё изменилось – я студентка, живу во Владивостоке, вроде как изменились условия, образ жизни, но на самом деле ничего не изменилось, я просто закрылась на триста замков и продолжила жить с Димой в моей голове. Причины моего закрытия на триста замков не исчезли. Я по-прежнему инвалид с половиной тела.

Моё затянувшееся осознанное лишение эмоций вытолкнуло меня на обочину в ряды наблюдателей. И я вдруг захотела жить. Сколько прошло времени? Год, два, три? Я потеряла счёт этим одиноким дням, мне казалось, что это длиться бесконечно.

– Ты прав.

– Что? – он непонимающе смотрел на меня. Я только что села в его машину возле моего дома, он собирался меня накормить.

– Мне нужна помощь – я сломаюсь.

– Ну, отлично. Я за тебя рад, – сказал Шерхан холодно, глядя мне в глаза.

Я демонстративно закатила глаза, и стала подбирать нужные слова.

– Ты мне нужен. Я без тебя не справлюсь, – я посмотрела на него. Лёгкая полуулыбка тронула его лицо, его жёлтые глаза засветились, тонкий слой льда между нами потрескался и начал обсыпаться.

– Психотерапия?

– Не-а, не надо. Не помогает.

– Что я могу сделать?

– Научи меня. Научи жить без него. Помоги мне, – я выдохнула, – помоги мне начать жить.

Он сжал мою ладонь.

– Поехали хавать, – он подмигнул мне, а я стукнула его в плечо, сопровождаю это возгласом, протестующим против применения жаргонных словечек.

После этого разговора что-то изменилось в наших отношениях. Нет, у меня по-прежнему бегали мурашки по коже, когда он смотрел на меня. Но я больше не закрывалась от него на триста замков, и позволила ему просто быть в моей жизни. Для начала, мне нужен был друг.

****

– Подожди, сейчас, у меня кое-что есть, – я вставляла в магнитолу другую кассету. Андрей начал ворчать, что я отстегнула ремень безопасности, а я, не обращая на это внимание, перематывала кассету до нужного места.

– О, вот, вот она! Слушай! – я подалась вперед и подняла руки.

Зазвучали первые аккорды, и из колонок полился голос:

«Когда смотрю я на тебя

Ты так красива и чиста….»

Шерхан нахмурился и посмотрел на меня его фирменным взглядом – «какая фигня».

Тут начался припев и вместе с исполнителем я начала петь:

«…Любимая моя

Нет жизни без тебя

И нет ее с тобой

Забрала мой покой

Мой аппетит и сон

Наверно я влюблен

В тебя и навсегда

Любимая Моя»

Toyota Celica…»

Марку машины я просто прокричала дурным голосом. И Шерхан рассмеялся, а я продолжила:

«О, как прекрасно быть в тебе.

Лететь как ветер по Заре,

По Шаморе, по Снеговой

Мы не расстанемся с тобой…»

С каждым названием мест и улиц Владивостока, брови Андрея всё больше поднимались, улыбка становилась шире, и последний припев мы, смеясь, прокричали вместе.

– Ну, вот где ты нашла песню про мою машину и Владивосток? – смеясь, спросил он.

– Услышала, как ребята на курсе обсуждают, – я поставила лицо солнцу и довольно прищурила глаза, – Решила, что тебе жизненно необходимо её услышать. Это «ИВАН ПАНФИLOVE».

Какое-то время мы молчали.

– Ты ещё играешь? – спросил он.

– Нет.

– А почему? Ведь у тебя неплохо получалось.

– Не знаю. Просто руки как мёртвые птицы – не хотят летать, – я отвернулась к окну.

В понедельник я зашла в аудиторию и впервые прошла мимо моего обычного последнего ряда лекционки. У нас должен был быть английский первой парой, и я села рядом с однокурсницей, вроде бы, Дашей, чем немало её удивила. Это была улыбчивая брюнетка всегда на позитиве, а я второй год была угрюма, неразговорчива и ни с кем не общалась.

– Привет, – сказала я.

– Салют, ты… кто? – она пыталась вспомнить моё имя.

– Рина, – и я подмигнула ей.

Она кивнула и улыбнулась.

Я начала разбирать кирпичик за кирпичиком возведённую мной стену, положив начало новым социальным связям.

В конце недели я в компании Даши и ещё двух однокурсниц обедали в столовой. Они оказались смешными девчонками, помешанными на парнях, книгах и учёбе (именно в таком порядке).

А ещё через неделю в субботу они устроили шопинг, и я наконец-то приобрела кое-что из одежды подходящего размера. Стоя в примерочной, я со страхом смотрела на худое чужое тело с выпирающими ребрами в отражении зеркала.

Когда мы вернулись на материк, через два дня Шерхан уехал. Как он сказал мне, он и так задержался во Владивостоке почти на два месяца, а у него работа, встречи, бизнес. Он не звонил и никак не напоминал мне о себе. Его не было больше месяца.

Тьма опять накрыла меня с головой. Я опять каждую ночь видела один и тот же сон. Ночь, берег моря и сильный туман, я не вижу воду, только слышу звук прибоя. От меня удаляется мужская фигура, я знаю, что это Добрый, он уходит. А я бегу за ним. Но ноги свинцовые и почти не двигаются, я не двигаюсь с места, несмотря на мои усилия. Я знаю, что позади меня что-то тёмное и страшное, оно охотится за мной, а он – это моя безопасность. Но я никак не могу догнать его. В итоге я всегда падаю на песок и кричу. И просыпаюсь.

Когда Шерхан был рядом, он вытаскивал меня на поверхность из тьмы. Он не давал мне захлебнуться отчаянием. И мы вдвоем пытались реанимировать мою душу, делали ей искусственное дыхание, проводили непрямой массаж её сердца. И иногда это удавалось, я опять начинала чувствовать – прикосновение одежды к коже, ветер в волосах, слышать запахи и улавливать настроение. В те дни я открывала глаза утром без усилия над собой, без уговоров, что это просто надо сделать. Андрей не давал мне уйти на дно окончательно. Без него я опять начала задыхаться. Он был нужен мне, мне нужна была его уверенность, что всё наладится. Сама я в это не верила. Без него мне опять стало больно дышать, я опять начала разлетаться на атомы.

Однажды в субботу раздался телефонный звонок. Звонил Андрей, сказал, что вернулся, мы поговорили минуты три, сказали друг другу «пока» и повесили трубки.

Голова была ясная, мыслительные процессы ускорились, мгновенно пришло осознание, что делать дальше.

Я вызвала такси и, с трудом припоминая адрес, поехала к нему на мыс Эгершельда. Через полчаса после нашего разговора я нажала на кнопку звонка.

Как только он открыл мне дверь, я застыла на пороге. Мы смотрели друг на друга, а потом я шагнула внутрь и требовательно впилась в его губы, намеренно причиняя ему боль. Он резко притянул меня к себе и захлопнул дверь. Он перехватил инициативу и жёстко высасывал из меня жизнь. Я кусала его до крови и смеялась гортанным животным смехом. Шерхан обнимал меня до треска рёбер, оставляя на теле следы пальцами, губами, зубами. Он наматывал на кулак мои волосы и заставлял запрокидывать голову. Я хватала его за горло, облизывая его кровь с губ, он заводил мне руки за спину, не давая мне шевелиться. Я хотела его, этот огонь сжигал меня. Это был грубый животный секс, в котором не было и намёка на нежность.

После, когда мы лежали на кровати, Андрей аккуратно гладил мою шею, плечи, лопатки, покрытые его следами. Он почти накрыл меня своим телом, чтобы я не мёрзла.

Что это было сейчас? – спросил он тихо, прижавшись носом к моему затылку.

– Секс.

– Почему так?

– Я по-другому не заслуживаю.

Он матернулся чуть слышно в ответ.

А через мгновение его прорвало:

– Бл4! Да ты охренела? Ты так себя наказываешь, да? Через меня? Думаешь, вот сейчас он сделает мне больно и не буду виновата? Просто п4здец, – он отпихнул меня и встал с кровати, – Почему я? Нет, вот ты мне, бл4дь, скажи – почему я?

Я повернула голову набок и рассматривала его голое красивое тело. Скульптурно вылепленные мышцы, гладкая кожа, идеальные пропорции. «Красивый хищник», – пронеслось в голове.

– С тобой не надо делать вид, что я в порядке. Да я не в порядке, бл4дь! Мне не надо улыбаться, и делать вид, что я целая. С тобой я могу быть сама собой, и быть уверена, что ты меня примешь.

– Пошла нах4й отсюда, – он кивнул головой в сторону двери, – Одевайся и уматывай.

Презрительно изогнутые губы. Твою ж мать, какие красивые у него губы.

– Я хочу тебя, – я провела большим пальцем по губам. Жёлтые глаза жгли меня насквозь.

Он дернул меня за руку, подтягивая к себе, и поцеловал меня, кусая губы до крови. И всё повторилось. С тем исключением, что теперь наказывала себя не я, меня наказывал он. Боль вспышками перемешивалась с возбуждением, добавляя адреналина. За всё время, что я была с ним, ни разу не произошло то, чего я боялась больше всего – я ни разу не вспомнила о Добром.

Через два часа и ещё пары заходов я сидела на его кухне, завернувшись в простыню и забравшись на стул с ногами. Пока он наливал мне вермут с тоником, я рассматривала его сильную красивую спину с россыпью родинок.

Внезапно меня осенило. Я поняла, почему от него у меня мороз по коже. Почему, несмотря на симпатию, непроизвольная реакция тела – это дрожь, мурашки и смутное ощущение тревоги. Он опасен для меня. Я чувствую опасность. И мое тело на подсознательном уровне говорит мне держаться от него подальше. Но я уже не могу. Я без него не живу. Я без него мёртвая.

Боль, укусы, поцелуи вперемешку с кровью. Это была я? Потрясающий секс, адреналин, помешательство. Я хочу ещё.

Когда я он привёз меня домой, я поцеловала его и сказала, чтобы он остался в машине, я дойду сама.

Дома, ещё в прихожей я трясущимися руками содрала с себя одежду и, не включая в квартире свет, прошла в ванную. Привычным движением на автомате включила горячую воду, встала под душ и разрыдалась. Я с остервенением терла себя мочалкой, но всё равно чувствовала себя грязной. Струи горячей воды хлестали по обнажённой коже, а я стояла, закрыв глаза, уткнувшись лбом в стену. Память снова и снова рисовала одну и ту же картину. Как, положив трубку телефона после разговора с Шерханом, я складывала воедино все мои мысли. Собирала по кусочкам в одно целое все мои эмоции, мои ощущения. Мои чувства. Как меня проткнуло насквозь правдой – я не жила без него, он был мне нужен. Он вытянул меня на поверхность из самой глубины черного густого отчаяния, и я сделала мой первый вдох. И сейчас я ни за что не хочу опять упасть на самое дно, наблюдая как смыкается над головой липкая вязкая безысходность. Для того, чтобы держаться наверху, оставляя отчаяние и безысходность где-то там, надо принадлежать ему. Полностью. В тот момент, когда я осознала это, слёзы покатились из глаз. В голове стучало: «Как же? Я же не смогу». «Сможешь. Ты сможешь. Слышишь, ты сможешь. ТЫ СМОЖЕШЬ, ТВОЮ МАТЬ! Иначе ты просто сдохнешь», – повторяла я себе, глядя в своё отражение в зеркале. Он мне нужен. Я смогу. Тогда я быстро оделась, схватила ключи и вызвала такси.

Я не знаю, сколько времени я так простояла, но лишь только я вышла из душа, в дверь позвонили.

На пороге стоял Шерхан, в глазах у него плескалась боль. Он обнял меня, крепко прижал к себе. Мы сидели в гостиной, Андрей обнимал меня, сидящую у него на коленях, завернутую в одно полотенце, гладил мой влажные волосы, шептал мне на ухо что-то, а я плакала у него на плече, прижимаясь щекой к его кожаной куртке.

В реанимации мне сказали, что Корсака Андрея Александровича оперируют, но о состоянии его здоровья сообщат только родственникам. В холле стоял телефон-автомат, и я набрала единственный номер, который помнила наизусть – я позвонила ему на работу.

Через полчаса в холл больницы ворвался его заместитель Олег Владимирович, который уже созвонился с родителями Андрея, и его отец уже договорился о том, чтобы нам дали всю информацию о состоянии Шерхана, также мне разрешили любые действия по согласованию с врачом, заведующим реанимационным отделением больницы. Я обняла Олега Владимировича и поцеловала в щёку за такие новости, он смутился.

Тяжёлая открытая черепно-мозговая травма и никаких прогнозов. Сейчас Шерхану вставляют металлическую пластину, которая соединит сломанные кости черепа. Около девяти вечера нам сказали, что операция прошла успешно, Андрей находится в реанимации, ему предстоит тяжелая ночь, сейчас он в коме.

Олег Владимирович отвёз меня домой. Я приняла душ, переоделась, поужинала сублимированной лапшой, взяла пару книг, плейер с наушниками, комплект батареек, тапочки, термос, и вернулась в больницу. Меня отказались пускать в реанимацию, пришлось вызвать дежурного врача, который позвонил заведующему.

Так я оказалась в ординаторской реанимационного отделения, где провела всю ночь на стуле, читая и слушая музыку.

Шерхан пережил эту ночь. И две последующих тоже. За трое суток я отлучалась всего два раза, ездила домой, чтобы сменить одежду.

На четвёртые сутки после долгого разговора с заведующим и звонка отцу Андрея, меня пустили к нему в палату. Я полностью переоделась в пижаму, спрятала волосы под хирургическую шапочку, продезинфицировала руки, и, абсолютно стерильная, зашла к нему в палату. Как я рада была его видеть. Писк приборов, трубки, лысая голова, заклеенная в местах швов, синяки, разбитая губа. Я сжала его ладонь, наклонилась и поцеловала разбитые костяшки, и аккуратно положила руку на место. Он спал. А когда человек спит, ему сняться сны. И для того, чтобы ему снились хорошие сны, ему надо читать. Что-то доброе, светлое, тёплое и родное. Ему надо читать сказки.

Я села на стул рядом с кроватью (его предусмотрительно поставили специально для меня), достала из сумки потрепанную старую книжку и тихим голосом начала читать: «Жила когда-то женщина, и была она настоящая ведьма. Было у нее две дочери; одна из них уродливая и злая, и женщина любила ее потому, что приходилась она ей родной дочерью; а другая – добрая и красивая, и женщина ее ненавидела потому, что та приходилась ей падчерицей…» (сказка Братьев Гримм «Милый Роланд»).

Я боялась оставить его даже на пять минут. Я суеверно думала, что, когда я рядом, с ним ничего не случится. Когда я устала сидеть, я подвинула стул ближе к кровати и легла на неё грудью, продолжая читать. Я так и уснула, держа его за руку, медсёстры не стали меня будить. Я проснулась под утро, кто-то из медперсонала заботливо накинул на меня клетчатое шерстяное одеяло.

Утром я как обычно съездила домой, а когда возвращалась в больницу, почему-то вдруг вспомнила «Отче наш» и начала про себя горячо молиться, чтобы спящий красавец сегодня проснулся.

У Шерхана всё было без изменений, состояние стабильно тяжёлое.

Переодевшись в пижаму, спрятав волосы, я опять заступила на мой пост, открыла книжку и начала читать новую сказку.

Ближе к вечеру, после обхода, я убедилась, что врачи разошлись, медсёстры выполнили все назначения и пьют чай в сестринской.

И тогда я допустила непозволительное – я немного подвинула спящего тигра и залезла к нему на кровать, взяла его ладонь в свою руку и прошептала на ухо: «Не смей оставлять меня!».

Затем открыла книжку: «…Грязный, оборванный нищий робко вошел во дворец и пропел перед королем и королевной все, что знал и помнил. А потом низко поклонился и попросил милостиво наградить его не столько за умение, сколько за старание.

Король сказал:

– Какова работа, такова и плата. Мне так понравилось твое пение, братец, что я решил выдать за тебя замуж родную дочь….».[1]

Иногда я прерывала чтение и прислушивалась. Вдруг по радио зазвучали знакомые аккорды и Celine Dion начала петь «Every night in my dreams I see you, I feel you…»[2]. Тогда я опять наклонилась к его уху и очень тихо начала подпевать Celine Dion.

…Near, far, wherever you are

I believe that the heart does go on

Once more you open the door

And you're here in my heart

And my heart will go on and on…

Я не чувствовала себя дома. Шерхан был самым близким человеком для меня, он был мой единственный друг, рядом с ним я дышала, и меня не скручивала боль, меня не душили слёзы. Но это не был мой дом.

Я оказалась не готова к тому, что нас теперь будут воспринимать как пару. Я оказалась не готова к тому, что теперь я должна буду заботиться о нём, как он всё это время заботился обо мне. Безусловно, я окружила его заботой, я поддерживала его и всегда была готова подставить своё плечо. Но этого было недостаточно для нас, этого было недостаточно, в первую очередь, для него. Он хотел большего.

Часто у меня в голове мелькали вопросы, почему мы вместе и зачем я переехала к нему. Отвечая на них, я старалась быть честной сама с собой. Инстинкт самосохранения толкал меня на то, чтобы я искала спасения. Тьма отчаяния, которая засасывала меня с каждым днем всё глубже и глубже, вела меня к гибели. Подсознательно я это знала. Рано или поздно я бы перестала сопротивляться и погрузилась бы в иллюзорный Добрый мир полностью. Физическая гибель от тоски это такая же реальность, как и гибель от травм. И я двигалась к этой гибели.

Шерхан был моим спасательным кругом, он был рукой помощи, которая вытянула меня на поверхность. Для того чтобы жить дальше, я стала его женщиной. Мне пришлось заблокировать часть памяти. В тот день, когда я пришла к нему сама, я открыла глаза заново.

– Ну и куда ты, бл4, собралась в таком виде? – он стоял в дверях и прожигал дыру во мне взглядом.

Я была в чёрном обтягивающем платье длиной до середины бедра, черные волосы были собраны вверх. Мы собрались с Дашей и девчонками с курса в клуб, у Лили был день рождения.

– Эй, ты же сам купил мне это платье. Что не так?

– Выглядишь как шлюха.

Я внутренне закипела, дрожь предвкушения скандала поднималась от живота к горлу.

– Раздевайся, ты никуда не идёшь.

– Почему?

– Ты, бл4дь, что, не русская? Не поняла? Раздевайся!

– Да, успокойся! Меня уже ждут, поэтому я иду на день рождения в любом случае.

– А теперь подробнее, кто именно тебя там ждёт.

– О Боже… Не начинай опять!

– Раздевайся, – рявкнул он.

Я не выдержала и запустила в него стаканом с барной стойки. Он отклонился в сторону, а стакан отскочил от стены и разбился в мелкую крошку о керамогранитный пол.

Андрей в две секунды оказался рядом, с яростью схватил меня за плечи и толкнул меня назад, я долетела до коридора, снесла спиной дверь, остекление которой тут же превратилось с груду мелкого битого стекла.

Всё это произошло в считанные секунды. Увидев, как он приближается ко мне, я, не обращая внимания на боль, побежала по стеклу в ванную и закрыла дверь изнутри. Ступни представляли кровавое месиво, колени подгибались. Я включила холодную воду, села на край ванны и стала вымывать осколки из ран. Меня трясло, слёзы бесконтрольно текли по щекам, руки дрожали.

Мои плечи сжались от последующего грохота, сердце упало вниз. Он выбил дверь и наотмашь ударил меня по голове, отчего я лбом впечаталась в противоположный край ванны, а потом упала в ванну почти в бессознательном состоянии. Видимо его отрезвила кровь, потому что вся ванна была красной от крови. Шерхан достал меня из ванны, усадил к себе на колени, обнял и начал бессвязно шептать на ухо, перебирая мои мокрые волосы: «простипоостипростименятаклюблютебяпростипростипрости».

От автора

В книге не будет описания прямых агрессивных жёстких сцен насилия, но будут описаны прямые последствия таких действий. Напомню, что подобное в разной степени переживает каждая четвертая женщина в России.

Когда я начинала писать эту книгу много лет назад, тема домашнего насилия так широко не обсуждалась, да и само это явление почти отрицалось. Сегодня эта тема в нездоровом тренде.

Насилие невозможно оправдать. Прошу каждого, кто читает эти строки, внимательно посмотреть на своё окружение, возможно кому-то рядом нужна ваша помощь, но им просто стыдно об этом попросить.

Я запретила себе плакать, мысленно зажала себя в тиски и отказалась паниковать. В голове шумело, кровь пульсировала в висках. На шее уже проступили синяки, лицо горело, разбитая губа опухла и кровоточила. Решение нужно принимать здесь и сейчас.

От швыряний и толчков он перешёл к ударам. Уже нельзя было сказать себе, что мне показалось, что он просто не рассчитал силу. Нельзя было оправдывать его. Он перешёл черту. Назад дороги нет. Он не отпустит меня. Всё в нем говорило, что он вцепился в меня бульдожьей хваткой и ни за что не отпустит меня.

Я нужна ему, я идеальна как жертва, стоит нам остаться наедине как я прощаюсь со своими мозгами, потому что моя волчица требует подчинения и крови. Я – это способ доказать, что он хозяин ситуации, хозяин жизни. Я есть его мелочный способ самоутверждаться, наказывать меня и мстить мёртвому, занимая его место рядом со мной. Мстить нам за то, что я люблю Доброго больше чем его.

Я почувствовала абсолютную беспомощность. Сейчас я полностью в его руках, поддаюсь на все его манипуляции и вынуждена играть с ним в его игру по его правилам. Он уничтожает меня. Берёт и ломает руками то, что с таким трудом мне удалось создать. Нет, нам удалось создать. Просто крошит в мелкую крошку доверие и чувства между нами. И я не могу остаться. Он меня уничтожит. Придушит маленькую девочку внутри меня.

Всё, с меня хватит. Я ухожу. Он в любом случае найдет меня, хотя бы в университете, поэтому нет смысла пытаться скрыться, искать квартиру, уезжать и прятаться. Наша с ним встреча – это только вопрос времени. Дистанцируясь от него сейчас, я начну с ним переговоры, потяну время, возможно, мне удастся выторговать более выгодные условия для себя, пока я что-нибудь не придумаю. Я обязательно найду решение, мне просто нужно время. Было раннее утро. Его вылет в Москву через час, сейчас он уже на пути в аэропорт, и до приезда охраны у меня примерно часа полтора. Я взяла рюкзак, сложила в него паспорт, смену белья, черные джинсы, мой старый свитер с медведем, надела старую куртку, впрыгнула в кроссовки и выбежала из квартиры, захлопнув дверь.

Доехав на автобусе до железнодорожного вокзала, я зашла в магазин, чтобы купить растворимый кофе, несколько пачек сублимированной лапши, булочку с сыром и сигареты. Ключ звенел у меня в кармане, денег с собой у меня было немного, но если постараться, то их можно растянуть на пару месяцев, а как сойдут синяки, я начну искать работу. Вот с такими мыслями я открыла дверь квартиры на Уборевича. За время моего отсутствия толстый слой пыли покрыл все доступные поверхности, всё остальное осталось без изменений. Я переоделась в Димкину футболку, застелила постель, забралась под одеяло и уснула.

Проснулась я, когда уже стемнело. Не включая свет в комнатах, сонная я побрела в ванную и включила воду. Закрыв глаза, я стояла под струями горячей воды и вдыхала запах шампуня Доброго, такой знакомый и родной запах, в памяти сразу вспыхнули воспоминания – я провожу рукой по короткому ежику его волос, я прижимаюсь щекой к его затылку. Внутри меня как будто что-то хрустнуло, я почти услышала этот звук, и я заплакала. Заплакала от того, предала Доброго. Предала нас, предала себя. Плакала, что осталась одна. От боли, от обиды, от того, что меня все бросили.

Нацепив опять его футболку, я достала из бара бутылку джина Gordon’s, стакан, села на пол кухни и начала пить. Терпкий вкус неразбавленного джина перемешивался с горечью моей утраты, я продолжала всхлипывать и вспоминать какие-то мелочи, которые составляли моё счастье раньше. Я специально старалась переключиться на воспоминания, потому что мне было страшно. Липкий противный страх начинал завладевать мной, как только я начинала возвращаться в мою действительность. Я зависима. Меня кроет от его жёлтых глаз, от его жёстких объятий, и я не могу сдержать желания рвать его на куски, вгрызаясь в него зубами, разрывая его спину моими хищными когтями. Потому что он жив. Да, потому что он живой, а Добрый – нет. Мне хочется его уничтожить. Уверена, что я не знаю человека, с которым живу. Потому что разбудила в нём всё самое плохое. Желтоглазый парень из городка Звёздный и этот монстр абсолютно разные люди. Монстр получает удовольствие от того, когда делает мне больно. Для него не существует никаких границ. Я не могу остановить его. Мне не у кого попросить защиты. В России не осталось никого, кто бы мог вытащить меня из этой зависимости, как-то повлиять на него, спасти меня. В милицию идти бесполезно и даже опасно, с его связями защиты я точно не получу. Разбитая губа – это не предел его возможностей. Не надо забывать о моей семье, он неоднократно упоминал о том, что может навредить им. Это тупик. Я отхлебнула джин, и инстинктивно съёжилась от мысли о возвращении. Нет, я не вернусь, ни за что не вернусь.

Слёзы опять покатились по щекам, а в голове реверсом крутилось «это тупик».

Утром я проснулась с тяжёлой головой, и решила позвонить старосте моей группы и предупредить о том, что я заболела и меня не будет на занятиях всю следующую неделю. После чего я отвлеклась от тяжелых мыслей и начала уборку.

Меня не искали, не преследовали, за мной не следили. Никто не поджидал меня в коридорах университета. К концу третьей недели я перестала просыпаться ночью от каждого шороха. К концу второй недели я нашла работу в маленьком зоо магазинчике техническим работником, мыла пол и убирала за животными в продаже после занятий в университете.

Вечером в пятницу после рабочего дня я набрала ванну с ароматной пеной, взяла книжку и погрузилась в чтение. Это была моя любимая «Джейн Эйр», идеальная история о неидеальной любви. Ванная наполнилась ароматом шоколада. Когда вода начала остывать, чтобы не начать замерзать я периодически болтала ногами. Я была полностью сосредоточена на книге и не слышала никаких посторонних звуков, поэтому, когда дверь в ванную с шумом распахнулась, от испуга я дернулась и сильно ударилась головой о край ванны. В ванную ввалился Шерхан, по налитым кровью глазам и жуткому запаху я догадалась, что он был пьян.

– Сууука, – прошипел он, уставившись на меня.

Всё произошло очень быстро, я не успела ничего понять, а он без слов схватил мою голову и опустил под воду, удерживая её там. Вода хлынула в нос, я не успела задержать дыхание. Я цеплялась на край ванны руками, пыталась ударить его ногами, видимо я попала в него, и он яростно стал бить меня головой о ванну под водой. При первом же ударе остатки воздуха вырвались из моей груди, в глазах потемнело от боли, и вода стала заполнять мои легкие. Но я не сдавалась, продолжала хвататься за края ванны и пытаться его оттолкнуть. Через несколько секунд силы покинули меня, я перестала сопротивляться, паника отступила, и в голове мелькнуло «мальчик мой, я иду…».

Обрывки сознания. Я выплевываю воду, кто-то хлещет меня по щекам. И я опять проваливаюсь в черную дыру. Опять провал. Андрей сидит на полу и прижимает меня в себе, я хватаюсь рукой за полотенце, да, я укрыта полотенцем. Он плачет? Просит меня не закрывать глаза. Больной ублюдок. Я опять лечу в чёрную дыру, в темноту.

Я пришла в себя в больнице в чистой палате с одной кроватью. Справа на тумбе стояли белые розы. В углу на стуле в белом халате спал охранник Павел. Я закрыла глаза. Меня мутило, голова была чугунная, всё тело болело. Я лежала на спине и не шевелилась. «Жаль, не убил», – мелькнуло в моей голове. И я провалилась в сон.

Проснулась я во время обхода, врач задавала стандартные вопросы, на которые у меня тоже был стандартный ответ – ничего не помню. ЧМТ, сотрясение мозга. Я ни с кем не разговаривала, два дня я принимала лекарства, позволяла делать мне инъекции и спала.

На третий день пришёл Шерхан. Мне было всё равно, я смотрела на него и ничего не чувствовала. Он опять принес цветы и конфеты, пытался говорить со мной, я молчала. Андрей приходил каждый день, он всё говорил и говорил, а я представляла, что между нами кирпичная стена, и он никак не сможет до меня добраться.

Мне снилось море. Грозовые тяжелые тучи почти над самой водой и штормовые волны, поднимающиеся до небес. Я барахталась в самом сердце шторма. Волны накрывали меня с головой, я еле успевала вдохнуть, как меня опять утягивало на дно. Я устала бороться и подчинилась стихии, и тогда мои лёгкие начали наполняться водой.

Я открыла глаза.

Я зашла в ванную, включила холодную воду и подставила лицо под струю воды. Задерживая дыхание, я старалась унять сердцебиение. У меня была задержка. Мой цикл и раньше не отличался регулярностью, но в этот раз всё было по-другому. Это означало конец всем моим планам сбежать, вырваться, потому что если у меня ещё была какая-то призрачная надежда потеряться и скрыться, то с ребенком это было практически невозможно. Он никогда не перестанет его искать. Твою ж мать.

Что там обычно испытывают женщины, когда узнают о беременности? Говорят, что счастье, восторг и прочую чепуху. Я же испытывала ужас. То, что происходило между нами, говорило о том, что детей нам нельзя. Ребенок не заслужил наблюдать весь этот кошмар.

– Отдай мне ключи, я сказал.

– Но это моя машина! Андрей!!!

– Сказал, никуда не поедешь.

– Ну, кооот, – я опять старалась перевести всё в шутку.

– Ты русский язык не понимаешь? Тебе на английском повторить?

– Это же практика! Мне надо там быть!

– Тебя Павел отвезёт. Никаких автобусов, электричек, такси. Отвезёт и останется.

Я поняла, что возражать бессмысленно. На медиа форум в Международный детский центр «Океан» я еду с телохранителем. Интересно, а если я приставать к этому качку начну, Шерхан его убьёт?

Я подняла руки вверх, и скрылась в комнате. Через час я стояла на пороге с рюкзаком за спиной и гитарой. Шерхан оценивающе осмотрел меня, застегнул мою куртку, обхватил лицо руками и поцеловал. Он казался почти нормальным, но я-то знала… Я села в машину, и мы двинулись в сторону пляжа Шаморы.

Я пришла в себя от сильной головной боли. Кровь лилась из носа, стекая по щеке на волосы, я не могла дышать носом и поэтому стала жадно вдыхать воздух ртом. При каждом вдохе боль пронзала тело со всех сторон. Меня мутило, голова кружилась.

Издалека как через вату я слышала, что как мужской голос кричал, чтобы кто-то убрал руки и ничего не трогал, не надо пытаться вправить самостоятельно, этим можно навредить мне. Я с усилием пыталась открыть глаза, но они открывались с трудом. Твою ж мать, как больно. Где я? Я увидела перед собой лицо Павла, он поднял меня на руки и куда-то понёс. Он вынес меня на улицу и уложил на заднее сидение Land Cruiser Prado, потом засунул мне под голову куртку.

Соображала я плохо, кровь из носа шла и шла, салфетка не справлялась с задачей, и я никак не могла её остановить. Павел сказал не задирать голову слишком сильно вверх, лучше всего держать её слегка наклонённой в бок. При малейшем движении головой боль усиливалась, я попыталась прикоснуться к носу и вскрикнула, адская боль молотками отдавала в голову, глаза превратились в щелки – отёк распространился на глаза. Воздуха мне не хватало, и я начинала паниковать.

– Едем в больницу. На все вопросы отвечать «не помню». Поняла? – Павел давал инструкции четким ровным голосом, – Не слышу! Поняла?

– Да, – выдохнула я, и скорчилась от боли.

Меня вырвало прямо на пол салона вылизанного и отполированного кроссовера.

Я плохо помню оформление, но из травмпункта меня экстренно госпитализировали с дыхательной недостаточностью в отделение травматологии, рентген выявил множественные двухсторонние переломы ребер и пневмоторакс – костные фрагменты травмировали легкое, меня увезли в операционную.

Через две недели после операции мне сняли повязку. Я долго разглядывала своё отражение в зеркале. Нос был идеален, бледные синяки ещё оставались на лице, но отёк уже спал. Несмотря на синяки, я вернулась на учёбу.

Андрей улетел в очередную командировку в Москву, затем у него была встреча с отцом в Амстердаме. Я была этому рада, мне очень не хотелось видеть его лицо каждый день, каждый день игнорировать его попытки со мной поговорить.

Он вернулся домой ночью через две недели, когда я уже спала. Я проснулась от того, что он рывком стащил меня с кровати, намотав мои волосы на руку. Я упала на колени на пол и даже не пыталась сопротивляться, мои волосы были полностью в его власти, и малейшее движение причиняло мне боль. Он сел на кровать и включил лампу.

Он не был пьян, у него было усталое лицо, красные глаза от недостатка сна, по подергиваниям его лицевых мышц я поняла, что он в бешенстве.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спросил он.

– Нет.

– А если подумать? Хорошенько подумать? – он с трудом держал себя в руках.

– Нет.

– Тогда я скажу. Ты, сука ненормальная, просила помощи у Макса. Просила, чтоб тебя спасли. Ты, бл4дь, кем меня выставляешь, а?

Он вдруг замолчал и резко ударил меня по лицу.

– С головой совсем плохо стало, да? Совсем кукуха съехала? Сначала одеваешься как шалава, друзей себе каких-то заводишь, гуляешь, где захочешь, а потом плачешь, что я тебя обижаю. Ты в своём уме? – он дёрнул меня за волосы.

Он не переходил на крик, не швырял меня по квартире как обычно, даже не пытался меня пнуть, хотя я сидела на полу у его ног. В целом, он на удивление был хладнокровен. В голове моей мелькнула мысль, что он что-то задумал. И тогда мне действительно стало страшно.

– Я предложил тебе всё, что у меня есть. Хочешь семью – давай поженимся, хочешь ребёнка – давай заведем. Я любил тебя. А ты, тварь, шарахалась от меня как от огня. Я же не Добрый, да? Интересно, как часто ты нас сравнивала, а? И в кровати тоже? – ещё один рывок, приступ боли, я еле сдержала стон. Бесполезно притворяться, уговаривать, врать – не сработает.

– Ты для меня была всем. Ты была идеалом. Посмотри, во что ты превратилась. Жалкая скулящая сучка, готовая на всё, лишь бы ей опять от меня не прилетело. Ха-ха. Вот она – принцесса, – он схватил моё лицо большим и указательным пальцами и сильно сдавил.

– Я ведь готов был горы свернуть, только бы ты посмотрела на меня как смотрела на него. Хоть раз! Если бы ты хоть раз увидела МЕНЯ. А не на дублера, который заменяет его! Всё могло быть иначе, – он замолчал и долго смотрел перед собой, а затем достал из-под куртки пистолет и приставил дуло к моему лбу. От прикосновения холодного металла к горячей коже у меня по телу побежали мурашки. Прозрачные мысли кружили в голове и ни за что не цеплялись, голова моя была ясная. Ещё несколько минут и мои мучения закончатся. Вдруг я испытала радость, такую чистую и внезапную. Ведь есть же жизнь после смерти, я в это верю. И тогда сейчас совсем скоро я умру и встречусь с Димой, и мы будем вместе навсегда. Внезапно я захотела умереть.

– А знаешь, что? Пора с этим кончать. Ты не оправдала моих ожиданий. Я просто грохну тебя сейчас и всё.

– О, как это типично для тебя – я рассмеялась, – Да! Не оправдала ожиданий – на помойку суку! Сделала не то, что ты хотел – сжечь ведьму! Ты как ребенок, честное слово. Что ты там сказал? Любил меня? Ты? В каком месте?

– Закрой рот.

– Мне не страшно! НЕ СТРАШНО! – крикнула я, глядя в его лицо.

Его угрозы уже не имели на меня действия, мне было не страшно, меня прорвало, и я не могла остановиться, меня начало трясти от эмоционального возбуждения.

– Вот как, значит – я тварь, да? А когда ты тра4ал меня, ты что-то не жаловался. И взглядов особых ты не просил, тебе по4ер было. Главное, что я позволила тебе быть со мной. Позволила тебе коснуться меня.

– Заткнись, сука! – он рывком дернул меня за волосы, а я рассмеялась. Дуло опять уперлось в лоб, от прикосновения с кожей оно стало горячим.

– Ну, давай, кончай с этим, – сказала я, успокоившись.

Я дёрнула головой и придвинулась ближе к нему, дуло впилось в меня. Он ошалело смотрел на меня, не понимая, что происходит. Корсак смотрел на меня в упор, и я увидела его страх. Я сидела в радостном ожидании конца, с нетерпением ожидая, когда же он нажмет на курок, и улыбалась в предвкушении.

– Да ты не понимаешь, я убью тебя сейчас, сука.

– Давай, – я придвинулась ещё ближе, – Да стреляй же ты уже, наконец!

Он отпустил мои волосы, встал с кровати, и убрал пистолет за пояс.

– Маленькая больная сучка. Тебя надо лечить. Займусь этим в понедельник, – он вышел из комнаты.

– Куда ты пошёл, ублюдок, а? Вернись и закончи. Достань ствол, будь мужиком, – кричала я ему вслед. Рыдания душили меня, я упала на пол и заплакала.

Оставшуюся часть ночи я не спала. Часов в шесть утра я вышла из комнаты, стараясь не шуметь. Шерхан спал в гостиной, свернувшись на диване. Рядом на столе лежал Glock 20. Полупустой стакан и бутылка виски подсказывали мне, что спать он будет долго. Я вернулась в комнату, быстро оделась и выскользнула из квартиры. Обувь я надела уже на лестничной клетке.

Я села за руль моей Тойоты, кинула рюкзак на пассажирское сидение и нажала на педаль газа. Каждая клеточка во мне кричала, что нужно бежать отсюда сломя голову. Мне просто необходимо было собраться с мыслями. На ум сразу пришел Улисс. Мне надо туда. Я медленно проехала по аллее Морского кладбища и свернула к железным воротам, которые в этот раз были открыты. Я остановила машину прямо перед белым шаром радиопрозрачного укрытия ПВО (локаторы давно убрали, внутри купола было пусто). С вершины Монастырской сопки открывался отличный вид на бухты Улисс, Патрокл и Тихая. Рваные клочья белых облаков низко нависали над вершиной, разбавляя собой яркое утреннее небо. Вокруг не было ни души.

Я опустила стекла окон, и в салон тут же ворвался свежий соленый ветер, подхватив мои волосы, взлохматил их и швырнул мне пряди в глаза. Я уронила голову на руль и закричала, колотя по рулевому колесу ладонями. Я вложила в это крик всю физическую боль, которую мне пришлось испытать за два года, всё унижение и безысходность. Меня охватило ощущение полной беспомощности. Ни одно событие в моей жизни от меня не зависело. Сколько это будет ещё продолжаться? Сколько ударов я ещё смогу вынести? Сколько ещё он будет забавляться, играть мной как кошка с мышкой? Я больше так не могу. С меня хватит. Я хочу умереть. Я аккуратно достала из рюкзака Glock 20 и положила его на колени. Холодный металл жёг кожу даже через джинсы, и я чуть касаясь, провела пальцами по стволу. От прикосновения к оружию я покрылась мурашками.

Вот и всё. Это конец.

И не будет больше боли и вранья, что у меня отличная жизнь, я всем довольна и счастлива, я не буду врать, что я упала, поскользнулась, попала в ДТП. Надо всё закончить здесь и сейчас. Сейчас.

Только один вопрос крутился в моей голове – почему? Почему всё так? Что я сделала не неправильно?

«Добренький, да что ж за п4здец такой происходит. Сначала ты меня бросаешь одну. Потом милый кот становится зверюгой и рвёт меня на части. Димка, он убивает меня. Я не знала, что так вообще может быть. Это за то, что я тебя забыла? Нет, не забыла. Не могла. Или за то, что я люблю тебя? И всегда буду любить. Это очевидно.

Зачем всё это? Зачем Бог дал нам такую любовь, чтобы показать лишь 5 минут из жизни и потом разлучить навсегда? Что это за садистский план такой? Может, это весело, только я чего-то не понимаю?

Всё зря. Всё в этой жизни зря. Тебя потеряла. Не сберегла. Миссия провалена.

Знаю, ты меня слышишь и по-прежнему читаешь мои мысли. Добрый, как же так вышло? С тобой каждое мгновение моей жизни было наполнено смыслом. Я была счастлива. Я была в безопасности. Теперь я не знаю, что такое безопасность. Опасно везде. Как будто той меня, какой ты меня знал, никогда на свете не было. Всегда было только это угрюмое осторожное и запуганное существо. Скоро от меня совсем ничего не останется.

Ни моё тело, ни мои мысли, ни моя душа, ничего больше не принадлежит мне. Это конец. Я не хочу без тебя. Мне не нужны все эти дни без тебя. Без тебя у меня ничего не получается. Я больше не могу жить без тебя. Я не могу больше жить без моей души», – мои рассуждения закончились глухими рыданиями, и океан слёз внутри меня прорвался наружу. Всё зря. Ничего не исправить. Надо закончить это.

«Не плачь, боец. Бойцы не плачут».

«…Мы никогда не плачем. Даже когда очень больно…. мы должны быть сильными. Ты же сильная?».

«…совсем не стыдно упасть, заплакать, а потом встать и закончить путь. Стыдно не закончить его. А ещё стыдно даже не попытаться начать».

Перед глазами у меня стоял синеглазый мальчишка с непослушной длинной чёлкой, который прижимает к себе девочку с разбитыми коленками и вытирает футболкой кровь с ее лица.

Какого чёрта я делаю? Я подняла голову и начала вытирать слезы, размазывая их по лицу. Мне хотелось стереть все признаки слабости с моего лица как можно скорее. Я больно тёрла щёки, глаза и нос. Меня вдруг охватила ярость.

– Да пошёл ты! – крикнула я и стукнула кулаком по рулевому колесу, а потом выставила вперед оба средних пальца, и, что есть силы, криком повторила, – ДА ПОШЁЛ ТЫ!

Я убрала пистолет в рюкзак, заставила себя прекратить истерику и заткнуться. Тут же в голове стала выстраиваться логическая цепочка моих дальнейших действий.

Через два часа я уже была на Зеленом углу и подписывала договор купли-продажи моей машины у «перекупов». Перед этим я заехала к себе на Уборевича, захватила с собой шнурок с крылом и золотым колечком, которое Добрый одел мне на палец, и фотокамеру Никон. Перекрыла воду, отключила автоматы в электросчетчике. Избавившись от ствола в водах бухты Золотой рог, я взяла такси и поехала в «Сбербанк», закрыла вклад и сняла со счёта всё, что мне удалось отложить. После этого я отправилась в ДВГУ, в деканате я взяла справку об образовании и аттестат, этого должно хватить для перевода в другое учебное заведение, в какое именно я выберу потом. Но меня перехватил наш куратор, и после беседы с ним я всё-таки оставила заявление на академический отпуск. Мы договорились, что если до 1 октября не поступит информации о зачислении меня в другой ВУЗ, то мне оформят академический отпуск.

Потом я позвонила Толику с кафедры электротехники, мы встретились через полчаса в сквере Суханова, я отдала ему на реализацию мой почти новенький Sumsung, сим карта отправилась в ближайшую урну. После этого я пошла на железнодорожный вокзал, села в электричку до станции Тихоокеанская. Устроившись удобнее у окна, я обняла рюкзак и погрузилась в мои мысли.

Конечная железнодорожная станция моего отступления была выбрана не случайно. Я должна была потеряться, а любая потеря человека начинается с документов. Которые, кстати, человек меняет по месту своего жительства. Шерхан вряд ли догадывался, что зарегистрирована я была всё ещё у родителей. После продажи квартиры родители купили в посёлке комнату в квартире с подселением, которую сдавали внайм. Так или иначе, все пути вели меня в административный центр, в город моего рождения.

С железнодорожной станции я сразу поехала в гостиницу, а утром следующего дня уже в девять утра я была в ЗАГСе. После ЗАГСа я пошла Сбербанк и арендовала банковскую ячейку, где оставила большую часть денег и кольцо с кулоном. Прошли всего сутки с того момента, когда на коленях у меня лежал Glock 20, и я была готова им воспользоваться. С этого момента мой мозг кипел, а я реализовывала план, кирпичик за кирпичиком я строила новую жизнь. Теперь у меня нет дома. Теперь я кочевник, и сейчас мне необходимо задержаться в этом городе.

Для начала я купила простенький «Nokia» и сим карту «Мегафон». После чего я зашла в первую на пути парикмахерскую с экзотическим названием «Колибри». Было около одиннадцати часов, зал был пуст, два мастера пили кофе и сплетничали. Услышав про стрижку, одна из девушек тут же усадила меня в кресло клиента, накрыла меня пеньюаром.

– Как будем стричься?

– 6 миллиметров.

– Как? – переспросила мастер.

– Насадкой 6 миллиметров.

– Вы уверены? – мастер обхватила рукой мой пышный длинный хвост.

– Да.

Ни минуты сомнения. Я отрезала волосы, а вместе с ними мой печальный опыт, и теперь я начинала новую жизнь.

В газете я нашла четыре подходящих варианта сдачи жилья, и к вечеру я уже заселилась в комнату в малосемейке с относительно приличной кухней и санузлом. Я планировала пробыть здесь примерно до конца августа, поэтому взяла ту же самую газету и начала искать работу. Без опыта работы и без прохождения медицинского осмотра я достаточно быстро устроилась мыть машины на автомойку.

Каждый мой следующий день был похож на предыдущий, маргинальные соседи по коммуналке меня не доставали, я держалась обособленно, физически тяжелая работа выматывала меня, но я была этому только рада. Я приходила домой и после ужина отключалась до утра. Платили мне за каждый отработанный день, поэтому на жизнь мне вполне хватало.

Через месяц я получила в ЗАГСе свидетельство о перемене имени, согласно которому я носила теперь самую красивую фамилию на свете – Добровольская. Через две недели я получила новый паспорт. Моё пребывание в этом городе подошло к концу, я забрала мои ценности из банковской ячейки, закинула в рюкзак мои вещи и купила билет на поезд до Хабаровска.

Из Хабаровска молодая студентка Регина Добровольская, коротко стриженная в кожаной косухе и в высоких ботинках, с рюкзаком на одном плече, 15 августа вылетела в Москву.

Москва встретила меня грозой и проливным дождём, как бы подсказывая, что задерживаться мне здесь не стоит. До этого я ни разу не была в Москве, и как бы мне не хотелось попасть на Красную площадь, увидеть своими глазами Собор Василия Блаженного, страх гнал меня подальше от столицы – постоянные поездки Шерхана в Москву и Европу давали какой-то ничтожный процент вероятности, что мы можем столкнуться где-нибудь в аэропорту. К тому же оставался ещё вариант, что он начал мои поиски, и его люди, уже возможно, ищут меня.

Поэтому я решила не задерживаться в Москве ни на минуту больше, чем мне необходимо, с Шереметьево я отправилась сразу на Курский вокзал, и поезде из Челябинска уже в шесть утра я была на Ладожском вокзале. Город Санкт-Петербург.

Я купила новую сим-карту, газету и к вечеру сняла комнату в коммуналке на Техноложке (станции метро «Технологический институт»).

Но на этом Вселенная перестала отвечать на мои запросы. И в Санкт-Петербургском государственном университете, и в Санкт-Петербургском государственном институте кино и телевидения бюджетных мест для перевода не было, а у меня не было денег на перевод на коммерческую основу. Менять мою специализацию я была не согласна, поэтому мне пришла в голову единственная здравая мысль – взять академический отпуск.

Для того чтобы быть в курсе всех событий, телевизор в редакции не затыкался круглые сутки. При этом приоритет был отдан телеканалу «Столица», потому что многие события в Москве отражались и на жизни Санкт-Петербурга.

Телевизор был включен, и я увлечённо работала под его фоновый шум, приятный женский голос рассказывал о результатах расследования террористического акта на Дубровке. После планёрки я разложила записи с последних встреч отделений МВД, и стала набрасывать сообщения для колонки криминальных новостей.

«… К событиям текущего часа. Неизвестные застрелили бизнесмена с Дальнего Востока у входа в…….».

Кодовое слово «Дальний Восток», и я мгновенно подняла голову и больше уже ничего не слышала кроме слов ведущей новостей.

«….к 30-летнему бизнесмену подошел неизвестный и несколько раз выстрелил в упор, а затем скрылся с места происшествия на автомобиле. В результате мужчина погиб на месте.

Отмечается, что погибший Корсак Андрей Александрович занимался бизнесом в сфере внешнеэкономической деятельности. В настоящее время правоохранительные органы разыскивают подозреваемых. Выясняются подробности случившегося. Об убийстве мужчины также сообщили «РИА Новости» и ТАСС со ссылкой на источники в правоохранительных органах.

По данным источника «РИА Новости», нападавших было двое. Один из них произвел из пистолета несколько выстрелов в 30-летнего мужчину. Отмечается, что нападавшие скрылись с места преступления. Источник ТАСС сообщил, что после убийства мужчины был объявлен план «Перехват». В настоящее время ведутся поиски подозреваемых…»

Шерхан мёртв.

Я заплакала. Костя, увидев мои слёзы, начал что-то говорить, я его не слышала, через несколько минут коллеги стояли надо мной, кто-то обнимал меня, а я продолжала рыдать. Смешанные чувства одолели меня – радость от того, что он никогда больше и пальцем ко мне не прикоснется, и горе от того, что ещё один дорогой мне человек из моего прошлого ушёл в иной мир.

С работы меня в тот день отпустили, я взяла неделю отпуска.

Закрывшись в своей комнате, я налила большую кружку чая с малиновым вареньем, закуталась в плед, взяла мобильник и набрала номер.

– Да.

– Здравствуйте, Доктор. Видела новости.

– Рина? Ты? Ты где?

– В Питере. Буду в Москве завтра утром. Встретимся?

– Конечно! Где тебя встретить?

– Не надо встречать. Давай часов в одиннадцать. Говори, где.