– Ну, давай! Чего ждёшь? – он стоял, облокотившись на новенький велосипед. Непослушная челка, падая на лоб, лезла в глаза.

– Эй, да не бойся, он не кусается! Я помогу, – и мальчишка протянул руку. Девчонка смотрела на него своими огромными глазами, не решаясь подойти ближе. Из-под её легкого платьица выглядывали худые коленки, густо замазанные зелёнкой. Велосипед был с неё ростом, и её короткие ноги едва доставали до педалей. Девочке он казался огромным и страшным монстром, с которым ей не под силу справиться.

– Не-а, я уже покаталась вчера, ничего не получилось. Я хочу, но он слишком большой для меня.

Мальчишка был старше её. Высокий, синеглазый, с добродушной улыбкой, он сгреб перепуганную девочку в охапку, и та в два счета оказалась в седле пугающего велосипеда.

– Смотри, я держу тебя сзади, и если ты будешь падать, то я тебя поймаю. Не оборачивайся, смотри, куда ты едешь. Вот так…молодец…, – велосипед тронулся, и он действительно держал её.

Перепуганная девчонка, зажмурившись, вцепилась в руль и бешено крутила педали. Медленно приоткрыв один глаз, а затем и второй, она увидела, что действительно едет. Радостно она позвала мальчишку по имени и обернулась. Его не было. Он стоял где-то вдалеке и махал ей рукой.

И тогда она упала. Её нога попала между спицами колеса, и последнее, что она увидела, был велосипед, который падал на неё. Зажмурившись, она ощутила во рту вкус крови.

«Беда многих в том, что они недолюбленны…

Это такая   свистящая дыра в каждом сердце, для заполнения которой годится всё…»

Михаил Эпшнейн "Клейкие листочки"

На территории региона бушевал тайфун «Робин», под воду ушли все городские низины, со склонов сопок смывало гаражи и прочие строения.

Тем временем я в резиновых сапогах в разгар непогоды бегу, шлёпая по лужам, к Доброму Димке, чтобы поздравить его с днем рождения. Пока я бежала до его дома, дождь резко усилился, и за пять минут я вымокла до трусов. Тётя Рая вытерла меня полотенцем, переодела в Димкину футболку и усадила за стол. У тёти Раисы были большие, всегда немного грустные глаза и тёплая улыбка, и она в совершенстве владела умением печь самый вкусный медовик, который я когда-либо пробовала в жизни. Тем самым фирменным медовиком меня угощали и в то день, а потом, прощаясь, я целовала Димкину щеку сладкими губами.

Добрый приехал на каникулы всего на две недели, мы успели поговорить по душам только один раз, он в двух словах рассказал мне про свой первый курс и про учёбу ДВВИМУ. Рассказать ему, как дела у меня, я не успела – его ждала подружка. Да, у него появилась подружка.

Впервые я увидела Оксану у Димы дома, его родители уехали на дачу и вечером он позвал друзей. Как обычно я привязалась хвостом к Доктору и оказалась среди них.

Это была очень красивая девушка. Прекрасно в ней было всё – от кончиков длинных ресниц, до наманикюренных ухоженных пальчиков и аромата её парфюма. Оксана была стройной блондинкой с яркими голубыми глазами и кукольным личиком. Высокая аккуратная грудь, тонкая талия. А ещё у неё были самые длинный и красивые ноги, которые я когда-либо видела. Короткая юбка прекрасно это демонстрировала. То, что её дерзкая красота сбивает с ног, Оксана знала и пользовалась этим. Она медленно прошла через всю комнату, мило улыбаясь каждому и говоря «привет», подошла к Доброму, положила руки на его талию и прижалась к нему, он обнял её в ответ. Я отвернулась. Опустив взгляд, я шла искать самый дальний и незаметный уголок, чтобы спрятаться, мне не хотелось никого видеть и ни с кем разговаривать. Печаль от осознания моего несовершенства, моей худобы, моей нескладной подростковой фигуры и веснушчатого лица с большим ртом завладела мной без остатка. Громкий голос заставил меня вздрогнуть.

̶ Что она тут делает? – куколка посмотрела на меня сверху вниз как на таракана. Шерхан наклонился и что-то сказал ей, на что она кивнула и залилась мелодичным заразительным смехом. Мне стало не по себе. Мои глаза нашли Доброго. Он внимательно смотрел на Оксану, и одна бровь у него была вопросительно изогнута. Меня он не замечал.

Волна холодной режущей боли родилась где-то внутри и начала терзать моё детское сердечко. Ну и пусть, решила я. Чёрт с ними со всеми. Когда-нибудь я вырасту и стану потрясающе красивой. Все будут меня любить, и никто больше не будет надо мной смеяться. Я тихонько выскользнула из квартиры. Уже сгустились сумерки и на улицах зажгли фонари. Глядя под ноги, я медленно побрела в сторону дома.

Моя дыра в сердце опять стала растягиваться, и чем больше ненужной и несчастной я себя чувствовала, тем больше она становилась.

Я захватила с собой в Звёздный рецепт печенья, которое мы готовили на уроке труда. Я впервые испекла Димке на день рождения песочное печенье в форме ёлочек, так как других формочек я у тёти Жени не нашла. Получилось такое новогоднее поздравление с днем рождения.

Тем летом мы нашли новый пляж на озере, ходили туда большой компанией целую неделю.

Дима с Оксаной каждый день скандалили, при этом не стеснялись в выражениях. Я никогда не видела его таким грубым и злым. Мне было тяжело на это смотреть, и я каждый раз старалась сбежать, когда они начинали выяснять отношения. Рядом с этой девушкой мой принц превращался в чудовище, в мерзкую заносчивую циничную тварь.

Оксана меня не любила. Я ей не нравилась, и она всем видом давала мне это понять. В силу моего юного возраста я ещё надеялась подружиться с человеком, который так много значит для моего лучшего друга, но она не принимала меня.

Возможно, это происходило из-за разницы в возрасте – я, действительно, была мала для подружки. А, возможно, она интуитивно чувствовала мою связь с Добрым и догадывалась о существовании невидимых нитей, которыми мы пришиты друг к другу. Но, так или иначе, моё присутствие её раздражало.

Парни это чувствовали и пытались разрядить обстановку, но, несмотря ни на что, напряжение витало так и витало в воздухе. Я старалась не попадаться Оксане на глаза, и, даже сильно скучая по нему, я наблюдала за Добрыми издалека.

Как-то вечером, когда Дима с Оксаной были у Лёхи Доктора в гостях, я по привычке, сложившейся за десять дней, постаралась спрятаться. В тот вечер я не придумала ничего лучше, чем забраться на черёмуху, которая росла возле дома. Сумерки, густая листва и толстые ветви скрывали меня от посторонних глаз. Доктор и Добрый с Оксаной вышли на улицу, расположились на крыльце и начали играть в карты.

Оксана достала сигарету и закурила.

– Не дыми здесь, Окси, – сказал Добрый.

– А что, не нравится?

– Не люблю, когда ты куришь.

– А что ты любишь? Себя, и то, только до обеда? – фыркнула она.

Намечался скандал. Я вжалась в черёмуху, и мысленно пожелала телепортироваться отсюда.

– Не начинай, – сказал Дима.

– Даже и не думала. Тебе не нравятся сигареты, моя короткая юбка, яркая помада. Просто интересно, к своей ручной крысе ты так же цепляешься? Хотя нет, забыла, она же маленькая ещё.

– Что ты сейчас сказала? – угрожающе спросил Добрый.

– Да, я о крысёныше, который таскается за тобой и в рот тебе заглядывает. Её же ты придирками не достаёшь, – она хохотнула.

– Эй, заткнись, она моя сестра, если что, – вмешался Доктор.

– Сейчас ты закроешь свой рот, и никогда, слышишь, никогда не посмеешь вякнуть в её сторону. Поняла? – агрессивно рыкнул Добрый.

– А что, попала, да? Твоя священная корова? Корова, ха-ха. Нет, не тянет на корову-то, даже сисек еще нет, – продолжила она, смеясь.

Я просто оцепенела и покрылась мурашками, я не понимала, что она делает, зачем она его так провоцирует. Я даже отсюда чувствовала волну раздражения и нарастающей ярости, исходящую от Доброго.

Мне было понятно, что речь шла обо мне, и для меня не имело никакого значения, что Оксана думала о моей персоне, но я очень переживала, что Добрый ответит на провокации и не сможет держать себя в руках. Если он ударит её, он упадёт в моих глазах, и я больше не смогу смотреть на него так, как делаю сейчас, я не смогу больше уважать его.

И тут я поняла. Это не Оксана глупая, а я. Она меня увидела, она знала, что я сижу на дереве, и она специально провоцировала Диму, чтобы я увидела его худшие стороны.

А о его худших сторонах я знала всё, что-то видела сама, где-то меня просветил Доктор. Когда терпение у Доброго заканчивалось, он выходил из себя и был в такой неконтролируемой ярости, что становилось страшно. Он мог потом бесконечно жалеть о случившемся, но это не меняло положения дел, был такой момент, когда он не мог контролировать свою ярость, всего несколько секунд, но этого хватало для пробуждения монстра.

Зачем она это делает? Я же всего лишь ребенок, она же не может ревновать его ко мне! Я могу по-детски безусловно любить этого синеглазого демона с испепеляющей улыбкой, но я же ей не соперница, и, если Диме хочет быть с ней, я сделаю всё, от меня зависящее, чтобы ему было хорошо.

– Ты дура, Окси. Вроде взрослая девочка, а ведёшь себя как пятилетка, – спокойно и холодно говорил Дима, – Тебе не хватает внимания? Ну, так ты же взрослая, скажи мне об этом. А не устраивай этот детский сад.

Он победил, он взял себя в руки и контролировал ситуацию. Я чувствовала разочарование Оксаны.

Летом 1993 года было сразу 5 тайфунов. Бывший супертайфун «Янси» вылил на районы края более 100 мм осадков, край опять затопило.

Дима Добрый расстался с Оксаной и бросил курить. Накануне своего дня рождения он приехал домой всего на неделю, потому что проходил учебную практику в крупной судоходной компании в столице. С первой зарплаты Добрый купил себе черный Yamaha ZEAL 3YX и кожаную косуху. Теперь он был Добрый байкер. Мы часто веселились по этому поводу. О прошлом лете мы не говорили.

– Малая, садись, прокачу, – и он как в детстве поставил теперь уже мотоцикл параллельно бордюру, чтобы мне было удобнее забраться на сидение позади него. Я придвинулась ближе, он положил мои руки себе на пояс, и сказал, чтобы я держалась крепче. От него пахло горячей кожей и чем-то мимолетным, свежим, я называю это запахом ветра. Да, именно так от него и пахло – кожей и ветром. Я прижалась щекой к его куртке, крепко обняла его, и зажмурилась. Двухколёсный зверь зарычал, и мы рванули с места. Ветер развивал мои волосы, огонь его кожи обжигал мне руки, а я была самая счастливая на свете – мы мчим с невероятной скоростью навстречу ветру, я прижимаюсь к сильной спине, и у меня сердце замирает от восторга. Когда мы остановились, я точно знала, чего я хочу.

– Научи меня! – это было первое, что я сказала.

Добрый никогда не смог сказать мне «нет». Следующие два дня он учил меня ездить на своём байке, и пока я училась правильно закидывать ногу, стабилизировать баланс, скручивать ручку, жать сцепление и переключать передачи ногой, я поймала себя на мысли, что мне вполне нравится просто сидеть сзади, обнимать Доброго байкера и чувствовать его тепло.

На второй день мне удалось уже сносно покататься на Ямахе. Но к концу третьего заезда что-то пошло не так, я потеряла управление и упала. Через минуту ко мне бежали парни, которых Дима оставил присмотреть за мной, сам он к тому моменту отошёл с кем-то поговорить. Кровь заливала порванную правую штанину и струйками стекала в кроссовок. Андрей внимательно осмотрел рану, сказал, что надо зашивать, поднял меня на руки и понес в травмпункт. Саня Злой остался с Ямахой ждать Диму.

В травмпункте мне наложили швы, Андрей держал меня за руку и старался отвлечь, просил смотреть ему в глаза, гладил мои волосы, дул на рану после обработки и обещал, что до нашей с ним свадьбы всё точно заживёт. Мы посмеялись, он обнял меня, и я поковыляла рядом. Тогда с травмпункте я впервые заметила, какой необычный цвет у его глаз – светло-карие, янтарно-жёлтые, с коричневым ободком по внешнему краю радужки.

Вечером следующего дня мы всей компанией сидели на озере и жгли костёр. Я присела на камень рядом с Саней Злым, убедилась, что на нас никто не смотрит.

– Саня, что у Шерхана с лицом? – спросила я.

– Ну, синяк, – ответил он.

– Да я вижу. У Доброго губа разбита. Что случилось? – сказала я.

– Разговор у них был. Не лезь туда.

– Ага, два друга просто поговорили – у одного фингал и нос разбит, у другого – губа, и ухо синее.

– Мне сказали лесом посылать тебя с вопросами.

– Я не посылка, Злой. Не работает эта тема. Ну?

– Андрей что-то там сказал, ну вроде, что ты становишься конфеткой, и Добрый ему вмазал, чуть не прибил его, еле растащил их.

– Что я не так сделала?

– Нет, всё в норме. Добрый злится, что его не было, когда ты прилечь с Ямахой решила, и что в больнице его не было, когда тебя штопали.

Видимо, конфликт был исчерпан, потому что парни общались, как и раньше, будто ничего не произошло.

Языки пламени тянулись вверх, дрова потрескивали. Добрый взял гитару, коснулся струн и почти на ощупь стал настраивать ладовые дорожки. В полумраке при свете огня мне отчетливо были видны очертания его фигуры, его лицо, очерченное жёстким тенями, он напоминал мне Ункаса, героя Купера, как я представляла его себе. А затем он начал играть. Его пальцы перебирали струны, глаза смотрели вперёд, но ничего не видели. Он был не здесь. Звуки обретали форму, ноты складывались в «Nothing Else Matters» группы Metallica. Гитара была его продолжением, и ему не требовалось каких-то дополнительных усилий, движения он помнил наизусть.

В моё сознание вместе с нотами и звуками прорвалась щемящая тоска, и почему-то захотелось плакать. Я была уверена, что невозможно так играть, когда ничего не болит. Когда его красивые длинные пальцы коснулись струн в последний раз и звуки затихли, я подвинулась к нему, горячо обняла и прошептала: "Я тоже так хочу. Научи меня".

И три оставшихся до отъезда дня Добрый учил меня играть на гитаре. Обычно он садился сзади меня и направлял мои неумелые руки, помогая взять гитару правильно, настраивать ладовые дорожки, показывая, как надо касаться струн. Потом мы учили бой, и наши руки порхали как птицы. Я всегда чувствовала спиной его горячее тело, это волновало меня и придавало мне уверенности.

Моя внутренняя маленькая девочка взяла иголку с ниткой и аккуратно начала зашивать дыру в сердце, стягивая края. Всё стало как прежде, только теперь я ценила каждую секунду, проведённую с моим другом.

Когда я приехала домой, родители купили мне гитару, и в сентябре я пошла в музыкальную школу.

Игра на гитаре давалась мне легко, всё свободное время я играла. А в голове в этот момент звучала «Nothing Else Matters» Metallica, перед глазами был Добрый с глубокими тенями на лице и задумчивым невидящим взглядом. Моя гитара, ощущения пальцев, касающихся струн делали меня ближе к нему. В моём воображении именно в этот момент он сидел, держа на коленях гитару, и перебирая струны, играл ту же мелодию, что и я.

1994 год – это была катастрофа по имени «Мелисса». До сих пор «Мелисса», наряду с «Джуди», остается самым мощным тайфуном, обрушившимся на наш край. Последствиями разгула стихии стали обширные наводнения. 11 человек погибли, 28 тысяч – пострадали. Из опасных зон эвакуировано более 4 тысяч человек.

Я пропустила это лето.

В тот год я впервые приехала в город Звёздный зимой. Мне было четырнадцать, и мне очень хотелось провести новогодние каникулы в месте, где много снега. Из моих личных наблюдений, на побережье так себе зима. Почти всегда сильный ледяной ветер, из-за высокой влажности кажется, что тебя пронзают тысячи ледяных иголок. Ни одна одежда не спасает тебя в полной мере от этих неприятных ощущений. Даже небольшая минусовая температура воспринимается как холод собачий, и ты представляешь себя жителем Крайнего Севера. Независимо от возраста и применяемых защитных средств, у людей всегда обветренные лица, губы, руки. Санки могут простоять всю зиму в гараже, потому что за всю зиму может не случиться хоть один приличный снегопад, или свежевыпавший снег тут же растает или же его раздует ветрами. Единственное, чего на побережье с избытком, так это льда, который различными слоями покрывает любые поверхности, от пешеходных дорожек, до ступеней лестниц и карнизов. Безрадостная картина, скажу я вам – серая голая земля, в некоторых местах с редкими проплешинами желто-коричневой пыльной прошлогодней травы, с разбросанными островками льда, вечно пересыпанные песком дорожки, отчего лёд делается грязным и становится ещё менее привлекательным. Пожив на побережье Японского моря, кажется, что про лёд ты знаешь всё – чистый прозрачный лед, пыльный лед, грязный от песка лёд, лёд, перемешанный с золой, лёд, покрывающий остаток сугроба с прошлого снегопада.

В Звёздном всё совсем по-другому. Зимой там живет новогоднее настроение, в январе на каникулах всегда идет снег, а в конце декабря на площади ставят пушистую новогоднюю ёлку, улицы украшают гирляндами. Сам город окружён тайгой и лыжными базами, и урок физкультуры зимой – это всегда соревнования по бегу на лыжах и хоккей.

В моём детстве предупреждать о приезде, когда даже домашний телефон считался роскошью, было не принято, мы просто покупали билеты и ехали. Жизнь была наполнена сюрпризами гораздо больше, чем сейчас. Поздно вечером мы с папой сошли с поезда, взяли такси и уже через полчаса обнимали родных. Почти с порога я узнала печальную новость, из-за которой моё сердце сжалось. Родители Димы Доброго погибли в автодорожной катастрофе чуть больше месяца назад. Был снегопад, машину занесло, и они выехали на встречную полосу движения. Погибли сразу на месте. Добрый остался совсем один. Через неделю будет сорок дней, Дима должен вернуться из столицы региона на днях. Я пытала Лёху два дня, каждый раз, когда он возвращался домой, и когда, на третий день, я услышала, что Дима приехал, я в две секунды оделась и помчалась к нему. Он открыл дверь, и я с порога обняла его и прижалась к нему, как будто хотела разделить его боль и забрать ее часть, впитать её в себя через объятия. Он молча прижимал меня к себе в ответ. Я не знала, что сказать, у меня не находилось подходящих слов, чтобы сказать, что мне жаль. Мы стояли в полной тишине и обнимались. Он выглядел очень взрослым, серьезным. И потерянным.

– Ты как здесь оказалась? – он искренне улыбался, глядя на меня.

– Ну, на поезде приехала, с папой, – я разжала мои объятия, – Можно я не буду ничего говорить? Я просто не знаю, что сказать, Дим.

И я прижалась лбом к его груди и обняла его ещё раз, рук мне не хватило, но я вложила в это объятие всю мою силу.

– Ничего не говори, давай просто посидим как раньше, – он приобнял меня за плечи, и мы пошли на кухню.

Целый час мы болтали о школе и моих одноклассниках, о музыке, я рассказывала, как меня первый раз отпустили на дискотеку, об его универе, о подработке, о Владивостоке, о его новой машине, о том, как он и два его однокурсника сняли квартиру и съехали с общаги. Мы наслаждались нашим общением, я была счастлива сидеть с ним рядом, а он был доволен отвлечься от своих невеселых мыслей. Очень непросто отвлечься, когда все в квартире напоминает о маме и отце.

Я не задала ни одного вопроса о том, что он будет делать, каковы его планы на будущее, где-то в душе я понимала, что ему нужно пережить «сейчас» и «сегодня».

– Ты поел? – я замерла на секунду в ожидании ответа.

Он отрицательно покачал головой.

– Надо вещи с машины принести.

Пока он спускался за вещами, я провела небольшую ревизию на кухне, убедилась, что еды не было. Я нашла банку тушенки, немного картофеля, решила приготовить тушеную картошку.

Когда он вернулся, я уже чистила картофель. Когда мы поужинали, мы уселись на пол перед телевизором смотреть «Терминатора», я устроилась удобней, откинувшись на его грудь, и всё было как раньше – мы валялись на полу, смотрели боевик, смеялись и шутили. Когда он провожал меня до дома тёти, было уже темно, и горящие фонари освещали наш путь, проводив меня до двери, он не стал заходить, и я подумала, что, наверное, он устал от сочувствия и жалости.

На следующий день Лёха с компанией собирался на лыжную базу, я с ними не поехала.

Я оставалась в городе до самого отъезда, и каждый день приходила к Диме и спрашивала, чем мы займёмся сегодня. Иногда мы гуляли, иногда смотрели фильмы по видео, иногда читали.

В тот вечер мы возвращались с катка на центральной площади, каталась я плохо, но мне очень хотелось загадать с Димой желание под большой городской новогодней ёлкой.

Уже стемнело, на столбах зажглась новогодняя иллюминация, и мне было радостно не спешить, а медленно пройти по центральной улице, в свете тысячи маленьких огоньков, втягивая носом морозный воздух и выдыхая облачка пара. Добрый нес мои коньки на плече, а второй рукой держал меня за руку.

̶ Дима, ̶ из тени дома нам навстречу вышла девушка, в которой я узнала Оксану. Она подошла к Доброму, взяла его под руку, второй рукой коснувшись его запястья.

Я опешила, а потом взяла себя в руки и отошла в сторону, чтобы они смогли решить свои вопросы.

̶ Убери руки, ̶ сказал Добрый, аккуратно освободил руку и отошёл на шаг назад.

̶ Нам надо поговорить, Дим, – блондинка не отступала.

̶ Не о чем, ̶ ответил он.

̶ Ты мне нужен, Дим, ̶ она жалобно заглядывала ему в глаза и хватала его за руки.

̶ Не исполняй! Нам не о чем разговаривать, ̶ Дима начал терять терпение, я услышала это в его голосе.

̶ Это из-за неё? – она кивнула в мою сторону, – Ну да, точно из-за неё.

̶ Я всё сказал. И она здесь не при чём. Нам не о чем разговаривать. Мне пора, ̶ он аккуратно убрал её руки, развернулся и пошёл ко мне.

Оксана осталась стоять посреди двора.

– Иди сюда, – он притянул меня к себе и коснулся горячими губами моих губ. Целоваться с ним было приятно, эмоции щекотали меня изнутри, и сама мысль, что он целует меня, приносила мне удовлетворение.

Он был высоким, красивым, популярным, и он был моим парнем уже почти два месяца. Очень странно было, что он вдруг предложил мне встречаться. Он был старше и в следующем году должен закончить школу. Мне льстило внимание популярного старшеклассника, и он мне действительно нравился.

Он проводил меня до двери, и я зашла домой. Он был симпатичным. Если детально рассматривать моё отношение к нему, то это было всё. Как человек он не был мне интересен. Вернее, я старалась заинтересоваться им, но ничего не выходило. У нас не было общих тем для разговора кроме ближайших событий и обсуждения новостей об общих знакомых. И если в первый месяц я была поглощена моими эмоциями о том, что он вообще на меня посмотрел, то к середине второго месяца я вдруг поняла, что мне его недостаточно. Его слишком мало, чтобы я могла закрыть мои дыры и чувствовать себя особенной. Что хочется совсем других ощущений. Он был эгоистичным и самовлюбленным ровно настолько, насколько он был привлекательным. Я пыталась оправдывать его в моих же глазах, убеждала себя, что у него наверняка есть какой-то интерес или хобби, которые он от всех скрывает.

То лето, когда мне было пятнадцать лет, выдалось очень жарким. Солнечных дней как никогда было много, солнце на побережье жарило наши тела до темно шоколадного оттенка. Хорошая погода, горячий белый песок, теплое море завладели мной без остатка. К этому были добавлены первые романтические отношения, дискотеки по вечерам, что совсем не оставляло мне времени для мечтаний и планирования поездки, предвкушений долгожданной встречи. Я была юная беззаботная и по уши влюбленная в парня из старшего класса. Лишь изредка уже почти ночью, засыпая, я вспоминала синие глаза и улыбку, и моё сердце замирало при мысли о нём.

Настал август, и зарядили обычные для этого времени тайфуны, когда на побережье штормило, и дождь лил со всех сторон одновременно. И тогда я вдруг засобиралась, меня накрыло предвкушением скорой встречи. Когда дождь прекращался, всё побережье затягивало туманом иногда плотным как молоко. Тогда я брала книгу и уходила на пляж, стараясь не встретить по дороге друзей. Мне хотелось быть одной, мне хотелось мечтать. Я садилась на берегу, обхватывала колени, смотрела на барашки волн, и моё сердце начинало его звать. Туман забивался в мои волосы, крошечные капли воды нанизывались на каждую волосинку, и я закутывалась в плед, мысленно перебирая в голове картинки – удивленно приподнятая бровь, его улыбка, его пальцы, его смех. Я начинала ждать.

И он приехал. Так получилось, что медицинская практика Доктора в одной из больниц Владивостока подошла к концу, до начала учёбы оставалось ещё три недели, и Лёха Доктор решил поехать домой. Я не знаю, как часто они с Добрым общались в столице нашего региона, как они встретились, но в итоге, перед тем как ехать домой, они приехали к морю. За мной.

Триста километров, двенадцать населенных пунктов, четыре часа. Но когда ребята прорвались через плотный туман к моему дому, меня там не оказалось, потому что я была на пляже.

Добрый не захотел ждать, отказался от чая, лишь спросил, на какой именно пляж я обычно хожу, и парни сразу поехали меня искать.

К тому времени я уже не читала. Скрестив ноги, закутавшись в плед, и не обращая внимания на влажные кудри в бисере водяных капель, я смотрела сквозь пелену тумана на шипящие волны и дышала солёным воздухом. Мысли мои были далеко, вихрем кружили вокруг слайдов из картинок – руки, губы, улыбка, глаза.

Тут мой взгляд остановился на идущем сквозь туман вдоль полосы прибоя человеке. Голый мощный торс, шорты в солёных брызгах, мокрые черные волосы, торчащие иголками. У меня перехватило дыхание, и сердце стремительно упало в желудок. Я не видела его полтора года, но сразу узнала и ни на минуту не усомнилась, что это точно он.

Через несколько секунд я уже висела на нём, обхватив его руками и ногами с воплями восторга, он смеялся, обнимал меня крепче и целовал меня в макушку. Я смеялась, обнимала его и визжала от радости, и мне было не стыдно.

– Ого, – сказала я, присвистнув. – Твоя? – я кивнула в сторону черного кроссовера, пока он открывал машину. – Крутая тачка.

– Да, так… взял покататься, – отмахнулся он.

И тогда в большой теплой машине рядом с ним я впервые почувствовала себя на месте, на моём месте, вот так я и хотела – быть здесь, на переднем сидении большой красивой машины с ним, держать его за руку, смеяться, дергать его за волосы, дуться и показывать язык. Быть собой, а не зажатой туго зашнурованной хорошей девочкой без эмоций и чувств, с оценками «отлично». От этих мыслей мне стало не по себе, и почему-то стало больно. Часть вечера я провела, закрывшись в ванной и разговаривая по телефону с моим парнем, который был не в восторге от того, что мы не сможем встретиться сегодня вечером, и, мягко сказать, ошарашен внезапным моим отъездом. Но меня мало интересовали его чувства в тот момент, я даже испытывала какое-то злорадство, уж очень он самодовольно стал себя вести в последнее время.

Рано утром мы выехали в Звёздный. Я обняла моих родителей на прощание, взяла собранный в дорогу завтрак и помчалась к машине. Дима погрузил мою небольшую сумку в багажник, Лёха зевал, облокотившись на дверь машины, и курил. Я поморщила нос, забралась на переднее сидение, пристегнула ремень безопасности и вставила кассету магнитофон. Всё, готова. Под звуки рок баллад мы выехали на шоссе. Солнце только-только начинало лениво выползать из своей норы. Краем глаза я наблюдала, как брат удобнее устраивался на заднем сидении, как он закрыл глаза и через несколько минут засопел. Несмотря на ранний подъем спать мне не хотелось. И я придумала себе занятие. Я свернулась клубком на сидении, укрылась пледом, который предусмотрительно захватила с собой, прикрыв глаза, сделала вид, что я сплю. Из-под опущенных ресниц я наблюдала за Димкой, за тем как он вел машину, разглядывала его глаза, губы, его руки. У него были очень красивые руки – сильные, с золотистой от загара кожей, с узорами выступающих вен. Плавные красивые линии заканчивались длинными пальцами. Которые, кстати, сейчас отстукивали ритм на рулевом колесе. Из колонок  Guns N' Roses впечатывал слова в мой мозг:

«…know how you feel inside I've

I've been here before

Somethin's changin' inside you

And don't you know…»

Меня вдруг охватила непонятная тоска, и захотелось плакать. От радости, что я сижу здесь и смотрю на него. От того, что он такой совершенный, такой красивый, от осознания, что я нескладный тощий подросток с веснушками и маленькой грудью. От того, что он так дорог мне. От понимания, что мои «отношения» и моя влюбленность еще вчера утром приносили мне столько радости, сейчас абсолютно ничего для меня не значили, от того, что от одного вида моего парня у меня не бегут мурашки как сейчас. Не открывая глаз, я отвернулась от него и заплакала.

Так по-дурацки. Просто эмоции, я не смогла с ними справиться, да и не хотела – мне пятнадцать и мне часто хочется плакать. Guns N' Roses уже сменила The Cranberries, а я всё ещё ревела и старалась делать бесшумно. Машина снизила скорость, и мы свернули на обочину.

– Эй, что случилось? – шёпот совсем рядом, лёгкое прикосновение к моему плечу. Он заметил, чёрт, быстро начинаю перебирать, как же я спалилась.

Я быстро вытерла слёзы, повернулась. Дима смотрел прямо в мои глаза. Будто там точно был ответ, что происходит. Мне было стыдно. Я опустила глаза, не нашла ничего лучше, как выдохнуть «яскучала». И всё. Слёзы опять покатились по моим щекам. Наверняка я сейчас опухшая и красная как помидор, да плевать. Мы когда-то договорились не врать друг другу. И это правда. Я очень скучала по нему. Он притянул меня к себе и крепко обнял, насколько это было возможно с водительского сидения.

Несколько мгновений он обнимал меня и гладил меня по голове, успокаивая, затем взял меня за подбородок и повернул моё лицо к своему. Провел пальцем по слезинке на щеке.

– Нормально? – он всё ещё заглядывал в мои глаза, я вернулась на место и кивнула в ответ. Он выехал на шоссе. Несколько минут мы молчали. Лёха мирно посапывал на заднем сидении.

– Я тоже, – вдруг сказал Дима, и прибавил звук на магнитоле. Я посмотрела на него, и он улыбнулся.

Волна абсолютного счастья накрыла меня с головой, тысячи солнц засветили для меня в одну секунду.

Я забрала эту его улыбку в мой чемодан памяти, в котором уже находились его улыбка нашей первой встречи, его объятия возле перевернутого велосипеда, моя рука в его руке, тепло его спины по пути на ручей Хрустальный.

С самого первого дня нашей встречи я старалась запомнить до мельчайших деталей каждый эпизод его присутствия в моей жизни. Я бережно складывала каждый момент в отдельное место моей памяти, назвав его чемоданом памяти. Мой чемодан памяти был полон событий, ощущений, запахов, которые возвращали меня к Доброму.

Мы продолжили путь в полном молчании, изредка я ловила на себе его странный взгляд – его глаза улыбались. Через полчаса погода резко испортилась, разом потемнело, начался дождь, и я принялась рассматривать капли на стекле.

Примерно за час до въезда в город проснулся брат, и до самого дома мы дурачились, подпевали рок исполнителям и слушали его медицинские байки. Высадив нас перед воротами, пока Лёха забирал мою сумку из багажника машины, Добрый обнял меня, и мы попрощались.

Родственники приняли меня как всегда очень тепло, будто я никуда и не уезжала, утром я проснулась с ощущением – я дома.

А вечером Доктор пошел к друзьям, и я хвостом увязалась за ним. В свою защиту могу сказать, что он не очень-то и сопротивлялся, даже, скорее доволен был взять меня с собой. Мы встретились с ребятами возле единственного в городе торгового центра, компания всего человек десять, не больше. Судя по приветствиям и воплям, я была желанный гость, моего приезда здесь ждали, парни здоровались и обнимали меня. Все лица были мне знакомы, была даже пара девчонок. Доброго среди них не было. Не было среди них и Злого с Шерханом. Мы пошли на озеро, ребята пили пиво, играли на гитаре. Кто-то запел. Летние каникулы подходили к концу, студенты уже готовились разъехаться, поэтому наслаждались оставшимися летними вечерами и общением со старыми друзьями.

У Лёхи появилась подружка, они сидели на камнях, обнявшись и перешёптываясь. Рита тоже была студенткой и тоже училась во Владивостоке. Мы перекинулись с ней всего парой фраз.

Большую часть вечера я сидела одна, обхватив колени, и слушала. Впрочем, разговоры меня быстро утомили, хотя я и услышала пару новых шуток. Домой возвращались втроем, брат проводил Риту, и мы побрели домой. Проходя мимо многоэтажки по ул. Толстого, я машинально отметила, что света в окнах у Димы не было.

Прошло ещё три дня. В городе стояла такая жара, что асфальт на дороге плавился, а температура в тени достигала 30 градусов. Все эти дни мы проводили на озере, мы болтали, загорали, жарили сосиски, домой я возвращалась без сил, и уже в 22-00 я падала на кровать замертво. На озере я училась нырять с пирса. Плавать в пресной воде мне не нравилось, мутная вода вселяла в меня первобытный страх, я вообще всегда опасалась плавать там, где я не вижу дна. Но выбора не было, оказаться возле водоема в такую жару вообще было большой удачей, поэтому из мутной воды я вылезала на берег очень редко. На третий день самый младший парень из компании начал учить меня грести веслами на лодке. Учитывая мою природную неуклюжесть, мы много смеялись. Я даже прониклась симпатией к моему учителю. К тому моменту, когда солнце начало заходить за горизонт, у меня начало получаться поворачивать и разворачивать лодку.

Когда мы вернулись домой, возле дома стоял знакомый черный кроссовер. Увидев нас с братом, Дима вышел из машины. Глядя мне в глаза, он кивнул головой, я в ответ подняла ладонь и, молча, уставилась на него.

– Эй, целый день на солнце, да? Смотри, да она вся как свекла! – кивнул он Лёхе после приветствия. Потом повернулся и ткнул в меня пальцем.

– АЙ! – на иссиня-бордовом плече осталось бледно-жёлтое пятно.

– Завтра будешь умирать, – констатировал он.

Лёха отмахнулся – солнечный ожог – это не смертельно, и не надо преувеличивать, но быстро понял, что лучше помолчать. Мне дали понять, что я лишние уши для мужского разговора, и я пошла в дом.

Он оказался прав. Ночью я не могла спать от боли, всё тело пылало и зудело, больно было даже шевелиться в постели. И тут все мысли, которые я так старательно отгоняла три дня, разом обрушились на меня, и их круговорот завладел мной без остатка.

В час ночи я уже абсолютно ничего не понимала. Приехать за мной к родителям, признаться, что скучал, а потом просто за три дня ни разу не появиться, при встрече ни слова не сказать. Что это вообще за реакция была? И тут я поняла – он злился! Просто злился. Да что я такого сделала-то? В голове одни вопросы. Что вообще происходит? А со мной-то что такое? Вместо того чтобы наорать и психануть, я молчу. Конечно, еле сдерживаю мой гнев, но молчу! Вместо того чтобы разобраться в себе и в том, что я чувствую, я запуталась ещё больше.

К утру у меня поднялась температура. В семь утра я уже пила чай на кухне и пыталась делать бравый вид. Выглядела я откровенно плохо, да и чувствовала себя паршиво. Но как только взрослые ушли на работу, я быстро нацарапала записку Лёшке, оделась и пошла к моему ночному мучителю. Надо поговорить. Надо выяснить, что происходит. Я не могу больше сидеть и накручивать себя. Мне надо знать, что я такого сделала, что он меня видеть не хочет.

Чем ближе я подходила к его дому, тем больше меня покидала моя уверенность. Стоя перед дверью, я вообще уже собиралась развернуться и убежать. Да что такое? Это же Димка. Мой Добрый Димка. И я нажала кнопку звонка.

Мне открыли не сразу. Он был в шортах, волосы были мокрые, на плече полотенце. Ну, хоть не разбудила его, подумала я. Судя по выражению его лица, увидеть меня он не ожидал. Ни слова не говоря, я без приглашения просочилась мимо него внутрь, прошла на кухню и села на стул. На столе стояла его кружка с чаем. Дима вошел следом.

– Что случилось? – бровь вопросительно поднялась, вид был сосредоточенный.

Я молчала. Вдруг растерялась, слова смешались, сердце колотилось как у кролика.

– Да что произошло, ты можешь мне сказать? – он схватил меня за запястья и тряхнул.

– ДА! – начала я, – Что случилось? Вот ты мне и скажи. В чём дело? Почему ты злишься на меня? Окей. Ты приехал за мной и привёз меня сюда. А сам ни разу не пришёл! Ни разу. Ты как избегаешь меня, честное слово. Почему? Что я такого сделала-то, а? – я задавала вопросы и сверлила его взглядом. На миг мне показалось, что я увидела облегчение, не знаю, что это было, но в целом он стал выглядеть более расслабленным.

– Ты в порядке? – странный и неуместный вопрос.

– Нет! – я опять выпустила иголки, а потом добавила, – Я обгорела на солнце. Не спала всю ночь.

– Выглядишь как вареный рак. Горишь вся, – его холодная ладонь упала мне на лоб. – Пойдём, приляжешь. И поговорим.

Только сейчас я заметила, что квартира полупустая, значительная часть мебели исчезла. Обоев в цветочек в прихожей нет, стены просто затерты гипсовой штукатуркой и покрашены в белый цвет.

Уложив меня, он сел рядом на кровать, наклонившись вперед, поставил локти на колени, сцепил руки в замок. Видимо, разговор предстоял серьезный, видно было, что он собирается с мыслями.

Я же наоборот успокоилась в его присутствии, и мой мозг стал потихоньку отключаться.

– Понимаешь, мы выросли. Ты выросла. Малая, ты уже не девочка с косичками. Ты стала девушкой. А я намного старше тебя, я взрослый парень. И теперь нам чертовки трудно дружить. Ты красивая девушка, я взрослый парень. Понимаешь? – он искал слова, но никак не находил их.

– Ну, ты взрослый, я девушка, поняла, и что дальше…, – промурлыкала я, уже почти засыпая.

– Твою ж мать, как это сложно-то…, – при мне ругался он очень редко, я разом проснулась. – Я мужчина. Постоянно думаю, что тебя кто-то может обидеть. Как девушку. Я слышал, как ты ругалась со своим парнем. И вообще – у тебя есть парень. У моей Малой есть парень, твою ж мать. Мне хочется собрать тебя в охапку и спрятать от этого долбанного мира. Так не должно быть. Это неправильно. У меня своя жизнь, у тебя – своя. Я не хочу каждый раз на кого-нибудь орать, когда ты обгоришь на солнце. Поэтому надо дать тебе жить. Встречаться с парнями, из школы, например. По возрасту подходящими тебе, что ли… Чтобы я не лез и не мешал. Мы не можем больше дружить вот так. И вообще не можем часто видеться. Потому чт…..

– Что ты хочешь сказать? Что мы больше не друзья? – я села. Смотрела на него широко раскрытыми глазами. – Да иди ты! – я толкнула его в плечо и начала хохотать.

Сначала он был в недоумении, а потом начал смеяться вместе со мной. Немного успокоившись, я откинулась на кровать и сказала ему:

– Я не могу обещать тебе не взрослеть. Не могу стать опять десятилетней. Но я могу обещать не быть девушкой. Я всегда останусь твоей Малой, а Малая это не девушка, это просто Малая, ты же знаешь. Как тебе вообще в голову пришло, – я опять усмехнулась.

– Побудь со мной, пока я не усну, – я подвинулась, уступая ему место.

Он лег рядом, завернул меня в кокон из простыни, притянул к себе, и я уснула.

Когда я проснулась, его уже не было, на столе была записка, в которой он просил дождаться его с тренировки.

Точно. Тренировки. Бокс, И ещё эти железки в бомбоубежище. Значит, он продолжает стремиться к совершенству. Я усмехнулась. Судя по размерам спины и грудной клетки его занятия успешны. На кухне я нашла кофе, это помогло мне взбодриться. Потом я принялась бродить по квартире, надеясь как-то убить время до его возвращения. Всё изменилось. В квартире почти не осталось вещей его родителей, в гостиной кроме нового дивана мебели вообще не было, стены тоже были выкрашены. Телевизора тоже не было. В прихожей стоял новый шкаф, на кухне изменилось абсолютно все, только посуда осталась мамина. Ничего не напоминало о том, что ещё полтора года назад здесь жила семья. Я поняла, что так ему было легче смириться с утратой, не видеть вещи, которые напоминают ему о маме и об отце.

Я вернулась в его комнату и забралась опять в кровать. В его комнате все по-прежнему – тот же стол, то же кресло в углу, тот же шкаф, только обои другие, светлые однотонные без рисунка. Я обняла подушку и стала жадно вдыхать его запах. Невозможно родной запах.

В полдень Дима вернулся, бросил спортивную сумку на пол в прихожей, и сразу зашел ко мне. Я читала Стивена Кинга, книгу я нашла на столе, высокая температура спала, и я чувствовала себя гораздо лучше.

– Ты как? – он аккуратно провел рукой по моим плечам. Я поморщилась.

– Уже лучше, жить буду.

Он сел на пол и уперся спиной в кровать.

– Пойдёшь в поход? На Шамана, с палатками. На два дня.

– Да! Прям поход-поход? Пешком? А когда? С тобой? А меня пустят с ночёвкой?

– Конечно, со мной. Возьмём еще ребят, Лёху, девчонок. Тебя с нами отпустят.

Мои глаза загорелись. Я никогда не была на горе Шаман, хотя ребята часто рассказывали истории, связанные с этим местом. Подъём туда был достаточно сложным, поэтому туристов там было не много.

– Пойдем в четверг, как раз успеем собраться, и у тебя будет меньше болеть, – он тронул меня за предплечье.

Я обняла его сверху и прижалась щекой к влажным волосам, от него пахло потом, горячей кожей и чем-то ещё, он поймал мою руку и засмеялся.

Через два дня девять человек на двух внедорожниках подъехали к подножью горы Шаман.

Через месяц и пять дней с момента нашей последней встречи я стояла в аэропорту с Шерханом и всматривалась в лица. В рюкзаке на плече лежали мои письма.

Я увидела его первым и рванула навстречу. Через секунду я уже была в его объятиях, и мы целовались. Я плакала и никак не могла остановиться. Я прижималась к его груди, обнимала его, и не представляла, как смогу ещё хоть раз расстаться с ним больше чем на неделю.

Всю дорогу до моего дома я не разжимала рук. Мы сидели на заднем сидении внедорожника Андрея, целовались, говорили друг другу милые глупости, а постоянно трогала его, касаясь подушечками пальцев его губ, скул, крыльев носа. А ещё я была влюблена в его уши. Вполне серьёзно! Я находила идеально красивой и правильной форму его ушных раковин, которые мне хотелось трогать и целовать постоянно.

Добрый и Шерхан сняли номер на базе отдыха на побережье в моём посёлке, и мы неделю провели с Димой вместе. Он заезжал за мной утром и отвозил меня в школу, затем забирал после уроков, и мы ехали в кафе обедать. После чего мы ехали на базу в номер, включали фильм, и я засыпала у него на коленях. Потом были домашние задания и наши вечерние встречи. Мы гуляли по пляжу, держась за руки, садились на берегу и смотрели на звезды.

Мне было очень легко любить его. Как будто я уже пришла в этот мир с этой любовью, которая изначально была встроена в меня, и наша первая встреча всего лишь нажала кнопку «ВКЛ» и запустила программу. Я читала его мысли, чувствовала его эмоции до мелочей, смотрела на мир его глазами. Мне хотелось быть рядом с ним каждую секунду моего времени. Я не могла насытиться прикосновениями к нему, надышаться его запахом. Все краски и цвета, запахи и тактильные ощущения были для нас двоих одинаковы по восприятию.

Глядя на него, я видела зеркальное отражение моей любви и ее проявления – он знал меня ещё с прошлой жизни, читал все мои мысли, даже самые сокровенные, моя боль была для него сильнее собственной, мое разочарование и моя печаль трогали его в той же степени, что и меня.

Мои вкусы и предпочтения были сформированы им же, поэтому мы читали одинаковые книги, смотрели одинаковые фильмы, предпочитали проводить свободное время одинаковыми способами.

Мы были как две части одной картины из пазлов – мы идеально подошли и совпали, и теперь представляли собой единое целое.

Осознавая это, мне не было страшно, я была безгранично счастлива.

– О чём ты думаешь сейчас? – спросил он, подняв голову вверх и разглядывая яркое чернильное небо с россыпью звёзд.

– О нас. О любви, – ответила я, уютно устроившись в его объятьях.

Мы сидели на берегу моря, и пенный прибой лизал прибрежный песок, стараясь захватить наши ноги.

– А что не так с любовью? Почему ты об этом думаешь?

– Любовь – это сложно.

– Почему?

– Вот, смотри – она влюблена, он не замечает её, или наоборот, он влюблен, а она его не видит. А если, вдруг, всё совпало, всё взаимно, то ненадолго – они или слишком разные, или у них не хватает терпения уступать. Ты не думал, почему у нас так просто? Потому что мы были предназначены друг другу?

– Да. Тогда на скамейке с разбитыми коленками ты ждала меня, – он усмехнулся и притянул меня еще ближе, – Ха, да у меня ведь были совсем другие планы на тот день, меня вообще не должно было быть в городе. Но что-то толкало меня в тот день к Доктору. Я чувствовал, что я должен быть там. Я искал тебя.

– Мы как один человек на два тела. Я даже обидеться на тебя не могу – не за что. И мысли ты мои читаешь. И я тебя чувствую, вся твоя боль и твои радости это моё. А вот представь, что было бы иначе. Мы бы не знали друг друга, познакомились, стали встречаться и не умели понимать друг друга.

– Я не хочу представлять это. Даже когда мы были детьми, я уже любил тебя, просто не знал, что это такое.

– Скажи, а почему ты тогда заговорил со мной?

– Это странная история. Обещай не смеяться.

– Не буду.

– Слушай, у мамы был любимый набор открыток с репродукциями известных картин, иногда она садилась, начинала их рассматривать и рассказывать мне интересные истории, которые она помнила из лекций по истории искусств. Ты знала, что она рисовала? У меня до сих пор хранятся все её картины, у неё был, кстати, свой стиль, своё видение предметов, – он прижался губами к моему виску, – Да, я отвлекся. Так вот, в этом наборе была одна открытка, картина была без названия, и я запомнил только художника, Габриэль Ферье. На картине изображена молодая женщина, окруженная белыми лилиями, а над ней склонился красивый ангел, который её обнимает и приглашает с собой. Это очень красивая картина, на мой взгляд, по стилю похоже на эпоху Возрождения, я всегда выделял эту открытку из-за красивого сияющего ангела в лучах света и торжественному спокойствию на её лице. В тот день я увидел на скамейке того самого ангела, который, правда, ещё не повзрослел. Твои рыжие кудри, собранные в косы, распушились и отливали золотом на солнце, и ты сидела с зарёванным лицом и грустными глазами, но с таким торжеством и спокойствием на твоем лице, что я решил подойти ближе, чтобы посмотреть, нет ли у тебя крыльев за спиной, – он замолчал.

– Как красиво, – я мечтательно улыбнулась, – А я тогда в улыбку твою влюбилась, ты ведь почти сразу улыбнулся мне. И в ощущение моей особенности, которое я чувствовала рядом с тобой. Мне хотелось быть рядом и всегда ощущать себя так, как тогда на скамейке. Это было волшебство. Я бесконечно люблю тебя.

– Я люблю тебя тысячу лет.

Его горячие губы захватили мои губы в плен, и мне не хотелось бороться за их освобождение, я подчинилась поцелую, стараясь раствориться в нем.

– А что любовь для тебя? – спросил он меня, прервав поцелуй.

– Крылья! Любовь – это крылья.

Через неделю Шерхан и Добрый вернулись во Владивосток, а я осталась.

Широким уверенным шагом Дима вышел из подъезда и направился к машине. Они только что попрощались с Рини на неделю, а может, и больше – месяц обещал быть очень насыщенным. Губы ещё чувствовали её кожу, там, где его касались её пальцы, остались невидимые следы нежности, в сознании чётко отпечатался её волнующий запах. Он сел на пассажирское сидение и раздражено хлопнул дверью. Видимое спокойствие испарилось, он перестал скрывать раздражение. Он сделал выдох и провел по волосам, обхватив голову. Он держался, но единственным желанием было снять напряжение, подраться, что ли, чтоб адреналин вытеснил из головы мысли о пухлых губах, тонкой изящной шее, о забавно торчащих ключицах.

Шерхан без слов завел машину, и через пятнадцать минут они выехали на федеральную трассу по направлению Владивостока.

– Отпустило? – спросил Андрей.

– Что? – Добрый удивленно приподнял бровь.

– Может, найти кого-нибудь постарше? – Шерхан сделал многозначительную паузу.

– Зачем? – непонимающе спросил Дима.

– Секс, брат. Секс. Без него ты скоро начнешь убивать, – Андрей усмехнулся.

– А может ты *запрещено цензурой*, а? – поинтересовался Добрый, – Какого *запрещено цензурой* ты лезешь?

Парни замолчали.

– Мелкая заводит тебя. Ты её хочешь, – констатировал Андрей.

– Да иди ты *запрещено цензурой*. Она ребёнок совсем, ей вырасти надо.

– *Запрещено цензурой*, да разуй ты глаза! Ей не восемь, она девушка. Молодая девушка, ей почти семнадцать.

– Это ничего не меняет. Пока.

– Ну и найди себе девку по возрасту и снимай напряжение.

– Я люблю её.

– Ну и люби дальше, я же ничего не говорю. А пока она растёт, ты, что монахом должен быть?

– С дуба рухнул? Как я ей в глаза потом смотреть буду? Ты дебил, да? Я не могу её предать. И не хочу, – сказал Дима, а потом добавил, – Я другой с ней стал. Как будто эта девочка из ада меня на плечах своих вынесла. Никогда больше мне не предлагай такую тему.

Андрей кивнул и увеличил громкость на магнитоле.

Когда они подъехали к дому, где жил Добрый, Шерхан заглушил машину и вышел вслед за Димой.

– Сейчас я прибавлю скорость, а потом остановлюсь, быстро выйдешь из машины и уйдешь во дворы. Быстро! – спокойным четким голосом сказал Добрый. Но кончики пальцев отбивали ритм по рулю, он нервничал.

Мы возвращались домой, и ничего не предвещало нам таких сюрпризов.

– Что? – я была в недоумении, – Дима?

– За нами хвост. Поняла меня? Звони Злому, ищи автомат, – он сунул мне пригоршню мятых купюр.

– Я тебя не оставлю, – сказала я.

– Захлопнись, и делай так, как говорю. Понятно? – резко повысил он голос.

– Да.

– Поехали, – он жёстко поцеловал меня до боли, и вдавил педаль газа в пол. Машина рванула как ракета, а я вжалась в сидение, положив в готовности руку на ручку двери.

Уровень адреналина зашкаливал, по блеску в его глазах, я поняла, что с ним происходит то же самое.

Добрый резко развернул машину и ушел во дворы, сделав ещё два поворота, он притормозил и заорал: «СЕЙЧАС!».

Я выскочила почти на ходу, по инерции продолжив движение, пришлось принять столкновение с землёй плечом. Я быстро поднялась на ноги и скрылась за углом дома, наблюдая, как через минуту во двор влетел черный Митцубиси Паджеро.

Голова взрывалась от мыслей, что, чёрт возьми, происходит. Сердце глухо пульсировало где-то в горле, меня начало колотить мелкой дрожью. Я готова была выть от страха, что с Димой может что-то случится.

Район был мне не знаком, я направилась на поиски телефона автомата или такси. Через пару минут я вышла к автобусной остановке, быстро запрыгнула в такси и назвала адрес офиса компании. Я старалась не думать о том, что возможно сейчас происходило с Добрым, я как будто оцепенела. Через двадцать минут я была у бизнес-центра.

Поймав свой взгляд в отражении зеркала лифта, я увидела испуганные глаза, панику и страх, и тут же попыталась взять себя в руки. Секретарь Татьяна сказала, что Александра нет на месте, он уехал на встречу, потом заглянут в ежедневник, добавила, что сегодня это в «Три Кота».

Я мигом рванула туда, опять запрыгнув в машину такси возле бизнес-центра. Когда я вошла в ресторан, то увидела Саню сразу. Разумеется, он был не один. На против него сидела ухоженная девушка в красном платье с ярким макияжем. Когда я подошла к ним, Злой поднял голову и, увидев меня, изменился в лице. С вопросом, «что случилось» он вывел меня на улицу, и я разревелась. Злой растерялся, а потом обнял и стал гладить по голове. Когда он услышал мой рассказ, сунул мне в руки деньги, сказал поесть, взять такси и ехать домой к Доброму. Затем он быстро сел в машину и уехал.

Думать о еде в таком состоянии я не могла, а ключи от квартиры остались в сумке в машине Димы. Я не придумала ничего лучше, как вернуться обратно в офис.

В офисе меня встретила одна Татьяна, которая как раз формировала реестр для отправки писем и уже собиралась уйти домой. Увидев моё состояние, она быстро сообразила, что что-то произошло. Мне пришлось соврать ей. Я сказала, что мы поругались с Димой, я ушла и забыла сумку у него в машине. Татьяна усадила меня за стол для переговоров в «добром-злом» кабинете и вышла. Через пару минут она вернулась и, со словами «Men Won't Understand It», поставила на стол бутылку водки Keglevich «Лесные ягоды» и два стакана. Ещё через минуту на столе появилась огромная шоколадка Hershey's.

Она разлила ярко-розовую жидкость по стаканам. Я понимала, что, наверное, это мне поможет успокоиться, но первый раз пить водку, закусывая шоколадкой, было экстремально даже для меня.

– Да ладно ты, не смотри, а пей. А то тебя так трясёт, что ты из джинсов выпрыгнешь, – Таня улыбнулась.

– Я не пью водку.

– Ха, да это компот! Двадцать градусов всего.

Когда почти в десять вечера в кабинет зашел Саня, я была уже навеселе. Перед этим Таня успокаивала меня, когда я рыдала, а потом мы вместе ржали над шутками.

– Она здесь! – крикнул Злой, и вслед за ним в кабинет зашёл Дима.

Брови у него взлетели вверх, а взгляд переместился с бутылки на столе на меня.

Увидев его, я заулыбалась и очень хотела его обнять, но что-то мне подсказывало, что встать самой у меня быстро не получится.

– О, смотри, Димон, девочки отдыхают, – прикалывался Саня, – У них даже шоколадка есть. Ну, в смысле, была.

– Маленькая, поехали домой, – Дима поднял меня со стула, обнял, и мы пошли на выход.

– Тань, спасибо, – сказал Саня, – Собирайся, я отвезу тебя домой.

Я сидела на пассажирском сидении пьяная и счастливая от того, что с Димой всё в порядке, что он живой и с ним ничего не случилось.

Он сел за руль, посмотрел на меня и рассмеялся.

– Не знаю, что сделать – дать Татьяне премию или выговор объявить. Напоила мою девочку. Ты хоть сказала, сколько тебе лет?

– Не-а, не говорила, – я захихикала.

– Поехали домой, Рини, моя сладкая, – он коснулся моих губ губами и повернул ключ зажигания.

Дома я продолжала смотреть на него и улыбаться. Я не хотела задавать никаких вопросов, меня разрывало желание целовать его, водить пальцами по его широким плечам, трогать его красивые руки, хотелось уткнуться ему в шею и вдыхать его запах.

Алкоголь уже почти выветрился, но я все равно была затянута в тугой узел переживаний.

После тяжелого дня я вдруг решила принять ванну, мне показалось, что после всех волнений и страха за Диму ванна поможет мне расслабиться. Ванная комната была непривычно большая, и, несмотря на облупленную местами краску и облезлую дверь, была атмосферной. Накануне я как раз купила ароматную пену для ванны.

Я нежилась в ванне, пена полностью скрывала меня. Мне было тепло, аромат эфирных масел убаюкивал, глаза сами закрывались. За неделю я уже привыкла к тому, что дверные задвижки отсутствовали, и двери не запирались.

Дверь приоткрылась, и я ощутила его присутствие. Он сел рядом и дотронулся пальцем до моей шеи. Глаза мои оставались закрыты, Добрый опустил руки в воду и начал массировать мне плечи. Я мгновенно покрылась мурашками. От его прикосновений, от осознания того, что его руки трогают моё обнажённое тело. Он взял меня за подбородок и поцеловал, в ответ я обняла его за шею мокрыми руками и придвинулась к нему ближе. Это был опасный маневр, потому что в таком положении моя грудь была закрыта только остатками пены. Он шумно выдохнул и оторвался от меня, я распахнула глаза и увидела искаженное болью лицо, я коснулась его лица, провела большим пальцем по губе, он быстро перехватил мою руку и поцеловал ладонь.

– Не могу, я обещал, – он встал, погладил меня по голове и вышел.

Я издала злобный и разочарованный вопль со всей злостью ударила рукой по воде. Вода отозвалась шумным всплеском и брызгами.

Спустя несколько минут Дима постучал в дверь ванной:

– Я скоро вернусь. Не жди меня, ложись спать.

Возразить я не успела, входная дверь хлопнула, он ушёл.

Добрый вернулся под утро, разделся, старая не шуметь, и залез под одеяло. Он был пьян. Обхватив меня одной рукой, он притянул меня к себе и уснул.

Утром впервые я проснулась по сигналу будильника. Я быстро собралась, схватила сумку и отправилась в университет. Когда я вышла из подъезда, я наткнулась на автомобиль, припаркованный у самого входа в подъезд. За рулем сидел Шерхан. Он вышел и открыл мне пассажирскую дверь. Я села в машину, и мы тронулись.

– Ты долго. Можешь опоздать.

– Давно стоишь?

– Я Доброго привез. Обещал отвезти тебя в ДВГУ к 10:00.

– Почему не зашёл?

– А зачем. Ты же сама вышла. Просто знал, что ты не пропустишь занятия.

– Где он вчера был?

– Бухали с Саней в «Стэлз».

– А ты?

– А я тебя отвезти должен.

Мои вопросы закончились. Я замолчала и принялась сосредоточенно смотреть в окно слева. Я почти не спала ночью, много думала и много плакала.

– Ты знаешь, что происходит? – спросила я прямо.

– Между вами?

В ответ я кивнула.

– Он отцу твоему пообещал. Но он же не железный.

Я нецензурно выругалась.

– Кто вчера за нами ехал, знаешь?

– Не бери в голову, Малая. Рабочие моменты.

Я вышла из машины, буркнув «спасибо», и, не оглядываясь, побрела в корпус.

Я не могла видеть, как Шерхан провожал меня взглядом, а потом, вытянув руки и положив их на руль, еще долго сидел на месте и смотрел невидящим взглядом прямо перед собой.

После ДВГУ Шерхан поехал в офис. Решив срочные дела, он заехал за Саней, и они вместе поехали к Доброму. Вчера Андрей присоединился к парням, когда они уже были на метле, а разговаривать о делах в таком состоянии они не привыкли. Вчера он слушал, а сегодня будет говорить.

– Добрый, ты дебил? Какого хрена творишь, что за тобой люди Белого гоняются по городу. Малую напугал, *запрещено цензурой*, – вышел из себя Шерхан, – Бросил девчонку одну, в незнакомом городе. Придурок. Ну, высадил бы у офиса её. И дальше гоняйся, сколько влезет.

– Сам ты дебил. Нельзя было её светить. Я с этим психом больше работать не буду. А Малая отличный рычаг давления на меня. Беречь мою девочку надо.

– Как ты вообще с этими утырками связался?

– Да они нормальные же были, мы же не первый контракт с ними работаем, – вмешался Злой.

– На Японию надо работать. Объем грузооборота растёт. Если под автомобильный бизнес подписаться, так вообще можно поставки для центральной части наладить, – сказал Дима.

– Ты уверен, что вопрос с Белым решён? Рина в безопасности?

– Да, *запрещено цензурой*! Конечно в безопасности.

– Отвези её домой. Так, на всякий случай, – задумчиво продолжил Шерхан.

– Да мы и так через два дня собирались.

– Когда вернёшься, перетрём по Японии.

Дима глубоко затянулся и выпустил дым. Было промозгло, ветер задувал со всех сторон, пробираясь под куртку мурашками.

Рядом на причалах кипела работа, раздавался скрип и лязг, ночью погрузо-разгрузочные работы не останавливались. Встреча была назначена в торговом порту, он с ребятами подъехал раньше на полчаса, надо было осмотреться.

Поднимая клубы пыли, в свете фонарей к ним приближалась колонна из четырёх машин. Из внедорожников стали выходить бойцы и брать их в круг – их было больше.

– Ну, где ваш «усатый-полосатый», – качок окинул наглым взглядом парней, – Ну, чё молчим, а? Где этот мудак?

– Слышь, тише будь. Ты вообще кто? – Добрый вышел вперёд, и здоровяк начал наступление без предупреждения. Дима ушёл от двух первых ударов, поставил блок, а следующий удар пришёлся по корпусу, и он, согнувшись, кинулся на противника, сбивая его с ног. Бойцы сразу встали перед остальными, не давая вмешаться в драку. Собственно, и на драку это походило мало – сбив крепыша с ног, Дима поднялся и ещё раз спокойно спросил:

– Кто старший?

От внедорожника из тени навстречу вышла фигура. Невысокий средней комплекции мужчина.

– Я, – он встал напротив и с интересом рассматривал Доброго.

– Пойдём, перетрём, – Дима показал направление головой.

Они отошли в сторону, за ними почти дыша в затылок шёл еще один бугай. Мужчина дал ему знак остановиться. Они прошли еще несколько метров.

– Шерхана не будет. Я за него, – Дима протянул руку, – Добрый.

– Рогов, – незнакомец ответил на рукопожатие.

– Шерхан говорил о моих интересах. Я здесь.

– На чужую территорию ты залез, Добрый.

– Сейчас разберёмся. О какой территории речь?

Разговор полностью перешёл в деловое русло.

– Я согласен с предложением. Но при условии, что процент не будет меняться три года, и дополнительная прибыль будет за счёт нашего оборота. Это гарантия заинтересованности в том, чтобы наши дела шли хорошо.

Они пожали друг другу руки, и разошлись.

– Слышь, ты в следующий раз в одинокого не суйся, бл4, – рыкнул ему Злой, – У него бугай за спиной, а ты один, твою мать. Понял?

Саня цапнул его за рукав.

– Да, норма всё, Сань, проехали. В следующий раз, – Дима похлопал его по плечу.

– Ага, «усатый-полосатый», бл4, – Злой заржал, – Шерхан заценит.

Добрый знал, что будет непросто. Никто в бизнесе его с распростёртыми объятиями не ждёт. Приходилось напрягаться и выкладываться по полной. Его преимущество было в скорости и хватке, он очень быстро начинал видеть перспективу и не боялся начинать новое, не боялся идти ещё не открытыми дорогами. Плюсом к его хватке шло умение Шерхана договариваться и его связи, а также компьютерный мозг Злого, который за время сотрудничества уже неплохо разбирался в логистике. Но для того, чтобы тебя не сожрали, надо делиться с нужными людьми. Одна мысль, что из заработанных им и его людьми денег придётся какую-то часть отдать, приводила его в ярость. Но дураком он никогда не был. Это реалии. Бизнес по-русски.

Когда я вышла из университета после занятий, то увидела Диму, который ждал меня в машине.

Я плюхнулась на пассажирское сидение. Он потянулся ко мне и обнял меня.

– Скучал по тебе, – он уже целовал мои губы.

– Рассказывай, – я отстранилась от него и скрестила руки на груди.

– Поехали куда-нибудь, – он завёл машину.

Пока мы ехали на Шамору, мы болтали, как ни в чём не бывало. Я подпевала песням, которые транслировали по радио, Дима купил мороженое.

Потом мы сидели на песке, я положила голову ему на плечо и смотрела на набегающие шуршащие волны.

– Я напугал тебя вчера? – спросил он.

– Очень.

– Больше такого не повторится, ты в безопасности. Тебя никто пальцем не тронет.

– Дурак, – я отстранилась и хлопнула его по плечу, – Я за тебя боялась. Что им нужно было?

– Мы работали раньше, им показалось, что их обманывают. Вчера поговорил об этом с их главным.

– Ты в опасности?

– Нет. Всё в порядке. Просто я с ними больше не работаю.

Я поцеловала его в шею, он прижал меня к себе и обнял.

– А потом что такое было? – поинтересовалась я.

– Рини, я не должен был. Нельзя было заходить к тебе.

– Что, такая страшная, да?

– Дура, – теперь он толкнул меня плечом.

– Скажи мне, что происходит. Мне совсем непонятно. Про папу можешь не рассказывать. Я уже в курсе.

– Не знаю, что ты хочешь услышать. Не могу понять, как можно одновременно и хотеть беречь тебя от всего на свете, и хотеть стянуть с тебя трусы.

– Фу, – я брезгливо скривилась и высунула язык.

– Ага, прикинь.

– И что мы будем с этим делать?

– Стараться не думать об этом, – он пожал плечами, – Тяжелее всего с тобой наедине. Постоянно напоминаю себе, что ты тот самый ребенок, который боялся после страшилок пописать один сходить, помню, как ты сидела, терпела и стеснялась нам сказать. Или ещё, как тебя рвало арбузом на мой день рождения, – он усмехнулся, – Ну, ещё часто вспоминаю, как тебя пчелы покусали, и ты храпела из-за отёка как мопс.

– Фу, – я скривилась, – Ну, ты-то всегда был идеальным для меня, хотя, погоди. Нет, не помню. Ты всегда был мой принц.

Он дотянулся до моих губ и поцеловал меня.

– Какой твой самый сильный страх?

– Рини, я ничего не боюсь, я же мужчина.

– А я боюсь тебя потерять, я прям до боли в животе боюсь еще раз ощутить себя так, как тогда на водопадах.

– Ты еще помнишь, надо же. Маленькая моя, я тебя тогда так напугал? – спросил он. В ответ я прижалась к нему сильнее. Он продолжил:

– Даже мысли не допускаю, что могу остаться без тебя. Как без них, понимаешь. Наверное, естественно так трястись над тобой. Это даже не страх. Я знаю, что сделаю всё, для того, чтобы ты была цела и невредима. Сделаю невозможное, лишь бы ты улыбалась. Смотрела на меня, как сейчас, и улыбалась.

– Слушай, а ещё я боюсь разочаровать людей, которые в меня верят. Боюсь не соответствовать их ожиданиям, – я повела плечами, – Например, не справиться с экзаменами или не поступить в институт, ну, и пойти работать продавцом, – поделилась я.

– Ты боишься осуждения?

– Да. А ещё боюсь сравнений с более успешными людьми. Это как будто тебе говорят, что мы не принимаем тебя такой, какая ты есть, потому что хотели бы, чтобы ты была другая, ты не соответствуешь нашим ожиданиям, иди и убейся об стену. Это как признание «мы тебя не любим», только другими словами.

– Чёрт, это больно! Не думай об этом. Я тебя люблю, и ты мой космос. Каждое твое слово, каждая твоя улыбка, каждый твой поступок. Ты совершенство для меня. Ты никогда меня не разочаруешь. Даже когда будешь поступать так, как захочется тебе, а не мне.

Он замолчал, поднял голову и стал рассматривать грязно серые облака с золотой подсветкой верхнего слоя, зрелище было величественное и успокаивающее одновременно.

Так на картинах обычно изображают явление Господа, его фигуру окружают именно такие светящиеся облака с подсветкой изнутри неба.

– У меня есть страх. Такой мужской страх. Всё сделаю, чтобы не столкнуться с ним в жизни, – вдруг признался он, – Бедность. Боюсь, что у меня закончатся деньги, или их не будет хватать на необходимое.

Это была та самая откровенность, которую вытаскивают на свет из темных глубин подсознания, только очень хорошо поковырявшись в себя.

– Ого. Откуда это? Почему? – спросила я удивленно.

– Ты была маленькая, даже если и застала этот период, то вряд ли обращала внимание на такие мелочи. Было время, когда на заводе не платили зарплату. Люди работали как обычно, каждое утро ходили на работу, а оплату не получали месяцами. В армии было то же самое. И в школе. И в больнице. Денег не было ни у кого. Весь город был голоден. Я никогда не забуду отчаяние в глазах отца, и маму, которая его утешает, а потом пытается приготовить обед из того, что ещё осталось в холодильнике. И растущие каждый день цены, что, когда зарплату людям, наконец-то, давали, купить на эти деньги много уже не получалось. Я помню, как пошёл с отцом нелегально работать грузчиком на склады, там платили налом, в конце каждой смены, мы работали ночью, а утром надо было идти в школу. И на переменах я спал. Тех денег хватало на самое необходимое, и то по плану – сегодня я покупаем растительное масло и сахар, а завтра – макароны и тушёнку, – он замолчал, задумался о чём-то, а потом продолжил:

– Я решил, что никогда больше я не буду работать за еду. Я сделаю всё, чтобы никогда больше не думать о деньгах. И моя семья никогда больше не будет ни в чём нуждаться. Ты никогда не будешь ни в чём нуждаться. Я сделаю для этого всё возможное и невозможное.

Он перестал меня обнимать, взял меня за руку, отстранился от меня и заглянул в глаза:

– Давай навсегда? – он надел мне на палец кольцо, – Замуж за меня выйдешь?

Я не знаю, какой вид был у меня в этот момент, но я просто ошалела от его поступка. Я разглядывала руку, не веря своим глазам. Маленькая девочка внутри меня танцевала румбу от счастья. Я успела сделать вдох, и потом забыла, как дышать. Сердце мое резко дёрнулось и остановилось. Такой волны эйфории я не чувствовала никогда. Даже когда мы целовались первый раз. Он выбрал меня. Навсегда. Видимо я побледнела, потому что Дима начал хватать меня за руки и спрашивать, в порядке ли я. А я опять плакала, даже не осознавая этого, просто слёзы катились по щекам. Добрый выглядел испуганным, он тряс меня, просил посмотреть на него, сказать хоть что-нибудь. Я посмотрела на него и закивала головой. Плакала, улыбалась и кивала головой.

– Это «да», Малая? Ну, дыши, Рини, милая, дыши. Скажи хоть что-нибудь, – просил он.

Я наконец-то выдохнула и сказала: «Да!» Он поцеловал меня в мои соленые губы и стал собирать губами слезинки с лица.

– У нас нет причины жениться в мои почти 17. Я же не беременна. Или ты быстро это исправишь? – делала я непристойные намёки, – Ах, да, забыла, тебя же посадят за совращение несовершеннолетних. Я хихикнула. А потом добавила:

– Дим, серьёзно. Как ты собираешься жениться, если мне ещё нет 18-ти.

– Я подожду. Я решил, ты моя и это навсегда. Мне мало тебя сейчас. Мне надо, чтобы ты была вчера, сегодня, завтра.

И тут мне в голову пришла идея.

– О, а давай справку купим, ну что я беременная, и тогда нас быстро распишут. Раз – и я твоя жена.

– Дурында. Зачем? Зачем свадьба без свадьбы? Ты же девочка! Ну, там, белое платье, красивая машина, миллион гостей, подружки. А так быстро расписаться типа «по залёту» это лишиться твоего праздника.

– Ты мой праздник, Добрый. И мне больше ничего не надо. Даже платья.

– Если я так поступлю, то буду чувствовать себя мудаком всю оставшуюся жизнь.

Я вздохнула и закатила глаза.

Ночью, когда мы легли спать, я обняла его сзади, уткнувшись носом в его спину, и мы начали наперебой вспоминать самые кошмарные моменты совместного детства, хохотали над каждым эпизодом. Но, признаться честно, мне это мало помогало, я хотела принадлежать ему сильнее, чем когда-либо.

Через два дня Дима привез меня домой. Я выскочила из машины и бегом помчалась в подъезд, оставив его разбираться с вещами.

Я влетела в квартиру с радостными криками. Я кружилась и прыгала в гостиной, выставив вперед правую руку с маленьким золотым колечком, и кричала: «Мы женимся!!! Мы женимся!!!Ураааа!!!!».

Родители непонимающе смотрели на это буйное веселье, а когда на пороге появился Добрый с моими вещами, на него обрушился шквал вопросов.

Я стояла довольная и глупо улыбалась, мысленно надеясь, что этот год пролетит очень быстро. Потому что через год зимой мы точно поженимся.

– Димон, да ты охренел? Ты вообще подумал, что ты не один? Ты какого хера на рожон лезешь? Ты же Малую под огонь подставляешь.

– А ты о моей Малой не беспокойся, слышь, – Дима агрессивно прищурился.

– Когда в очередной раз пойдёшь правды искать, подумай, что будет, если к ней придут.

– Да иди ты нахер! Мы же не светимся вместе, и далеко она.

– У нас крыса, Добрый, – Шерхан пристально посмотрел ему в глаза, – Давай, головой думай. Нас в деревне знают, мы же не прятались никогда, и знают, к кому приезжаешь.

С каждым словом липкий противный страх заползал за шиворот и спускался вдоль позвоночника, концентрировался в солнечном сплетении, и уже оттуда иголками распространялся по всему телу.

– Кто может?

– Давай прикинем, кому мешаем и с кем на переговоры не вышли.

– У меня таких двое. Надо разговаривать. Сильно прогнуть нас не получиться.

– Да и не надо. Ты немного навстречу пойди и уже конфликт будет исчерпан.

– Брат, – Добрый хлопнул Шерхана по плечу, – А пока все важные решения – только друг с другом.

– Злой? Ты ж не думаешь…

– Нет, не думаю. Пока наблюдаем, подключим его профессионально, когда доказуха нужна будет.

Они подошли к машине. Дима вытащил ствол из-под куртки и одним точным движением швырнул его под пассажирское сидение.

– Хреново. Но придётся делиться. Иначе нас вышибут с рынка. Или вообще из города.

Я решила не устраивать праздник на моё семнадцатилетие. Решили с Димой, что это будет только наш праздник. Он приехал, я ликовала. Больше мне ничего не было нужно.

Добрый по-медвежьи обнял меня и поцеловал в нос.

– Я помню, как ты сказала, что для тебя любовь – это крылья. Это тебе, – он протянул мне красиво упакованную коробочку.

Я с трепетом разворачивала обертку, гадая, к чему было вступление.

Внутри было ажурное титановое крыло на черном шнурке, очень стильное и лаконичное украшение. Если разбирать стилистику, то это украшение универсально подходило ко всему, и выдержано именно в моем стиле.

– А почему одно? – удивилась я, – Я же говорила – крылья!

Он оттянул футболку, и я увидела второе крыло на длинном шнурке.

– Запомни, малюсенькая моя, крылья – это мы вдвоем. Друг без друга мы летать не сможем.

Я обняла его и прижалась к горячей щеке.

Позже вечером, он взял меня за руку и повёл за собой.

– У меня для тебя ещё один подарок. Взрослый подарок, Рина, – он не улыбался и сосредоточенно смотрел на меня.

– Дима, что-то случилось?

– Пока нет, но я хочу, чтобы ты чувствовала себя защищенной и независимой.

Он протянул мне пластиковую прозрачную папку с документами.

– Это пополняемый счёт на твоё имя, в долларах, и второй – в рублях. Хочу, чтобы у тебя была подушка безопасности и ты не зависела от меня.

– Дима, это деньги! Зачем?

– Нет, Рина, это свобода. Хочу, чтобы ты была свободной. Бизнес не самая стабильная вещь. Мне спокойней, если у себя будут свои сбережения.

– Эй, у меня есть мама и папа, мне нет восемнадцати, о чем ты переживаешь?

– Какая разница, есть тебе восемнадцать или нет. Ты моя женщина. И я забочусь о тебе. В первую очередь, я.

Я видела, что для него это было очень важно, поэтому я не стала упрямиться и доказывать, что я его люблю, а не его финансовые возможности. Мы скоро будем семьёй, а в семье всё общее.

Дима приехал за мной двадцать восьмого декабря, и утром следующего дня, едва рассвело, мы выехали во Владивосток.

Я сидела на пассажирском сидении внедорожника и мурлыкала Smells Like Teen Spirit группы Nirvana. Небо было нависшее и хмурое уже третий день, и мы ожидали снег в ближайшие дни. Добрый был сосредоточен на дороге, а я слушала музыку и увлеченно рассматривала его лицо. Хотелось притянуться к нему и нежно трогать пальцами его скулы, тереться о его щёки с двухдневной щетиной, касаться кончиками пальцев его идеальных ушных раковин. Когда мы остановились на светофоре, я аккуратно коснулась пальцами изгиба его верхней губы, она улыбнулся, перехватил мою руку и поцеловал внутреннюю сторону запястья, там, где самая тонкая и чувствительная кожа, так, где пульсом стучит сердце. Это была наша игра. И каждый раз, проживая повторение этих действий, я испытывала трепет.

Мы заехали перекусить в придорожное кафе. Если честно, я всегда опасалась принимать пищу в таких местах и была уверена, что пищевое отравление – это цветочки, можно схватить что-то посерьезней, например, инфекцию.

Но, Дима заверил меня, что именно в этом кафе отлично готовят рыбу. Рыба была моей слабостью, потому что поесть вкусно приготовленную рыбу и при этом не разделывать её, не чистить было пределом моих гастрономических мечтаний.

Сытые и довольные едва въехав в город, мы свернули на ёлочный базар. Дима помнил мою любовь к новогодним ёлкам и решил, что первый наш совместный Новый год в новой отремонтированной квартире обязательно пройдет с ёлкой, гирляндами, свечами и бенгальскими огнями.

Взявшись за руки, мы бродили между рядами ёлок, смеясь и выпуская пар изо рта. День выдался морозный. Его горячие пальцы сжимали мою ледяную ладошку, потому что варежки я нарочно оставила в машине – мне хотелось чувствовать его кожу, когда он держит меня за руку. Щёки мои горели от мороза и от ощущения крыльев за моей спиной. Волшебство зимней сказки витало в воздухе, и мне было знакомо это ощущение – с таким же трепетом я в детстве смотрела на новогодних каникулах «Три орешка для Золушки», «Питер Пэн» и, конечно же, «Фонтегеро. Пещера Золотой Розы». Это была моя личная сказка, в которой я с моим принцем выбираю новогоднюю ёлку в наш отремонтированный дворец. Мы присматривались к пушистым красавицам, пока я не увидела её – самую аккуратную и объемную ёлочку из всех присутствующих. Через десять минут Дима уже крепил её к багажнику на крыше. Тут же мы приобрели и крестовину для установки красавицы.

Поднявшись на наш этаж, оставив ёлочку на лестничной площадке, перед дверью Дима заставил меня закрыть глаза, а чтобы я не подглядывала, одной рукой он их мне прикрыл рукой, и мы зашли. Когда мы оказались в прихожей, он убрал руку. Я открыла глаза, и внутри меня стало очень тепло, я в тот же миг почувствовала себя дома. Я с первого взгляда влюбилась в светлые стены, в дубовый натуральный паркет, в отреставрированные оконные рамы и широкие низкие подоконники. Перепланировка превратила двухкомнатную квартиру в апартаменты с кухней-гостиной, спальней и небольшим кабинетом. Всё было очень просто, в отделке преобладали натуральные материалы и натуральные цвета. Хотя, если откровенно, мне была неважна обстановка, главным в этом доме продолжал оставаться он, всё остальное – декорации.

Установив ёлку, мы поехали на рынок за гирляндами и ёлочными игрушками.

Вечером мы нажарили картошки, открыли по банке Hite, включили сборник хитов для дискотеки и начали наряжать нашу первую новогоднюю ёлочку. Я танцевала с елочными шарами в руках, и пыталась вовлечь в танец его. Он хохотал в ответ и начинал двигаться, утрированно изображая большую часть парней на дискотеке. Едва зазвучала песня Babe группы Take That, я отбросила гирлянду, притянула Доброго к себе за футболку, и он, поцеловав меня, закружил в танце. Мы смеялись, дурачились и целовались.

Когда мы легли спать, я начала брыкаться – так сильно он прижимал меня к себе, что мне было трудно дышать. Поэтому, ослабив объятия, он гладил меня по волосам, трогал лицо и мои эльфийские ушки, когда мне удавалось поймать его руку, я целовала его ладонь.

На следующий день у нас были грандиозные планы – мы были приглашены на свадьбу. Женился Саня Злой, и по виду его будущей жены Ксении можно было сказать, что, в ближайшем будущем он станет не только мужем. В общем, это была обычная свадьба «по залёту».

В ЗАГСе я сидела в первом ряду гостей, рядом с Добрым. На мне было серебристое платье с длинными рукавами и открытой до лопаток спиной, волосы были подняты, открывая шею.

– Добрый, если ты с таким лицом в ЗАГСе стоять будешь, я тебя убью, – зловеще я прошептала ему на ухо, глядя на Злого.

– Если ты в ЗАГС с таким животом придешь, я тебе помогу, – поддержал он меня.

– Да ладно, просто платье неудачное – полнит слегка, – заступилась я за Ксюшу.

– Ага, главное, чтоб не родила хотя бы до завтра, а то годовщину свадьбы с днем рождения ребенка праздновать не прикольно, – продолжал Добрый.

– Это ты другу своему скажи. И спроси, чего он свадьбу в роддоме не устроил? Кстати, я его с другой видела летом. Когда ты меня с машины выгнал.

– Вот же *запрещено цензурой*.

– Давай ему просто счастья пожелаем, а то мы злые какие-то, – хихикнула я, а потом добавила, – Всё равно он дебил.

Я перехватила взгляд Шерхана, судя по роже, которую он состроил для меня, дебилом Злого считала не только я.

Свадьба была шикарная, море цветов и подарков, лучший ресторан в городе, сто двадцать гостей, довольная Ксюша, не очень радостный Сашка. Но в целом он держался, улыбался, целовал жену и старался быть вежливым.

Добрый разрешил мне выпить два бокала шампанского, позволив себе ровно столько же, и почти всё время я проводила на танцполе, музыка была отличная, и мне хотелось двигаться под эти звуки.

Под песню «Shape Of My Heart» в исполнении Sting мы с Димой медленно двигались в центре зала, ощущая друг друга кожей. Его горячая ладонь лежала на моей открытой части спины. Энергия звуков, стук сердец, магия прикосновений. Я подняла глаза и встретилась с взглядом синих глаз.

– Поехали домой, – сказал он, и я кивнула.

Он вызвал такси, мы попрощались, я обняла и поцеловала Ксюшу, обняла Злого, который не ожидал и растерялся, и мы быстренько смылись.

На улице шёл снег. Большие тяжёлые хлопья летели с неба, кружа в каком-то своем танце. Пока мы стояли, держась за руки, в ожидании машины, я подняла голову вверх, подставив снежным хлопьям лицо, и ловила ртом снежинки.

Дима попросил остановить машину возле сквера им. Суханова, и мы вышли. Держась за руки, мы шли домой через сквер, болтали, обнимались, он поднимал и кружил меня. Он говорил мне на ушко, какая я красивая, целовал в висок и прижимал к себе.

Добрый постоянно говорил о том, что любит меня. Один раз я даже взялась считать, вышло, что за один день он сказал это тридцать два раза. Он очень просто выражал свои чувства ко мне, но я ни на секунду не засомневалась, что меня действительно любят. Как-то он сказал, что, если бы у него была возможность, он бы уменьшил меня до размера Дюймовочки и спрятал меня от всего мира, носил бы постоянно с собой, на груди, в специальном кармане. Он не считал любовь мужской слабостью, и я понимала, что мне повезло.

На улице при свете фонарей было так красиво, что не хотелось идти домой. Я кружилась вокруг себя, пока он держал меня за руку, потом мы танцевали, а потом потеряли равновесие и завалились в сугроб. Мы лежали в холодном пушистом снегу и целовались, а потом, лежа на спине, делали снежного ангела и ловили снежинки ртом.

Когда мы зашли домой, Дима быстро поставил чайник, помог мне снять мокрую одежду, завернул в одеяло и пошел набирать ванну. В гостиной поблескивала украшениями наша хвойная красавица, огоньки гирлянды подмигивали мне. Я сидела на диване в коконе одеяла, пила чай с корицей, и мысленно тёрла ему спинку в душе – он тоже замерз, и ему надо было согреться.

В ванной я согрелась, расслабилась, закрыла глаза. Я так сильно его любила, что не могла даже на секунду перестать думать о нём. Я думала о нашем будущем, слушала себя, и понимала, что не представляю себя нигде кроме как рядом с ним. Я чётко знала, что после получения школьного аттестата буквально в течение недели я перееду жить сюда. Потому что я не выдержу ещё даже месяц вдали от него. Кстати, для меня уже приготовлен отдельный шкаф и две полки в комоде. Он ждёт меня.

Дверь открылась, он зашёл и присел рядом. Я открыла глаза. Он притянул моё лицо ладонями и поцеловал. Он был без футболки, и я без риска намочить одежду начала гладить его плечи. Его красивые сильные руки опустились под воду. Впервые он был так близко, у меня перехватило дыхание. Он намыливал мою кожу мыльными руками, не забывая целовать мою шею. Потом развернув передо мной полотенце, глядя мне в глаза, он дождался, пока я выйду, завернул меня в полотенце, поцеловал, подхватил на руки и вышел из ванной.

Я открыла глаза, едва рассвело. Из сна меня вырвало его дыхание. Добрый дышал. И делал он это громко, мне в ухо, уткнувшись в мои волосы. Он обнимал меня одной рукой, я прижималась к нему горячей кожей, я прижималась к нему моей обнаженной душой.

Память вспышками показывала мне картинки прошедшей ночи. От воспоминаний по коже пробежал холодок, и я покрылась мурашками. Это случилось. Всё, что произошло этой ночью, превзошло все мои ожидания. А я действительно ждала этого, часто думала и представляла, как это будет. Ни в одной моей фантазии не было такой нежности. Казалось, что всю жизнь он копил её именно для меня, для самого первого раза. Я растворилась в ней, полностью подчинившись ему. Не осталось ни одного квадратного сантиметра кожи, который он не поцеловал бы. Я следовала за его руками, губами, отзываясь на любое его прикосновение. Он был потрясающим. Всё было прекрасно. Потому что я его любила. Потому что он не был первым – он был единственным. Между нами не было смущения, страха сделать что-то не так, всё было абсолютно естественно. Я принадлежу ему, и теперь мы одно целое. Поцеловав его ладонь, я опять провалилась в сон.

Утром он улыбался. Смотрел на меня как на восьмое чудо света и улыбался. Он трогал лицо, волосы, целовал плечи и прижимал к себе. Мне хотелось услышать от него какие-то слова, потому что я видела, что нам надо что-то друг другу сказать, поделиться самими сокровенными мыслями. Но пока мы лежали абсолютно счастливые и улыбались, глядя друг на друга, как идиоты.

– Ты лучшее, что могло случиться в моей жизни, – он притянул меня и поцеловал, – Тебе больно?

– А ты что, хочешь продолжить? – я посмотрела на него и плотоядно улыбнулась.

– Точно не сейчас, – он рассмеялся.

– Что, всё так плохо? «Зови бобров»?

– Что? – он непонимающе впился в меня взглядом.

– Ну, брёвна это же по части бобров, да? – мы заржали почти в унисон.

– Дурында ты! Это был космос! У меня такого ещё не было.

– В смысле, я что, похитила твою невинность? – я захихикала.

– Это был первый раз с тем, кого я люблю. Очень сильно люблю.

– О, только не надо мне говорить, что есть большая разница, – сказала я, и ох как не хотела слышать ответ.

– Огромная разница. Как будто раньше и не было ничего. До тебя. Спасибо, что я первый.

– А вот и нет, не первый, – он удивленно посмотрел на меня, – Ты – единственный.

Когда он пошёл в душ, я последовала за ним. Стоя под струями воды, я прижималась к его большой сильной спине и ладонями чувствовала толчки его сердца. Была какая-то особенная близость в том, чтобы, стоя на цыпочках, целовать любимого мужчину в стриженый затылок под струями воды.

Потом я в его футболке наливала нам кофе и нарезала бутерброды, а он сидел за стойкой, смотрел на меня и улыбался. Он был не здесь, я видела по его глазам, он о чем-то думал.

После завтрака мы пошли гулять. Ветер ещё не успел подняться, на улице было морозно и снег ещё даже не начали убирать. Я шагала по сугробам, следуя за Димой, который решил, что нам непременно нужно прогуляться. Я вдыхала морозный воздух, щурила глаза и держала его руку двумя руками.

Новый год решили праздновать дома, мы отклонили все приглашения, и погрузились в приготовление праздничного ужина. Под «Иван Васильевич меняет профессию» я нарезала салаты, Дима воевал с курицей, мы смеялись, шутили и пили глинтвейн.

Поужинав часов в десять, мы переместились на пол напротив телевизора. Привычка осталась неизменной, и, несмотря на то, что прошло уже достаточно много лет, мы, как и в детстве, предпочитали посиделки на полу – диванные подушки, пара пледов и мы.

– Добрый, это какая-то мутная тема, не нравится мне всё это.

– Да ладно, Саня. Это японцы. С ними всегда стопроцентная гарантия. Они очень осторожные, Шквар работает с ними уже года два. Сейчас как раз самое время рубить бабло.

– Ну, так, схема вроде ровная, но если что-то не так пойдёт, и Шерхан прикрыть не сможет. Налипнем тогда.

– Да не ссы, прорвёмся.

На последнем совещании они обсудили выход на автомобильный рынок и открытие представительства в Японии.

Но то, что предлагал Добрый отличалось от начальной схемы, прогнозируемая чистая прибыль была больше в четыре раза. Злой напрягся. Шерхан был не в курсе последних событий. Если им не ударят по рукам, то они смогут неплохо подняться. Но, вот что по рукам не ударят, он был не уверен. И прикрытия нет никакого.

– Добрый, может ну его, пойдём стандартным путем, хер с ними, с большими деньгами, – Саня подумал о пищащем кульке, который ждал его дома.

– Злой, я риски на себя возьму, вы здесь только логистикой занимайтесь, всё как раньше. А я поеду, осмотрюсь, и если всё ок, мы заходим туда и работаем.

– Эй, тише, тише, брат, спокойно, – Злой хлопал его по спине и оттаскивал от бесчувственного тела. Ярость растворялась с каждым спокойным вдохом, самообладание постепенно возвращалось.

Пока лежащего на земле поднимали и приводили в чувство, Добрый присел на корточки и закурил. Нервное возбуждение выходило наружу дрожью.

Когда он потушил сигарету, его противник сидел, напротив на земле, согнувшись и сгорбившись, руки безвольно повисли вдоль тела.

– Ну, Серый, теперь расскажи, как наш проработанный контракт с «Си Ай Вей» вдруг ушёл к Домичу?

– Не знаю.

– Неправильный ответ, Серый, – Дима покачал головой, – Ну вот что ты за человек такой, Мохин. Я же тебя отпустил, когда ты уйти от нас решил, спокойно, по-мужски, вошёл в положение, и мы разошлись. Нахера козлить, бл4?

– Я не-е-е-е, эт не я, – тело отрицательно махало головой.

– Слышь, ну ты дебила то из меня не делай. Видел, свадьба у тебя была, машину новую купил. Где деньги, Зин?

Мохин молчал.

– Ну нужны были бабки, так надо было прийти, решили бы. А ты кинуть нас решил. Ну, что с тобой делать, секёшь?

Раздался всхлип, и какое-то неясное бормотание. Добрый поднялся на ноги.

– Значит так, Серый, нашу маржу вернёшь, срок два месяца. И не булькай – машину продашь, по сусекам поскребёшь, квартиру разменяешь, на крайний. Если покроешься, другие люди разговаривать с тобой будут.

Потом Дима наклонился в Мохову и тихо сказал:

– И сгинь с горизонта. Не переходи мне дорогу, не доводи до греха. Больше уйти не удастся.

– Рини, мне надо будет уехать по работе. Надолго, – Дима прижал меня к себе и целовал мой висок.

– На сколько? – мне сразу стало грустно.

– Месяцев на шесть, семь. В Японию, решили открывать там представительство. Потом меня сменит кто-нибудь из ребят, пока решили, что это будет Денис.

– Я с тобой! – сказала я, уверенно качая головой.

– Не вариант, зайчик.

– Да ну! Покупаем справку о беременности, подаём заявление в ЗАГС, через неделю нас расписывают. В итоге я твоя жена уже через месяц.

– Зачем?

– Не перебивай, я не закончила. Потом покупаем мне липовый больничный, я ж типа беременная, мне можно, и мы едем в Японию. Где я самостоятельно готовлюсь к экзаменам. Приеду домой в конце мая, сдам экзамены, получу аттестат и вернусь к тебе.

– Авантюристка моя, – он притянул меня к себе и поцеловал, – Малюсенькая, давай договоримся, ты остаешься дома, сдаешь экзамены, получаешь аттестат, поступаешь на журфак.

– Дима, я так не хочу! Я без тебя не смогу, – я была расстроена, на глаза навернулись слёзы.

– Не расстраивайся, малюсенькая! Я буду звонить. А еще мы обязательно поженимся, как только я вернусь.

– Дим, а это точно надо? Может, может кто-то вместо тебя, а? Саня? Хотя нет, у него же дочка только родилась.

– Лапуль, всё будет хорошо, как раз ты сейчас подготовкой к экзаменам занята, я отвлекать тебя не буду.

Мы решили подать заявление в ЗАГС сразу, как он вернётся в конце ноября, и тогда конце декабря брак успеют зарегистрировать. И Новый год мы встретим как семья.

Мы ехали молча. За все четыре часа дороги мы перекинулись буквально парой-тройкой фраз. Предвкушение неизбежного витало в воздухе, мысли мои были тяжелыми, свинцовыми, и прижимали меня к земле, не позволяя поднять голову и расправить плечи.

Я вся сжалась в ожидании скорой разлуки, и не плакала только потому, что у нас были ещё целые сутки только вдвоём. Родители отпустили меня во Владивосток провожать Диму, утром через день у него самолет.

Мне было неважно, куда мы заезжали, с кем встречались в пути, что мы ели. В квартире, едва я сняла куртку и обувь, я прилипла к нему второй кожей. Он обнял меня, и мы долго стояли просто обнявшись. Я чувствовала руками его горячее тело, вдыхала родной запах, терлась об его щетину, и не понимала, как я смогу жить без этого так долго. От безысходности навернулись слёзы. Я запретила себе плакать, он не заслужил провести последние сутки, утешая меня и вытирая мне сопли. Я взрослая. И пора вести себя соответственно. Кто сказал, что в семнадцать мы ещё дети? Возраст – это только цифры.

Я не хотела терять времени. Я хотела принадлежать ему каждую секунду того времени, что нам отпущено. До дрожи, до мурашек, я хотела быть с ним одним целым, чтобы он был со мной каждую секунду, как татуировка на все тело. Краской под кожу. Кровью по венам. Чтобы я всегда принадлежала ему.

Я целовала его губы, вела руки вдоль позвоночника, оставляя мои отметки, следы моих губ и пальцев, энергетические отпечатки, которые не смоешь. Он всегда будет моим.

Никогда я ещё так сильно не хотела быть его частью, его кровеносной системой, чтобы нести жизнь к его сердцу. Быть частью его.

Все мои мысли были зеркальны. Он как привязывал меня к себе своими ласками и поцелуями, сшивал наши сердца швом край в край.

– Рини, ты у меня под кожей, – шепнул он на ухо, – Даже не вторая кожа, нет, её можно снять. Ты под кожей. Ты это я.

– Так было всегда.

– Нет, ты не поняла, сейчас ты совсем я. Ты принадлежишь мне. Ты моя. Потому что под кожей тебя никто не заберет у меня.

В аэропорт мы приехали заранее. Я вцепилась в Доброго, и моя выдержка меня покинула. И как бы я не уговаривала себя, что надо держаться, держаться больше я не могла. Я плакала, вытирала салфетками свои нос и мокрые щёки. Я гладила ёжик его волос, трогала пальцами его скулы, совала ладошки ему под куртку, пытаясь запомнить каждую мышцу наощупь. Утыкалась носом в его ключицы и вдыхала его запах. Мне было больно. Меня накрыла паника, я судорожно хваталась за него, бормоча сквозь слёзы:

– Я не хочу без тебя. Я не хочу так. Мне ничего не надо без тебя. Мне не нужны эти дни без тебя. Я не смогу. Я ничего без тебя не смогу.

Он прижимал меня к груди и по привычному бормотал мне на ушко «зайчикмоймаленькаямоядурындамалюсенькая». Он был расстроен, а глядя на мои эмоции, он вообще побледнел, в глазах я видела беспокойство. Он обнимал меня по- медвежьи, целовал в нос, но я не могла успокоиться.

– Я вернусь с первым снегом, малюсенькая, – шептал он мне, но это не помогало.

В итоге, когда мы с трудом расцепили руки, Шерхан притянул меня к себе, а Дима пошёл на посадку. Андрей обнимал меня за плечи и молчал.

«Добрый, Добренький, не уезжай», – скулила я чуть слышно. Дима обернулся, улыбнулся мне «по-доброму» широкой кривоватой улыбкой, прикоснулся сжатым кулаком к груди и направил в мою сторону раскрытую ладонь.

Так он дал понять, что его сердце осталось со мной.

Сутки я сидела дома, на кровати, уставившись в одну точку. Родители переживали, я не ела, просто сидела и молчала.

Мама попыталась меня отвлечь и разговорить, но ей это не удалось. Я так и уснула, не расправляя постель и не раздеваясь.

На следующий день я пошла в школу и бросила все мои усилия на достижение отличных результатов в учёбе. Вся энергия была направлена на мою победу в гонке за отличные оценки. Я приходила после занятий, и опять училась-училась-училась, готовилась к экзаменам, готовила рефераты и решала задания экзаменационных контрольных работ прошлых лет. А в свободные минуты я писала в толстую тетрадь мои послания Доброму, описывая в деталях и подробностях каждый мой день в моих ощущениях и эмоциях.

Дима звонил раз в неделю, обычно это была суббота, я закрывалась в комнате с телефонной трубкой, и мы полчаса говорили, смеялись и шутили. А потом, ночью, я ревела, чтобы никто не видел, и продолжала мой разговор с ним, иногда шёпотом вслух.

А ещё я начала бегать. Как только потеплело, после майских праздников, я вставала в 05:00 утра, вставляла в уши наушники плейера, и убегала на пляж. Под звуки The Offspring я тромбовала песок кроссовками вдоль береговой полосы. В момент физической нагрузки голова была ясная, без тяжелых мыслей и даже тоска отступала.

Когда становилось совсем тяжело, обычно это были среда или четверг, я доставала гитару, садилась по-турецки на пол и играла Metallica, Nirvana, Scorpions, мысленно представляя, что он сидит сзади и направляет мои руки как в детстве.

Так прошёл май, и меня накрыл, закручивая в узел как волна, экзаменационный стресс. Три недели я не жила. Я была один сплошной комок оголённых нервов, подпитываемый собственными страхам.

Дима был со мной, в моих мыслях, и на другом конце провода раз в неделю я слышала «Ринни, зайчикмоймаленькаямоядурындамалюсенькая! Ты сможешь! У тебя получится! Мы крылья, помнишь? Полетели!»

И я опять начинала верить в себя и в свои силы.

Я сдала их, эти чёртовы экзамены, на «отлично». После того, как я узнала результат последнего экзамена, я закрылась в комнате и рыдала почти час. Этот кошмар был закончен.

Потом был выпускной, красивое платье, причёска, плачущие мама и папа, и боль от того, что я не могу держать Доброго за руку в этот момент.

Когда мы встречали наш первый взрослый рассвет на пляже, к нам присоединились несколько выпускников прошлых лет. Среди них был и мой бывший парень, с которым я рассталась после поцелуя на горе Шаман, когда я стала девушкой моего Димки.

Он сел рядом со мной.

– Регина, – он по-хозяйски обнял меня за плечи, – Я скучал по тебе.

Я аккуратно убрала его руки, он был пьян. Его ладонь легла мне на колено. Он резко притянул меня к себе и поцеловал, грубо требовательно и противно. Я оттолкнула его и вытерла губы тыльной стороной кисти.

– Малышка, не будь такой суровой, а. Выпускной же! Надо целоваться! Ну, бросил тебя твой бандюган, не надо убиваться. Я же здесь.

– Я замуж выхожу, – я отодвинулась от него подальше.

– Чё¸залетела, да? Ну и дура. Если ещё не бросил, значит, обязательно бросит. Бабы на таких, как он, ведутся. И останешься ты одна со спиногрызом, – он рассмеялся.

Я встала и пошла вдоль берега. В моей голове не укладывалось, как я могла встречаться, целоваться и строить планы с этим придурком.

Передохнув всего две недели, я начала усиленно готовиться к поступлению в ВУЗ.

В конце июля я сдала вступительные экзамены, и меня зачислили на бюджет факультета журналистики в Дальневосточный государственный университет. Добрый ликовал в трубку, какая я молодец, как он меня любит и гордится мной. У него будет самая умная жена на свете.

Я начала собирать вещи и готовиться к скорому отъезду, пара сумок уже была закинута в квартиру на Уборевича, когда мы приезжали с папой сдавать экзамены.

Было около десяти утра, когда в дверь позвонили. Я вернулась с пробежки и не стала ложиться. На пороге стоял Злой.

– Привет, Малая, – он улыбнулся.

– Привет, – сказала я, а бровь вопросительно поползла вверх.

– Мы тут с ребятами приехали на пляж, поехали на море.

– Здорово! Давно никого не видела, сейчас, купальник только возьму,

– Я жду тебя в машине.

– Окей.

Я быстро схватила пляжную сумку, натянула шорты и помчалась к машине. Мы почти не разговаривали, Злой никогда не отличался особой разговорчивостью.

Проехав два пляжа с палаточными городками, мы свернули на пустынный закрытый пляж. Я увидела две машины, в одной из них я узнала внедорожник Шерхана. Сам Андрей стоял лицом к морю. Когда я выпрыгнула из машины и пошла к нему навстречу, он повернулся. Он был неестественно бледный. А его глаза. Я увидела в их жёлтой глубине… Это не описать словами. Вдоль позвоночника побежали мурашки. Из второй машины вылез Денис, Костя и Лёха Доктор. Никто из них не смотрел мне в глаза. Сердце билось в агонии, в предвкушении удара.

Я резко обернулась, за мной опустив голову, шёл Злой. Он больше не улыбался.

– Что случилось? – я не узнавала мой голос.

Шерхан подошёл очень близко, парни стояли рядом, он положил руку мне на плечо, и, глядя в глаза, тихо сказал:

– Рина. Доброго больше нет. Его убили.

Его слова бились о мое сознание, но никак не хотели проникать внутрь. Я не понимала, что происходит, я не поняла ни слова из того, что он сказал. Кого нет? Он сказал, что Димы больше нет? Нет, мне, наверное, послышалось. Убили? Не могло этого случиться, это же мой Добрый, он же должен вернуться через два с половиной месяца.

Я не поняла, что именно произошло. Шерхан крепко прижимает меня к себе, мы сидим на песке, и я кричу. Это был не мой голос. Это был звериный вой. Я кричала, парни держали меня, Злой гладил меня по голове, а Лёха набирал в шприц какую-то дрянь из ампулы. Я резко замолчала. Я сидела с открытыми глазами, но меня там не было. Я была рядом с моим мальчиком, в аэропорту, когда целовала его горячие губы и вдыхала его запах.

– У неё шок, – донеслось до меня как сквозь вату.

Я не почувствовала укола, но моё сознание заволокло туманом, в голове не было не единой мысли, я видела себя со стороны – я сидела на песке, Шерхан прижимал меня к груди, а потом встал, поднял меня на руки, и усадил в машину. Готова поклясться, я видела – он плакал.

– Я не могу вернуть его домой, – Злой стоял, опустив голову, и прятал от меня свой взгляд.

До меня не доходил смысл его слов, я в последние два дня жила как в тумане. Когда Шерхан занес меня домой, я была полностью под воздействием седативного. Лёха доктор остался у нас, я всё ещё нуждалась в медикаментозной поддержке. Мозг соображал очень медленно, заедая, как старая пластинка. Что он только что сказал? Что он имеет в виду? Как такое вообще возможно? А он продолжал.

– Для того чтобы устроить репатриацию, необходимо свидетельство о смерти, а его выдают только родственникам. У него нет родственников. По крайней мере, таких, родство с которыми можно было бы быстро подтвердить.

– Как нет? А я? А Доктор? Он же нам брат, да? А мой папа и тётя Женя, они же тоже родственники, – я в недоумении уставилась на него.

– Нет, подтвердить родство с вами трудно и долго, надо собрать очень много документов, быстро сделать это точно не получится. Я обратился к юристу, он делает, всё что может. Но. Будь готова, что, скорее всего, его придётся похоронить в Японии.

– ЧТООО? Что ты, твою мать, такое несёшь, а? Какая, нахрен, Япония? – мне как будто прострелили голову, боль охватила меня и заставляла орать не своим голосом, – ВЕРНИ ЕГО! Верни его домой! Верни его мне!

Саня обнял меня за плечи и сильно прижал меня к себе. Я продолжала кричать. Когда я начала слабеть, он опустился со мной на пол, и ждал, пока я успокоюсь. До меня начинало доходить, что мой мальчик никогда больше не вернется домой.

Разумеется, консульство ничем не смогло нам помочь. Единственное, что удалось организовать из России, это кремацию и погребение. Моя любовь осталась в Японии навсегда.

Рина. Моя маленькая девочка, пропахшая клубникой, с солнечным облаком на голове, сверкающая звёздами в глазах с солнечным затмением. Девочка, влюбленная в хорошие книги, красивые картинки, музыку и меня. Я видел, она была влюблена, как можно влюбиться только в детстве – абсолютной чистой любовью. Моя девочка. Мой Космос.

В детстве, когда я увидел ангела на скамейке, мне хотелось просто быть рядом. Следить, чтобы никто не обидел. Сохранять её, беречь. И посылать открытки в её день рождения, напоминать, что я её помню.

Мне не хотелось, чтобы она взрослела, чтобы она менялась. Я хотел, чтобы она навсегда оставалась моей малышкой, с веснушками и открытой улыбкой и чистыми эмоциями. Не хотел, чтобы она превратилась в девушку с их обычными загонами, научилась бы врать, манипулировать, и выбрала бы какого-нибудь козла, чтобы смотреть на него с таким же обожанием. Какой у нее был взгляд! Будто она меня ладошками своими детскими по голове гладила.

Быть рядом с ней в те короткие две-три недели в году, это было мое желание. Она обогащала меня энергетически, каким-то только ей ведомым способом она давала мне ощущение и уверенность, что я лучше, чем есть на самом деле. Ради нее хотелось брать вершины, тренироваться, участвовать в соревнованиях, брать новый вес. И хранить её от этого грёбанного мира. И от себя.

Когда она по моей вине разбивала коленки, я ненавидел себя. Хотелось сделать её, такую хрупкую, сильнее, бронежилет невидимый надеть, чтобы она выстояла, если вдруг меня не будет рядом.

За неё хотелось драться, её хотелось защищать.

И всё-таки она выросла. И заметил это не я. Я вмазал Шерхану, когда он увидел в ней девушку. Сцепились. Наношу удары, а сам думаю: как уберечь её, а если не только Шерхан видит?

А зимой одна нелепая случайность и я остался без семьи. И вдруг с порога моя девочка меня обнимает и крепко прижимается, будто боль хочет забрать. Я понял, что пока у меня есть она, я никогда не буду один.

Затем были мысли. Много мыслей. Я очень много думал. Я тосковал по моему рыжему лисенку, которая вдруг вздумала взрослеть, не спросив меня.

Летом она начала мне сниться каждую ночь. Без спроса приходила в мой сон, улыбалась и шептала на ухо: «Научи». Я просыпался и думал, что – велосипед, мотоцикл, гитара? Девочка моя, что я ещё могу тебе дать? Решил, что надо ехать. Когда приехали с Доктором за ней, она запрыгнула на меня на пляже, визжала как моя Малая, а сама прижималась ко мне грудью, настоящей женской грудью. Неожиданно. А потом вечером по телефону с парнем ругалась. Твою мать, что за олень? Когда успела?

Чёрт, всё-таки выросла. И пока я взвешивал все «за» и «против», думал, насколько реально быть вместе с такой разницей в возрасте, прикидывал, сколько ждать, пока она вырастет, её просто у меня украли. Какой-то мудак уже целовал красивые пухлые губы, прижимал её к груди, а возможно и тянул свои грязные ручонки, куда вообще не следует. Твою ж мать. Это как раздвоение личности. Когда хочется дать ей свободу и не подавлять её, чтобы она сама росла и взрослела. А в то же время, нахрен демократию, схватить, прижать к себе и никогда из рук не выпускать. А утырку, с которым по телефону ругалась, морду начистить и руки переломать. Потому что нельзя рот на чужое открывать. Нельзя. Это мой маленький зайчик, личный Добрый зайчонок.

Когда понял, что она плачет в машине, испугался. Что я сделал? Чем обидел? Хотелось свернуть на обочину, вытянуть её на улицу, обнять прижать к себе, гладить по волосам и целовать. Вот тогда я понял, что пропал. Она ребенок ещё, а я уже хочу её себе. Твою ж мать. Извращенец. Вот что теперь делать? Защитить. Убраться от неё подальше. Не видеть этих солнечных глаз, длинных ног и остальных прелестей. Не могу смотреть, как она губу нижнюю кусает, когда волнуется.