Фотография, которую вы, дорогой читатель, видите на обложке нашей книги, тоже попала сюда не простым, а чудесным путем. Первый канал перед столетним юбилеем Владимира Абрамовича начал готовить документальный фильм. И первая съемка фильма должна была состояться в Театральном институте имени Бориса Щукина, которому, как и Театру Вахтангова, Владимир Абрамович отдал всю свою жизнь. И вот по дороге в институт оператор съемочной группы Дмитрий Кувшинов вдруг вспомнил, что еще в 2000 году снимал Владимира Абрамовича там же и сделал прекрасную фотографию. Но обещания отдать эту фотографию Владимиру Абрамовичу он тогда не сдержал. И вот спустя 22 года он обещание выполнил. Владимир Абрамович получил свою фотографию. На обложку.

Бастрыкин Александр Иванович, председатель Следственного комитета Российской Федерации, генерал юстиции Российской Федерации

Уважаемые друзья!

Исполнился вековой юбилей Владимиру Абрамовичу Этушу!

Книга, которую Вы держите в руках, позволяет нам еще раз вспомнить Владимира Абрамовича, его жизнь, судьбу, роли. Он по праву принадлежит к плеяде всенародно любимых и почитаемых актеров, которыми гордится Россия. Через фронтовые дороги, через всю свою жизнь он пронес веру в высокие идеалы патриотизма, мужества, верности долгу, при этом сохранив в себе поразительную нравственную чистоту и большую любовь к жизни, театру, своим многочисленным ученикам.

У него была долгая и трудная жизнь. Боевой офицер, участник Великой Отечественной войны, защитник Кавказа, получивший тяжелое ранение. Он раскрыл свой талант на сцене Театра имени Вахтангова, которому был предан до конца жизни. Человек большого внутреннего достоинства и такой же большой скромности.

Я очень рад, что знал его лично и что последние годы жизни Владимира Абрамовича были связаны со Следственным комитетом Российской Федерации. Он вошел в наш Общественный совет и, несмотря на почтенный возраст, состоял в нем не формально, а всегда в готовности приехать, выступить перед сотрудниками, дать спектакль.

Его имя теперь неразрывно связано с историей Следственного комитета. Спасибо ему за прекрасные минуты, которые мы пережили, встречаясь с ним.

Теперь это уже история. И я рад, что наши сотрудники, кадеты, студенты имели возможность познакомиться с творчеством народного артиста СССР Владимира Абрамовича Этуша – великого актера, гражданина и человека.

Книга, изданная к его столетнему юбилею, лишь малая дань памяти Владимиру Абрамовичу. Его жизнь и принципы, которыми он руководствовался, должны стать ориентиром для сегодняшних следователей Следственного Комитета Российской Федерации, для всей нашей молодежи.

Потом, когда я захотел вернуть себе «правильный» год рождения, оказалось, что мои старые документы утеряны. Вот и получается, что свои юбилеи я отмечаю дважды – по «старому» и по «новому» стилю. Но официальные торжества и приуроченные к ним премьеры спектаклей все же по дате рождения, записанной в паспорте.

Но мысли под стук колес неспешного поезда моей памяти сами возвращают меня в детство.

Я очень хорошо помню наш шумный двор: в большинстве своем он был населен мелким служивым и рабочим людом, где наша семья выделялась, прежде всего, по национальному признаку.

Обычные работяги – простые, пьющие – жили рядом со мной, бок о бок – сами понимаете, что я мог, подросток, видеть и слышать, и мальчишки – почти мои одногодки – были такие, что некоторые даже не хотели учиться. До сих пор помню Гришу Хаимова, был еще Коля, которого называли Колюшка-бутуз, хорошо помню драчливых братьев Лебедевых. Одного из них все называли Бычок. Однажды я тоже рискнул его так назвать и схлопотал за это «леща». Так или иначе, люди, окружавшие меня, были разные – и доброжелательные, и ненавидящие, и равнодушные. Любили мы задушевные беседы вести, сидя на скамейке под двумя липами – а над ней была протянута веревка для сушки белья. И когда белья не было, можно было посидеть, побеседовать с кем-нибудь интересным, разговорчивым. И был у нас там такой дядя Миша Поляков, работал банщиком и очень любил «покалякать» о том о сем… Своим глубокомыслием и нелепейшими высказываниями невпопад он напоминал некоторых персонажей юмористических рассказов Чехова. Собирал дядя Миша нас, мальчишек, на этой скамейке и начинал разговоры разговаривать. Нравился ему сам процесс – поучать, открывать истину. Евреев дядя Миша, мягко говоря, недолюбливал и всегда нам рассказывал про них всякие нелестные истории. Я его как-то поддел, говорю:

– Эйнштейн же тоже еврей, а теорию относительности вот изобрел!

Моя реплика дядю Мишу ничуть не смутила, и он со всей невозмутимостью мне парировал:

– Эйнштейн в Америку уехал, значит, он американец! А евреи что могут изобрести – гуталин разве…

Мне очень было обидно за евреев, и я уходил, огорченный тем, что, по словам дяди Миши, они, кроме гуталина, ничего изобрести не могут. И вообще, кстати сказать, слово «жид» у нас во дворе ругательным не считалось. Употребляли его все и в любых ситуациях. Это было нормой.

Спустя много лет, когда я уже стал довольно известным артистом, на адрес театра пришло письмо от участницы той переправы – Д. И. Гурвич. Вот что она пишет об Аксайской переправе 1942 года:

«Уважаемый товарищ Владимир Этуш!

Только вчера я узнала о том, что мне привелось видеть Вас в роли, в которой не видел Вас никто из Ваших товарищей по искусству. Между тем роль эта была сыграна блистательно. И все те тысячи людей, которые видели Вас в этой роли, несомненно, Вас никогда не забудут. Жаль только, что этих зрителей теперь осталось не так уж много, и мало кто из них связывает роль “коменданта моста” на Аксае с именем великолепного артиста Владимира Этуша.

Именно поэтому я употребила слово “пришлось”, а не “посчастливилось”. Слишком далеко было то время от счастья.

Не знаю, помните ли Вы некоторые детали того дня. Он начался вроде бы спокойно, хотя вдали стояло зарево над Ростовом. Я в то время была санинструктором 974 с. п. Мы спокойно разместили раненых, нормально работали. И вдруг кто-то пустил “утку”, что союзники открыли второй фронт. Мы собрались на площади, радовались, митинговали. И вдруг – немцы. И вслед за этим – эта кошмарная переправа.

Вы знаете, что в самые трагические минуты сознание нередко выделяет какую-то отдельную, может быть, и незначительную деталь. Таких вспышек памяти у меня было несколько. Но самой яркой, запомнившейся до последней черточки, была фигура молодого лейтенанта на мосту. И запомнилась именно благодаря своей значительности.

В хаосе переправы это была организующая сила, это была надежда, это было разумное начало, которому следовало подчиняться.

Был лейтенант очень молод, очень гибок. Казалось, он один не потерял самообладания (очевидно, так оно и было). В нем чувствовалась уверенность в себе и ВЛАСТЬ, которой хотелось подчиняться. В этом подчинении было спасение.

Вы, мне кажется, были на каком-то возвышении – на грузовике или на перилах моста, – во всяком случае, Вы всем были видны. Вы кричали, приказывали – и голос Ваш был слышен. Теперь я понимаю, что он был по-актерски хорошо поставлен. Вы не только грозили револьвером, вы стреляли, особенно после того, как все-таки сорвали голос, охрипли, а внимание надо было привлечь. Помню высоко поднятую над головой руку с пистолетом. Тогда не время было любоваться, но потом в памяти отстоялась красивая, гордая, я бы даже сказала, какая-то плакатная поза и манера поведения.

Теперь я понимаю, что грузный полковник, который дал Вам это немыслимое задание, был умен и проницателен: он увидел в Вас не только мужественного человека, но и чутьем угадал профессионального актера, умеющего “подать себя”, привлечь к себе всеобщее внимание, заставить себя слышать, видеть и подчиняться. Он увидел в Вас властителя, то есть понял именно те черты, которые уже в то время Вам (наверное, двадцатилетнему) дала профессиональная выучка. И не надо винить в чем-либо этого толстого и, наверное, немолодого полковника, который в лучшем случае мог бы только героически погибнуть. Лучше восхитимся его проницательностью, которая помогла ему из многотысячной толпы выделить самую яркую и романтическую фигуру и перепоручить свое задание.

С этой переправы начался самый драматический этап нашего отступления 1942 года. В придонской степи мне не раз приходилось встречаться с людьми, видевшими “коменданта переправы” (так почему-то все Вас называли). Одни говорили, что Вы погибли при взрыве моста, другие – что застрелились, чтобы не попасть в руки немцев, третьи – что Вам удалось уйти последним с моста. Но не было ни одного человека, в разговоре с которым не возникла бы эта тема – тема “коменданта моста”.

Что сказать о себе? Мне не пришлось воспользоваться мостом: я перебиралась через Аксай вплавь. Но благодаря Вам все наши раненые были спасены, точнее, переправлены.

Встреча с Вами на экранах телевизора и кино – всегда огромная радость (к сожалению, во время поездок в Москву попасть в Ваш театр очень трудно).

Но книга “Талант и мужество”, в которой я прочла о Вашем участии в Аксайской переправе, мне многое разъяснила. Радуясь Вашему нынешнему триумфу, я теперь вижу источник той огромной глубины и того неиссякаемого, доброго и светлого юмора, которым окрашена каждая исполняемая Вами роль: не только в Вашем мастерстве, в виртуозности, для которых, кажется, нет ничего невозможного, но и в том тяжелом и славном жизненном опыте, имя которому – война. Отсюда эта веселая отвага, бесстрашие, заработанные всей жизнью. Впрочем, через этот эпизод проясняются и другие судьбы – Никулина, Папанова и многих, многих, первой школой для которых стала солдатская судьба.

“Немногие вернулись с поля”. Так вот от имени и этих немногих и многих не вернувшихся свидетельствую: лейтенант на Аксайском мосту незабываем.

Я понимаю, как Вы заняты, и, конечно, не рассчитываю на Ваш ответ. Я даже не уверена, что Вы до сих пор работаете в Театре Вахтангова. Мне хотелось обратиться к Вам через газету, но считаю, что без Вашего разрешения этого делать нельзя. А очень хотелось бы, чтобы оставшиеся в живых узнали, кто им помог, и порадовались бы тому, что он вознагражден жизнью и счастьем творчества. Для многих Вы до сих пор погибший герой.

Так вот, я не вправе надеяться на Ваш ответ, но прошу хотя бы ответить двумя словами: “Письмо получил”.

С чувством вечной признательности и восхищения,

с фронтовым приветом,

Гурвич Дина Израилевна».

Недавно мы сыграли спектакль «Дядюшкин сон» в двухсотый раз. Часто меня спрашивают, не надоедает ли играть одно и то же столько раз. Конечно, надоедает, но это не значит, что я не хочу играть этот спектакль в двести первый раз. В Театре Вахтангова когда-то шел спектакль «Будьте здоровы!». Он очень нравился зрителям. Я сыграл в нем четыреста раз. После четырехсотого спектакля ко мне подошла моя жена Лена, которая тогда еще не была моей женой, а просто поклонницей, и пожелала от чистого сердца: «Дай бог вам еще четыреста спектаклей сыграть!» На что я так же от чистого сердца ответил ей: «Не дай бог!» И на следующий день написал заявление, что больше не хочу играть в этом спектакле!

В мое время без разрешения училища сниматься в кино не разрешалось, училище должно было знать, кто, где, у кого снимается. Это было важно! Могли и отчислить.

Я никогда не говорю о своих учениках. Я считаю, что взаимоотношения ученика и учителя – это вещь очень тонкая, деликатная. Меня не раз упрекали в этом, мол, почему бы не рассказать… Но я считаю, что я могу учиться у одного, а научиться совсем у другого. И считать его своим учителем, а не того, кто меня учил. Поэтому я могу назвать имена тех, к кому я имею касательство, а считают ли они меня своим учителем, это их право, это их дело: Юрий Яковлев, Леонид Филатов, Юлия Борисова, Григорий Абрикосов, Александр Збруев, Вениамин Смехов, Людмила Максакова, Зиновий Высоковский, Иван Бортник, Юрий Авшаров, Ирина Бунина, сестры Вертинские – Настя и Марианна, Никита Михалков, который у меня отучился один день.

У меня с Никитой Михалковым был смешной случай. Он учился у нас в училище, и я ставил на их курсе отрывок. Он пришел на репетицию, посидел немного и спрашивает: «А можно закурить?» Я отвечаю: «Нельзя». Он: «А почему?» Я говорю: «Ну, если вы не знаете, почему нельзя курить в аудитории, выйдите, подумайте, а потом вернетесь». Больше я его на репетициях не видел. И вот спустя много лет, когда он уже стал известным и маститым, мы с ним вместе выступали на каком-то форуме, и я со сцены говорю: «Вот Никита Сергеевич Михалков какой талантливый человек: всего один раз на третьем курсе у меня позанимался, и вот, пожалуйста, каким артистом и режиссером стал!» В зале стоял хохот!

До «Кавказской пленницы» я играл людей восточного темперамента – например, в фильме «Председатель» с Михаилом Ульяновым я играл полковника Колоева, начальника ГБ области. А до этого еще был фильм, где я тоже играл восточного человека, а потом я перестал принимать эти предложения, потому что я боялся стать артистом только на одни роли – восточные. И вот, когда в «Кавказской пленнице» мне предложили сыграть роль Саахова, поначалу я колебался и отказал Гайдаю. Конечно, я очень хорошо знал эту тему, этот образ, я очень хорошо им владел. Я мог поддержать любой диалог с акцентом.

В «Кавказской пленнице» моему товарищу Саахову пришлось существовать рядом с комедийной троицей Вицин – Моргунов – Никулин. И я долго не верил в свой успех в картине, ведь быть смешным на их фоне казалось просто невозможным.

Сколько было мучений! Как сыграть, чтобы не нарушить жанра комедии и в то же время не быть подавленным этой троицей?

Леонид Гайдай: «Владимир Этуш – очень интересный, яркий талант. Найти такого актера, я считаю, – очень большая режиссерская удача. Юмор своеобразный, не совсем похожий на мой. В этом препятствие для меня как для режиссера. Для примера: если бы я заново снимал свою первую картину “Пес Барбос и необычный кросс”, то Этуш там играть бы не мог. Не потому, что недостаточно ярок как комик. Он слишком тяготеет к реальности, слишком искренен, чтобы пойти на условность “Пса Барбоса…”. Эти трудности его характера, эти споры и стали основой нашей работы на “Кавказской пленнице”».

Леонид Гайдай, строивший сюжет как цепочку трюков, аттракционов, буквально по минутам требовал от актера «смеховой точки». «Владимир Абрамович, не смешно», – говорил он, глядя на секундомер. Я оправдывался: «Леонид Иович, смешно должно быть в результате». – «Когда? После картины?» – «Нет, в результате логики развития сцены». Дело в том, что в этой роли мне не стоило заботиться о внешней характерности. Мою внешность приняли за данность. Поэтому следовало только правильно передать характер современного князя, каким был задуман Саахов. Где-то он добрый и наивный. Но это доброта и наив властителя, живущего и действующего по своим законам.

Он без сомнений приписывал себе право заимствовать у государства все необходимое для своих личных нужд, и это было для него естественным. Вопрос собственности был для него решен при его значении. Всем, что есть в районе, он может распоряжаться, совершенно не задумываясь о праве. И как может быть иначе, он не понимает. Со мной часто разговаривают моими фразами из «Кавказской пленницы», ставшими крылатыми: «шляпу сними», «садись пока», «горячий, совсем белий» и т. д. Многие из этих фраз – моя импровизация, поскольку действительно хотелось выделиться на фоне знаменитой комической тройки. И, таким образом, эти съемки стали для меня своеобразной закалкой в области юмора, ведь закаляться можно не только обливанием холодной водой или пробежкой по утреннему снегу.

С Ниной Александровной Крайновой я познакомился на отдыхе в Хосте и обратил на нее внимание, когда она выходила из моря. Она была родом из Баку и преподавала английский язык. C Ниной я обрел уверенность, спокойствие и любовь, которые я так долго искал. Что такое семейный уют, тепло и забота близких, знал с детства, и мне хотелось, чтобы в мою жизнь эта картинка из детства вернулась.

Мне трудно выделить и рассказать какую-то отдельную историю или отдельный эпизод из нашей с Ниной жизни. Все шло своим чередом, обычным потоком времени. Я работал в театре и училище, а Нина преподавала в институте английский язык и занималась домашним хозяйством. В свободные минуты встречались с нашими общими друзьями, вместе отдыхали, вместе веселились, вместе переживали радости и горести. Родили дочку. И все было хорошо, пока не случилась болезнь Нины. Ее лечили наши друзья Блохин и его коллеги-профессора. И вылечили! Но, к сожалению, болезнь не исчезла бесследно. И Ниночке пришлось испытать не только теплое участие наших друзей, но и несовершенство медицины. В последние годы она очень часто находилась в больнице – случались всякие осложнения. Больница была отличная, врачи хорошие, мне удавалось всякий раз привлекать самых лучших специалистов, но болезнь оказалась неизлечимой, она становилась все разнообразнее и коварнее. Я написал эти строки в больнице, где Ниночка скончалась. Она была необыкновенно внимательной и преданной женщиной, любящей дочерью, женой, матерью и, наконец, бабушкой. Мы прожили вместе 48 лет.

Я пришел в Дом актера до войны – через год после его создания. Я хорошо помню те времена, когда там председательствовали Москвин и Качалов, а потом много лет я был рядом с Эскиными и впитал тот дух и традиции, которыми жил наш Дом. Поэтому после смерти Маргариты Эскиной правление предложило мне возглавить Дом актера и единогласно избрало меня директором Дома. И это было сделано под лозунгом «Сохранить традиции». В сезоне 2011 года в Доме возникли финансовые проблемы, и я предпринял целый ряд серьезных мер для упорядочения финансово-хозяйственной деятельности.

Прошу выбрать председателя и начинать заседание.

Нас с мужем свела сама Судьба. Оглядываясь назад, я вижу, что все события, которые произошли за наши общие восемнадцать лет, будто сплетены в один орнамент. Мне кажется, что я появилась на свет специально для Владимира Абрамовича. Мы прожили в браке ровно восемнадцать лет. 5 марта 2019-го отметили очередную годовщину свадьбы, выпили дома по бокалу нашего любимого Просекко, а 9 марта мужа не стало. Эти годы пролетели как миг. Я сказала в тот наш последний, как оказалось, праздничный день: «Знаешь, все как будто вчера произошло… Жизнь, оказывается, такая быстротечная».

Последний курс Щукинского училища. Нам назначили нового режиссера – Владимира Абрамовича Этуша. Он вошел, нет, влетел в нашу аудиторию и начал знакомиться со студентами. Объявил, что будем ставить отрывок из «Ведьмы» Чехова.

Мы сразу же между собой прозвали его Орел. За его цепкий острый глаз. Ну, и профиль.

В «Ведьме» мне досталась главная роль, и мы начали репетировать. Сначала он позволил нам показать, как мы собираемся играть, как представляем своих героев. Дал нам полную свободу на сцене. Потом он долго обсуждал с нами героев. Буквально каждое слово: почему он думает так, а не иначе, почему ведет вот так, а не эдак. Но самое интересное началось, когда он стал показывать нам, как надо играть. Вот представьте: такой красивый, крупный, мужественный человек изображает мою героиню – дьячиху Раису Ниловну, даму тонкую и эмоциональную. Владимир Абрамович показал ее так, что мы, готовые посмеяться, увидели совершенно точный и абсолютно женский образ. В этот момент, я думаю, мы всем курсом и влюбились в него.

Однажды мой партнер, с которым мы репетировали «Ведьму», пришел на репетицию совершенно несобранным, к тому же все время забывал текст. Владимир Абрамович и так быстро ходил, а тут он практически начал летать в репетиционном зале. Потом вдруг остановился и, как коршун, облокотился на стол. У меня было ощущение, что из его глаз искры летят. Настолько какая-то такая вдруг энергетика прорвалась, что мой партнер на глазах сдулся, просто превратился в какую-то маленькую пылинку.

Он репетировал очень подробно, показывал уморительно смешно. Был требовательным, не терпел опозданий, незнаний текста. Был в этом плане суров.

Что скрывать, каждой из нас хотелось понравиться Мастеру, это было такое чисто женское желание. Но, чтобы понравиться Этушу, надо было знать текст, четко выполнять все поставленные им задачи, без устали работать в репетиционном зале. Только так можно было добиться его расположения. И мы, конечно, все очень старались.

Владимир Абрамович Этуш был совершенно легендарной личностью и как актер, и как человек. К несчастью, большинство людей в нашей стране знают Этуша-киноартиста и совершенно не знают его как театрального актера. А дело все в том, что очень мало показывают, по той же «Культуре», спектаклей, а ведь он действительно легендарный актер Театра Вахтангова. Он относится к той плеяде актеров, которых называют «первачи»: он работал с Рубеном Николаевичем Симоновым, с Николаем Олимпиевичем Гриценко и с очень большой, как принято в актерской среде говорить, актерской обоймой. У него было очень много ролей в театре. И если современный зритель, имеющий возможность пользоваться Интернетом, посмотрит его спектакли, записанные на пленку, то он увидит очень разностороннего актера.

Все-таки если говорить о кино… Его пригласили на роль Саахова. Это не самая значимая его роль, я считаю, потому что его актерская палитра значительно богаче. Но это действительно та роль, которая принесла ему известность, и немалую, потому что, как впоследствии выяснилось, режиссер Гайдай – это наше все в комедии, и поэтому картина эта пережила уже очень многих: и актеров, и ее создателей, – она живет и будет жить, наверное, еще. Но вот так случилось, что конкретность его популярности для зрителей – это товарищ Саахов. И еще стоматолог Шпак из фильма «Иван Васильевич меняет профессию». Опять-таки режиссера Гайдая. А быть вахтанговцем – это судьба. Вахтанговская школа – это яркость, это блестящее владение телом, это любовь к форме! Но не к формачеству, не к формальности в искусстве, а к форме яркой, блестящей, и он абсолютно этому званию вахтанговца соответствует. У Владимира Абрамовича мягкий голос, даже с такими нежными обертонами, но это человек, который прошел такую школу войны! Я преклоняюсь перед этим поколением! Перед этими людьми! Он боевой офицер, награжденный боевыми орденами и медалями. Во время войны ведь тоже некоторые «устраивались». А молодой пацан пошел на фронт добровольцем, отвоевал и захотел служить сцене.

Очень многие из тех, кто прошел суровую школу войны, не любят вспоминать войну. Но все воевавшие артисты стали впоследствии замечательными комиками. Поэтому совершенно не удивительно, что он «брал вес» в комедии. Но у него была внешность специфическая. Он же был не русопятый какой-то дядька, который может и Иванушку-дурачка сыграть, и крестьянина или колхозника! Внешность все-таки для кино имеет важное значение! Внешность была у него такая южная, поэтому его на эти роли и приглашали.

А Карабас-Барабас мог быть совершенно с любой внешностью, тем более Этуш – актер острого рисунка, и когда ему такую бороду приклеили, которая, по-моему, была больше высоты его роста, и брови ему наклеили, оттуда торчали только одни глаза и нос. В Ялте было довольно жарко, и с этой бородой ему не очень просто было обходиться, но он был профи. Поэтому с ним работать было очень легко. У нас с ним было не очень много общих сцен. Была небольшая сцена, когда борода его благодаря стараниям Буратино опутывает дерево, и Лисе Алисе и Коту Базилио приходится ее отпиливать. А еще сцены в харчевне.

Он был занят в репертуаре театра, поэтому у него не было времени постоянно находиться там, где проходили съемки. Он приезжал то в Минск на съемки своей сцены, то в Ялту. Поэтому актерских посиделок каких-то, воспоминаний не было, а столько, сколько я его наблюдала, так сказать, издали, он всегда производил впечатление человека интеллигентного, образованного и довольно-таки мягкого. Но на самом деле он не был мягким человеком. А мягким и нельзя быть в нашей профессии, потому что профессия жесткая. Как говорил Ролан Быков, «чтобы у одного получилось, у тысячи должно не получиться». Поэтому бойцовские качества должны быть и у актера, и у ректора.

Но он Карабаса-Барабаса жутким и страшным не играл. За него борода и усы делали дело. У Владимира Абрамовича и баса какого-то густого не было. У него голос был скорее с некими нотками тенора, чем баритона, я бы сказала. И поэтому я даже не представляю, что и как ему приходилось преодолевать. Во всяком случае, вахтанговцы всегда владели формой и всегда через форму шли к содержанию, поэтому он в этой роли был как рыба в воде.

Я очень рада, что фильм до сих пор пользуется популярностью и любовью зрителей.

Владимир Абрамович прожил долгую жизнь. Дожить почти до 97 лет и не потерять разума и чувства юмора по отношению ко всему! Я ему очень благодарна, что он, будучи директором Дома актера, прислал мне телеграмму, когда я получила Орден Дружбы. Спасибо за то, что прошел войну, такую жестокую, спасибо, что остался жить, спасибо, что актер был такой великолепный, спасибо, что выпестовал студентов. Спасибо за все!

Владимир Абрамович Этуш был одним из моих педагогов по мастерству в Щукинском театральном училище. Он ставил на нашем курсе дипломный спектакль «Золотой мальчик» по пьесе американского драматурга Клиффорда Одетса. Я в нем играл заглавную роль. Работа шла на третьем и четвертом году нашего обучения. Это был период нашего регулярного плотного профессионального общения с Владимиром Абрамовичем. До этого я, конечно, видел его в спектаклях Театра Вахтангова, слушал его выступления на театральных форумах, его обращения к нам, студентам, на институтских собраниях. Он уже тогда был профессором, одним из главных педагогов училища, одним из ведущих артистов театра и вообще человеком высочайшего авторитета. У нас, студентов, он вызывал восхищение как артист, с его темпераментом, яркостью, чувством юмора, мужским обаянием, а как педагог рождал прежде всего страх. Его боялись. Боялись его строгости, гнева, страстности, его горящего взгляда, его стального оглушающего голоса, его сокрушительной энергии. Он вообще был воплощением, так сказать, бури и натиска. Высокий, статный, красивый своей неканонической красотой, жгучими черными выпуклыми глазами из-под нависших грозных бровей, он обладал несомненным магнетизмом и при этом внушал ощущение опасности. Все знали, что он ушел добровольцем на фронт, храбро воевал, но и в мирной нашей институтской жизни в нем было что-то офицерское, воинственное… В общем, когда мы узнали, что на нашем курсе один из дипломных спектаклей будет ставить Этуш, мы насторожились. Была смесь радости и тревоги…

Мы начали работать. Было трудно. Было очень интересно. И чрезвычайно полезно. Герой, которого я должен был играть в спектакле, казался поначалу крайне далеким от меня по внутреннему складу и поступкам. Резким, агрессивным, отчаянным и непредсказуемым. Приходилось копаться в себе, анализировать, вспоминать, вытаскивая и развивая с помощью фантазии какие-то несвойственные мне проявления, краски, интонации, мысли. Психоанализ – кропотливое, подчас мучительное дело… Этуш внимательно и подробно разбирал каждую роль, каждую сцену, каждую реплику. Много показывал как артист. Показывал очень убедительно, мощно, эмоционально. Наверное, кому-то такие показы могли помешать, закрепостить, подавить. Мне, наоборот, это помогало. Тут, мне кажется, имеет значение совместимость индивидуальностей ученика и учителя, схожесть природы, энергетическое родство и т. д. Я очень хотел сыграть эту роль. Зажить жизнью моего персонажа, стать им, перевоплотиться в него, уйти от себя привычного, как бы переродиться. Это превратилось для меня в, своего рода, идею фикс, на какое-то время стало целью моего существования. Короче говоря, я был очень заточен на работу, проявлял добросовестность и инициативу.

Владимир Абрамович видел это и поощрял меня. В результате у нас сложились добрые и доверительные отношения, и мы с ним работали азартно и радостно. Спектакль имел успех. Мы любили играть его. По-моему, Этуш был им доволен. Вообще, эта работа сформировала мои с ним отношения на всю жизнь, и Владимир Абрамович не раз называл мое имя в числе своих любимых учеников. Для меня это было очень важно, поскольку главной моей проблемой, особенно в те времена, была неуверенность в себе. Я ведь сгибался под тяжестью своей оглушительной фамилии. Мой великий отец был тогда в зените славы, а я еще почти ничего не умел. Замечательный педагог Владимир Этуш очень помог мне тогда в моем человеческом становлении, в укреплении моей профессиональной уверенности и свободы. Я сам преподаю уже около 50 лет и знаю, как важно и как порой трудно разгадать природу ученика, помочь ему найти собственную дорогу и уверовать в свои возможности.

Став актером, я нечасто встречался с Владимиром Абрамовичем. Поскольку мы были разных поколений и работали в разных театрах, то и «компании» у нас были разные. Непохожими, а порой и противоположными были наши художественные пристрастия и взгляды на театр. Но эта подробная и длительная встреча тогда в институте навсегда оставила след в моей жизни, и я считаю Владимира Абрамовича Этуша одним из важнейших и драгоценнейших людей моей профессиональной судьбы.

Когда я только собралась поступать в Щукинское училище, мама начала меня допрашивать: кто набирает курс, кто мастер? Я говорю: «Я не знаю, кто мастер». Она: «Ну ты спроси хотя бы фамилию». А я отвечаю, что не знаю, видела какого-то человека, видимо, он набирает курс: высокий, черный, с огромными черными глазами и с очень таким выразительным носом.

В общем, никак не могли разобраться, кто набирает курс.

В результате, когда меня пропустили на туры, меня приняли, выяснилось, что курс набирает Владимир Абрамович Этуш – это был его первый опыт и последний. Он больше никогда курс не набирал.

Он набрал очень разношерстный по возрастному составу курс, ведь тогда мне и Вене Смехову было 16, а у нас были и Белявский, и Высоковский – те, которые уже имели одно высшее образование и хотели получить второе – театральное. И вот такие разновеликие возрастные категории привели к тому, что, например, Белявский, Высоковский и примкнувшая к ним я хотели постичь тайны мастерства, а Бортник и Збруев – это была просто шпана. Самая настоящая.

Нашим дипломным спектаклем, который Владимир Абрамович поставил, было «Горячее сердце», причем поставил он спектакль очень хорошо. И с юмором, и назначил он всех замечательно…

А когда мы стали показывать кафедре, то случилось непредвиденное. В спектакле есть сцена, когда дворник Силан метет господский двор, а у них перед этим пропали огромные деньги, и вот этот Силан должен был по идее говорить: «Вот где у меня эта пропажа!»

А ректором тогда был Борис Евгеньевич Захава. И вот начинается показ, сидит ректор, сидит кафедра, открывается занавес, и Крючков Женя – исполнитель роли Силана – начал мести. Метет двор, метет минуту, метет вторую, проходит пять минут, все метет, проходит 10 минут, Захава кричит: «Занавес!» Выяснилось, что Женька Крючков был вдрезину пьян.

Я думаю, что Владимир Абрамович пережил непростые минуты своей жизни. Больше он курса никогда не набирал.

Главное, чему я у него научилась, – это актерская внутренняя сосредоточенность и дисциплина – он нас абсолютно к этому приучил. Он входил в аудиторию, и у него была папка, он ее так бросал на стол, что мы все вздрагивали и ждали, что будет дальше. И какая-то внутренняя подтянутость в нем всегда присутствовала – так что ему остается низко поклониться и сказать спасибо большое за уроки.

Он был всегда безукоризненно одет и вызывал если не восхищение, то удивление, потому что, конечно, не все придерживались таких правил.

Мы, его ученики, по-прежнему все очень дисциплинированные и дико раздражаемся, когда кто-то не дисциплинирован. Вот это мы от Владимира Абрамовича унаследовали.

Даже когда кажется, что ты отбился от рук и ушел от учителя далеко, все равно – это неправда. И где-то на путях личных заблуждений ты встречаешься с кем-то из своих старых друзей и начинаешь разговаривать о том, что было вчера, сегодня, – и получается, что наши учителя с нами всегда.

Владимир Абрамович Этуш – фронтовик, во-первых: значит, очень сильный человек. И если даже почитать внимательно Интернет или книжку Этуша, то оказывается, что он был не просто боевой офицер, но он бывал человеком, который спасал. Спасал свою часть каким-то личным своим прорывом. Нашу часть он принял очень молодым для педагога – вокруг были весьма уже серьезного возраста ученики Вахтангова, а Этуш был учеником учеников, а мы, значит, ученики ученика учеников Евгения Вахтангова. Вот здесь, в Театре на Таганке, Евгений Богратионович идет за Станиславским, а потом после этого – Мейерхольд и Брехт. И вахтанговская школа, откуда родом и Юрий Петрович Любимов, и вот этот благословенный театр, – она, по-моему, в лучшую сторону отличается от других школ, потому что взяла на вооружение как систему психологического реализма, углубленного отношения к образу, так и праздничное отношение к жизни и к театру.

Так вот, мы учились в школе вахтанговской, где и Станиславский, и Мейерхольд, и Таиров были весьма почитаемы. Вахтангов, как говорят теоретики, был золотой серединой между Станиславским и Мейерхольдом. Владимир Этуш – яркий пример актера «праздничного» театра, и на сцене Театра Вахтангова он очень ярко проявился сразу – еще молодым, в спектакле «Два веронца». Помирали зрители, и мы – актеры будущие, когда видели, как два друга и два, кстати, фронтовика – Максим Греков и Владимир Этуш, – играли двух слуг в «Двух веронцах» и очень смешно разговаривали – трогательно и наивно.

Когда мы учились, мы побаивались Этуша, потому что он был суров, а потом выяснилось, что он был суров, прежде всего, к самому себе. Наверно, это очень важное свойство – большой, суровый, отчасти интровертный, скрытный и одновременно замечательный хозяин, замечательный говорун за столом, очень талантливый застольный тамада и человек какого-то счастливого застолья, переживший очень много довольно страшных потерь, доживший до своих 90 с лишним лет, вот так умеет счастливо смеяться. Актеру, очевидно, необходимо с самых первых шагов внушать, чтобы он далеко не уходил из детства. Хорошие актеры – это те, которые не расстаются со своим детским садом, в метафорическом смысле слова. Значит, это люди праздничной, наивной открытости и беззащитности перед суровостью реализма. Как говорил один великий философ: искусство спасает от правды жизни. Наверное, это и было главным.

Во-вторых, он был совершенно окончательным, главным, ответственным за дальнейшее развитие судьбы и сюжета каждого из своих учеников. Окончательная ответственность – вот что, наверное, нас и подкупало, и тревожило, когда он сердился. И вместе с тем он нас смешил и рассказами какими-то… А особенно было здорово, когда Этуш ставил на нашем курсе дипломный спектакль «Горячее сердце». И обо всех героях Островского: Курослепове, которого замечательно играл Юрий Авшаров; Матрене, которую играла Ира Ложкина; и дураке и воре Наркисе, которого играл я, – он нам рассказывал через какие-то наблюдения в жизни, анекдоты даже, о характере людей и в меру наивных, и вместе с тем нехороших. Чего же еще надо?

Когда театральный педагог учит, когда он учит на примерах, на практике, конечно, он занимает какие-то черты у тех, кого демонстрирует или о ком забота его, чтобы студенты это сыграли. И когда он это показывает, или когда он вас подталкивает, или когда он подсказывает, то, конечно, он молодеет. Я наблюдал, как Этуш был в гостях на одной передаче, сидел, внимательно слушал, а потом вдруг начинал смеяться – и сразу становилось очень хорошо. Когда Этуш смеется – это вообще большая радость, именно потому, что он не смешливый, а очень сосредоточенный человек. И, повторяю, – очень ответственный. Кроме того, у вахтанговцев одно из самых главных качеств, которое они друг в друге ценили всегда, – это чувство юмора. Нельзя относиться к жизни серьезно, может быть, потому что жизнь – это очень короткий промежуток между небытием и уходом из жизни. Люди такой мудрости хорошо это понимают, и поэтому жизнь их вызывает веселое настроение. Да, мы здесь ненадолго, но зато сколько мы можем интересного рассказать людям, мы можем утешить людей, юмором очень хорошо можно утешить людей в их, в общем-то, довольно безрадостной жизни.

В характере Этуша ничего из ряда вон выходящего нет. Это то, что держит любого настоящего артиста на земле. И на театральной земле, и на киноэкране: человек учится у жизни, человек внимательно читает текст, человек, я имею в виду, актер, человек тире актер, слушает режиссера, и происходит что-то, что мы объяснить не можем. Объясняют критики, объясняет молва. Этуша вот называют Сааховым, потому что он, сыгравший массу замечательных ролей, в этом фильме, как бы это сказать, прорвал или опрокинул какую-то верхнюю планку и вошел в число самых любимых. Не знаю, думаю, что ему было это приятно все-таки, даже когда это повторяют все время. Как у меня спрашивают: «Вам не надоело, что вас все время называют Атосом?» Ну, конечно, надоело, но мне же приятно, когда снова показывают фильм, который нравится всем, и мне нравится, и моим друзьям-мушкетерам. Так что это норма – то, что актера, который много играет, узнают по одной роли.

Владимир Этуш – прирожденный учитель, но и прирожденный мучитель, прежде всего – самого себя. Он даже до конца не мог поверить, что из 34 студентов первого курса на второй курс он перевел только 20 человек. 14 он отчислил, каждого по разным причинам: кто-то вообще не годился в актеры, кто-то вызывал в нем личное раздражение. Думаю, что и я вызывал в нем некоторое раздражение тем, что был застенчивым. Я очень осторожно выходил на сцену, где царствовали люди старшего возраста, я был самый младший. И я, и Люда Максакова. Думаю, что сомнения у 35-летнего молодого педагога и во мне, и в Максаковой, и в Саше Збруеве были. Но ответственность, повторяю еще и еще раз, была такова, что он должен был как можно раньше пресечь вот это безумное стремление на сцену, а теперь – на сцену и на экран, с тем чтобы человек не был несчастен, чтобы судьба его не покарала за неправильный выбор. И это он увидел в каждом из нас, так что это нормально. Но если на других изгнанников с курса это оказало правильное влияние и они ушли в другие сферы деятельности, то и для прекраснейшего Саши Збруева, и для прекраснейшей Людмилы Васильевны Максаковой, и для меня, грешного, это, конечно, великий подарок. Особенно для нас со Збруевым, потому что нас отчисляли и оставили вольнослушателями на полгода. За эти полгода я пахал землю, я рыл носом эту фабрику грез, чтобы добиться того, что мне нравится в других. А я уже сказал – чего. Вот этого свободного проявления, как у детей.

Это была его любимая присказка. Как только над кем-то из студентов сгущались тучи – что говорить, молодость есть молодость, и все в нашей школе немного… хулиганили, – появлялся Этуш и своим красивым строгим голосом произносил: «Полетят невинные головы!» Было и страшно, и смешно. Но он вот такой, Этуш…

Я, когда пришел в «Щуку», был очень зажат, потому что чувствовал, что много не знаю из того, что должен был знать. Этуш постоянно повторял, что актер должен быть образованным. Так что у нас на курсе общие экзамены были не менее важны, чем испытания по актерскому мастерству.

Владимир Абрамович был всегда безумно элегантен, в очень красивом костюме, в отглаженной рубашке, в прекрасно подобранном галстуке – в общем, выглядел очень аристократично.

Мы все его очень уважали, очень любили, но и боялись. Он был иногда очень недоступен. Он сам по себе был отдельной фигурой. Был очень-очень строг.

Предположим, показывали какой-то отрывок. Он никогда не хохотал, не проявлялся так открыто, а слегка улыбался, подсмеивался немножечко. Очень хорошо помню: всю неделю готовишься, показываешь этюд, а потом ждешь этого разбора… Тут нужно зажать свое самолюбие. Потому что могли прозвучать очень резкие слова. Владимир Абрамович мог сказать довольно сурово: «Не знаю, не знаю… Вам еще далеко до плюса. Очень-очень далеко. Давайте, работайте. А то будем прощаться». У него сочеталась его суровость, какая-то неприступность, и в то же время когда ты разговаривал с ним, то понимал, о чем он говорит, и он тебя этим не пугал, не наставлял, а добивался, чтобы до тебя дошло то, что говорит тебе педагог. И что тебе будет это только на пользу, и ты это понимал.

И за четыре года обучения я понял, кто я такой. Я понял, что характерность, которой владел Владимир Абрамович, – это тоже моя дорога. Потому что благодаря ему я полюбил вот эти характерные роли.

Я благодарен Владимиру Абрамовичу за то, что он за четыре года не выгнал меня из института, потому что нас было 30 с лишним человек, а окончило, наверное, 27–28. Я помню, как преподаватели совещались в конце учебного года, кого надо сокращать. И мы с одним товарищем из нашей студии подкрались совсем близко к дверям (они были чуть-чуть приоткрыты), и, когда говорил Владимир Абрамович, я чувствовал, как будто я раздет, – настолько досконально он рассказал обо мне все: что я могу, что не могу, стоит мне учиться или не стоит. И я остался учиться: нас с Веней Смеховым из вольнослушателей перевели опять в студенты.

И вот дошла очередь до моего товарища, с которым мы вместе стояли под дверью. Когда стали его разбирать, он меня схватил за руку так жестко, будто клещами. Я смотрю, а он прислонил голову к стене, и превратился в такого человека без мышц, и стал оседать, терять сознание. Я его как-то поддержал, он вышел с абсолютно белым лицом. Было страшно на него смотреть, потому что решалась его жизнь, судьба. Но все было по-честному. У Владимира Абрамовича все и всегда было по-честному.

Все преподаватели у нас были очень сильные, талантливые, уважаемые актеры. Но появление в аудитории Этуша всегда значило нечто особенное. Все тщательно готовились, приходили заранее, настраивались и пытались превратиться в одно большое ухо. Опаздывать к Этушу никто не решался. А если такое происходило… Студент осторожно приоткрывал дверь, заглядывал и просто боялся переступить порог. Этуш говорил: «Ну давайте, заходите-заходите. Что вы нам голову свою показываете». Опоздавший, конечно, заходил. И после этого Владимир Абрамович целую лекцию читал про то, что такое опоздание. И после он обязательно обращался к этому студенту: «А теперь идите туда, откуда пришли. И подумайте хорошенько, можете вы быть артистом или нет».

Он всех любил, ко всем был одновременно и строг, и очень внимателен. Я запомнил его фразу, которую он говорил, когда был недоволен нашими работами, этюдами или кто-то из нас балбесничал: «Полетят невинные головы!» А я такую школу прошел арбатскую, что мне все было нипочем. Но, когда я поступил к Этушу на курс, я стал очень меняться. И стал меняться и благодаря ему, и глядя на него.

Я слышал впервые какие-то слова великого артиста, который говорит правду, не скрывая ничего. Он был резким, и он знал об этом и не позволял себе доходить до какого-то верха, чтобы не посадить человека в лужу.

Я, например, долгое время не знал, что он был на войне. И та закалка, что он получил на фронте, и то, что он видел настоящую боевую смертельную жизнь, – все это осталось в нем. Он знал, почем фунт лиха.

Владимир Абрамович очень чувствовал юмор и в неприятных ситуациях находил такие слова, чтобы весь курс покатился со смеху.

Однажды Саша Белявский, мой однокурсник, пришел на какую-то лекцию со своей девушкой, и она очень отвлекала внимание, потому что была хороша собой. И все ждали замечания Этуша и даже разгрома. Но ничего такого не было – он сделал вид, что ничего не заметил. Только бровью своей соболиной повел! Очень мудрым был.

А еще он очень заразительно смеялся. И если он хотя бы начинал улыбаться – его настроение подхватывали все. Хуже было, когда он не смеялся. Показывают ему этюд или отрывок, претендующий на какой-то юмор. Он смотрит не отрываясь. Все студенты смеются, а Этуш – нет. Даже не улыбается. И когда заканчивался отрывок, он заключал: «М-да, очень смешно было».

Помню еще один момент… На курсе существовал строжайший запрет играть пьяных и даже слегка выпивших людей. Ни в коем случае! Теперь я понимаю почему. Педагоги считали, что мы на втором курсе не сможем понять и адекватно сыграть пьяного человека. Ведь это очень сложный механизм – пьяный человек. Его сыграть под силу только крупному актеру. И вдруг Олег Якушев показывает этюд, где играет пьяного. Только он закончил, воцарилась литературная тишина. Все замерли в ожидании грозы. А мы уже знали, как может взорваться Этуш. Но Владимир Абрамович коротко сказал: «Категорический запрет играть пьяных остается в силе. Но если так, как Якушев, – тогда можно».

Однажды у моего брата, актера Театра Вахтангова Евгения Федорова, была премьера. Это был дневной показ.

И я зашел в учебную часть, что-то наврал, сказал, что голова болит, и меня отпустили. А я, конечно же, пошел в театр. В антракте вхожу, не прячась, и меня увидели люди, от которых зависело мое пребывание в «Щуке». Меня вызвали в деканат, там был и Владимир Абрамович. Он молчаливо выслушал мое алиби… И меня не выгнали.

Моя жизнь целиком и полностью была сконструирована Владимиром Абрамовичем, благодаря ему я многое поменял в своей жизни, ко многому по-другому стал относиться.

У Владимира Абрамовича всю жизнь было желание побеждать, все время быть первым и добиваться этого. Он всю свою биографию сделал сам: вероятно, сказывалась военная закваска. Он пошел добровольцем на фронт, воевал, был ранен и выжил. Он в прямом смысле слова военный человек. Сила воли у него была огромная.

Я никогда не забуду, как мы с Владимиром Абрамовичем играли его последний спектакль «Бенефис», который был поставлен специально для него.

Он уже сыграл «Окаемовы дни» в солидном возрасте. И понятное дело, что в юбилей ему хотелось сыграть что-то новое. Вот тогда и возникла эта идея со спектаклем «Бенефис». Начались репетиции. Мы видели, как ему тяжело дается репетиционный процесс. И в какой-то момент у нас, участников спектакля, создалось впечатление, что до премьеры просто дело не дойдет. И мы пошли к директору с просьбой остановить постановку спектакля. И директор, Кирилл Игоревич Крок, тогда сказал: «Ну, хотите, я встану на колени? Только сыграйте, пожалуйста. Один, два раза, и потом, если он не сможет играть, мы этот спектакль снимем». Но как только мы выходили в зал, звучали аплодисменты, которые всегда сопровождали Этуша, как только он появился на сцене, в нем сразу просыпался азарт! Сразу горел глаз, появились азарт и воля – та самая воля к победе.

Были моменты, когда он плохо себя чувствовал, и уже было тяжело играть, и трудно давалось каждое слово. Тогда даже Лена – жена его и хранительница – говорила, что, наверное, надо снимать спектакль. Но тут уже мы настаивали: пусть играет столько, сколько может. Публика все равно будет рада видеть его на сцене, она за этим сюда приходит. Он же не просто артист, он – всенародно любимый артист, а это большая разница. И мы играли этот спектакль с большим успехом два года, до самой его смерти. По иронии судьбы в тот день, когда мы с ним прощались на сцене театра, он должен был выйти на сцену именно в этом спектакле.

Он был строг, иногда даже жесток. Но всегда справедлив!

Вспоминаю свое первое рабочее лето в театре. Театр Вахтангова находился в Новосибирске, а потом в Томске на длительных гастролях. Я, как и все молодые актеры, выходил в массовках. Евгений Рубенович Симонов, главный режиссер, считал, что там, на гастролях, я быстрее познакомлюсь с труппой и войду в коллектив. Между переездом из одного города в другой образовалось несколько свободных дней, актеры театра разъехались – кто на съемки, кто на отдых, в общем, к началу гастролей в Томске вдруг оказалось, что весь репертуар сыпется – нет ни одного спектакля с полным набором исполнителей.

Раньше было принято открывать гастроли спектаклем «Мистерия Буфф» по пьесе Владимира Маяковского. Но исполнитель роли Вельзевула Николай Дмитриевич Тимофеев не успевал прилететь со съемок, и Симонов – а он был режиссером спектакля – вызвал меня, велел срочно выучить роль и ввестись в спектакль. В то лето в Томске стояла страшная жара, актеры приходили на репетицию в легких летних одеждах. Все мне доброжелательно помогали и подсказывали.

И вот наступил день спектакля. Меня нарядили в костюм черта, на сцене построили декорации. Вместо пианистки за роялем, которая подыгрывала на репетициях, – оркестр. Актеры – а на сцене были две свиты, чистые и нечистые, – были загримированы и одеты в костюмы. Я никого не узнавал! Меня сковал такой ужас, что я забыл все слова. Рядом со мной из группы «нечистых» – артисты Владимир Этуш и Алла Казанская. Шепчу им: «Какая моя первая фраза?» Этуш подсказывает: «Черти мои верноподданные… Ты что, слова забыл? Сейчас выйдешь на сцену – все вспомнишь!»

Начинает играть оркестр, а у меня во рту все пересохло, и я не могу произнести ни слова. Я не помню роли! Тут мне аккуратно начали подсказывать, кое-как я выдавил из себя слова, смотрю на Этуша и Казанскую и понимаю, что провалился, ничего из меня не выйдет, я должен уйти из театра! После окончания спектакля я убежал куда-то за сцену, спрятался в кулисах, четко понимая, что сейчас я пойду в гостиницу, соберу чемодан и уеду отсюда навсегда.

Кое-как доиграл маленькую сцену в последнем акте. На следующий день меня вызвали к Симонову. Он был в гневе: «Я тебе доверил роль, а ты не выучил слова!» Меня выставили за дверь, а сами режиссеры и актеры – в том числе Владимир Абрамович Этуш – остались решать мою судьбу. И я слышал, как режиссер Владимир Владимирович Иванов и Этуш уговаривали Симонова дать мне возможность сыграть второй спектакль: «У него был шок, он знал роль назубок, но от страха все забыл!» Опытные педагоги, актеры, они понимали, что такое может случиться с новичком, который первый раз выходит на сцену.

И был второй спектакль, и все прошло прекрасно. Моя благодарность до сих пор Владимиру Владимировичу Иванову и Владимиру Абрамовичу Этушу не знает границ…

Конечно, побаивались его партнеры на сцене, потому что он на сцене мог сказать «Не выходи» или «Побыстрее говори», и некоторые партнеры не очень любили с Владимиром Абрамовичем играть.

Он одновременно был очень трогательный. Однажды мы играли в одном спектакле – «И дольше века длится день» – одну роль. Сначала он был назначен на нее, выпустил спектакль, а потом сказал, что не очень хотел бы эту роль играть. И ввели меня. Потом с этим спектаклем были гастроли в Чехословакии, на гастроли взяли его, а не меня. Было обидно, но я понимал, что это Этуш. Когда он вернулся, подошел ко мне в буфете, вынул какой-то сувенир: «Это тебе – ты должен был поехать». И вручил мне этот чешский сувенир. Мне это было приятно.

Я знаю, что, уходя с поста ректора вахтанговского училища, Владимир Абрамович хотел видеть на своем месте другого человека, не меня. Но так сложилась жизнь, мне пришлось взять бразды правления вахтанговской школой после Этуша. И еще раз поразиться работоспособностью и огромной волей этого человека! Его вклад в развитие училища просто безмерный!

Этуш возглавил наш вуз, пожалуй, в самое тяжелое за всю его историю время. Начало 90-х, в стране все разваливалось, театры, вообще искусство оказались на обочине жизни, денег не было. Но Владимир Абрамович в это сложнейшее время так вел наш корабль, как будто вокруг была спокойная мирная жизнь. Он нашел спонсоров, которые выделили средства на поддержку педагогического коллектива, ведь зарплату не платили месяцами. Дети преподавателей получали подарки, им устраивались праздники на Новый год – мои дети тогда были маленькими, я хорошо помню это время. Этушу удалось присоединить к училищу соседнее через дорогу здание – а это было историческое здание бывшей Шаляпинской студии, – сделать там ремонт, открыть новые аудитории и учебную сцену. Переезд в новый дом он превратил в настоящий праздник: из старого исторического здания в теперь уже наш новый корпус шла колонна студентов, которая несла огромный сундук. Вокруг горели факелы, как в Средневековье, движение в нашем переулке было остановлено. Наконец, сундук торжественно внесли в новый корпус, и Владимир Абрамович сказал: «Теперь это наш дом, и пусть в нем живет ДУХ ВАХТАНГОВСКОЙ СЦЕНЫ». Сундук открыли, и этот ДУХ был выпущен на свободу в новом пространстве.

Он и сейчас жив, этот дух. Как и память о великом артисте, который всю жизнь служил этому театру и прославлял его.

Мне повезло: я много лет выходила на сцену с этим великим артистом в спектакле «Дядюшкин сон». Для меня вообще это судьбоносный спектакль. И космическое испытание.

Владимир Абрамович – человек, с которым вообще очень трудно, а мне особенно: это мой ректор, народный артист и просто недосягаемая высота. У нас был конфликт с Владимиром Абрамовичем во время одной из репетиций этого спектакля.

Однажды мне пришлось привести с собой в театр сына – не с кем было его оставить, и я попросила моего учителя и режиссера спектакля Владимира Владимировича Иванова разрешения взять Владика с собой. Ребенка посадили в оркестровую яму, и он там тихо сидел какое-то время.

Потом что-то случилось, он задел то ли стол, то ли стул, раздался шум, а в это время Владимир Абрамович как раз произносил свой текст, из-за шума сбился и был очень сердит. Он подошел к оркестровой яме, глянул в нее своим грозным взглядом и строго, громко сказал: «Ты мне помешал!» От страха сын… описался.

А я с собой ничего поделать не могу, когда речь идет о моих детях. Я схватила Этуша за запястье и сильно дернула его за руку. Ну и… сказала все, что считала нужным сказать в тот момент. Взяла сына и повела его в гримерку переодеваться. Следом пришел взволнованный режиссер. Я вся в слезах: как я могла, какое имела право кричать на своего партнера, моего кумира, моего ректора! Иванов спросил сочувственно: «И что ты теперь будешь делать?» Как что? Извиняться! И на ватных ногах я пошла в гримерку к Этушу. Пересекла сцену, попала на мужскую половину, постучала в его дверь. Владимир Абрамович сидел задумчиво перед зеркалом. Не знаю, что на меня нашло, но я с порога выпалила: «Знаете что? А я вас совершенно не боюсь!» Еще и пальчиком погрозила. И вышла вон. Но не успела я отойти от гримерки на полметра, как услышала громкий смех. Владимир Абрамович смеялся!

С этого момента все вопросы нашего дальнейшего общения были сняты. На следующий день на репетиции мы работали так, как будто ничего не произошло. И никогда больше не вспоминали эту историю. Он не потребовал извинений (а мог бы, и был бы прав!), не унизил, не поставил на колени. Он просто сделал вид, что ничего не случилось…

И он очень мудро, по-отцовски повел себя, и он немножко двери мне приоткрыл, и я увидела отца своего. Мой папа – очень жесткий человек, очень требовательный, но те, кто допущен до папиной души, влюбляются в него безоговорочно и навсегда. Вот и Этуш очень похож на него!

Нежный, ранимый, заботливый, фантастический человек, который в такой броне, что редко кто его знал без этой брони. Я, к счастью своему, знала, мне было разрешено…

Он очень требователен в профессии: ты должен быть идеален, ты не имеешь права заходить на его территорию, ты не имеешь права на опоздание. И мне бесконечно это нравится, и я это поддерживаю. Я считаю, что театр – это строжайший закон, это армия, иначе все развалится. Вот поэтому эти строгие люди, наши народные, которые рядом с нами существовали, и держали высокую планку и никому давали спустить ее вниз хотя бы на миллиметр.

А еще Владимир Абрамович страшный хулиган. Он мог импровизировать, он мог «подставить» тебя на сцене, вызывая на совместную импровизацию. И он получал несказанное удовольствие, глядя на тебя, на результат этих экспериментов своих. Чтобы Владимир Абрамович с тобой похулиганил, ты должен был заслужить эту честь! Он должен был захотеть с тобой играть в эту игру. И со мной он играл в эту игру, за что я ему несказанно благодарна.

У него был замечательный кусок в спектакле, когда он говорил: «Вы знаете, меня безумно мучает геморрой». Так говорит князь у Достоевского, а дальше Владимир Абрамович продолжал: «Понимаете, начинается все вот отсюда». И показывал, откуда это все у него начинается. Это уже он придумывал, и это было очень смешно. Чем закончится этот монолог, я никогда не знала и поэтому всегда была начеку. Он раскалывал, он мог посмотреть, он мог сделать паузу. Он, конечно, никогда не менял Достоевского до неузнаваемости, но умел его удачно дополнить! Любую сцену этого спектакля – разбуди нас ночью, мы могли сыграть. Но если он был в хорошем настроении – то он мог так его развернуть, что ты – оп, и купился. И начинался вот этот пинг-понг, импровизация, это счастье необыкновенное.

Не надо забывать о солидном возрасте, в котором он играл этот спектакль! Он герой, настоящий герой. Это поколение фантастическое – вот этих наших людей-пароходов, как я их называю. Он никогда не опаздывал, он всегда был готов, он всегда в гриме, он всегда в костюме, он приезжал в одно и то же время, в одно и то же время одевался, обувался, гримировался. Он всегда был собран даже в свои 90 и старше.

Я с Владимиром Абрамовичем встречалась только в одной работе, мы сыграли вместе только один спектакль – но какой легендарный! Я не хочу никого обижать, театральных работ у меня много, но «Дядюшкин сон» – это бриллиант в моей коллекции, и счастье для меня, что он был моим партнером. Подумать только: играть такому человеку, как Владимир Абрамович, князя-идиота! Играть человека, которого раскрутили, женили, оболгали, человека, над которым смеялись и покатывались зрители! И вдруг он выходит в финале и говорит: «Господи, прости мою грешную душу. Почему эта жизнь так коротка?» И в зале уже другая атмосфера! И эти зрители, которые только что смеялись, уже плачут, они платки достают – я сама видела это не раз.

Это высочайшая, с моей точки зрения, актерская работа.

Он работал до последнего дня. Был очень активен. Он принимал участие в жизни училища, он до последнего времени интересовался жизнью Дома актера, он постоянно находился в работе. Они очень много ездили с Леной, ему был интересен мир и все, что в нем происходит. А как он выглядел! Здесь я не могу Леночку не вспомнить, она большая умница. Как он всегда элегантно был одет, как от него пахло дорогим парфюмом, как он был ухожен, какие у него были роскошные руки. Он до последнего дня оставался интересным мужчиной и никогда – стариком!

Он очень любил подкалывать. Да, часто этот юмор был жестким и даже злым. Обижались на него. И многие боялись. Редко кто ему перечил.

Но он чувствовал абсолютно точно, когда терпение оппонента закончилось. И в этот момент он тебя как бы обволакивал, обкладывал ватой, и ты терялся. И делал он это непредсказуемо и неожиданно.

Но мне с ним было легко общаться. Потому что, повторюсь, он был очень похож на моего отца.

Мой папа – тоже чистокровный еврей. А это очень требовательные мужчины, они особенно требовательны к детям своим. В семье это вообще совершенно неописуемое самопожертвование со стороны мужчины. То, что я вижу в папе моем, я видела и во Владимире Абрамовиче.

Мама у меня умерла давно, и мы как-то с ним говорили про его новую жену – про Татьяну Михайловну, и отец говорит: «Знаешь, мне так повезло, у меня что одна, что вторая женщина – реки». Я говорю: «А что ты имеешь в виду?» А он отвечает: «Ну, вот она наткнулась на камень, а в следующий раз ее течение пойдет справа или слева от него».

Вот мне кажется, что у Владимира Абрамовича такие же отношения с Леной. Он был очень благодарный человек. И если ему не перечить бессмысленно, если человек рядом стоящий, любит и не самоутверждается – он сторицей заплатит за это.

Вот и Лена. Она всегда рядом, всегда то с водицей, то с таблеточкой, то с бутербродиком, то с чаем. Она очень заботилась о нем, и очень приятно было за этим наблюдать. Нежнейшая… ну, как – огромная глыба, вокруг которой бегала Лена: то просила не пить лишний бокал вина, то не есть этот кусочек торта. С ним, конечно, жить-то нелегко было, но Лена этого и не замечала! Покажите мне мужчину, которому будет неприятно, когда его так любят.

Я никогда не видела его сдавшимся, никогда. Я иногда видела его молчащим. Видела, как он сидит за кулисами, закрыв глаза, и я понимала, что он не очень хорошо себя чувствует. Он очень мощный человек, он никогда не жаловался и не нагружал своими проблемами других.

Ну, таких просто нет! Он король. А мы – его свита.

У меня с Владимиром Абрамовичем отношения складывались… сложно.

Он работал педагогом и ставил отрывки у нас на курсе. Это были очень эмоциональные репетиции, когда стулья летали по залу, но те, с кем он ставил эти отрывки, всегда его любили. Потом он очень дружил с Аллой Александровной Казанской, нашим руководителем курса. Мы, хотя и побаивались его, считали все-таки «своим» человеком. А когда учились на четвертом курсе, Этуш стал ректором школы. Со всей решительностью, смелостью и хваткой он взялся за наведение порядка в училище. И вот тут уже все трепетали перед ним, особенно, конечно, первокурсники, а мы, выпускники, честно сказать, не очень понимали, что изменилось. Ректор сердился на нас за наше вольнодумство и свободомыслие. Курс у нас был очень сильный, студенческий спектакль «Зойкина квартира» вошел потом в репертуар Театра Вахтангова. Это был всего третий случай за всю историю училища. И после такого больше пока не случалось. Мы все немного звездились от этого, а Владимир Абрамович никакой звездности не признавал – наоборот, ругал нещадно за проявление любого зазнайства.

Сам хотя и был до мозга костей Актером, виртуозно развлекающим публику, он всегда все делал по правде. Он был удивительно бесстрашным человеком, он никогда ничего и никого не боялся. Мне кажется, как человек, прошедший войну, он знал что-то такое о жизни важное, что позволяло быть таким. Мне рассказывали, что, когда в театре случались обличительные партийные собрания, когда кого-то наказывали, критиковали за антипартийность и всякое такое, он мог проголосовать один против всех. Потому что считал себя правым, и никакие авторитеты эту его уверенность поколебать не могли. Рассказывали о другой истории. Когда была попытка рейдерского захвата здания Дома актера на Арбате, он, тогда директор Дома, вышел один к вооруженной толпе и потребовал, чтобы бойцы-охранники сняли свои маски и убирались отсюда. И они сняли и ушли, посрамленные настоящим солдатом и человеком. В этом весь Владимир Абрамович!

Он считал себя всегда правым, потому что поступал по правде. Даже когда он был не прав – он все равно был прав, вот такой парадокс. Однажды мы играли «Закат» – музыкальный спектакль, где у Владимира Абрамовича была большая яркая роль Арье Лейба. В конце спектакля он должен был выйти на сцену, сказать свой монолог, а мы, 23 артиста рядом, подхватить его последние слова и запеть. И вот однажды он оговорился и вместо слова «молдаванка» сказал… «мандавалка». И мы подхватили его слова и запели хором именно с этим словом. Запели – это громко сказано, все на сцене давились от смеха, зал хохотал и неистово аплодировал.

Потом нас вызвали в актерское фойе. Владимир Абрамович совершенно искренне возмущался «нашей» оговорке. Он считал, что сам сказал все правильно, а наш хор спел не так! И хоть бы кто-нибудь из артистов стал бы с ним спорить или даже возражать! Настолько он был искренним и истово верил в свою правоту.

На этом же спектакле «Закат» мы с ним намертво разругались. Это был абсолютно профессиональный спор. Я считала, что его реплика должна была заканчиваться раньше, – он не соглашался. К тому же он убеждал меня, что трагедию надо играть как комедию, я с ним спорила, обижалась. В общем, мы перестали разговаривать, а в театре ходила шутка, что у Этуша и Рутберг «национальная рознь».

Прошло немного времени, и вот однажды на телевидении готовили программу, посвященную Владимиру Абрамовичу. Позвонили и мне. Я была удивлена несказанно и пыталась объяснить, что мы с Этушем… м-м-м… в контрах. Редакторша меня совсем обескуражила: «Но Владимир Абрамович сам попросил, чтобы вы присутствовали на программе». В полном недоумении я пришла в студию. Сижу, жду своей очереди. И тут выносят пиджак Владимира Абрамовича с орденами и медалями. На нагрудной стороне от наград не видно ткани. Этуш снимает тот пиджак, в котором пришел, и надевает этот, с орденами. Я знала, конечно, что он участник войны. Но, когда увидела этот иконостас, у меня перехватило горло, слезы готовы были брызнуть из глаз. И тут как раз мне предоставляют слово. А что я смогла сказать, кроме того, чтобы при всей стране попросить у этого удивительного человека прощения – за гордыню свою непомерную, за непозволительное поведение, за бестактность. Мы обнялись и простояли так, обнявшись, секунд сорок. Я плакала навзрыд…

С тех пор мы стали настоящими друзьями, что называется, зацепились душами. Играли на сцене вместе не часто, но ездили на концерты от Дома актера, много общались. Меня поражало, как он всегда элегантно и с достоинством выглядел, как общался с публикой. Никакого высокомерия, никакой звездности, люди в любой точке страны были ему близки и понятны, он со всеми находил общий язык. А народ обожал его! Ему достаточно было просто появиться – и начинали аплодировать, а уж если улыбнется, скажет пару слов – публика просто таяла от его обаяния, шарма, юмора! Последние годы зрители приходили в театр посмотреть не только на Этуша-актера, а на Явление, выдающееся культурное Явление XX–XXI веков.

Я думаю, что он прожил очень счастливую жизнь. Был ранен на войне, но остался жив. Вернулся к любимой профессии. Служил всю жизнь в любимом театре. Его окружали прекрасные женщины. Я помню его жену Нину Александровну, красивую даму, которая посвятила жизнь своему мужу. Потом судьба послала ему жену Леночку, которая служила ему верой и правдой, делала все возможное и невозможное, чтобы муж оставался в актерском строю, чтобы играл, чтобы получал новые роли, чтобы жил активной жизнью – и это после 90 лет.

В «Пристани» Этуш сыграл грандиозную роль Грегори Соломона. Я потом подошла к нему. Поздравила. Сказала: «Теперь я знаю, как выглядел Моисей, который вывел наш с вами народ из пустыни. Вы настоящий Моисей, Мозес!»

Ему было приятно, он смеялся…

Я его люблю! И это правда!

Владимир Абрамович не просто мой Учитель! Так уж вышло, что Этуш многократно помог мне в поворотные моменты жизни: и при поступлении в Щукинское училище, и в процессе учебы, и главное – без участия в моей судьбе Этуша я не стал бы театральным педагогом…

Но для начала я расскажу об очень давнем и очень ярком театральном впечатлении от Этуша-актера. Мне было 15 лет. Папа достал два билета на «Мещанина во дворянстве» – это был выездной спектакль Театра имени Вахтангова, по понедельникам его играли в помещении Театра имени Моссовета. Сидели мы с папой высоко, на каком-то ярусе, но до сих пор во мне живо то состояние абсолютного счастья, которое я испытал на спектакле! Поставил его вахтанговский режиссер и щукинский педагог Владимир Георгиевич Шлезингер.

Дома мама заметила: «У тебя счастливое лицо!» Возможно, именно тогда зародилось во мне желание попробовать учиться на актера, и непременно – в Театральном училище имени Щукина.

В мольеровской комедии Этуш играл господина Журдена. Играл с наслаждением, и это мгновенно передавалось залу. Вообще, он актер особого рода! Я бы назвал это амплуа: «жесткий комик». Редкое качество! Комики, скорее, мягкие артисты, а жестким я могу еще назвать, пожалуй, одного – Луи де Фюнеса!

В лучших ролях Этуша соседствуют взрывной темперамент и… наивность; в таком парадоксальном сочетании, на мой взгляд, путь к его высоким достижениям.

Еще одна особенность Этуша-актера, в которой он признавался не раз: почти каждая роль – и в театре, и в кино – давалась ему непросто. Владимир Абрамович говорил: «Каждая новая работа – это мой экзамен, который я сдаю далеко не сразу».

Вспоминая господина Журдена, хочу отметить: в «экзамен, сданный не сразу» было невозможно поверить! Казалось, что Этуш просто родился героем комедии «Мещанин во дворянстве»!

Мой незабвенный Учитель, Яков Михайлович Смоленский, однокурсник и друг Владимира Абрамовича, делил актеров на три типа: на тех, кому все дается легко и сразу, тех, кому сначала бывает трудно, а затем становится легко, и, наконец, тех, которым всегда и все трудно. Так вот, Этуша Смоленский относил к последней категории: ему всегда было трудно!

Известный, хоть и невероятный факт: в 2001 году его хотели снять с роли Князя в «Дядюшкином сне»! Тогдашний руководитель театра Михаил Александрович Ульянов прямо говорил: «Володя, откажись от роли, у тебя не получается!» Но всегда, видимо, побеждал характер Владимира Абрамовича, его цельность, трудолюбие и настойчивость. Теперь невозможно представить себе в спектакле «Дядюшкин сон» кого-то другого: он стал Легендой и Гордостью театра.

То же было и в кино. Этуш сам рассказывал, как начинал сниматься в роли товарища Саахова. Он понимал, что рядом с такими эксцентричными комиками, как Никулин, Вицин и Моргунов, следует играть как-то иначе, не похоже, «на другой волне». Как говорится, «по правде». Репетировали. Начали снимать. И Гайдай от камеры нередко говорил: «Владимир Абрамович, не смешно!» А Этуш отвечал: «Подождите, будет смешно». Гайдай спрашивал: «Когда будет?! Когда картина закончится?»

Можем ли мы сейчас представить себе «Кавказскую пленницу» без Этуша? И поверить в то, что сначала было «не смешно?!» Уже какое поколение умирает со смеху на комедиях Гайдая, а ведь жанр-то совсем не долговечный. Комедия всегда привязана к своему времени.

Но вернемся в годы моего отрочества. После «Мещанина во дворянстве» я видел Этуша во многих спектаклях Вахтанговского театра. Видел его Бригеллу в «Принцессе Турандот», которого Владимир Абрамович играл совершенно иначе, чем Ульянов. Видел небольшую роль Барина-англомана в «Идиоте». Этуш стал для меня одним из любимейших актеров. К окончанию школы я уже мечтал, прежде всего, об Училище имени Щукина!

На втором туре вступительных экзаменов меня слушали трое преподавателей: Татьяна Ивановна Запорожец (она вела потом на курсе чтецкую группу), Альберт Григорьевич Буров (руководитель нашего курса) и Этуш – он тогда уже был доцентом Щукинского училища. Читал я тогда плохо, неровно («Сеанс черной магии» из «Мастера и Маргариты» Булгакова). Вышел из 19-й аудитории в ужасе: все, провалился. Но меня, к счастью, пропустили на третий тур – это и был в те годы конкурсный экзамен.

И тогда мой отец, Евгений Яковлевич Либерман, профессор Гнесинского музыкального института, неожиданно получил возможность… позвонить Этушу. Дело в том, что папа в то время немного занимался с племянницей Этуша, Соней. И это дало ему некое «право» побеспокоить Владимира Абрамовича. И вот потом звонит мне отец: «Я тебе такое сейчас скажу!» Я замер. «Владимир Абрамович сказал дословно следующее: «Это высокоодаренный мальчик, ему при поступлении не требуется никакой “поддержки”, и, быть может, я буду когда-нибудь нуждаться в его поддержке!» Как всем понятно, я не выдумываю. Он так действительно сказал.

И поразительно, что в последние годы жизни Владимир Абрамович неоднократно говорил мне нечто подобное, хотя о том давнем телефонном разговоре, разумеется, не помнил.

Третий тур я прошел довольно бодро! Удачно читал прозу и стихи. Преподаватели (Этуш был тогда председателем экзаменационной комиссии) даже пропустили меня «автоматом» через тур этюдов, в которых, кстати, я был весьма не силен, и я поступил в училище. И вот с тех самых пор Владимир Абрамович всегда играл значительную роль в моей жизни, участвовал во всех поворотах и перипетиях моей судьбы.

На нашем курсе Этуш работал много: делал педагогические курсовые отрывки. Когда мы перешли на третий курс, он получил ученое звание профессора. А на втором курсе репетировал с нами отрывок по рассказу Шукшина «Ночью в бойлерной». Это история о том, как к ночному сторожу бойлерной приходят разные люди за советом и помощью: «Поговорить душевно, закусить, выпить». Среди прочих – пожилой профессор, которого мучает молодая жена. Она требует полторы тысячи на норковую шубу, и старичок в отчаянии: не знает, что делать! Роль профессора досталась мне, которому тогда еще не исполнилось 19.

Этуша в училище боялись! Мы буквально тряслись перед первой репетицией. Я даже спросил Альберта Григорьевича Бурова: «Правда ли, что Владимир Абрамович на репетициях бьет студентов?» Однако страхи оказались напрасными. Мэтр был, конечно, строг, но корректен. Никого не бил и даже голос повышал редко.

Репетировали мы… у Этуша дома! Он болел. Встречал нас в халате, мы работали в гостиной его квартиры на Ленинском проспекте (до него в этой квартире, кстати, жил Астангов). Он репетировал со мной тщательно, добивался темпераментного выхода: «Не могу больше, Максимыч! Не могу больше, дорогой мой! Пришел к тебе опять, больше идти некуда. Вот штука-то: не-ку-да!» Этуш был терпелив: «Еще раз. Стоп, еще раз…» Пошутил в конце процесса: «Пашка, ты уж постарайся, я же не могу тебя на экзамене выпускать с третьего раза. Надо – с первого».

Как педагог он был очень требователен. Четко выстраивал сцену и требовал неукоснительного исполнения режиссерского рисунка. Мы потом эту «Бойлерную» играли многократно: в составе «Шукшинского вечера» на самых разных сценах Москвы. Шел отрывок – естественно, по-разному, но ниже определенного, очень твердо освоенного уровня мы не опускались никогда. Я и сейчас прекрасно помню все свои реплики! Это была отличная школа. Этуш вкладывал в нас технику, профессионализм.

После училища наши пути надолго разошлись. Я около четырех лет проработал в Ленинграде, потом вернулся в Москву, стал чтецом в филармонии. Хотел попробовать себя в педагогике, но первоначально это казалось невозможным.

Ректором Щукинского вуза был тогда Георгий Александрович Пелисов, который вряд ли взял бы в педагоги человека по фамилии Либерман. При том, что лично ко мне он относился неплохо.

Училище переживало тогда тяжелые времена. Начались распри, конфликты, стали возникать группировки. Кончилось все трагично: освободили от должности заведующего кафедрой мастерства актера Владимира Георгиевича Шлезингера – блестящего режиссера и педагога. Организовано все было очень просто: объединили кафедры мастерства и режиссуры и руководить новым образованием предложили Евгению Рубеновичу Симонову. Владимир Георгиевич так переживал происходящее, что сердце не выдержало. Он умер. Ему было 63 года.

После этого стало ясно, что Пелисов не сможет оставаться ректором. Тогда начиналась перестройка. Пелисов ушел на пенсию, и на общем собрании школы единогласно был избран новый руководитель – Владимир Абрамович Этуш.

Он возглавил училище в непростое время. И своим авторитетом сумел консолидировать школу и вернуть в нее мир и рабочую обстановку. Конечно, не все было просто, некоторым педагогам пришлось уйти. Но Этуш умело выстроил политику взаимоотношений между педагогами разных поколений.

Он ввел в практику института чередование худруков набираемых курсов: в один год набирает многоопытный профессор, а в другой – преподаватель, ранее курсов не набиравший. Таким образом начали свой блестящий путь худруков Авшаров, Иванов, Шлыков, Князев, Поглазов, Овчинников. Мне Владимир Абрамович предложил быть худруком в самом конце своего ректорства: в 2003 году. Опять он изменил мою жизнь, опять стал моим ангелом-хранителем…

Каким руководителем был Владимир Абрамович?

Конечно, строгим! Подчас очень неуступчивым… Но при этом – простодушным! По-детски радовался, когда у студентов что-то хорошо получалось; очень гордился профессиональными достижениями щукинцев…

К примеру, маленький самостоятельный спектакль курса Юрия Михайловича Авшарова «Город мышей»… В этой талантливой работе не было ни одного произнесенного слова, она была соткана из музыки и пантомимы. На сцене разыгрывалось фантастическое представление из тайной жизни мышей, которую никто-никто не видит…

Так вот, «Город мышей» привел Этуша просто в восторг. Он вместе с другими педагогами… аплодировал самостоятельной работе – случай исключительный! И потом приложил немало усилий к тому, чтобы «Мыши» вошли в дипломный репертуар курса и даже побывали на заграничных гастролях. В начале 90-х это был царский подарок!

А к работам откровенно неудачным – неважным по вкусу и претенциозным – Владимир Абрамович был совсем не снисходителен: мог остановить показ, «закрыть занавес» – причем не только на самостоятельном показе, но и на официальном экзамене, что, вообще-то, никогда не делается! Один такой случай я хорошо помню, хотя имен участников работы и педагога, конечно, не назову.

К нарушителям дисциплины Этуш относился крайне сурово, мог даже отчислить провинившегося студента! Но мог и простить, если видел для этого основания – человеческие и творческие. Прощая, был великодушен и щедр: «Казнить – так казнить, а миловать – так миловать!»

Страшно переживал Владимир Абрамович по поводу материальных проблем школы; в трудные годы всячески стремился подкармливать студентов – организовал благотворительный Щукинский фонд, концерт в пользу студентов на большой вахтанговской сцене…

Этот концерт, состоявшийся в начале 90-х, получился просто роскошным! Один список участников чего стоит: Юрий Никулин, Артур Эйзен, Екатерина Максимова и Владимир Васильев, Иосиф Кобзон… Всех не перечислишь!

Не могу не отвлечься, вспоминая выступление Никулина. Юрий Владимирович очаровательно рассказывал разные «байки» и, в частности, вспомнил, как вскоре после триумфальной премьеры «Кавказской пленницы» он получал в Кремле Правительственную награду (не помню точно, премию или орден).

И секретарь Верховного Совета СССР товарищ Георгадзе после церемонии спросил: «Товарищ Никулин, у нас в семье спорят о том, кто по национальности артист Этуш: азербайджанец или грузин?»

Пораженный вопросом, Никулин сказал: «Он еврей», – на что Георгадзе воскликнул: «Еврей?! Гениальный артист!»

Но вернусь к рассказу об Этуше-ректоре.

Владимир Абрамович очень болезненно реагировал на порчу мебели и костюмов в школе; он слишком хорошо знал, как трудно все это добывать и чинить. Дело иногда «доходило до анекдота». Так, во время одного из показов, когда студент «в порыве страсти» ударил стулом об пол, Этуш «прогремел» с кафедры: «Не сметь ломать училищную мебель!» Это был, что называется, «крик души». Потом он, конечно, вспоминал этот эпизод с юмором…

Словом, он всегда и во всех ситуациях оставался Мужчиной, рыцарем, верно служившим своему делу.

Его неотразимое обаяние «работало» и в преклонные годы; все студентки, соприкасавшиеся с Владимиром Абрамовичем в работе, были тихо в него влюблены…

На 80-летие Этуша Наталья Варлей призналась со сцены, что, в отличие от своей героини из бессмертной комедии Л. Гайдая, она всегда «обмирала», снимаясь с Владимиром Абрамовичем, и сыграть суровое неприятие товарища Саахова «студентке, комсомолке и спортсменке» было очень нелегко!

Этуш сохранил училище. Раздвинул его границы – я имею в виду не только Шаляпинский дом, который присоединили к школе благодаря его авторитету (дом № 15 по Большому Николопесковскому переулку занимала в 20-е годы XX века студия Ф. И. Шаляпина). Я имею в виду и заграничные поездки студентов на фестивали и конкурсы, и южнокорейские курсы, которые появились в Институте.

Когда Этуш ушел с поста ректора (в год своего 80-летия), он продолжал преподавать, бывать на показах, вести заседания кафедры.

Я бывал у него дома. Он был очень хлебосольным и гостеприимным хозяином. Любил выпить любимого «Бьянко Фризанте», хорошо покушать, весьма ценил застольные беседы гостей.

И еще один эпизод. В 2012 году я написал очень сердитую статью «Про нафталин, моль и навороченную режиссуру». Первым ее прочитал Этуш и горячо меня поддержал. Это он настоял, чтобы статья появилась в журнале «Театрал». Без участия Владимира Абрамовича этого бы не случилось. Разумеется, сразу возник скандал! Статью быстро сняли с сайта, хотя гневные отповеди критиков остались. Табаков, о котором я высказался в статье достаточно резко, даже запретил распространять журнал «Театрал» в МХТ. Наверное, он бы меня и покруче «достал», да руки оказались коротки.

Владимир Абрамович не просто тяжело переживал то, что происходит в современном театре. Дилетантское псевдоноваторство его приводило в ярость. Он не мог этого выносить! Когда режиссер Марчелли поставил в Театре Вахтангова спектакль «Отелло», где главный герой был белый, Этуш спрашивал: «За что нам такое?!» Таких примеров привести можно немало. Конечно, можно было сказать: «Что вы так волнуетесь? Не нравится – не смотрите». Но трудно относиться ко всему этому спокойно, когда театру отдана вся жизнь. Мы много об этом говорили в последние годы жизни Владимира Абрамовича, хорошо понимали друг друга. Сохранить Живой Человеческий Театр – вот что было завещано мне моим Учителем.

С училищем у меня связаны самые лучшие воспоминания. Я постараюсь об этом вкратце рассказать.

Однажды нам объявили, что у нас будет курсовая работа – «Кровавая свадьба» Гарсиа Лорки, а ставить ее будет сам Владимир Абрамович Этуш. Мы понимали, что он ректор, и достаточно жесткий ректор, и, конечно же, заволновались. А у меня в то время была моя первая в жизни машина, и я никак не мог рассчитать дорогу от дома до училища. Я каждый раз опаздывал, то на минуту, то на две минуты. Я прибегал, был готов к репетициям, знал текст, но понимал, что опоздал. Хотя вроде бы все было достаточно спокойно. И вдруг перед репетицией раздавался громогласный голос Этуша: «Кравченко! Вы опоздали!» Мне было сделано сначала просто замечание, потом – строгое замечание, затем – с предупреждением, следом – выговор. И как-то перед одной из репетиций он вызвал меня к себе в кабинет и говорит: «Почему опоздали?» Я начал придумывать какую-то витиеватую отговорку, почему я опоздал, и наконец выпалил: «Милиция задержала». Он говорит: «Милиция? Какое отделение?» Я сразу сник. «Все, – говорю, – Я не могу врать, у меня не получается». Он отвечает: «А мне не надо ничего врать. Я все вижу». И со словами: «Я тебя очень люблю, но я тебя выгоню» – отпустил меня восвояси. Это был хороший урок, чтобы научить меня нигде не опаздывать.

Так или иначе, начались репетиции. Репетиции были жесткие, он был требовательным режиссером. Этот спектакль игрался с русским темпераментом, но на испанские темы. Когда у актера что-то не получалось, он просто ставил его перед собой, как грушу, и показывал, как надо. Я его ужасно боялся, потому что, если он что-то показывал мне руками, я думал, что он меня сейчас убьет. Это теперь смешно вспоминается, хотя и тогда было и страшно, и смешно. Темперамента у него было – хоть отбавляй. А в гневе Владимир Абрамович был просто страшен!

И вот с этим студенческим спектаклем нам нужно было лететь в Венесуэлу. Мы должны были сделать прививки от желтой лихорадки. Приходим перед вылетом на прогон спектакля, а он говорит: «Ну, ребята, кто завтра не придет, я не обижусь. Ситуация следующая: прививка сделана другая, не от желтой лихорадки. Медики перепутали». Мы все так и сели. Он повторяет: «Кто не придет, я не обижусь». Но как это, «кто не придет»? Во-первых, такая поездка, во-вторых, подводить Владимира Абрамовича – это как-то совсем неправильно. В итоге все полетели. Прилетели в Венесуэлу, там было безумно жарко, новая еда, все непривычно. Но, так или иначе, мы победили! И жару, и новую еду, и эту самую лихорадку.

Мне довелось работать с ним и в театре. Я видел его и на съемочной площадке. И я всегда видел вот этот огонь в его глазах, когда он выходил на сцену. Удивительный человек.

Владимир Абрамович научил меня отношению к моей работе именно в театре: как мне относиться к сцене, профессиональному отношению. Я смотрел, как он работает, и видел в нем вот эту абсолютно неуемную энергию. И я, молодой парень, завидовал ему. И, конечно, в нем мужской стержень был. Он был мужчиной с большой буквы, боец. Спасибо ему большое за все.

Я снимал «Формулу радуги» в 1966 году – это такая антисоветская комедия, – и одновременно Гайдай начал снимать «Кавказскую пленницу». Его ассистенты рыскали по всей стране, в том числе и в Одессе, – искали актеров. Ведь мы же, все кинематографисты, как ищейки – мы все время ищем, ищем, даже не в момент съемок, а до этого, все время ищешь, смотришь на всякий случай. Потому что порой бывает исключительно сложно найти человека, соответствующего образу, который у режиссера в голове складывается. И когда я увидел у Гайдая Этуша – я позавидовал Гайдаю. Вот он, Этуш, просто мечта такая, облако! И вдруг посмотришь на него и думаешь: «Вот буду искать для такого актера роль». «Кавказская пленница», конечно, у меня любимая картина. У нас есть хорошие, крепкие актеры, красивые, но они не все могут передать даже свое духовное состояние. Они все изображают, а в кино нужно все-таки жить. А Этуш сыграл Саахова так, как будто вот это кусочек из жизни. Знаете, я вам скажу: это большое счастье для актера – встретить такую роль. Читаешь биографию многих артистов: снялся в 60, в 100 фильмах… А толку-то? Как будто зря прожил. А когда попадается такой фильм, и не один, когда человек сыграл Саахова (а он ведь и другие роли яркие сыграл), то у него за плечами уже есть то, что незабываемо для людей на долгие-долгие десятилетия. У Этуша счастливая актерская судьба. И он, надо сказать, в жизни находил возможность быть счастливым, даже когда не все просто. За что я его очень ценю и уважаю. Он такая вдохновляющая личность. Я все знаю, все изгибы и завороты, мертвые петли и т. д. И потом, все-таки актерская профессия мужчины – это большое несчастье для живущих рядом. Это профессия женская, и у мужчины происходит ломка его психики. Мужчина, который должен нравиться другим мужчинам, не будучи «голубым», – это какая-то тяжелая психологическая травма. Я в зеркало смотрю раз в два месяца, наверное. Даже когда бреюсь, я себя не вижу, я вижу только усы. Я себя не интересую с внешней точки зрения, вы понимаете, в чем дело? Вот я сел перед камерой, мне не пришло в голову проверить, как у меня с прической или торчит у меня что-то или нет. Понимаете? А актер, он десять раз посмотрит в зеркало, поправит, все сделает. Это не мужское дело. Не потому, что я такой мужчина, а потому, что мужчине это несвойственно.

Так вот Этуш – мужчина был на сто процентов, он не рисовался, он не прихорашивался, он был уже заряжен судьбой актерской, он прошел путь маленьких ролей, он покрасовался раньше, возможно. И поэтому, когда он вышел на уровень гайдаевский, ему не нужно было в «зеркало любоваться, смотреться». Он вышел со всей фактурой, природой своей мужской, уверенный. Уверенный и заряженный, не потому что, мол, я все знаю в профессии, а потому что уже многое в жизни было прожито, переиграно. В этом несчастном кинематографе его судьба, безусловно, счастливая. Это кинематограф, который умудрился за все время существования выдать исключительно малое количество фильмов, которые достойны народной любви. Их несколько штук. И когда актер в эти несколько штук попал, это большая творческая удача, везение большое. И Этушу, конечно, повезло, что был Гайдай, что была эта картина. Очень повезло. По сей день говорят: «Вот Саахов, комсомолка, спортсменка…» У него за плечами роли, фильмы – то, что восхищает уже не одно поколение зрителей.

Люблю эпизод в исполнении дуэта Этуш – Варлей, когда она злится, когда она сидит, швыряется в этого замечательного, скажем так, восточного человека… Кидает в него всем, что попадается под руку. У нее такая страсть, а он играет отношение к ситуации, потому что как таковой мы эту ситуацию не видим, мы слышим ее… Отношение к ситуации – вот что самое трудное для актера. Это на полном серьезе чуть-чуть, когда он выходит с цветком этим. Класс! Правда, я понимаю, что работать с товарищем Сааховым, которого исполнил Этуш, с этим гениальным человеком вообще непросто. У него юмор хлещет из всех возможных и невозможных мест, и с ним конкурировать в этом смысле нельзя. А уж оказаться рядом на площадке – это, ребята, я вам скажу, не так просто. Его природа наградила талантом и харизмой – он умеет не просто изобразить, а прожить! Но у него тоже это не просто так, он достойно вошел в эти фильмы: и «Кавказская пленница», и «Иван Васильевич меняет профессию», и другие… Его уважали режиссеры, актеры, потому что он был уже сложившимся человеком, повидал уже многое, повоевал, были роли маленькие, небольшие, крохотные, наработал и выдал на-гора в лучших фильмах, которые полюбил зритель.

Некогда я писал капустники для Центрального Дома актера.

Не стало Эскиной. В любимом кабинете воцарился Этуш.

Пришел я к нему разговаривать об очередном празднике.

А он стол по-своему переставил. Книжки какие-то диковатые на столе разложил. После лисицы Маргариты чисто волк какой.

И, как мне кажется, некая солдафонская манера.

А я к ласковости привык. Говорю.

– Владимир Абрамыч! Маргарита Александровна завсегда коньяку предлагала, чаю директорского, а у вас буквально ничего.

Проглотил народный артист мою обиженно-нахальную реплику. Договорили.

Прихожу в следующий раз.

Секретарша немедленно несет на меня одного ДВА стакана чая в подстаканниках.

А Этуш победительно улыбается.

Он пару раз и тексты мои играл.

Один раз был «чеховский» капустник.

Мы с режиссером Володей Ивановым поставили Абрамыча за находящийся на сцене уважаемый шкаф.

И он проламывался сквозь него со стилизованным мною монологом Фирса.

«Заколотили! – мол, – ничего! Я себя еще покажу!»

В другой раз написал ему на начало сезона монолог какого-то воображаемого шаха, султана.

Чалма с полумесяцем, халат. Хорош!

Тексты учил наизусть. Это под девяносто-то!

– Да читайте, – говорю, – по бумажке!

Ни черта. Учил. Выучивал. Не ошибался.

Потому что актер. Потому что артист.

В Москве практически на каждом доме можно найти мемориальную доску.

Одна известная журналистка как-то сказала, что самое страшное из увиденного ею в жизни – это мемориальная доска певице Валентине Толкуновой, где вместо красавицы Толкуновой изображена «доярка из Нахапетовки».

Честно говоря, я никогда в жизни не видел доярок из Нахапетовки, но сравнение это застряло у меня в памяти.

Доски, как правило, ругают кто во что горазд. Поэтому я, тогда еще студент Суриковского института, даже в мыслях не имел, что когда-либо буду делать мемориальные доски.

Когда Елена Этуш, вдова народного артиста СССР Владимира Этуша, занялась подготовкой мемориальной доски своего мужа, вахтанговцы так и сказали: «Ну, Лена, ты только не расстраивайся: доска дело такое, если будет хотя бы условно похож – считай, крупно повезло». Потом Елена Этуш признавалась, что досконально изучила вопрос, посмотрела все, что смогла, и подумала, что вахтанговцы, скорее всего, правы. Она сделала вывод, что доска – это нечто абстрактно-условное.

Возможно, этому пророчеству вахтанговцев и было бы суждено сбыться, если бы не случай.

Вернее, целая цепь случайностей, в результате которой я сделал макет доски Владимиру Абрамовичу и представил ее Елене.

Елена посмотрела – и очень удивилась. По ее словам, Владимир Абрамович получился не просто очень похожим, а как живым. Те же руки с длинными пальцами, те же ушки – небольшие, даже с возрастом не превратившиеся в лопухи. То же лукавое выражение лица. Снимая под разными углами, Елена убеждалась, что лицо Этуша меняется.

– А при отливке из металла лицо не изменится? – осторожно спросила она.

– Конечно нет! – засмеялся я.

Тогда мы еще не знали, какой ушат холодной воды заготовили для нее и для меня профессорско-преподавательский состав.

Во время защиты дипломного проекта, в качестве которого я представил доску, разразился скандал.

Поначалу преподаватели казались лояльными. Хвалили все работы, разве что сетовали: вот, мол, в профессии почти никого не остается, зачем мы учим, если все уходят из профессии.

В общем, я не очень беспокоился. Мало того что вылепил вроде бы похоже, так еще и в профессии уже начал работать. Не всякий студент может похвастаться такими серьезными заказами на заре карьеры.

Однако благожелательный тон критики резко сменился, когда пришла моя очередь защиты.

Сначала на меня принялся ругаться один приглашенный скульптор. Потом последовало соло другого мастера.

Если коротко, то мемориальную доску назвали «помойкой», которую я «втюхал» глупой вдове.

– Ты понимаешь, что уши тут не растут? – спрашивал один.

– А рука? Ты отрезал ее и прикрыл тряпочкой, – глумился другой.

– Бездна вкуса! – иронически воздымал ладони третий.

Уж не знаю, откуда еще, кроме головы, должны расти уши, но, когда член комиссии сказал, что Этуш не похож на Этуша, и посоветовал мне «поменьше слушать всяких вдов», мне стало обидно.

– А мне-то как! Я еле сдержалась, чтобы не возразить, – возмущалась потом Елена Этуш. – Как же не похож? Да и кого слушать Филиппу, если я, жена Владимира Абрамовича, должна подписывать специальную бумагу, заверяющую сходство.

За дипломную работу мне влепили трояк с натяжкой. Но время показало, что вдова была права. Но почему то, что понравилось любителям, так глубоко не понравилось профессионалам? Потому что я работаю в жанре реализм. Сейчас реализм не в чести, и тех, кто работает в этом жанре, обвиняют в безвкусице. А я люблю реализм и считаю, что искусство в этом жанре должно принадлежать народу. То есть сам народ должен решать, что удалось, а что нет.

Так и случилось с доской Владимиру Абрамовичу.

На факультете журналистики МГУ я веду курс «Теория и практика театральной журналистики». Одна из тем посвящена великим актерам русского театра. В этом году я хочу рассказать студентам о Владимире Абрамовиче Этуше, великом актере и настоящем человеке.

Мне повезло. С Этушем я познакомилась благодаря Зие Бажаеву. В середине 90-х Зия возглавлял нефтяную компанию «Сиданко», где я работала пресс-секретарем. Талантливый бизнесмен и гениальный управленец, Зия был человеком незаурядным, любил литературу, кино, театр. Узнав о финансовых трудностях Щукинского училища, ректором которого в то время был Владимир Абрамович, Зия предложил свою помощь и в течение нескольких лет оказывал поддержку благотворительному фонду училища, а позже – курсу студентов из Ингушетии и Чечни. В 2000-м Зия трагически погиб в авиакатастрофе. Владимир Абрамович очень горевал. Потеря друга сблизила наши семьи – Этуша, Бажаевых, Яковых. Мы работали вместе в благотворительном фонде, созданном семьей Зии, помогали больным детям, поддерживали студентов. В течение почти двух десятилетий мы делили и радости, и горести. Радостей было, к счастью, гораздо больше. Самые яркие и незабываемые радости – это спектакли с участием Владимира Абрамовича, на которые он нас часто приглашал.

Один из самых любимых – «Дядюшкин сон» Ф. М. Достоевского в постановке Владимира Иванова. В роли Князя К. – Владимир Абрамович Этуш. За 18-летнюю жизнь спектакля я посмотрела его десяток раз. Спектакль менялся «с возрастом». А для меня самым важным смысловым акцентом был в каждом спектакле монолог Князя К. Бесконечно мудрым, звенящим и жалящим в самое сердце этот монолог звучал всегда, но особенно прозвучал 6 февраля 2018 года, на последнем, 264-м спектакле: «Для чего я жил? Я решительно не понимаю, для чего я прожил свою жизнь? Я решительно не понимаю, для чего эта жизнь так коротка? Чтоб не наскучить, конечно. А если кому не скучно, может быть, можно дать пожить подольше… Я только теперь начинаю жить…» Владимир Абрамович прожил свой последний монолог в этом спектакле на вахтанговской сцене так, что зал на время перестал дышать. А когда прозвучали последние слова Этуша, зал взорвался. Восторженными криками и аплодисментами. Понимая и чувствуя боль, отчаяние, тоску и многогранную гамму чувств и эмоций, исходившую от Князя К. И от Актера и Человека Владимира Абрамовича Этуша. Для него эти вопросы имели более глубокий смысл, чем просто текст пьесы. Он задавал их себе…

И иногда делился сокровенным с близкими друзьями. Однажды на отдыхе в Геленджике Владимир Абрамович сказал моему мужу (главному редактору журнала «Театрал») Валерию Якову, с которым любил беседовать по душам: «Спрашиваю у Бога, за что мне такая милость – жить долго? Бесценный дар…» И он ценил этот дар. Дорожил каждым мгновением. Творил и делился с нами своим талантом до последних мгновений своей жизни.

Нам удавалось смотреть спектакли с участием Владимира Абрамовича по нескольку раз. При возможности мы ездили вместе на его творческие вечера в другие города и страны. В середине апреля 2010 года такой творческий вечер-спектакль под названием «Шляпу сними!» состоялся в Женеве на площадке Международного центра МГУ имени М. В. Ломоносова. Зрители горячо принимали любимого артиста, долго не отпуская со сцены. На следующий день надо было возвращаться в Москву, Владимир Абрамович сокрушался, что не смог попутешествовать по окрестностям. Наутро выяснилось, что такой шанс ему, а заодно и нам, неожиданно представился: в Исландии после более 200 лет спячки активизировался вулкан под ледником Эйяфьятлайокудль и засыпал пеплом небо Европы. Что за чудесные то были дни даже под «пепельным небом»! Небольшой компанией – Владимир Абрамович, его жена Елена, дочь Раиса и я с супругом – мы почти целую неделю гуляли по Женеве и окрестностям, даже на французскую территорию выезжали. И наслаждались общением с великим артистом, его острым умом и невероятным чувством юмора, беседуя на самые разные темы – от политики до особенностей национальной кухни.

Теплым, трогательным, пронзительным и смешным одновременно был творческий вечер Владимира Абрамовича в Баку на сцене Азербайджанского государственного русского драматического театра (в июне 2013 года), где он сыграл фрагмент из спектакля «Пристань» (режиссер – Р. Туминас), поставленный к 90-летию Театра имени Е. Вахтангова. «Цена» А. Миллера (режиссер – Владимир Иванов) – одна из частей «Пристани», удивительно тонко и глубоко интегрированная в философскую систему координат спектакля и пронизанная извечными вопросами о смысле и цене человеческой жизни. Владимир Абрамович играет Грегори Соломона. Не играет, а ведет беседу с партнерами по сцене и зрителями в зале и проживает мгновения спектакля не торопясь, наслаждаясь бесценным даром жить, получая удовольствие от каждой детали. Даже в реплике, обращенной в небеса: «Ну, значит, придется пожить еще!», – звучит острое желание жить. Вспоминаю эти слова и его неповторимый, бередящий душу голос: какая неукротимая жажда жизни наполняла всю его сущность! Он страстно любил жизнь. Любил дорогих ему людей. Любил театр. И вовлекал в космическую сферу своей любви всех, с кем общался.

Свидетельство о рождении. То самое, которое «справили» родители.

Маленький Володя.

Будущий кумир зрителей не был в школе самым образцовым учеником.

В этом мальчике легко узнать будущего народного артиста.

Володя с бабушкой, сыгравшей в его выборе профессии немаловажную роль.

С младшей сестрой Лидой.

Начинающий артист, только что принятый в театр. 1944 год.

А это машина, выигранная у Михаила Ульянова «на спичках».

На съёмках фильма «Дюма на Кавказе». 1979 год.

В роли Купо в спектакле театра Вахтангова «Западня», режиссёр Е. Симонов. 1972 год. Из музея театра Вахтангова.

Надпись на обороте: «Дорогой Володя (Владимир Абрамович, дядя Володя!) Семейство Гайдаевых поздравляет тебя (Вас) с юбилейным днём полной зрелости. Ещё 50 – и всё! Обнимаем, целуем. Лёня». Фото предоставлено «Мосфильм» / «Легион Медиа».

В роли офицера в спектакле театра Вахтангова «Мадемуазель Нитуш», режиссёр Р. Симонов. 1944 год. Из музея театра Вахтангова.

В роли Лаунса в спектакле «Два веронца», режиссёр А. Орочко. 1952 год. Из музея театра Вахтангова.

Начало репетиций спектакля «Мещанин во дворянстве», режиссёр В. Шлезингер. 1969 год. Из музея театра Вахтангова.

В роли Арье Лейба в спектакле «Закат», режиссёр А. Кац. 1989 год. Из музея театра Вахтангова.

Перед спектаклем «Дядюшкин сон». За несколько мгновений до выхода на сцену.

В большом фойе театра Вахтангова на сборе труппы.

На лыжной прогулке с другом детства Владимиром Шлезингером. 1967 год.

Встреча однополчан. С Янко Митевым.

Со своим боевым командиром, болгарином Янко Митевым, Владимир Абрамович переписывался и дружил послевойны.

Именно с этим удостоверением, подписанным Маргаритой Эскиной, Владимир Абрамович защищал Дом актёра от попыток захвата здания.

В день нашей свадьбы. Как говорится, «ем с рук».

Фотографировать мы любили. Автор фото В. Яков.

В Марокко. Май 2011 года. Автор фото В. Яков.

Вот такой замечательный номер стоял на машине Владимира Абрамовича. Автор фото В. Яков.

Как говорил Владимир Абрамович: «Крадут у многих, возвращают не всем!»

С Жаном-Полем Бельмондо. Встреча в Санкт-Петербурге. 2013 год.

Празднование столетия Театрального института имени Бориса Щукина.

«Первый парень на деревне». День рождения Дома актёра. 2011 год. Автор фото Муза Со.

Открытие 74 сезона в Доме актёра. Автор фото Муза Со.

С Еленой Ульяновой на встрече с Сергеем Мироновым в Доме актёра. 2010 год. Автор фото Муза Со.

С народной артисткой СССР Людмилой Чурсиной. Автор фото Муза Со.

С народной артисткой СССР и партнершей по сцене в театре Вахтангова Юлией Борисовой. Автор фото Муза Со.

С народной артисткой РСФСР и своей ученицей Людмилой Максаковой. Автор фото Муза Со.

В роли Грегори Соломона. Спектакль «Пристань», режиссер Р. Туминас. Автор фото В. Мясников.

Встреча друзей. С Мирей Матье, Александром Бастрыкиным, Моник Матье и Марком Эрве. 2018 год.

Концерт Мирей Матье в Кремлевском дворце. 2016 год. Автор фото А. Дубровская.

Фестиваль «Спасская Башня». 2017 год.

Фестиваль «Спасская башня». 2018 год. С сёстрами Матье: Мирей, Моник и Мари-Франс.

На концерте Мирей Матье в Братиславе. 2016 год.

Чей бы день рождения ни был, мой или Владимира Абрамовича, свечи мы всегда задували вместе. Автор фото В. Яков.

Пытаемся угостить верблюда шампанским. Марокко, 2011 год. Автор фото В. Яков

На даче.

С любимым котом Киссиком в кресле и спится крепче.

В жаркой Италии. 2016 год.

В роли Князя К в спектакле «Дядюшкин сон», режиссер В. Иванов, с неизменной партнершей Марией Ароновой. Автор фото В. Мясников.

В спектакле «Дядюшкин сон» с партнёрами Марией Ароновой, Анной Дубровской и Олегом Макаровым. Автор фото В. Мясников.

В спектакле «Бенефис», режиссер В. Иванов, в роли Софьи Ивановны с Евгением Князевым в роли Игоря. Автор фото В. Мясников

В спектакле «Бенефис», режиссер В. Иванов, в роли Софьи Ивановны. Автор фото Ю. Губина.

В роли Вульфа Гольдинера в спектакле «Потерпевший Гольдинер», режиссер А. Дубровская, с Ольгой Тумайкиной в роли Джейн Уотсон. 2014 год. Автор фото Ю. Губина.

В роли Вульфа Гольдинера в спектакле «Потерпевший Гольдинер», режиссер А. Дубровская. Автор фото А. Маленков.

В лесах под Тверью на съемках фильма «Старый вояка», режиссер С. Батаев. 2018 год. Автор фото Н. Зиганшина.

На съемках фильма «Старый вояка». Автор фото Ю. Губина.

На съемках фильма «Старый вояка» с Ольгой Тумайкиной. Автор фото Ю. Губина.

На съемках фильма «Старый вояка». Автор фото Ю. Губина.

На открытии памятника к столетию Владимира Абрамовича (скульптор Ф. Трушин) на Новодевичьем кладбище. 6 мая 2022 года. Автор фото В. Яков.

Со скульптором Филиппом Трушиным на открытии мемориальной доски на доме, в котором Владимир Абрамович прожил 41 год. Автор фото А. Маленков.

С директором театра им. Евг. Вахтангова на открытии памятника Владимиру Абрамовичу в роли Карабаса-Барабаса в деревнеДолгиниха (скульптор А. Доронин). Автор фото В. Яков.