— И ты хочешь, чтобы я этому поверил?

— Это правда

— Правда?!

…

— То есть, ты трахнул бабу в поезде, а потом она согласилась работать на тебя и передавать стратегическую информацию?

— Трудно поверить, но это так

— Да ты не в своем уме

— В своем, — вздохнул Натирбофф, — в своем…

— Почему ты ей поверил?

…

— Я слушаю.

— Потому что вы ни хрена не можете понять.

— Да?

— Мои дед и бабка вынуждены были бежать из большевистской России. Но многие остались. Многим некуда было бежать. А кто-то просто — не смог. Эти люди по-прежнему в России.

— И она одна из них?

— Одна из ее бабушек была фрейлиной при дворе последнего императора.

— Как интересно. И ее не расстреляли?

— Она вышла замуж за какого-то большевистского функционера и потому осталась в живых. Н детей она воспитала в ненависти к большевизму

…

— Она мне показывала дом, где их семья жила до 1917 года. Это не сыграешь, Боб. Я знаю, как это выглядит…

— Или тебя поймали.

— Перестань. Я сорвался в Ленинград внезапно, поездка была незапланированной. Я купил билет в кассе вокзала.

…

— Это не сыграть…

— Так. Тогда кто та женщина? Спекулянтка?

— Я не знаю.

— Просто прекрасно…

…

— А откуда у нее информация?

— От ее мужа. Она его ненавидит.

— Кто он?

— Вадим Андреевич Половцев. Полковник Генерального штаба. Теперь уже генерал-лейтенант.

— Он… знает, как думаешь?

— Почти наверняка нет.

— То есть Арлекин — она, а не он.

— Да.

Гейтс сел на кровать. Его стакан остался недопитым.

— И как ты планируешь работать дальше?

— Ты? Или мы?

Гейтс проигнорировал вопрос:

— Если Колби мог бы тебя понять, то новый — нет. А Хэтэуей сейчас — помощник директора. Так как директор в разведке полный ноль, кого он будет слушать?

— Я не собираюсь выдавать информацию Хэтэуею. Еще не хватало потерять и Арлекина.

— Да перестань ты! Сейчас в дерьме ты, а не он! Если ты начнешь поднимать тему о недоверии Хээуею.

— Агенты молчат, Боб. Ты уверен, что с ними все в порядке?

…

— И да. Почему-то проблемы с агентами в России начались именно тогда, когда Хэтэуей получил помощника директора[1].

— Достаточно…

…

— Хорошо. Допустим. Надо найти источник, которому Хэтэуей поверит. Что это Арлекин…

…

— Поехали в посольство.

— … Значит, русскую, предположительно жену русского генерала, задержали на станции метро в компании валютного менялы и с полной сумочкой долларов. И выручать его лично приехал сам оберст Пиотровски.

— Так точно.

Полковник Шальке не знал, что и думать. Девяносто процентов их работы — это проверка нитей, которые никуда не ведут. Оставшиеся десять процентов — из них девять вполне обыденные дела и случаи. И только один процент — вдруг открывает перед тобой самую настоящую бездну…

Управление коммерческого сотрудничества

Само Штази было ориентировано на работу против одного, главного противника, и этим противником была Западная Германия. Общий язык, наличие большого количества родственников по ту сторону границы и вообще — сам тот факт, что границей был разделен один народ — делали возможным засылать на ту сторону сотни, тысячи нелегалов. Но помимо этого — шел сложный и неоднозначный процесс сотрудничества по обе стороны границы. Для большинства жителей ГДР было возможно принимать телепередачи с той стороны и уровень жизни западных немцев не был для них секретом — при том, что производительность западногерманской экономики на одного работающего была выше в несколько раз. Необходимость хотя бы примитивно поддерживать паритет с ФРГ в вопросах обеспечения населения, делала потребность в западной валюте для закупки товаров крайней необходимость — при этом продать что-то для получения ее ГДР просто не могла, у нее не было таких товаров, которые пользовались бы спросом, за исключением некоторых (например, оптика из Йены). Чтобы решить проблему получения валюты, было создано УКС Штази. Структура, которая совмещала в себе не совсем чистые методы разведки и капиталистическое мышление в социалистической экономике. Короче говоря, это было единственное подразделение Штази, где даже не заикались о защите социалистической родины и самого передового в мире строя. Там были люди, которые решали конкретные вопросы с предельной степенью конкретности.

Негде сбрасывать мусор? Не вопрос — везите составы с мусором, а то и с опасными химическими отходами к нам, мы найдем им применение.

Нужны рабочие руки для труда, который при уровне зарплат в ФРГ просто не окупается? Не вопрос, мы разместим заказы на наших фабриках, а если надо еще дешевле — используем труд заключенных. ГДР восьмидесятых уже активно использовала гастарбатеров из Африки. Процесс следующий: социалистическая страна присылает просьбу о помощи в создании армии или спецслужб, туда направляются сотрудники Штази, или военные инструкторы из спецотряда на острове Рюген. А заодно — Штази смотрит, что подешевле и предлагает часть оплаты не деньгами, а рабочими для немецких фабрик[2]. А потом у немецких женщин начинают черные дети рождаться…

Понятно, что сотрудники УКС были в Штази на особенном счету. Они практически свободно пересекали границу, порой жили на той стороне месяцами, а то и имели там постоянное жилье. Понятно, что и себя не обижали — дорогие костюмы, обувь, импортные автомобили — многие жили явно не по средствам. И другие подразделения Штази вряд ли питали к этим людям добрые чувства, особенно те кто боролся с инакомыслием внутри страны.

К последним относился полковник Шальке. Он понимал, что УКС во всем, что бы ей не понадобилось, встречает в руководства полное понимание и содействие, потому что когда что-то надо… машинку, костюм, игрушку для ребенка — они все идут к УКС. Но и если УКС будет творить все что ей вздумается… а зачем тогда вообще нужна ГДР? Какой социализм мы строим? К чему идем?

— Ты делал запрос на оберста Пиотровски?

— Никак нет

— Как же ты проверял?

Капитан покраснел

— У меня есть знакомые. В картотеке…

— То есть, то что ты интересовался оберстом и этим делом нигде не зарегистрировано?

— Никак нет. Разве что в Управлении Народной милиции, но там я обошелся без письменных запросов.

Полковник кивнул

— Хорошо. Я подумаю, что с этим делать. Иди.

С утра генерал был не в духе, Николай сразу это понял. В таких случаях лучше всего прикинуться ветошью и не отсвечивать, а то навтыкают взысканий, не вытащишь потом. Генерал был мрачнее тучи все утро, а уже после обеда, когда они ехали в Берлин по делам, он вдруг сказал

— Останови машину

На трассе останавливаться было нельзя — но Николай подал сигнал, остановился и включил аварийку. Военная Волга с черными номерами, не тронут…

— Ты Ирину Альбертовну и Злату Иосифовну по магазинам возил?

— Так точно

— Не такточничай! — зло сказал генерал. — Чем они платили? Как?

— Я не видел. Они сами с продавцами договаривались, я только принеси-погрузи

— Значит, не видел…

Повисло молчание

— Случилось что-то, Вадим Андреевич? — осмелел Николай.

Генерал скривился.

— Пришла бумажка… из народной милиции сигнал. Ирину поймали на станции метро с каким-то спекулянтом. С полной сумкой валюты…

…

— Это Злата… с. а ее на это подбила.

Генерал посмотрел на Николая.

— Был женат?

— Нет.

— И правильно. А если соберешься — смотри внимательно на тещу. Но не на рожу и на ж… — а на то чем она живет. Поехали.

…

В Берлине маршрут был известен — министерство обороны, потом главный политический штаб. У штаба генерал посмотрел на часы.

— Свободен до девятнадцати.

— Спасибо…

Генерал не отреагировал, он уже печатал шаг, направляясь к зданию Стойкий оловянный солдатик…

Николай отъехал на соседнюю улицу. Рядом — с визгом тормознула Шкода.

— Садись!

Пассажир из Шкоды перебежал за руль Волги — именно перебежал.

— Если он машину разобьет…

— Не переживай, цела будет твоя лайба…

Шкода рванула с места, набирая скорость.

— Куда мы?

— Увидишь.

Резкий поворот — они выскочили на проспект.

— Ближе? Или дальше? — бросил Аслан в рацию.

— Сто метров. Перед тобой. Волга, белая…

— Принял.

Аслан немного сбросил газ.

— Видишь Волгу впереди? В ней твой шеф.

Интересные дела. Бросил машину…

— Зачем?

— Вот и нам интересно — зачем…

Николай смотрел во все глаза на Волгу. Частным лицам она не продается, это представительская машина здесь — выше нее только Татры и Вольво, которые положены министрам и членам Политбюро. Машина кстати старая, двадцать четвертая — и сзади шторки на стекле…

Аслан снова взялся за рацию.

— Двенадцатый, где ты?

— Прямо за тобой.

— Занимай наше место.

— Есть.

Их Шкода начала смещаться в сторону.

— Куда он едет, вы знаете?

— Официально — к бабе. А не…

…

Шкода, покрутившись еще берлинскими улицами, встала в каком-то проулке. Аслан кивнул назад.

— Переодевайся, быстро. Шмотье кстати тебе, оставишь. Тебе еще пригодится.

Николай начал переодеваться — рубашка, костюм, похожий на те которые шили нашим олимпийцам[3]. Значок, непонятно что обозначающий.

— Что за значок?

— Члена компартии Анголы[4]. Давай…

Вдвоем они оставили Шкоду, прогулочным шагом пошли по переулку, свернули. Аслан явно знал, куда шел…

А дома тут были старые, еще времен Рейха, уцелевшие или отремонтированные. Николай знал, что они отличаются тем, что один туалет с душем на этаж, но кухня своя — как в наших малосемейках. Тогда это считалось нормально.

— Смотри внимательно

— Куда?

— Сейчас увидишь…

Мимо пронеслась Вольво причем не обычная для ГДР 240-ая — а 740-ая, которую только что закупили большой партией МИД СССР, Управделами ЦК и пара других организаций. Остановилась у порога, какой-то мужик — он был за рулем, без водителя ездил — скорым шагом прошагал в подъезд. Было заметно, что он одет совсем «нездешне» — костюм было видно хотя бы по его качеству…

Дальше по улице стояла Волга со шторками на заднем стекле

Как бы не Лондон

— Видал?

— Кто это?

— Полковник Кауфман, командующий Bereitschaftspolizei — полицией постоянной готовности. Это что-то вроде внутренних войск.

Николай вспомнил.

— Вадим Андреевич… сегодня сказал, что Ирину Альбертовну поймали на станции метро с каким-то спекулянтом при обмене валюты. Какая-то бумага пришла. Может, пытается договориться чтобы проблем не было?

— Интересно. Пошли…

…

С Басиным они встретились уже на другой квартире. Эта была намного старее, расположена она была в старой четырехэтажке. Без лифта. На стене у двери была нецензурная антисоветская надпись, небольшая по размеру…

Аслан увидев это ухмыльнулся.

— Видишь, ошибка

— …

— В слове «с. и»:?

— Ну?

— Значит, здесь пока безопасно. Если бы ошибки не было — идти сюда было бы нельзя. Значит, явка провалена…

…

Басин встретил в большой комнате — гостиной. Выставил на стол чешское пиво — приличное пиво, экспортное. Жигулевское и рядом с ним не стояло…

— Как по-твоему — сказал он — Половцев живет по средствам?

Николай начал вспоминать — личный водитель и адъютант видит многое.

— Думаю, да — сказал он — ничего такого у него нет

— А на какие деньги тогда его супруга и теща закупаются в магазинах?

— На свои. Я слышал их разговоры, Злата Иосифовна работает в торговле…

Басин кивнул

— Да, мы это проверяли. Она — заместитель главного бухгалтера торга, но ее реальный вес в торговле намного выше, она и не главный бухгалтер потому что не хочет отвечать. Проверка ОБХСС ничего не дала, но тут наверное надо саму ОБХСС трясти. Они занимаются распределением дефицита: мебель, гарнитуры, люстры. Много получают товара из стран социалистического содружества. Он приходит контейнерами, по несколько товарных мест в поезде. Что может приходить вместе с такими контейнерами — доподлинно неизвестно.

— Товарищ полковник… в чем все-таки подозревается Половцев?

— Ишь какой… — Басин допил пиво — да если бы мы могли ответить на этот вопрос, половина проблемы была бы решена. Не можем.

— Тогда почему его не переведут отсюда.

— По трем причинам. Первая — подозрения это все же подозрения и не более того. Армия — не милиция, тут недоверие — не повод для увольнения.

— Пусть переведут.

— Не перебивай старших. Второе — Половцев отличный планировщик, штабист, таких мало. Работу он знает, прошел все ступени, на кого его заменять? Обстановка сам знаешь — нездоровая того и гляди начнется.

…

— И третье. Не дело лейтенантам — маршалам указывать. Понял?

Николай встал

— Так точно

— Раз вскочил, сходи до холодильника. Там еще есть пиво…

Николай сходил до холодильника — там было еще пиво, но уже местное, бутылочное.

— Как по-твоему, у товарища генерала много местных вещей?

Николай припомнил

— Да не больше чем у всех. Пара костюмов на выход, ботинки штатские — пара. Ну, сорочки, белье может быть.

— А западногерманских? Грюндиг там?

— Ничего нет. Телевизор у него в коттедже советский…

— А вещей в коттедже много?

— До того как Злата Иосифовна приехала — как у всех было. Лишнего ничего

— Злоупотребляет?

— Меньше остальных.

Басин посмотрел на Аслана

— Ты сказал?

Аслан кивнул

— Супруга генерала имеет какие-то контакты с полковником Пиотровски, они встречались и не раз. А полковник Штази Пиотровски человек интересный. Ни он ни с кем просто так не встречается — ни с ним никто просто так не встречается…

…

— Через него и его управление идут огромные суммы в валюте, иностранные вещи, причем не сумками — а контейнерами, машинами, поездами. Вся обстановка на дачах местных партийных бонз, руководства Штази — от него. В обмен…

…

— Например, как тебе такой сюжет. В ФРГ остро стоит проблема мусора. И не просто мусора, а отходов. В том числе и опасных. Страна небольшая, выделять землю под полигоны… так вот, ГДР и ФРГ заключили секретный договор, по которому ГДР принимает эти отходы за хорошие деньги. Но эти отходы мало того что принять, надо еще и разместить, захоронить. И желательно чтобы никто ничего не знал, и не бросалось в глаза, чтобы лишние люди не совались. Как думаешь, где можно захоронить так чтобы и не совался никто, и чтобы все было сделано без сучка без задоринки…

…

— Думай, думай…

— Неужели на наших полигонах? — понял Николай

— Молодец. Именно. А если еще и привлечь наши войска РХБЗ, самые мощные во всей Советской армии…

— Это преступление.

— Скорее серьезное злоупотребление. Но тут вопрос в другом. Если немцы делают такие вот дела, и с ним в доле наши генералы, что будет, если к ним придет МАД[5] и попросит оказать и другие услуги? Что будет?

Басин требовательно смотрел на Николая.

— Ты расслабился. Признай.

…

— Так точно.

— Предатель никогда не выглядит как предатель, иначе бы предателей не было. Обычно — предатель тот про которого в жизни не подумаешь. И мотивы — обычно такие про какие не подумаешь. Понял?

— Что надо делать, товарищ полковник.

— То же что и раньше. И не искать оправданий.

…

— Пропустишь Аслана, когда генерала на месте не будет. Проведем спецтехмероприятие. Иди.

…

— Что говорили про спецтехмероприятие?

— Послушаем твоего шефа — Аслан лихо управлял машиной — хотя вряд ли что это даст. Он не такой дурак, чтобы…

— Когда?

— Как оборудование придет.

Они остановились на том же месте.

— Иди. Лицо попроще сделай.

…

Оказавшись за рулем Волги, Николай задумывался. Все вписывалось за исключением одного. Утреннего разговора в машине.

В виновность генерала в предательстве он верить не хотел.

…

Когда ехали обратно — от генерала пахло спиртным…

С утра — Злата Иосифовна собралась уезжать, и Николай вынужден был заниматься отправлением ее и набранного ей контейнера вещей…

А это не так просто. Они думали, что так контейнером и можно отправить. Оказалось — нельзя. Пришлось перегружать весь контейнер в багажный вагон, для чего припахали целое отделение солдат. Все это было под строгим надзором и покрикиванием Златы Иосифовны.

И если ночью Николай думал даже о том чтобы подать рапорт и — к чертовой матери, то сейчас — решил: да. Этот клубок надо размотать до конца, что-то неладное здесь.

Тут он стал свидетелем еще одной сцены у машины — их Волга стояла на грузовом дворе, и он видел, как Ирина Альбертовна передала своей матери какой-то газетный сверток. Судя по форме и размерам, там были деньги и немалые.

Интересные дела…

Николай пошел окончательно улаживать дела с документами на погруженный товар, обе женщины считали это ниже своего достоинства, да и не знали что да как если честно. В коридоре, где толкались и суетились офицеры и прапорщики — он увидел Аслана. И даже не удивился

Аслан кивнул — пойдем…

…

— Вот этот установишь дома. И этот. Сам посмотри, где.

…

— Вот этот в кабинете. Ты туда доступ имеешь, посмотри. Лучше — за батареей.

Николай смотрел на странные устройства, размером примерно с половину спичечного коробка.

— Как ставить?

— Любой клей. Только смотри, не просвисти. Японские, если пропадут жуки — нам за них голову оторвут…

…

— Перчатки надень. Вытри, перед тем как ставить.

…

— Вот это вот ретранслятор, похож на обычный радиоприемник. Поставишь у себя в комнате и держи все время включенным…

…

Вечером того же дня — Аслан остановил свою шестерку у тротуара одной из неприметных городских улиц. Дважды мигнул фарами — это означало «да», единица — нет, любая другая комбинация — тревога. Шедший навстречу по тротуару типичный немец, возвращавшийся из магазина — резко свернул, споро забрался в машину. Шестерка тронулась.

— Ну?

— Жуки забурчали, товарищ полковник.

Басин довольно кивнул.

— Как работают?

— У Тимура ретранслятор. Дальше сигнал идет на запись, в багажник машины. Машина легальная стоит на стоянке.

— Запись там на сколько?

— Технари сказали, минимум на четыре дня, пока аккумулятор не сядет.

— Потом?

— Поменяем машину.

— Радиоконтроль там есть?

— Есть, но сигнал маскируется под обычный. Периодического контроля помещений там нет.

Басин кивнул.

— Куда едем?

— В Дружбу народов…

…

Надо сказать, что полковник Басин никогда бы не получил ни японские жучки (они закупались за валюту и использовались только для важнейших операций ПГУ и ВГУ, военной контрразведке такие не полагались), ни спецаппаратуру такого уровня, если бы не два обстоятельства.

Первое — розыскное дело «Дурман». Это дело, которое уже несколько лет то прекращалось, то начиналось вновь. Следствие велось по факту причастности офицеров советской армии, в том числе высокопоставленных к наркотранзиту. Причем к настоящему времени — оперативно-следственная группа пришла к выводу, что первые факты были еще до 1980 года, до Афганистана — еще в семидесятые кто-то в Ташкенте занимался скупкой и отправкой в Россию, Украину, страны Прибалтики опиумного мака и растений конопли. Тогда это конечно было не в таких масштабах, на всю Москву было всего несколько сотен наркозависимых. Но и им — было нужно, причем постоянно. Потом — зараза переползла через границу. В Афганистане росла лучшая в мире конопля, но сами афганцы употребляли ее мало. В семидесятые годы страна была меккой для хиппи, которые через Европу ползли в Индию, но часто задерживались в Афганистане на месяцы, если не навсегда. Сами афганцы снисходительно смотрели на странных, волосатых европейцев, которые сушили и с блаженным видом курили траву, которую едят овцы[6]. Сами афганцы употребляли традиционный для этой части света насвай, а опиум использовали для обезболивания и борьбы с болезнями желудка[7].

Зато с приходом советской армии все изменилось. Советские солдаты, находясь в постоянном стрессе, нуждались в чем-то, чтобы его снять, а разрешить, например, употребление красного вина как во французской армии — не додумались. Нужно было и обезболивающее из-за промедола которого вечно не хватало[8]. Плюс — ЦРУ США сделали ставку на разложение советского ограниченного контингента через его наркотизацию по опыту Вьетнама — и у ворот воинских частей появились точки и дилеры. Единственным родом войск, где этого не было, был спецназ — замеченного либо выгоняли, либо жестоко избивали сослуживцы, потому что один наркоман мог стать причиной гибели всей группы…

Но постепенно — кто-то в командовании понял, что наркотики можно транспортировать в Союз — и там за них будут давать совсем другую цену. В самом Союзе количество наркоманов увеличилось на порядок, и росло с каждым годом. Особенно отличалась Грузия, первая советская республика, где наркомания стала массовым явлением и захватила значительную часть молодежи[9].

Где наркотики — там большие деньги, там — убийства, коррупция, звериная жестокость. Но были и люди, которые годами, рискуя жизнью (от рук мафии погибли уже несколько следователей и оперативников) расследовали эти преступления. Так они вышли на транзит героина через СССР за рубеж — и передача происходила через ГДР.

Второй причиной было то, что в Вашингтоне вышел на связь источник, кодовое имя которого меняли каждые два месяца — он был настолько ценен, что его личное дело лежало в сейфе председателя КГБ. Он сообщил, что назначен руководителем группы по проверке информации и поиску крота. Но это не было главное — главным было то что по его данным высокопоставленный офицер Советской Армии в Западной группе войск в чине не ниже полковника — был предателем и уже много лет передавал на Запад совершенно секретную информацию…

Председатель КГБ, бывший судья Верховного суда Азербайджана Гасанов не слишком то любил бывать в Кремле. Нервничал. Он не был пока даже кандидатом в члены Политбюро, что было необычным на фоне его предшественников — Юрий Андропов даже генеральным секретарем стать смог. Но он не стремился.

Черная Волга Председателя — он отказался от Чайки и ЗИЛа, пересев на черную 3102, которая только пошла в серию — не снижая скорости, пролетела ворота и тут же ушла в сторону. Председатель заметил новшество — прямо напротив въезда стоит замаскированный БРДМ.

Страхуется Гейдар…

Он, как и Председатель Президиума Верховного Совета — был из Азербайджана и знал цену силе. Недаром — Гейдара называли вторым Сталиным, а его — вторым Берией…

…

Назначено ему не было. Но в приемной знали, что председатель КГБ единственный, кого Гейдар принимает без записи и потому охранник проводил его в комнату отдыха, имеющую не один вход. Закрыв дверь, почти бесшумно удалился…

Алиев появился минут через десять, без пиджака, в одной рубашке — что было максимумом вольности в одежде, какую он когда-либо себе позволял. Восточный человек, воспитанный в западной культуре, он был «большим католиком, чем Папа Римский». Носил только строгие европейские костюмы, говорил только по-русски, посещал только балет и оперу. Когда на день рождения ему попытались устроить концерт с участием Полада Бюль-Бюль Оглы, Муслима Магомаева и других азербайджанских исполнителей, он сказал — мне это не интересно.[10]

— Что случилось? — Алиев знал, что председатель КГБ просто так приезжать не будет.

Вместо ответа — Гасанов протянул копию агентурного сообщения, которое поступило только утром из Вашингтона.

— Атос, кто это? — спросил Алиев, пробегая глазами текст.

— Наш источник в Лэнгли

Истинное его имя знали всего несколько человек. Алиев узнав, запретил произносить его вслух даже среди посвященных в эту тайну.

Сообщение было не таким длинным, прочитав, Председатель Президиума бросил его на стол. Гасанов тут же аккуратно подобрал и убрал в карман.

— Час от часу не легче.

…

— Знаешь, кто?

— Пока нет. Я никому не давал указаний работать.

Алиев кивнул.

— Правильно. Но найти так или иначе надо. Офицер в звании не ниже полковника в штабе Западной Группы войск. Скотина…

— Скорее всего, это генерал — заметил Гасанов — по мнению Атоса он работает не меньше шести — семи лет. Если он и был полковником — его, вероятно, повысили в звании. Возможно, и два раза.

— А почему Атос до сих пор не сообщал?

— Вероятно, не знал.

— В его то должности?

— Всякое бывает…

— Найдешь? — испытующе посмотрел Алиев.

Гасанов остался невозмутим.

— Найти легче легкого. Либо сверим информацию. Либо Атос подскажет. Вопрос в другом — найдем и что делать?

— То есть?

— Суд, расстрел, даже отставка — верный способ навредить Атосу. Эти идиоты уже наворотили дел, реализовали всю информацию, какую дал Атос. Расстреляли Полякова, Кулака…

Алиев махнул рукой.

— Что сделано, то сделано.

— Если мы будем продолжать, потеряем Атоса.

Алиев ненавидел предателей — на Востоке ненавидят предателей особенно сильно, там это воспринимают как личное. Но он понимал, что Гасанов прав.

— И что делать?

— Выявить предателя. Оценить возможность передачи через него дезы. И — не трогать его, может даже повысить.

— Ну, это слишком

— Дать ему пост без доступа к особо секретной информации. Отправить преподавать в академию. Вариантов много…

…

— Либо еще один вариант. Наказать кого-то другого, сделать вид, что мы промахнулись

— Еще лучше. Караем невиновных, награждаем виновных.

— Такова жизнь.

…

— Атос назначен руководителем группы, которой поручено выявить источник утечки из Лэнгли[11]. Это большой плюс для нас, но мы должны играть строго по нотам Атоса. Сохранение такого агента — высший приоритет для всего ПГУ. И еще. Судя по всему, американцы подозревают Гаса Хатауэя, специального помощника директора. Это вторая большая для нас удача — сломать хребет этой мрази, с ним у нас давние счеты. Если Атосу удастся свалить вину на него, предлагаю забыть об Атосе по крайней мере на два — три года. Американцы должны поверить, что источник утечки перекрыт.

— Почему Хатауэй? Где он сейчас?

— Он специальный помощник директора. До того был резидентом в Москве, потом руководителем Контртеррористического отдела. Работал по линии ликвидации Каддафи, обеспечивал удары по палестинским лагерям, вместе с МОССАД занимался программой обучения афганских моджахедов диверсионной борьбе[12]. Стоит за программой отравления источников воды в Афганистане. Сейчас ушел на дно, на Востоке не появляется — мафаба[13] ищет его, чтобы убрать.

Алиеву не нравилось происходящее. Но и возразить он не мог

— Найдите предателя — сказал он — как можно быстрее…

Дом Дружбы народов был неофициальным местом встречи для самых разных лиц и одновременно базой для резидентуры КГБ. Там было оборудовано даже помещение для секретных переговоров с экранированием, для предотвращения прослушивания. А прослушивать было кому — Штази настойчиво интересовалось всеми делами советских. Видимо, ни ЦРУ ни МИ-6 и понятия не имели, сколь серьезны разногласия и сколь было велико недоверие между СССР и хонеккеровской ГДР к тому времени.

Басин тоже был там принят, в Доме дружбы и даже имел там свой кабинет, в котором почти не появлялся. Но сейчас — комендант провел его прямиком к комнате, которую Басин хорошо знал так как она была технически оснащена и регулярно проверялась на наличие прослушивающей аппаратуры.

В комнате ждали двое, один лет пятидесяти, второй помоложе. Без особых примет. По костюмам — и у того и у другого не в Москве пошиты, а фирма, у одного скорее всего даже Лондон, и по черным очкам, Басин понял — ПГУ, внешняя разведка.

— Полковник Басин, третья служба — представил его комендант Дома дружбы, низенький, невзрачный КГБшник с короткой, незапоминающейся фамилией

…

— А это товарищи из Москвы…

Повисло молчание

— Документики у товарищей из Москвы имеются?

Один из гостей, молодой, достал удостоверение со шитом и мечом, показал, не открывая

— Откройте…

Полковник Варенцов, ПГУ.

Липа…

— Ваше?

Советник не выдержал

— Не забывайтесь, полковник

Басин только головой покачал

— Он прав — внезапно сказал первый — выйдите

…

— Можете быть свободны

Молодой ничего не сказав, встал и вышел

— Кто ваш руководитель?

— А ваш?

— Генерал Меджидов, верно?

…

— Кодовое слово — лимит.

Улыбка сошла с лица Басина — это слово никто не знал и знать не мог

— Как поживает товарищ генерал?

— Почками мучается, а так все хорошо. Еще проверять будете?

— Нет. Вы — мои сменщики?

— Нет. Мы по иному вопросу. У вас в разработке находится генерал Половцев, верно?

— Да, находится.

— Окраска?

— Наркотранзит.

Басин видел, что гость удивился — хотя постарался этого не показать.

— Почему именно эта?

— Есть основания предполагать.

Старший из москвичей прихлопнул ладонью по столу, как бы подводя промежуточный итог.

— Я вас понял, полковник. Вы свои карты не откроете, и мы не откроем вам свои. Но все оперативные мероприятия по Половцеву, какие ведутся — приказано прекратить. И немедленно. Вам показать распоряжение за подписью Председателя или вам и так достаточно?

Басин покачал головой

— Неожиданно.

— Как есть.

— Мне надо позвонить.

— Только по защищенной линии. И в нашем присутствии…

Сегодня судья Гасанов решил навестить стройку, какая шла на окраине Москвы в когда-то грибном перелеске. Стройка курировалась КГБ и называлась «объект АБЦ» — архивно-библиотечный центр. Формально тут действительно строили под разросшиеся архивы, но в перспективе, если выделят деньги, планировалось тут построить большой комплекс и переселить все Второе главное управление КГБ — как первое, в Ясенево. Пока еще не было ничего решено, с деньгами была напряженка в связи с кампанией — Совмин принял решение остановить все проекты и недострои на ранних стадиях и бросить все силы на достройку недостроенного — а потом уже и новое что-то возводить. Но эта стройка двигалась, и судья время от времени навещал ее. Будучи тонким знатоком темных сторон человеческой души, он не сомневался, что если не наведываться — начнут воровать. Даже здесь.

Выбираясь из своей Волги, судья поднял голову, улыбнулся солнечным лучам. Было солнечно, скоро — весна. Судья любил лето, но больше всего он любил весну. Наверное, даже раннюю, не позднюю. Когда тает снег, когда появляется из-под снега выспавшаяся за зиму земля, когда первые травинки, когда стремительно удлиняется день. Весна — это когда каждый день лучше, чем предыдущий просто так, по определению.

Хорошее время — весна…

Но и лето — неплохо.

Гасанов посмотрел в сторону строящегося центра — и увидел идущего навстречу генерала Виктора Герасимова.

…

Генерал Герасимов был одним из наиболее доверенных лиц даже не Председателя — а лично Алиева. Дело в том, что в КГБ принята ротация и молодым опером — Герасимов был направлен в Баку, где и проработал семь лет, прежде чем был направлен на повышение квалификации в Минскую школу КГБ и в Баку после нее уже не вернулся. Гасанов понимал, что Герасимов хорошо знает его подноготную и не столько помогает, сколько контролирует его — как Цвигун и Цинев контролировали Андропова от имени Брежнева. И Цвигун и Цинев кстати кончили плохо, но у Герасимова и Гасанова пока складывались рабочие, даже уважительные отношения. Гасанов ценил профессионализм Герасимова, а Герасимов понимал и ценил зловещие навыки и связи нового Председателя. В отличие от Андропова, интеллигента в кресле Председателя КГБ, у которого требовалось получать санкцию даже на то чтобы споить кого-то[14] — Гасанов никогда и ни перед чем не останавливался. Впервые со сталинских времен был воссоздан отдел ликвидации, и он не простаивал[15]. Сейчас Герасимов, возглавлявший неприметный сектор в секретариате Председателя, с несколькими крепкими оперативниками в личном подчинении, был ориентирован на немецкую тему.

— … Половцева похоже спугнули.

— Как это стало возможным?

Герасимов покачал головой

— Накладка, совершенно неожиданная. Как оказалось, Половцев уже больше года в плотной оперативной разработке Третьего управления.

— Окраска?

— Наркотики.

Гасанов остановился

— Не понял…

— Оперативная группа, в основном прокурорские и спецотдел МВД — ведут работу по операции Дурман. Изначально ее целью было выявление источников поставок наркотических веществ из Афганистана в Союз. В ходе оперативной работы было установлено существование крупной, разветвленной сети наркопоставок, в которой замешаны и старшие офицеры Советской армии. Объем поставок по этой сети может исчисляться тоннами. В качестве транспорта используются военные борты, груз идет под видом погибших в закрытых цинковых гробах. Примерно год назад удалось установить, что, по крайней мере, часть поставок идет транзитом, из СССР в ГДР и там передается на границе в ФРГ и дальше в Западную Европу. Есть предположение, что эта сеть подконтрольна МАД — германской военной разведке.

Гасанов выругался

— Час от часу не легче. Откуда там немцы?

— Следовало ожидать. Немцы давно работают на всем Ближнем и Среднем Востоке, а Афганистан у них опорная страна на весь регион еще со времен Третьего Рейха. Они ведь Шамбалу искали, какие-то тайные знания, а так как Индия в то время была британской, оставался Афганистан, дальше они шли нелегально. В самом Афганистане они помогали создать полицию, там у короля Захир-шаха были и гражданские советники, туда перебралась резидентура абвера после того как мы и англичане заняли Иран в сорок первом. Гитлер там очень популярен, особенно в среде богатеев, до апрельской революции были такие, которые держали портреты Гитлера в кабинете, дома, читали Майн Кампф[16]. МАД и сейчас не составило бы никакого труда найти друзей в Афганистане.

…

— По нашим предположениям, в спецслужбах и армии ГДР есть сочувствующие нацизму, они нашли контракты и с неонацистами в Западной Германии и с неустойчивыми элементами в Советской армии. Конкретно Половцев видимо, завербован медовой ловушкой, зафиксированы его странные контакты с полковником Пиотровски, занимающимся «коммерческим сотрудничеством» от имени Штази.

— То есть?

— Все что угодно. Контрабанда в обе стороны. Захоронение опасных отходов. Угнанные в ФРГ машины всплывают уже не только в ФРГ — но и по всему Блоку. Пиотровски должен был доставать валюту для нужд Штази, и он достает — но это перешло все разумные рамки…

— Какое отношение имеет к этому Половцев?

— На него вышли через контакты с Пиотровски. Есть основания полагать, что он завербован, регулярно встречается с Пиотровски конфиденциально, на явочной квартире. Ни разу не подал рапорт о своих встречах. Супруга неблагополучная по родственникам, недавно задержана при незаконных валютных операциях. Теща работает в Березке в Ленинграде, так же подозревается в спекуляциях.

Гасанов задумался. Дело в том, что он был человеком с несколькими личинами. В одной он уважаемый юрист, судья, с отличием закончивший юридический в Бакинском университете. В другой он — потомок древнего рода ханов, издревле правящего Азербайджаном, В третьей — он лидер организованной преступности, теневого экономического подполья Азербайджана, не менее богатого чем грузинского. В четвертой — он председатель КГБ — потому что его попросили. Кто усторожит сторожей самих…

Но иногда такая вот многоликость может и помочь.

— Пока собирайте информацию. Но, ни до кого из фигурантов — пальцем не касаться! Особенно до Половцева.

— Есть.

— Ориентируй своих. Получается, он на немцев работает?

— Информации пока недостаточно, но та что есть, показывает, что — да.

Гасанов задумался. Не сходилось. По информации ПГУ — источник, который они искали — работает на американцев. Значит, либо Атос дал неполную или недостоверную информацию — что очень маловероятно. Либо ошибка в объекте — они случайно наткнулись на предателя, но не того о котором указал Атос.

— Работайте — сказал Гасанов и направился к своему Мерседесу

В каждом советском городе, более-менее крупном, было две власти. И это были не обком и облисполком. Это была советская власть — и антисоветская.

Советская власть распределяла, заставляла пахать, ходить на работу (но не работать! Именно ходить на работу), худо-бедно снабжала. И единственно чего у нее всегда было в достатке — это обещаний. Что будем жить лучше, что идем к коммунизму, что нас ждет светлое будущее. Люди кивали, расписывались в кассе за зарплату — и шли к другой власти. Антисоветской.

У антисоветской власти было всё, вопрос лишь в цене. Хочешь кроссовки или джинсы Ливайс — пожалуйста, но стоят они столько, сколько инженер за месяц зарабатывает. Хочешь мясо каждый день есть, дефицитные лекарства достать — заводи знакомства. Будь полезным — и будут полезны тебе. У каждого есть что-то ценное, кто-то на складе сидит, кто-то на услугах. И все это — вопреки тому, что советская власть делала и провозглашала.

Ну и всего остального у антисоветской власти — хватало. Пьянки, б…, наркотики. Антисоветская власть не воспитывала, она потворствовала. Хочешь — нальют. Хочешь — отсыплют. Плейбои и видеокассеты, которые впотаек смотрели отцы семейств. «Эммануэль», которую ставили и женам чтобы были в постели поизобретательнее. Это все — шажок за шажком — вело в трясину, в которой погибли тысячи и десятки тысяч. Но люди шли.

Человеком быть намного сложнее, чем подонком.

Но судья не принадлежал к этому миру. Судья Гасанов с детства знал, кем он будет и чем он будет. Дед был важным человеком, отец дорос до министра. Квартира в новом «министерском доме» с внутренним закрытым двором, где постоянно дежурит милиция, дача в Загульбе, еще одна — дальше, в родном районе, где их семью почитали как царей, потому что она там правила с шестнадцатого века, и советская власть ничего не изменила. В его родном городе на юридический факультет местного университета был самый большой конкурс, потому что право и править — слова однокоренные. Там учились те, кто будет править народом, и все это знали.

А что касается всего остального… овощи и фрукты, половина которых идет налево и в северных городах продается за десять цен. Ковры — каждая советская семья хотела иметь хороший ковер, это было признаком советской буржуазности, дорогой ковер на стене, а у некоторых еще в рулонах в каждом углу стояли. Поделия местной легкой, текстильной, пищевой промышленности. В Азербайджане в основном делали то, что надо людям — а не армии…

…

…

Судья был один из тех, кто сидел на самом верху. Сам он не торговал. Отмазывал. Получал. Передавал наверх. Принимал подарки.

Как отмазывал? В СССР при хищении от десяти тысяч — вплоть до смертной казни. Но если позвонят — входили в положение. Давали восемь, десять лет. Потом на УДО или по болезни. За это тоже платили…

Так — он имел имя в этом черном царстве, его знали во всех крупных городах, он мог задать вопрос — и ему бы ответили, по-чести, не так как милиции или прокуратуре. Откуда там честь? Э… там есть и честь, и верность и слово… все там есть. Возьмемся за руки друзья, чтоб не пропасть поодиночке… по тому миру легенды ходили, как друг друга выручали. Пришла внеплановая ревизия, недостача под полмиллиона — но если у тебя есть имя, тебя выручат, под честное слово, хоть машину, хоть вагон товара перекинут. Свой некролог есть — те, кто попался, сгнил в лагерях или был расстрелян по хозяйственной статье. Озверевшее государство вело войну с подкапывавшей его со всех сторон армией воров — и проигрывало, но и жертв — хватало. С обоих сторон — были и менты и следаки, которые тронули не того, и оказались в Нижнем Тагиле, в больнице с инфарктом а то и в морге, в раздавленной выскочившим на встречку грузовиком служебке…

Все было…

Приехавшего в Ленинград судью встречали сотрудники местного УКГБ, Большого дома. Подогнали Татру — судья поморщился, с детства понимая, что он потомок правителей, а не крестьян, он предпочитал скромность и незаметность. В машине ему начали докладывать по текущим делам — иностранцы, которых в Ленинграде полно, оперативные игры, американское консульство. Судья слушал — но мысли его были совсем об ином…

…

С гостем — судья говорил в гостинице Интурист, где сняли номер, там был буфет — но они попросили организовать стол в номере. Включил скэллер — устройство для предотвращения подслушивания, ему привезли из Англии.

Его контрагент — лысый, одетый с иголочки в Париже, с огромной сумкой, полной всяческих деликатесов, которые не то что рабочему классу, но и директорскому корпусу не положены (а армии воров положены) — тщательно скрывал замешательство и страх. Он был как минимум полковником, а то и генералом невидимой армии воров, объедавшей страну как саранча — хотя занимал скромный пост замдиректора торга, и документы подписывал, обводя вырезанную в металле подпись. Десятка — десять тысяч, минимальный размер, за которым за хищения можно получить расстрел — он воровал примерно за неделю. Точнее воровали для него — его ученики, которых он нашел, поднял, выпестовал, и которые теперь воровали не покладая рук. В системе высшая ступень — когда воруешь не ты, когда с тобой делятся наворованным. Все ведь начинается с малого. Продажа товара из-под прилавка. Обмер — обвес. Ростовский разруб — это когда в один кусок попадает мясо разных ценовых категорий, но продается все по высокой. Каждая торговая точка, от ларька с пирожками, до крупного магазина — в день обворовывает покупателей от нескольких десятков — до тысячи и более рублей. Меньше всего получают продавцы — они зато таскают списанное, покупают по госцене и друзьям с заднего хода продают. Затем директор, который большую часть отправляет наверх — иначе обделят товарами. Наверху это уже миллионы. А ведь это самое простое — продукты. Есть комиссионки. Есть Березки. Есть сфера услуг, где свои темы — от шитья джинсов в рабочее время до воровства дубленок сданных в химчистку — потом перепродать, а государство заплатит за потерянное.

Всяк по своему деньги выкруживает.

Контрагент знал, что судья Гасанов — один из системы, один из теневых хозяев Азербайджана, один из лидеров всего закавказского клана, именно ему заносили, и не тысячами, а десятками и сотнями, чтобы проворовавшихся хозяйственников не расстреливали, а давали пять… семь… десять. Но теперь он взлетел со своим покровителем Гейдаром Алиевым на один из высших постов в стране — и как к нему прикажете относиться? Как относиться, если он всю эту бесчисленную воровскую рать видит насквозь и знает наперечет. Ему и расследовать в случае чего не надо — он знает. А КГБ — контора зубастая…

Но похоже, новые хозяева Кремля решили поиграть в либерализм, начали отпускать вожжи. И когда Гасанов попросил о встрече — лысый не пошел а побежал. Собрал огромную сумку деликатесов — пригнали из соседнего Хельсинки, из Калинки-Штокманн. И вот, суетится, панибратствует, а лысина вся в поту…

— Ну… вот. Что Бог послал, как говорится. Присаживайся, угощайся

Судья сел на предложенное место.

— Коньяк будешь?

Гасанов презрительно посмотрел на бутылку дорогущего «Курвуазье».

— Витя. Кто пьет коньяк с самого утра…

— Тот поступает мудро…

Вместо ответа — Гасанов достал бутылку «Девичьей башни», со стуком поставил на стол.

— Ваше… я и не знал, что у вас в республике вино есть.

— У нас все есть…

Замидиректора — убрал бокалы, поставил другие, для вина.

— Сухое?

— Полусладкое. У нас виноград особый, сухое из него не сделать. Сахара много.

— Давай, попробуем…

Бордовая струя полилась по бокалам…

— А неплохо… неплохо. Как говоришь, называется

— Девичья башня

— Надо закупить…

— В Гяндже делают.

— Запомню… а ты чего меня нашел, дорогой товарищ? Тебе сейчас место в Смольном…

— Ленин из меня плохой… пока.

— Пока…

Замдиректора торга смотрел на по-свойски зашедшего к нему Председателя КГБ и с ужасом понимал — нет, он не шутит. Дай им волю — они и место Ленина займут.

— Торговая дама меня интересует. Очень. Ты ее не можешь не знать.

— Кто?

— Злата Иосифовна. Чудкихис.

Замдиректора торга не показал никаких эмоций. Но судья понял, что ему есть, что о ней рассказать…

— Человек известный, так?

— Известный. А ты, прости, почему своих не спросишь… костоломов

Гасанов наклонился вперед, выражение лица его стало жестким и злым

— Потому что я спрашиваю тебя!

…

— Чтобы ты понимал, на свой расстрел ты уже наворовал. Как и вы все. И не думай что там — он показал наверх — этого не понимают. Но почему не расстреливают. Дают вам дышать, хотя все схемы ваши — на поверхности.

Замдиректора торга взвесил все за и против и решил лучше не шутить.

— Для начала — она такая же Чудкихис как я Шнеерсон

— А откуда фамилия?

— По второму мужу.

— Второму?

— Ага. Грузчик в магазине, в ее торге

Судья не удивился. Просто покривился презрительно

— Дальше?

— Она не отсюда. Из Вильнюса, все связи у нее там. Еще довоенные. Ее отец был деловым Помогал деньги менять, через границу гоняли товар.

— Жив? Отец

— Не торопи. Когда наши зашли туда в сороковом, его поначалу арестовали. А потом оп — стоц, и он уже начальник снабжения какого-то полка. С медалями

— Жив, спрашиваю?

— Нет. Умер. Но доча закончила торговый. Был тут такой Зеленый…

— Кто?

— Зелексон Владимир Иванович. Вот он молоденькой продавщице путевку в жизнь и дал.

…

— Потом Зелексон умер, но она к тому времени сама оперилась. Работала в мебельторге, через нее можно было достать любой гарнитур. Потом перешла в Березку. Там в бухгалтерии, но по факту — рулит многим.

— Дорого дала?

— По таксе. Даже меньше. Ее уважают.

— Горела?

— Не родился еще тот ОБХССник…

Судья задумался

— Говорят, вроде ее дочь от какого-то то ли графа, то ли князя

Замдиректора торга хохотнул

— Ага, как же. Разве что от цыганского.

…

— Там в Вильно, куда не плюнь — то граф то князь. Местечко бывшее

— Она и сейчас в деле?

— Само собой

— Чеки, валюта?

— Они самые. И все остальное.

— И какой масштаб?

— Ну, скажем так, Злату Иосифовну не обойти, не объехать. Конкретики по ней никто не знает, но если брать Ленинград, то она по оборотам… ну наверное в первой пятерке. Если ее раскулачивать — не один садик детский можно построить на изъятое.

Судья задумался

— А отъезжающим она не помогает?

— В каком смысле?

— Ну там… с провозом, с обустройством.

— Чего не слышал…

— Про дочь что слышно?

— Златы Иосифовны дочь? Вышла за генерала, где-то в загранке… пристроилась.

— Она к делам имеет отношение?

— Березки? Нет…

…

— Ну если только краями. Генерал ее слышал, большим человеком стал, служит — там. А там свои расклады…

Гасанов посмотрел на часы

— Засиделись мы. Ты вон как вспотел. Еще вопрос — Злата как то связана с наркомафией?

Замдиректора начал креститься несмотря на то что был евреем

— Наркотик. Упаси Бог. Зачем ей, тут этим никто не балуется…

— Ну… денег говорят, много приносит. Больше чем ваши гешефты

— Там не деньги, там могила. Раньше это врачей тема была, морфий воровали да продавали. А теперь там — уголовники, отморозки, им человека на ножи поднять — как плюнуть. У Паустовских сын подсел — всю квартиру вынес и продал, мать на коленях стояла.

…

— Нелюдское это дело.

Судья поднялся со своего места

— Забудь.

— Что?

— Всё. Пока не попрошу вспомнить

Басин не знал, что делать, Он не мог не подчиниться — но и подчиниться тоже не мог.

Про наркомафию, использующую возможности Советской армии — Басин узнал совершенно случайно. Он был полковым особистом в Афганистане и расследовал гибель молодого, многообещающего офицера. Считалось, что его отравили моджахеды, хотя как — было непонятно. Тогда еще не знали понятия «передозировка», сам Басин когда учился, их учили выявлять предателей и неблагонадежный элемент, а не наркоманов — про наркоманов и речи не было. Обмолвились, что отдельные солдаты могут использовать промедол из аптечки, что раненые могут привыкать к обезболивающим — но самого слова «наркоман» никто не знал.

Он заметил странный след от укола, не поверил что это след от укола при попытке реанимации — и в конце концов выяснил, что молодой офицер попробовал наркотик, но не рассчитал дозу. И что он не один такой, и что начмед полка — связан с поставками наркотиков. Тогда его впервые пытались убить, причем стрелял в него ефрейтор, который был комсоргом роты. И — стал наркоманом в Афганистане.

Тогда он понял, какую опасность несут в себе наркотики. Тот, кто принимает наркотики — потенциальный предатель, с ним бесполезно беседовать, бесполезно как-то наказывать, ради дозы наркотика он пойдет на всё. И это знают и моджахеды, вот почему у пункта временной дислокации трется всякая шваль, у которой можно купить…

Тогда дело замяли, но потом, как пришла новая власть и стали наводить порядок — смертельно опасные дела открыли вновь. И Басин отправился на противоположный конец света — в ГДР, так как согласно показаниям, значительная часть наркотиков поступает сюда.

О том, что такое наркотики — он уже знал. Знал даже то, сколько стоит доза и какую прибыль получают наркотранзитеры — речь идет о десяти, двадцати рублях на один вложенный. Знал он и то что наркомафия имеет покровителей на самом верху, что совсем недавно был расстрелян инструктор ЦК у которого дома был обнаружен миллион долларов наличными[17]. Он прекрасно понимал, как удобна для мафии армейская система исполнения приказов — и потому не мог не подозревать, что приказ о свертывании оперативной работы по Половцеву инспирирован наркомафией. Не исполнить его он не мог — но для него борьба эта была не просто работой. Теперь для него это был уже смысл существования…

…

— Приказано… свернуть всю работу. Агентурную в том числе…

Николай был достаточно проницателен, чтобы понимать — что-то не так. И потому он молчал и ждал, что еще скажет куратор

— Ты не расшифрован, потому вывести тебя можно просто. Через какое-то время напишешь рапорт о переводе на другое место службы, его подпишут — и всё. О твоей работе на контрразведку никто не узнает.

…

— Почему было принято такое решение?

Басин отпил пива, скривился

— Такие вопросы лучше не задавать. Принято — значит принято, и вопросов лучше не задавать. А сам как считаешь, Половцев виновен в чем-то? Надо его дальше проверять?

Николай кивнул

— С ним что-то не так. Сам не знаю… да вы же видели.

— Видел.

…

— Видеть то видел.

…

— Готов работать один? Совсем один, без прикрытия, без связи, в автономке?

Николай подумал… стоит ли? Но потом вспомнил — Афган… караван… тот порошок который они высыпали в реку.

Допрос… это ведь все не случайно.

— Готов.

Басин достал лист бумаги, ручку

— Пиши.

— Что писать?

— Расписку о прекращении сотрудничества, я продиктую. Это на случай если возникнут вопросы к тебе или ко мне. Приказ мы выполнили…

…

— Аслана не будет. Я попробую задержаться, но кто знает. На случай… запоминай номер

Басин медленно продиктовал номер — дважды

— Номер в Москве. Человек на том конце — свой, но помочь он не сможет только примет информацию.

Вся эта история с охотой — с самого начала не нравилась Николаю.

Почему сейчас? Почему ее вдруг перенесли в Польшу? Ведь изначально собирались здесь, в ГДР. Почему в такой спешке?

Тем не менее, приказ есть приказ. Целый день он потратил на то чтобы отстрелять на полигоне имеющиеся СВД и отобрать лучшие. Выехать и доложить о происходящем или просто позвонить — не было никакой возможности.

Генерал приказал почему то отобрать восемь винтовок — намного больше, чем нужно. Делать нечего, приказ есть приказ, пришлось отбирать. Хорошо что — в ЗГВ пришла как раз партия новых винтовок на опытную эксплуатацию в войсках. Образец 82-го года — более тяжелый, короткий ствол и вся фурнитура — не из дерева, а из черного реактопласта[18]. Они были полусекретные, но они были короче и легче, и самое главное — только пришли, стволы совсем не изношены. Были еще спортивные винтовки МЦ, но они весили восемь килограммов — не набегаешься с ними.

Перед тем как ехать на аэродром — поехали на склад и взяли там алкогольный паек — был такой. Гена, шофер командующего — подмигнул и выписал на ящик больше — пригодится. Того чего в алкогольном пайке не было — местных настоек на травах, например — докупили в Деликате.

Понятно, что ничего хорошего в этом не было — пьянка при оружии — но кто он такой чтобы даже заикаться об этом? А водки взяли много, четыре ящика — залейся.

На военном аэродроме их встречал Ан-12. Он летел в Советский союз и должен был по пути оставить их в Польше.

Ан-12 — самолет с негерметичным отсеком, на высоте в нем холодно. Николай летал на нем наверное раз сто — в учебке были только такие, с Ил-76 первый раз они уже в войсках прыгнули, да и в Афгане в основном были Ан-12. Но ему этот холод был привычен, а вот те кто полетел — начали греться. Как — догадайтесь?

…

Долетели нормально — хотя чуйка не отпускала Николая, сулила неприятности. Сели на каком-то военном польском аэродроме. Там уже были и другие самолеты — союзников по Варшавскому договору…

Было не менее пяти стран — Чехословакия, Венгрия, Румыния, ГДР и они то есть Советский союз. Место, где они собирались охотиться было холмистым, холмы были покрыты сплошной растительностью и высились над местностью подобно часовым, что выглядело и знакомо и жутковато. На границе с Пакистаном были такие места, оттуда развозили дрова по всему югу и центру Афганистана. Но там снега было намного меньше, и растительность на склонах не была такой густой, все просвечивалось солнцем. Здесь же — дорога то ныряла вниз, то так же резко уходила вверх, почти к небесам. Движки ревели на пониженных передачах.

После разгрузки на аэродроме и почти часа езды — они прибыли на место, которое судя по подъемникам и широким просекам — использовалось как горнолыжный курорт, но сейчас пустовало. Начали разгрузку. Николай примечал, что почему то все делегации, кроме их — прибыли налегке, только они прибыли на транспортном самолете, да еще и с винтовками.

Разместились в деревянных отдельных домиках, помимо этого был административный корпус с залом. Вечером — местный фольклорный коллектив дал концерт, Николай заметил, что поляки и румыны — после концерта активно знакомились с хористками, генерал Половцев сразу после концерта ни слова не говоря ушел спать, вид у него был недовольным.

…

Утром, под звуки охотничьего рожка собрались на охоту, причем все кроме поляков — были с советским, привезенным оружием, что было вообще то нарушением. Но понятно, на это закрывали глаза…

Охота — подтвердила опасения и подозрения Николая. Он не был опытным охотником, но понимал, что вряд ли зверь будет жить там, где пусть и на сезон — но скапливается так много людей и так шумно. Вдобавок — из-за плотного леса и очень холмистой местности — крупный зверь не стал бы здесь жить, выбрал бы себе более благоприятные условия. Они честно мыкались по лесу почти целый день, и вернулись на базу под вечер — уставшие, промокшие, замерзшие и без единого трофея. Но при этом почему то никто не выглядел особо расстроенным.

После ужина генерал бросил — до утра свободен — и пошел в домик.

Проснувшись через два часа, Николай понял, что генерала в домике — нет

В спецназе их для этого и учили.

Советский спецназ был создан для охоты на «Першинги» — пусковые установки средней дальности с ядерными боевыми частями, какие американцы держали в Европе как оружие сдерживания и при необходимости — мгновенного удара. Ответом на «Першинги» стал спецназ — в угрожаемый период он должен был рассредоточиться в капстранах, прежде всего в ФРГ и начать охоту на «Першинги». Каждая уничтоженная пусковая установка — это один спасенный советский город. Возвращение спецназовцев не предусматривалось, это были группы одноразового использования. В случае если кому-то удалось бы уйти от преследования после выполнения задачи — они должны были оставаться в Европе и начинать диверсионную войну.

Так что происходящее было всего лишь еще одним полевым выходом. Упражнение на скорость, выносливость, умение переносить непереносимое…

То, что они про него знают — это факт. То, что будут преследовать — тоже факт. Уйти просто так они ему не дадут.

Осмелятся ли привлечь милицию, органы безопасности к преследованию?

А почему — нет? Легенду — придумают.

Прежде чем кто-то хватится Половцева — у них есть три — четыре дня. Даже может и больше, учитывая то, что Половцев отметился официально, что уезжает в Польшу. Его будут искать, только если какой-то срочный вопрос. Если нет — оставят в покое, дадут отдохнуть…

Скажут — беглый преступник. Может, заключенный…

По-польски он не знает ни слова. Стоит его увидеть любому поляку — он сразу поймет: чужой и расскажет ближайшему милиционеру. По правилам, разведгруппа находящаяся в поиске не оставляет свидетелей — только сейчас ведь не война. И поляки — не враги.

Если он попробует выйти к жилью, к железной дороге, к крупным автодорогам — шансы на то что кто-то его заметит и сообщит — резко повышаются. Значит, нужно использовать те сильные стороны, какие есть у него — умение выживать на природе, в «автономке». Идти к границе с ГДР, только там можно сесть на поезд или автобус.

По крайней мере, у него есть одежда, фляга, нож, пистолет и даже винтовка. В кармане охотничьи спички. Более чем достаточно чтобы выжить, польский лес — не африканская пустыня…

Интересно, каковы меры контроля границы? Это не ФРГ, это ГДР, дружественная страна — но границы не может не быть. Хотя бы из-за контрабанды[22]…

Желательно бы переходить по воде, там не будет следов и проще потом оторваться…

Так он шел, и думал. Размышления прервала попавшая в него пуля.

…

Василь и Бойко действительно были опытными следопытами, разведчиками и охотниками, на службе болгарской госбезопасности. Они были первым послевоенным поколением, а учили их опытные инструкторы из сил безопасности межвоенной Болгарии — тем самые что застали еще ВМРО и учились у тех, кто годами выживал в горах, сражаясь то против турецких хайдуков то против сербских комитачей[23]. Они умели неделями выживать в горах без помощи, на подножном корму — и при этом искать следы выслеживать и уничтожать врага.

Они взяли след — это было нетрудно — и шли по нему, при этом один вырывался всегда вперед, второй чуть отставал, прикрывая его. Зачем надо было искать и убить русского они вопросов не задавали: надо значит надо. Генерал Боев был сыном и внуком военных, деды Василя и Бойко ходили с дедом генерала по македонским горам. Они прекрасно знали, что Россия и СССР их предали — и потому ненавидели и не задавали лишних вопросов[24].

Когда Василь увидел впереди на тропе русского — он вскинул винтовку и выстрелил. Русский, ломая с треском ветки, упал.

Всё…

Они сели немного передохнуть — буквально на две — три минуты, перекусили вяленым мясом. Потом Василь посмотрел в прицел винтовки на русского — тот лежал там же, не двигался…

— Закопаем здесь?

— Да, только отрежем палец в подарок генералу

Василь кивнул — вопросов не было. Не тащить же всю тушу…

Поднявшись с места, они пошли к тому месту, где лежал подстреленный ими русский. Никакого торжества они не испытывали — только усталость от долгого похода по горам и облегчение о того что все наконец кончилось и осталось совсем немного. А потом можно будет вернуться к привычной жизни; генерал, наверное, приготовит им особенные подарки на следующий день Освобождения[25] Василь например всегда хотел фотоаппарат…

Когда они подошли к месту, прогремели несколько выстрелов — и оба они умерли…

…

Притворяться мертвым — его научил господин Асегуру. У своего последнего сенсея он научился много чему полезному, хотя к его степени мастерства он даже не приблизился. Господин Асегуру например умел останавливать на время сердце…

Ему просто повезло — винтовочная пуля ударила в висевшую на спине винтовку, сделав ее негодной — но оружие спасло ему жизнь. Дальше он просто лежал и ждал, пока появятся враги…

На этот раз — врагов было двое. Оба одинаковые, можно за близнецов принять — низкорослые, небритые, загорелые. Суровые лица охотников и воинов. Оба вооружены переделанными винтовками Мосина. У этих в карманах были документы, солдатские книжки на кириллице. Въоръжени сили — болгарская народная армия…

Забрав оружие, найденные документы и деньги, небольшой запас пищи Николай двинулся дальше…

Подполковник Славомир Петелицкий, чувствующий себя полным идиотом в форме Народной милиции — стоял у бело-голубой машины с надписью MILICJA[26], пил кофе и чувствовал себя полным идиотом.

Впереди него был мост, мост через неширокую реку, а за ним была Германия. Как бы она не называлась — она оставалась Германией.

За плечами — были поиски, метания по дорогам и в приграничной полосе, обыски сараев, амбаров и заводских помещений, идиотов желающих помочь и идиотов желающих помешать. Один раз ему пришлось разнимать семейную драку, еще один — они нашли мелкого воришку и сдали его в участок. Еще немного — и можно будет потребовать себе какой-нибудь значок. За отличие в охране общественного порядка.

Русского не было нигде. Он как сквозь землю провалился.

Подполковник стоял, смотрел на Германию, пил кофе и думал. Что бы там не думало начальство — этот русский лихой тип. В населенной местности, особенно в пограничной, где полно добровольных помощников просто так не скроешься…

Лиаз[27] с польскими номерами, идущий с той стороны остановился, небритый, с усами скобками водитель по-свойски поинтересовался

— Что случилось, пан начальник. Ищете кого?

— Проезжай да побыстрее… любопытный… пока в участок не загремел…

Водитель, пожав плечами, тронул машину

И все-таки хорошо сделали, что границу здесь поставили. Ох, хорошо[28]…

— Девятый… девятый.

Добре сделали…

— Девятый… девятый… на прием.

Подполковник понял, что по связи пытаются достучаться до него.

— Девятый, на приеме.

— Девятый, выдвигайтесь к месту Рыболовы, немедленно. Как поняли?

— Вас понял… Вас понял…

Подполковник взял свою рацию, работавшую на армейских частотах.

— Кавалер всем позывным. Кавалер всем позывным. Выдвигаемся в квадрат…

Неподалеку — громко засвистел электровоз, загудела дорога. Подполковник допил кофе и сел в машину…

…

В названном подполковником квадрате кипела работа — совсем еще зеленые курсанты милиции строились у обочины, скучали, не зная чем себя занять ЗОМОвцы, выдернутые то ли из Познани, то ли из Вроцлава. У обочины стояли и машины скорой, что намекало на беду…

Петелицкий в толпе начальства и просто создающего видимость работы люда нашел полковника Полянского, тот нервно курил, по привычке сбрасывая пепел в кулек. Тот кивнул — мол, увидел…

…

— Что произошло?

— Болгары… курва их мать.

…

— Группа пограничников с собакой взяла след. Ну а в конце… два трупа.

— Курва мать…

— Он взял две винтовки, личное оружие. Там же нашли брошенную СВД разбитую.

…

— Механизм разбит пулей. Но у него теперь есть еще две. И пистолет.

— Он ушел — сказал Петелицкий — точно ушел. Здесь совсем недалеко от границы, если бы спецмероприятия могли бы его остановить — уже остановили бы. Нет, он ушел.

Полковник Полянский кивнул, соглашаясь

— Есть место, где он точно будет. Куда он обязательно придет.

…

— Фюрстенберг. Где он служит. Он неизбежно вернется туда хотя бы на время…

Польский поезд даже толком не проверяли — немецкий орднунг в действии. Вез он какое-то сырье для немецких фабрик — обратно поляки повезут готовые изделия. Во всех районах, граничащих с Польшей, поляки скупают все, что попадается на прилавках, вызывая дикую ярость ГДРовских немцев…

Перед одной из станций, когда поезд замедлил ход — он спрыгнул.

…

Была весна. Винтовки с большей частью снаряжения он закопал, тщательно обернув их имевшейся у него тканью — он снял с болгар часть одежды. Еще неизвестно, чем все закончится — и винтовки могут пригодиться.

При себе оставил нож и пистолет.

Осмотревшись, он понял в какой стороне жилье и пошел туда. Если про гибель Половцева никто не знает, то и он не в розыске. Вряд ли те, кто устроил «смерть на охоте[29]» заинтересованы в том, чтобы поднять шум. По крайней мере, пока.

Из головы не шли слова генерала. Как их понимать? Что за бред такой?

Почему вообще произошло то, что произошло? Ради чего убили Половцева? Чтобы пойти на такое, нужны очень веские мотивы.

В чем была суть того спора, который он услышал — только завершающий его отрывок. Закончившийся стрельбой.

Я был коммунистом. А это как понять?

…

Берлин. Город, который был хорошо ему знаком.

У него было немного немецких денег, он сел на автобус и доехал до конспиративки. Машины Аслана на стоянке не было.

Купив в магазине неподалеку хлеба и молока, он принялся наблюдать.

…

Когда стемнело — свет не зажегся. Конспиративка была пуста. Но ему в любом случае надо было дождаться темноты.

Одной из его сильных сторон было то что он хотя бы один раз пройдя или проехав по маршруту, запоминал его раз и навсегда. Неважно, был это город или лес или горы — заблудиться он уже не мог, внутренний компас направлял его.

Сейчас он направлялся к дому, в котором у генерала были свидания. То ли с любовницей, то ли со связниками Штази…

…

Подъезд не запирался, он огляделся — похоже, никого нет. Старый добрый берлинский дом стоял в ночи как брошенный всеми старый корабль. Но этот же дом мог стать смертельной ловушкой — подъезд один на всю эту махину, если что — только из окна и прыгать.

Но риск есть риск.

Стемнело совсем. Надвинув капюшон на голову, он прошел в подъезд, ожидая света фонарей в лицо и крика «Хальт!» Но ничего не было — только в воздухе плавали пылинки, пахло потом и капустой — краутом, да где-то на первом орал включенный на всю мощь телевизор.

Вперед!

Как и в большинстве берлинских домов — подвал тут был переоборудован под клетушки для хранения ненужных вещей, закрывался он на самый простой и примитивный замок и у каждого был ключ. У Николая ключей не было — но кое-какие навыки были, и он за время своих странствий — подобрал несколько подходящих кусочков проволоки, чтобы сделать отмычки. Но тут и этого не потребовалось — оказалось, тут замок был на пружине, и Николай легко отжал его лезвием ножа.

И снова — он ждал криков «хальт!» если тут засада, но ничего подобного не было.

Здесь к запахам дома, прибавлялись запахи несвежей пищи и канализации. Подсвечивая фонариком, он прошел по рядам, отыскивая нужный бокс…

Вот…

Это не был бокс, соответствующий квартире, в которую ходил генерал. Другой. Открыв его ключом который дал ему умирающий Половцев, он увидел старый велосипед без заднего колеса, какие-то старые радиоприемники. На всем был слой пыли.

Простукав пол торцом ножа, он понял, где тайник. Еще минут десять потребовалось чтобы понять как он открывается, очистить пол от всего лишнего и открыть его.

В тайнике лежал журнал, причем Николай сразу узнал его. Такие журналы сами по себе были бланками строгой отчетности, они были пронумерованы и прошиты. Такие использовались, например дежурными по штабу для записей всего, что происходило во время дежурства. Просто так купить или украсть такой журнал было невозможно по понятным причинам.

Николай открыл журнал наобум и узнал четкий, разборчивый почерк генерала Половцева…

… Ирина сегодня довольна — выделили два гарнитура. Требует договориться о контейнере для отправки.

Я никогда не думал, что можно быть мещанкой до такой степени.

…

— Выборы в Верховный совет. Голосуем за единственный блок коммунистов и беспартийных, отныне и вовеки веков. По телевизору показали голосование Кучера[30], сам он еле стоит на ногах, с обеих сторон его поддерживает охрана. Непонятно, где он голосовал, по слухам, избирательный участок на одного устроили прямо в больнице.

Что бы сказал Ленин, увидев это позорище. Как мы до такого вообще докатились!

Николай захлопнул журнал. Дневник!

Тайный дневник, который вел второй по должности после командующего ЗГВ офицер, начальник штаба группировки! Непонятно, зачем он это делал — жизнь быстро отучает дураков доверять свои мысли бумаге.

Неужели из-за этого его убили? Как бы то ни было, с первых же страниц ясно, что у Половцева были антисоветские настроения. Попади эта писанина в особый отдел — и было бы по-настоящему плохо.

Но что — убили из-за этого?

Бред какой-то. Из-за такого стучат в особый отдел, отдают под офицерский суд чести — но не убивают.

Николай продолжил изыскания. Еще в тайнике лежал офицерский портплед. Там могло быть все что угодно, в том числе и совершенно секретные документы — но там как оказалось лежал пистолет. В кобуре, Вальтер ППК послевоенного выпуска. Обычный ГДРовский офицерский пистолет, судя по обработке поверхностей — штучный, подарочный, но дарственной таблички нет…

Магазин был полон. И — все, больше ничего не было. Ножом он попытался проверить, нет ли еще одного тайника, тайника в тайнике, так сказать. Не было ничего.

Пистолет здесь зачем? Если его подарили — можно было хранить в штабе, в столе или сейфе, никто слова бы не сказал? Зачем его прятать?

Забрав все что было, Николай сначала закрыл и замаскировал тайник, потом прикрыл и бокс. Подумал взять велосипед для передвижения по городу — но он был сломан.

В подъезде было так же темно, сухо и пыльно. Он приоткрыл дверь на улицу, прислушался… никого и ничего. Подумал — надо так или иначе выйти на связь с полковником Басиным, передать дневник и рассказать о том, чему был свидетелем. Сам он ничего не поймет и ни в чем не разберется… ничего не понятно…

— Руки вверх!

Николай замер. Сказано было по-русски, но по акценту — немец. Немцам никогда не удавалось избавиться от акцента до конца.

— У меня в сумке хрупкая вещь — сказал он — сумка упадет, вещь разобьется

Немец завис, потом решительно сказал

— Дай сумку сюда!

…

Это было ошибкой — потому что по шагам Николай определил и местоположение и расстояние до врага — а через две секунды он лежал на земле без сознания…

Обыскав карманы, Николай нашел какое-то удостоверение и бумажник — очень кстати в его ситуации. Подобрав пистолет и сунув его в карман вдобавок к уже имеющемуся — он пошел прочь от дома…

— Эй!

Он ускорил шаг.

— Эй, подожди! Русский, подожди, эй!

Немец догонял его, придерживая разбитый нос. Николаю вдруг стало понятно все безумие этой сцены — почему этот немец один, где все остальные? Никогда, ни при каких условиях задержание не проводит один человек — должно быть хотя бы двое.

— Русский, подожди!

Николай остановился.

— Тебе мало?

— Подожди. Ты русский солдат, который возил тех женщин. Жену генерала.

Стало интересно.

— Кто ты такой? Что тебе нужно?

— Ханс Грезе, меня зовут капитан Ханс Грезе.

— Никогда про тебя не слышал.

— Моего начальника арестовали, я в розыске. Если не хочешь попасть в застенки, русский, иди за мной. Я знаю тихое место, где можно поговорить…

…

— Верь мне, русский, там никто не найдет.

— Это далеко?

— Это совсем рядом

…

Дорожный люк, расположенный не на дороге, а в тихом немецком дворе сыто лязгнул, отсекая их от мира людей и открывая мир подземелья. Вниз — вел люк и старые скобы, вбитые в потрескавшийся от времени бетон. Чем дальше они спускались, тем больше чувствовалось подземелье — жара, духота, едва уловимый запах нечистот и железа…

Наконец ноги коснулись твердого — они спустились вниз не меньше чем на десять метров.

Немец чем-то побрякал — и темноту пронзил луч фонаря.

— Иди за мной.

— Куда мы идем?

— Это U-бан, метрополитен. Здесь полно мест, где можно спрятаться и никто не найдет. В некоторых местах можно даже перейти на ту сторону если знать как. Я начинал в отряде по охране подземных коммуникаций, всё здесь знаю.

— Здорово, — оценил Николай. — А идти долго?

— Минут двадцать…

…

Немецкий U-bahn не был похож на советский — он был куда ближе к земле и напоминал, скорее, подземную железную дорогу, нежели метро в советском его понимании. Его начали строить в 1902 году, когда Сименс придумал вагоны на электрической тяге. Ничего необычного — неглубокие станции как в Будапеште или Нью-Йорке, грохочущие поезда желтого цвета. Говорили, что некоторые станции проектировали так, чтобы туда могли при затоплении пройти подводные лодки, спасать фюрера, что была ветка длиной сто семьдесят километров до самого Киля — но это была, конечно же, ерунда. Ничего такого после войны не обнаружили…

Уверенно ведущий их немец толкнул дверь; и они оказались в небольшой, со стенами из бетона комнате, в которой была примитивная мебель, лежак, какие-то ящики. Немец поджег спиртовку, поставил на огонь небольшой чайник.

— Не угорим?

— Что?

— Отравимся, — Николай показал на спиртовку

— Нет, спирт можно.

За стеной прогрохотал поезд.

…

Чай немец заварил пакетированный, американской марки «Липтон». Стаканы же были наши, железнодорожные…

Все в Германии так — что-то от нас, что-то оттуда…

— Хочешь чая?

…

— Не переживай. Можем поменяться стаканами, если мне не веришь.

Николай пригубил чай.

— Почему ты здесь прячешься?

— Потому что меня хотят арестовать. А в психушку мне неохота.

— Зачем тебя должны посадить в психушку?

— Потому что Пиотровски этого хочет.

Николая заинтересовала знакомая фамилия.

— … тот, кто мешает Пиотровски, попадает в психушку. Оттуда выходит полным овощем или совсем не выходит.

— Кто такой этот Пиотровски?

Сотрудник Штази посмотрел на него оценивающе и как то жалостно одновременно.

— Ты не слышал эту фамилию?

— Шеф что-то говорил

— Что?!

— Сначала скажи, что ты знаешь

Оба пистолета были у Николая. И это все определяло.

— Полковник Пиотровски. Руководитель управления коммерческого сотрудничества. От него идет разложение…

…

— Он достает все деньги, которые есть в этой стране. Голубой кафель[31]…

…

— Кто достает машины, мебель, одежду — тот здесь может все. Не Хоннекер, а Пиотровски правит страной.

…

— Что про твоего шефа?

…

— Скажи что-нибудь, а то и я перестану говорить.

— Я думаю, что Пиотровски торгует наркотиками.

…

— Это возможно?

— С Пиотровски возможно всё… Наркотики… всё.

— Ты говорил, что кого-то посадили в психушку.

— Моего шефа. Он дал мне команду следить за вами.

— А тот грузовик?

— Какой грузовик?

— Марки ИФА? На дороге, мы едва не погибли. Ваших рук дело?

— Нет, но мы выясняли.

— И что же?

— Грузовика с таким номером нет.

— Вот как?

— Они подделали номер.

— Кто это «они». И зачем им это?

— Люди Пиотровски, больше некому. Зачем — не знаю. Твой шеф чем-то мешал Пиотровски или был в ссоре с ним. Он решил наказать.

Немец показал на тетрадь, которую Николай по-прежнему держал подмышкой.

— А эта тетрадь? Что в ней?

Николай прижал ее покрепче.

— Там наше дело.

— Но ты спрашиваешь меня о наших, немецких делах.

— Я еще не прочел до конца то что там написано. Если там будет написано про Пиотровски — я тебе скажу.

Немец, к его удивлению, согласился.

— Почему все-таки Пиотровски охотится за тобой?

Немец пожал плечами.

— Я не знаю. Но это началось ровно с того как мы отследили встречи вашего генерала здесь и начали расследовать это, задавать вопросы.

— А там, рядом с домом ты что делал?

Немец не ответил.

— Говори, что ты хотел сделать?

— Я думал речь про деньги. Мне нужны были деньги, а потом я бы ушел. Я знаю как, в подземелье остались места. На Западе — играют роль деньги или информация. Я не мог уйти пустым на Запад.

Николай кивнул. Мысли путались, он долго не спал… а тут было тепло.

— А что теперь ты намерен делать?

— Если твоего генерала не найти… уходить так.

— Генерал Половцев мертв. Его убили.

Немец покачал головой

— Тогда надо уходить как можно быстрее. Если Пиотровски добрался до генерала советской армии…

— Я хочу спать. Я буду спать, не подходи ко мне. Сплю я чутко и у меня оружие…

Немец кивнул

— Хорошо.

Жизнь в Лихтенберге шла своим чередом, это был настоящий город со своими жителями и их потребностями. Каждый день сотни людей ехали в Берлин, разъезжались по всей Германии. Про генерала Половцева никто ничего не знал, официально он взял отпуск, а так — все понимали что он по своим каким-то делам уехал и вопросов не задавали.

Полковник Соболев как и положено офицеру его ранга имел собственную машину и не зависел от служебной. Сегодня он ехал в Берлин. В Берлине полковник был два — три раза на неделе по самым разным делам: надо было сдать в посольство и получить пакеты с грифованной перепиской, перекинуться парой слов то с кем-то из дипломатов, то с первым отделом, заехать к немецким коллегам и переговорить по текущим делам, купить по списку заказанное в берлинских магазинах. Секретную переписку он свалил в сумку, похожую на инкассаторскую, но опечатывать не стал, потому что страна социалистической ориентации. Бросив сумку на заднее, он вытащил подсос, завел машину, оставил на холостых чтобы прогрелась немного — и тут в стекло со стороны пассажира кто-то постучал. Соболев удивился — а что тут адъютант Половцева то делает? Если генерал вернулся — то надо идти как минимум доложиться.

— Капитан? Что это вы тут делаете?

Николай без спроса сел в машину, на переднее сидение.

— Мне нужна связь с товарищем Басиным.

Соболев понимающе кивнул.

— Ты у него на связи? Он уехал. Он тебя что, не передал никому?

— Так точно.

Соболев покачал головой.

— Бардак. Совсем охренели как я погляжу. Ладно, я как раз на узел связи в посольство. Поехали, все как раз и выясним.

Соболев ничего не знал…

…

Николай выспался хорошо, потому не клевал носом даже в тепле идущей на хорошей скорости по трассе Волги. Они снова ехали в Берлин

— Ты извини, что я тогда тебя прижал — говорил Соболев, управляя машиной — сигнал поступил надо отрабатывать. Я и не знал, что ты у кого-то на связи…

— Товарищ Басин… он про отпуск говорил.

— Нет, перевели его. Сейчас выясним, куда именно. Он тебя вообще по отчетности провел или ты его личный был?

…

— Ты расписку писал?

Николай кивнул

— Впрочем, он мог ее и в карман сунуть. Ничего, сейчас разберемся. Без куратора не останешься…

…

У посольства — громадного здания на Унтер-ден-Линден — Соболев оставил свою Волгу снаружи. Николай догадался почему — чтобы не светить потенциального стукача, оформляя ему временный пропуск. Достал ключи из замка зажигания

— Сиди пока.

…

В стоящем неподалеку фургоне Ныса наблюдатель опустил бинокль.

— Кажется, есть. Белая Волга.

…

— Сообщи полковнику…

Волгу он оставил на улице — выскочил из машины и бросился бежать сломя голову. Соболев был или мертв или тяжело ранен, и помочь он ему не мог ничем.

Вопрос был во времени — он понимал, что если до этого его и не искали, то теперь будут, и раз Соболев оформил на него пропуск — значит, и вопросов кто был в машине — не будет. Заодно придумают и что-нибудь про Половцева, что это он его и убил. Зачем? А какая разница?

Решив, что весь вопрос — во времени, он за пятнадцать минут — рекорд — добрался до вокзала, с рук у спекулянтов ему повезло купить билеты на Виндобону[33]. Переплатил, потратил большую часть денег — но этот поезд не проверяли. До последнего — Николай стоял на подножке, смотря не сядет ли кто в вагон в последний момент — пока проводница с присущим ей тактом не согнала его с неположенного пассажиру места.

Не сели…

У Николая не было вещей кроме небольшой сумки, с которой он не расставался. С ней он прошел на свое место.

— Здравствуйте…

— Здравствуйте.

Машинально отметил — семья, не может же быть…

Отец, мать, ребенок — девочка, лет десять. Русские, судя по говору — как раз ленинградцы. Едут домой.

Старался не привлекать к себе внимания, уступил нижнюю полку, сам полез на верхнюю. К разговору вроде бы и не хотел прислушиваться, но уши то не заткнешь.

Сколько в ГДР получает научный работник и сколько у нас…

А вот там в Берлине даже телевизоры Шарп в свободной продаже стоят…

Квартиры у них — у каждой лоджия закрытая, еще в подвале кладовка — а у нас…

Зам декана себе командировку в Японию на симпозиума пробил, сволочь…

Надо ту дубленку все-таки купить, дешевле уже не будет…

Репетициями доберу…

Все это говорилось с какой-то обыденной, застарелой озлобленностью, причем совершенно не стеснялись тут же находящегося ребенка. Интересно, а какой вырастет эта девочка? Жадной, циничной мегерой?

Он слез с полки, пошел в тамбур, якобы покурить. Эти — притихли, как будто догадались, что он слушал.

Николай про себя усмехнулся — наверное, сейчас думают про себя, не стукач ли. Боятся…

И пусть — боятся…

Поезд громыхал на стыках, подходя к какой-то станции.

…

Он проголодался. Решил сходить в вагон-ресторан, он был за два вагона от них.

В вагоне-ресторане никто и ничто не привлекло его внимание, он заказал, расплатился. Когда доедал бутерброд — с другой стороны состава в вагон-ресторан зашли двое. Мужчина — аккуратные усики, лет сорока, похож на чиновника — и с ним женщина. Ростом с него, то есть метр восемьдесят, блондинка, короткая модная стрижка. И хотя вели они себя совершенно естественно, на него не обращали никакого внимания — наигранность он почувствовал.

…

Перед Прагой — он пошел к проводнице, осведомился, сколько стоим. Сказал, что пойдет, сигарет купит, спросил, продают ли за рубли.

Проводница сказала, что нет.

Он пошел в тамбур, при нем не было никаких вещей.

Вышла проводница, открыла дверь, выглянула. Жесткий перестук колес — поезд проходил одну стрелку за другой.

А вот теперь пора!

Проводница, как и было положено, стояла в открытой двери, он максимально вежливо отстранил ее и прыгнул на перрон Праги-главной с быстро замедляющего ход поезда.

— Мужчина! — ветер и грохот колес заглушили возмущенный крик.

На женщину, слава Богу, не похож…

Прага-главная встретила высоченной стеной — благо скорый поезд приходил на первый путь. Он побежал по направлению к багажному отделению — оно было ближе.

Praga-Hlavny.

Если и встречают — что маловероятно — они не успели связаться с теми, кто в поезде. Но скорее всего не встречают.

Шарахнувшись от кого-то, он влетел в длинный, гулкий подземный переход, ведущий от путей прямо в город. За спиной визгнуло, пронзительно заскрипело железо — кто-то сдернул стоп-кран, но было уже поздно.

Ушел…

Сэр Колин прибыл в Прагу снова вполне официально — по своему паспорту, вместе с туристами.

Он вспомнил по пути из аэропорта другой визит в страну социалистического лагеря, много лет назад, в Бухарест. Он туда прилетел на самом деле как турист, ну и… осмотреться. Его поселили в старом отеле, там было полно прислуги, которая все время пыталась им что-то продать за иностранную валюту. Как то раз он вошел в номер и обнаружил там незнакомую симпатичную женщину с бутылкой шампанского, которое она попыталась ему продать. Шампанское было местным, то есть плохим — и он вежливо но твердо отказался. Женщина рассмеялась и сказала — дурачок, в цену вхожу так же и я…

Восточная Европа, как она есть.

Прага встретила брусчаткой, перестуком старых трамваев, темными стенами старого города. В отличие от многих других городов в этих местах — Праге удалось уцелеть во Второй мировой, ее не разнесли артиллерией ни немцы ни союзники, в отличие от Варшавы, к примеру, которую просто стерли с лица земли, или Будапешту, бои в котором продолжались более ста суток. Потому здесь сохранился старый ансамбль средневекового города, который местные власти не успели слишком изуродовать бетонными курятниками. Причина проста — не слишком то много денег.

Тем не менее, русские сделали Праге подарок — метро. Конечно, не такое как в Москве, там станции предназначены для спасения населения в случае ядерной войны. Но в Праге были уже две линии метро, почти все станции неглубокого залегания и планировали строить еще.

Так что до гостиницы — сэр Колин поехал именно на метро.

…

В киоске в гостинице сэр Колин купил газету «Вечерная Прага». Полистал ее… в отличие от коммунистических газет в ней была реклама. Где же… ага, вот.

Богемский хрусталь. Сертификат подлинности.

Сэр Колин поменял у портье мелочь и пошел к телефону-автомату.

…

Номер сохранял остатки былой, австро-венгерской роскоши, хотя все это было уже не то. От былой империи осталось само здание, осталась часть мебели, тяжелой, деревянной, солидной. На столике диссонансом был пластиковый дешевый телефон, еще и красного цвета.

Сэр Колин достал карманный нож, вывернул винты.

Ну, да, конечно. Даже не скрываются.

В дверь постучали. сэр Колин выругался, пустил телефон на пол, пошел открывать.

Портье. Глаза бегают, как то странно облизывает губы.

— Вы хорошо устроились, мистер?

Неужели камера есть?

— Да, все в порядке. Я хочу отдохнуть.

Портье встрепенулся.

— Мистер, у меня есть знакомые, которые тоже хотят отдохнуть. Есть наши, есть венгерки. Пальчики оближешь.

Вон оно что.

К счастью, у сэра Колина в кармане оказалась десятка. Это было много, но делать было нечего.

— Может быть потом. А сейчас я хочу спать.

…

Закрыв дверь, он продолжил обыск. Нашел еще микрофон и закончил с этим — понятно, что комната нашпигована ими. Но он тут и не собирается говорить лишнего.

Разобрав кровать, сэр Колин лег спать. Ему надо было отдохнуть…

…

Сэр Колин проспал ровно три часа — этого было достаточно чтобы восстановить силы часов на восемь. Уходя из номера — он не стал совать волосок в дверь или кусок бумажки на притолоку. То что номер обыщут — он и так знал. Но если те кто будут обыскивать — найдут его контрольки, то заподозрят неладное.

А ему это совсем не надо.

…

Станция, на которой он вышел, была названа в честь коммунистического лидера Готвальда — Готвальдова. Она одна из немногих в Праге, которая была надземной, с просторным вестибюлем. Встреча была назначена здесь.

На станции сэр Колин покрутился, потом принялся просто ждать. Через какое-то время к нему подошел полноватый бородач в очках. Он выделялся в толпе пражан импортным светлым плащом и импортными очками.

— Добрый день.

— Добрый, — буркнул сэр Колин.

— Вы интересовались хрусталем?

— Так и есть

— Но мы продаем только за валюту

— У меня есть валюта.

— Доллары?

— Марки. Западногерманские.

Бородач кивнул.

— Тогда пойдемте.

…

Вместе они вышли на улицу со станции метро, тут же подъехала черная Волга. Русская машина, по размерам примерно как Форд Гранада.

— Долго ехать?

— Нет, это в городе.

Прага…

Город обывателей, инженеров, туристов и немного — святых. Центр рождения нации с чистого листа, без дворянства, без истории, безо всего[36]. Город, в котором выбрасывали в окна послов и жгли на кострах борцов за свободу. Город Яна Жижки и Юлиуса Фучика.

Да. Это Марина Цветаева, тоже жившая в Праге и сохранившая любовь к этому городу…

С Праги-главной выход нашелся легко, там совсем не было огорожено, беспечные люди. С путей он выбрался на площадь, осмотрелся. Площадь большая, старинные здания. Грохочет старый добрый трамвай, такой же как и во всех городах СССР — их тут и делают потому что…

Сняв куртку, — если будут искать то цвет куртки, обязательно упомянут, — Николай направился туда же, куда и все…

…

Как найти Басина? Этого он не знал, и потому ему оставалось только одно — найти советское посольство, найти точку наблюдения и ждать, что рано или поздно туда придет его бывший куратор.

…

Советское посольство он нашел легко — как и все посольства в странах ОВД оно было огромным. Перекусывая булкой с молоком — деньги с ГДР у него еще были, нашел у вокзала менял, которые поменяли их на чешские кроны — он прошелся мимо, присматривая точки наблюдения. На одном месте долго стоять нельзя это понятно. Еще надо подобрать место для ночлега. Лучше — где-нибудь в парке или любом другом уютном месте. Уже достаточно тепло, можно и на улице переночевать, главное чтобы милиция не прицепилась…

О том, во что все превратилось, во что превратилась его жизнь, Николай старался не думать. В японском языке есть слово «ронин» — самурай, потерявший своего господина, а вместе с ним и честь, и теперь обреченный скитаться по свету, наниматься наемником и как то жить. Очень похоже на его жизненную ситуацию.

…

Как стемнело — он счел, что у посольства находиться смысла нет, и даже опасно и отправился искать ночлег. К его удивлению, как стемнело, Прага стала еще оживленней, открылись многочисленные «пивницы», где можно было не только выпить пива, но и основательно закусить.

Всё это было не для него.

…

Ночь он провел, пробравшись на один из теплоходов, которые катали туристов по Влтаве днем. Это было куда лучше, чем ночевать на земле.

Сон никак не приходил. Закутавшись в куртку, он прокручивал в голове одну за другой сцены, свидетелем каких он был, слова из дневника погибшего генерала — у него было время почитать его в поезде Виндобона.

Вспомнился дед… он его еще застал. Дед был интернационалистом, из той, старой еще гвардии 30-ых, почти начисто выкошенной Сталиным. Сам он провел два года в ГУЛАГе — тогда тем, кто прошел Испанию, уцелеть было почти невозможно. Считалось, что они все троцкисты, и тому были основания — все-таки в Испании троцкистская фракция была сильнее сталинской, да и троцкисты задавали вопросы, на которые не было нормальных ответов. Освободили его вместе с Рокоссовским по ходатайству маршала Буденного. Маршал был военачальником (дед до конца жизни говорил «командиром») так себе — но спас многих, не боясь порой ставить Сталину ультиматумы — эти мне нужны, или их выпускают или пусть сажают и меня.

Дед считал себя коммунистом-интернационалистом, несмотря на арест. Очень уважал память об интербригадах, считал, что настоящий коммунист не может не быть интернационалистом, осуждал «почвенничество». Считал, что как только советские люди попробуют построить «коммунизм только для себя» — это будет началом конца. С внуком он читал Хемингуэя, запрещенного Оруэлла — отец, поступивший в МИМО благодаря фамилии, — привозил из командировок…

Джордж Оруэлл. "Вспоминая войну в Испании":

Под влиянием деда он пошел в армию, под влиянием деда — добровольцем пошел в Афганистан. Теперь он здесь.

К чему это? К тому, что читая дневник генерала, он почему-то подумал, что такой мог написать и его дед.

Оскорбленный до глубины души профанацией святого.

В их семье была напряженка с этим. Какие-то темы были табу, их не упоминали. Например, то, что отец не пошел в ГРУ, стал чистым дипломатом. О навезенных из-за границы шмотках и аппаратуре.

Дед и ему не говорил ничего. Но он-то — видел.

…

Утром он снова был на позиции у посольства. И тут ему улыбнулась удача. Рядом с посольством остановилась черная Татра, человек быстро вышел из нее и прошел внутрь. Николай узнал его — один из «охотников».

И тут, значит…

Пока он запомнил машину и номер.

…

Басин появился после обеда, когда Николай уже начал унывать и думать, как ему быть дальше. Он был на машине, под лобовым стеклом которой была карточка корпункта ТАСС…

Когда Басин сел в машину, тронулся — Николай был уже рядом. Стукнулся об набирающую ход машину, но так чтобы не под колеса.

Басин тормознул — тут строго.

— Ты куда смотришь?..

Увидев, кого он едва не сбил, оборвал себя на полуслове.

— Давай в машину! Быстро!

Оглянувшись — не увидели ли от посольства — сел снова за руль.

— Ты как тут…

— Я вас искал…

…

С одной улицы на другую, под мелодичный звон звонков трамваев и время от времени ругань чехов — Басин все кружил и кружил по Праге, пытаясь стряхнуть хвост, неважно был он или нет, и заодно — думая что делать. Наконец, он не придумал ничего лучшего, как заехать в гостиницу — но не центральную и тем более не ведомственную, а так — на окраине.

Там и разберемся.

…

В Чехословакии — церберов на дверях, как в родном Союзе не было. Все как там — плати за номер и заселяйся. В остальном все то же самое — задрипанные шторы, типовая мебель из ДСП, телевизор…

Полковник Басин попытался его включить — еще и не работает…

— Так… давай по порядку. Первое — ты в розыске.

— За убийство? — уточнил Николай.

— Какое еще убийство? — не понял Басин.

— Генерал Половцев убит.

У полковника глаза на лоб полезли.

— Ты серьезно?!

— Вполне.

— Ты в розыске как дезертир. Причем дезертир с оружием.

Значит, они до сих пор не разыграли карту смерти Половцева, даже не попытались повесить его смерть на него. Но почему? Ведь все равно кто-то рано или поздно поднимет тревогу, и тогда промедление заставит задавать вопросы.

— Товарищ генерал убит на охоте. На моих глазах.

— Рассказывай, — потребовал Басин, садясь на свое место, — все по порядку. Кто-когда-что. Без «зачем» это потом думать будем.

Николай доложил ситуацию. Басин не перебивал, только пару раз поморщился — это было слишком даже для него. Когда Николай закончил доклад, Басин какое-то время сидел молча. Потом заметил:

— Рассказать кому — запихнут в психушку. И будут правы.

— Это правда.

— Почему возник этот конфликт… который стрельбой закончился. Ты понял?

— Никак нет. Но…

…

— Они все вели себя как люди, встречающиеся не первый раз. Хорошо знающие друг друга.

— Ладно, потом. Ты имеешь какое-то отношение к гибели полковника Соболева?

Николай вынужден был рассказать и эту историю. Басин присвистнул.

— Нормально. Все полпредства на ушах стоят, подобного не бывало со времен убийства Воровского. МИД ноту Бонну предъявил, первые отделы по всей Европе на ушах стоят. Считается, что покушение совершили крайне правые. Неонацисты, проникшие в Берлин и решившие устроить провокацию.

…

— А ты не знаешь, почему на самом деле стрельба началась?

— Может, из-за дневника?

— Какого дневника?

— Дневника генерала, я нашел дневник генерала. Половцев сказал мне, где искать. Перед смертью.

— С собой?

Николай кивнул. Басин протянул руку.

— Сам читал?

— Пару страниц.

— И что там?

— Антисоветчина. Судя по дневнику — я не до конца дочитал — он созрел для действий. Действий, может для хунты. Я слышал от него — военное положение.

Басин выругался.

— Лев Толстой, мать его. Еще кто-то читал?

— Нет.

— Это хорошо. Дальше?

Николай рассказал о погоне. Как он убрал болгар.

— Документы забрал?

Николай снова полез в карман.

— Вооруженные силы. Липа.

— Почему — липа?

— Я на глаз вижу. Опиши их.

Николай описал как смог.

— Винтовки Мосина? Куда дел, кстати?

— Прикопал в надежном месте, уже в Германии.

— Я был советником в Болгарии одно время. Они получили крупную партию мосинок сразу после войны, когда у нас их сняли с вооружения. Часть переделали на охоткарабины — Мазалат назвали. Часть — вооружили кого-то вроде егерей.

…

— У них границы одна другой краше, нормальная только с нами. С румынами конфликт, с турками конфликт, с югославами конфликт. Сами границы — леса, горы, практически нет дорог, про то чтобы оборудовать их как надо и думать нечего. Потому они придумали в составе погранохраны специальные группы для патрулирования. Отбирают туда в основном сельских мальчишек, учат — серьезно учат. А много они и сами умеют. Потом они служат в погранотрядах. Оттуда берут людей для разведки, для спецгрупп… как кстати ты жив остался.

— Чудом.

…

— Пуля в винтовку попала.

— Да… больше никого из них не видел?

— Нет. Вышел к железке, перед мостом. Там поезда должны ход снижать.

…

— Да, еще, Когда я следил за посольством… вас искал, туда дважды приходил человек. Один из тех кто был на охоте.

Басин выругался.

— Еще бы позже сказал? Даты помнишь, и хотя бы примерно — когда?

— Да. Это было утром. Приезжал на Татре, с бородой.

— С бородой? Какой бородой, черной?

— Да.

Басин знал этого человека — сейчас мало кто носит бороду. Подполковник Антонин Новак, сотрудник местной госбезопасности…

Басин не знал, что делать — точнее, что делать то он знал, но не знал, может ли рисковать. Он не сомневался в том, что сказанное про Половцева правда, и скорее всего про Новака тоже. Но что теперь делать…

Вспомнилось наставление старого и мудрого Виктора Павловича, преподавателя с Минской школы, проваленного кротом и обменянного разведчика. Он говорил — не пытайся решить все проблемы разом. Решай по очереди, одну за другой…

Первым делом, вернувшись в посольство, он зашел к Стасу Куняеву. Несмотря на внешне скромную должность — завхоза посольства — он был вторым по влиянию после посла. Если не первым. Что достать — через него. Что отправить — а это еще важнее — тоже через него.

А отправляли контейнерами.

Стас пил чай и куда-то торопился — но принял радушно. Он вообще был интересным типом — родился и вырос в Ташкенте, сын эвакуированных которые там же решили остаться…

— О, салам.

— Салам дорогой, — отозвался Басин, устраиваясь в каморке.

— Как дела на новостном фронте?

— Дела у прокурора, у нас так, делишки.

Посмеялись.

— Слушай, я тут человек новый.

Стас понимающе кивнул.

— А заработать хочется. Ты насчет хрусталя знаешь?

Стас кивнул.

— Хрусталь все делают.

— А что — не все?

— Одежда. Обувь тут приличная. Выпивка — ликеры там. Но это надо связи иметь.

Басин покачал головой.

— Мутно, муторно торговать потом. Лучше уж по хрусталю.

— Хозяин — барин.

— Ты мне лучше скажи, через кого оптом можно достать.

Стас иронически поднял брови. Басин развел руками.

— Нет, я все понимаю. Только намекни. Тут вот бородатый такой, приезжает. С ним дело иметь?

Стас посмурнел.

— С ним лучше вообще никаких дел не иметь.

— Это почему? Он разве не в торговле?

— Это как сказать. Гэбуха это местная. Хотя и они что-то мутят.

…

— Дружеский совет — не связывайся.

— Понял.

…

От Куняева Басин отправился на переговорный пункт. Пункт закрытой связи, заказать разговор с Берлином.

В Берлине ответил его сменщик, Бучанский. Басин хорошо знал его — рос по третьей линии, не самый острый нож на кухне, но резать вполне в состоянии. Максимум, на что его всегда хватало — провести расследование, кто притащил спирт в военный городок…

— Виктор? — по негласному правилу, обращение по имени намекало на то, что дело личное и его не надо проводить по документам.

— Рад тебя слышать, как ты там?

— Местами. А ты уже освоился?

— Нормально. Работы только непочатый край.

О серьезном по этой линии не говорили, край — если только намеками.

— Ты чего трезвонишь?

— У вас там Половцев еще служит или перевели куда?

— А что такое?

— Да передать он мне должен кое-что.

Басин был умышленно неточен.

…

— Я диссер, как ты знаешь, готовлю…

— О, не знал. Поздравляю.

— Половцев обещал помочь с материалом, но меня дернули. Напомни ему, как встретишь?

— Хор, запишу.

— Как у вас там с учениями?

Запоминается первая и последняя фраза…

Схема была примерно такой — автомашина транспортного предприятия проходит границу — пограничники знают, что машину с такими-то номерами лучше не досматривать. С той стороны — прохождение обеспечивает покупатель. Австрия нейтральная страна, здесь никто и ни во что не вмешивается. Дальше, уже на австрийской территории происходит перегрузка. После чего — с австрийской стороны всё, за груз отвечает сторона покупателя.

В обозначенное время — светло-голубой камион Вольво с полуприцепом появился на дороге, ведущей в Австрию. Дорога тут была самой примитивной — по одной полосе в каждую сторону, прямо к обочине — подступает лес…

Водитель — бывший солдат, давно выполнявший подобные рейсы, посмотрел на часы.

— Опаздываем? — зевнул напарник.

— Нет, вовремя.

Впереди на обочине, стояла Шкода полиции. Полицейский повелительно махнул жезлом.

— А, чтоб тебя…

Камион начал тормозить. Полицейский неспешно шел по земляной, лесной обочине, помахивая жезлом.

— Пан полицейский, машина досмотру не подлежит.

— Документы.

Водитель достал вместе с правами и документами на машину лист бумаги — на нем было предписание МВД о пропуске машины без досмотра…

— Пан полицейский, я спешу…

— Понимаю…

Пан полицейский вдруг направил на водителя свой жезл, и водитель еще успел подумать — что за шутка такая дурацкая. Но больше он ничего подумать не успел — внутри жезла что-то хлопнуло и струя ударила водителя в лицо.

— Что…

Напарник, который в отличие от водителя всего не знал, полез посмотреть… в глазах помутилось…

«Полицейский» достал респиратор, не спеша надел. Из машины полиции вышли еще двое, тоже в респираторах. Все они сделали себе инъекции, защищающие от действия яда.

Почему яд? А какой дурак будет стрелять рядом с двумя тоннами взрывчатки?

— Все в порядке?

— Да. Тащи их…

Щелчок… почти неслышный, в голове лже-полицейского вспыхнул нестерпимо яркий свет, он поднял ладони к лицу и хотел крикнуть, что ему больно. Но вместо этого — ноги его подкосились и он упал.

…

Двое в охотничьих костюмах вышли из леса, у одного была винтовка 22 калибра, другой страховал с автоматом.

Тот, что с автоматом — проверил одного, потом другого… третьего.

— Все готовы.

Стрелок с винтовкой посмотрел на часы.

— Нормально. Успеваем…

Есть правило, которое работает безотказно: поближе к кухне, подальше от начальства. Есть еще одно правило: в непонятной ситуации лучше заболеть. Великий и ужасный советский КЗОТ, одно из немногих подлинных завоеваний революции. Его надо знать как Отче наш, потому что там есть много чего интересного, чего не перебьешь и что может помочь выйти из любой ситуации.

Басин посетил посольского врача, пожаловался на «колотье в боку» и был достаточно убедителен чтобы получить три дня больничного. Всё! Отныне в эти три дня почти всё, что бы он ни сделал, ему потом нельзя будет предъявить. Причина железная — человек на больничном.

Так как специфика его работы предполагала постоянный контакт с местной СБ — у него уже появились контактеры, которых передал ему тот офицер, которого он сменил вкупе с характеристикой каждого — кому можно доверять, кому нельзя и кого на чем можно играть. Он решил поговорить с майором Томашеком из контрразведки. У майора отец был награжден советским орденом за войну и в целом тот был просоветски настроен. Это было важно, потому что и в чешской СБ были люди настроенные иначе.

Майор откликнулся и пригласил к себе домой на чай — дом был в окрестностях Праги, но так, что там ходил городской автобус, и до центра было минут сорок. Басин бывал у него дома и по хорошему завидовал чехам, их умению устроить немудреный, неказистый, но вполне полноценный уют. Вот, например, майор. Он живет в доме коттеджного типа, рядом со столицей — одна семья на дом, причем это не элитный район, так может жить хороший врач, инженер, есть дома на две, на четыре семьи — и их продолжают строить. Не то, что у нас — одни многоэтажные стены, курятники. Садового участка к дому нет, перед домом цветник — но тут это нормально, в городе считается неприличным делать грядки. Дом старый, но весьма приличный, с хорошим отоплением, не гнилой как у нас, не разваливается. С гаражом. И все это — нормальное существование чеха, не из руководства партии, не директора завода…

Почему у нас не так, а?

Томашек встретил на пороге, радостно. Его жена уже запекла «вепрево колено», а сам майор купил пива. Причем купил он у родственника, который варил пиво сам — здесь не боролись с самогоноварением, да и его, как такового, не было. Чехи варили и пили пиво, некоторые делали настройки — но самогона, как и потребности в нем — особой не было. Здесь, например, не было облав на заводах на пьяных. Для чеха было бы непередаваемой дикостью узнать, как например, кто-то пьет лосьон «Огуречный», или ставит бормотуху, или на Крайнем Севере придумывает (с немалой инженерной изобретательностью) средства для очистки технических жидкостей от денатурата, чтобы тоже — выпить. Тут это было просто непредставимо.

Почему у нас не так, а?

— Заходи, заходи, добрый друг. Давай за стол…

Басин достал из портфеля «к столу» дагестанский коньяк и коробку конфет «Мишка на севере».

…

— Новак… — Томашек моментально посмурнел.

Басин понял — дело неладно.

— А зачем он тебе?

— Да так… вопросы есть.

Басин понимал, что просто так вопросы о действующем полковнике местной безпеки нельзя задавать. Поэтому интерес надо залегендировать. Причем — по-умному. Лучше всего под какой-то банальный, житейский вопрос

— Он к нам в посольство зачастил. Встречается с людьми.

Басин щелкнул по горлу — жест, который чехи уже выучили.

— И хорошо, если только это. Там еще, похоже, спекуляция. Бытовое разложение. Короче, я зверствовать не хочу, по головам идти не хочу. Но знать, что происходит, я должен.

Томашек покачал головой.

— Не связывайся. Голову свернешь.

— Я пока не связываюсь. Просто хочу понимать, с чем имею дело. И — с кем.

Томашек налил стакан коньяка. Не чокаясь, выпил…

— Ты знаешь про шестьдесят восьмой год?

Басин про шестьдесят восьмой хоть немного — но уже знал. Какого-то определенного мнения о произошедшем у него не было. Но сомнения — были. Впрочем, после того, что он узнал о подноготной системы, было бы странно, если бы было как то иначе.

— Я здесь недавно.

— А я давно. И я чех. Хотя я понимаю, что мы тогда действительно… во многом запутались. Но тогда… открылось истинное лицо очень многих…

…

— Новак тогда был секретарем комсомольской организации — и надо сказать, тогда он поддерживал Александра Дубчека и его начинания. Но как только ситуация переменилась — он написал, в числе других таких же, как он, открытое письмо, поддержавшее ввод войск. Как это по-вашему называется, я не знаю.

— Оппортунист, — сказал Басин.

— Оппортунист. Потом его пригласили на работу в разведку — как молодого комсомольца, испытанного товарища, проявившего политическую….

— Зрелость.

— Да. Первым его постом был пост в Берлине.

— Где? — не сдержался Басин.

— Берлин. Западный.

Так и есть.

— … там он познакомился с девушкой из технического персонала посольства, а она оказалась дочерью крупного партийного чиновника, по-вашему, он глава Пражского горсовета. Они поженились, и у Новака появился влиятельный тесть, благодаря которому он начал кататься по заграничным командировкам. И оттуда привозить все заграничное.

— Чем занимается Новак сейчас? — спросил Басин.

— Он отвечает за заграничные операции. Но на самом деле он, скорее, снабжает своего тестя и таких как он, заграничными товарами. Машинами. Одеждой. Бытовой техникой…

Басин все понял — но теперь ему надо было правильно завершить разговор.

— Я чего спрашиваю… Новак зачастил в наше посольство. А я примечаю неладное. Как думаешь, он может быть причастен к контрабанде с использованием диппочты?

— Новак? Еще бы. Как ты думаешь, здесь у всех телевизоры «Сони» появляются? С ним ухо держи востро. Он нужен. И нужен много кому из начальства. Если даже он в чем-то виноват будет — его спасут. А тебя сожрут.

Басин внимательно смотрел на чеха. Тот кивнул и сказал:

— Ты не такой как они. Потому говорю тебе как есть. Не связывайся с ними — ты же и виноват во всем окажешься.

Да…

— Слушай. А мы — точно социализм строим?

Чех покачал головой и серьезно ответил:

— Не знаю…

…

Из гостей Басин вернулся в посольство, где был заказан разговор с Москвой. По времени — в Москве уже был глубокий вечер и тем лучше.

Меньше лишних ушей.

Его информатор на проводе был предельно конкретен.

— Значит, первое. Половцев в отпуске, с ним связи нет, но это почему-то считается нормальным…

— С генерал-лейтенантом, начальником штаба группы армий?

— Именно.

— Второе. Убийство Соболева в Берлине. Органы безопасности ГДР сообщили о поимке группы неонацистов, часть из которых — граждане ФРГ.

— Ну, ясно…

— Ты ничего не понял. Эта группа не выдумка. Среди арестованных, по крайней мере, один офицер МАД. Если еще не понял, западные немцы сдали своего действующего офицера ради прикрытия лжи немцев восточных.

— Как так быть то может?

— Вот как то так. Удивительно, но факт.

…

— Я вот тут подумал… насчет Праги. Почему Прага? Ты кстати не слышал ничего, что связано с Прагой?

— Нет.

— Так вот. Сейчас прошла информация, что готовится какая-то срочная конференция… по экономическим вопросам, что ли. На уровне первых лиц. Подписание документов намечается как раз на конференции в Праге… По крайней мере, больше ничего связанного с Прагой я придумать не могу

…

Уже ночью Басин перевез Николая на квартиру: в отеле оставаться было опасно. Да и тут… Несколько дней, не больше. Нельзя было исключать, что за ним уже следили…

И хотя куратор никогда не должен был делиться информацией с агентом, информация всегда шла — и должна была идти — в одном направлении, снизу вверх, — Басин в общих чертах рассказал, что ему удалось узнать о происходящем в Праге.

— … вот так вот. Новак здесь занимается разведкой. Не знаю, какая у чехов разведка, скорее всего они просто просиживают штаны, максимум — занимаются отрицательно настроенной эмиграцией. Но как зарабатывать на своем положении, он придумал: контрабандой. Он использует дипломатические каналы и каналы разведки для того чтобы ввозить импортный ширпотреб, который тут расходится по рукам верных и преданных борцов за дело социализма. То есть — начальства.

— И там и здесь — каналы связи с заграницей, поставки импортного ширпотреба. Пиотровски и Новак судя по всему были завербованы одинаково — на жадности и амбициозности. Им сказали — мы будем давать тебе товары, ты будешь снабжать ими свою верхушку — и будешь всегда при деле, всегда на коне, всегда нужен. Тебя первым наградят, первым повысят — потому что ты нужен начальству, через тебя они получают цацки и шмотки.

— Кем завербованы?

— Немцами, а кем еще? Оба связаны с Берлином.

Басин задумался — вот этого-то он и не мог понять. Немцы никогда не вели никаких агрессивных операций на Востоке — сказывалась память о том, к чему всё это может привести. Почему же сейчас немцы повели столь активную операцию на несколько стран? Да и задействованные силы… и Пиотровски и Новак выглядели крайне ценными агентами. Оба мало того, что занимают серьезные позиции в спецслужбах своих стран, так еще за счет специфики своей деятельности имеют выход на самую верхушку политической элиты собственных стран. Крутясь там, они имеют, как минимум, возможность из первых рук слышать политические и прочие новости, а то и влиять на них.

Это было похоже на одного агента, который несколько лет назад попытался подобраться к самой советской верхушке, почти женившись на дочери секретаря ЦК. Про него был даже снят фильм, где он был выведен как «агент Трианон». Мало кто знал, что история эта была подлинной.

И сейчас подставлять таких агентов? Да еще в двух странах?

Басин тут допускал ошибку, не желая предположить, что на самом деле — агентов и резидентов надо поменять местами, что это определенные силы в Восточном блоке — манипулируют своими западными кураторами, давно ведя свою игру.

Подобного он представить себе не мог…

— Ну, допустим. И что делать?

— Зависит от ваших оперативных возможностей, товарищ полковник.

Ну-ну…

— Если они есть, надо устанавливать пригляд за Новаком. Но просто так ему хвост не пришьешь, он сам хотя бы полупрофессионал.

— А если нет?

— Если нет, то одно из двух. Либо обо всем забыть. Либо прижать Новака и хорошенько обо всем его расспросить.

— Прижать?

…

— Ты кстати, откуда, такой умный. У нас учиться не хочешь?

— В Афгане быстро умнеешь. Да и я из семьи дипломатов, все детство по посольствам. Присматривался… много чего запомнил

Басин задумался. Несанкционированная слежка, а тем более насилие в отношении сотрудника чешской безопасности могли обойтись чрезвычайно дорого. Тут не то что отзовут и посадят дорабатывать где-нибудь в Вологде, тут могут погоны с мясом содрать и под трибунал. С другой стороны, мало ли он рисковал в жизни и мало ли рискует сейчас? Он оказался здесь потому, что кому-то сильно не нужны были ответы на вопросы по рейсам Кабул — Берлин. И что на них перевозилось. Не просто же так дела, похороненные еще в начале восьмидесятых, начали сейчас поднимать. И не просто так он краем уха слышал от «соседей» — при негласной проверке выявлено, что наибольший процент сотрудников с опытом употребления наркотических веществ обнаружен в Ставропольском крае…

— Нас только двое — сказал Басин — больше никого привлечь не могу.

— Так даже лучше…

Подполковник Антонин Новак действительно бывал в советском посольстве не просто так…

Его корни были в числе крестьян, зажиточных, состоятельных — но крестьян, и это обмануло всех — относительно его деда, его отца и его самого. В Чехословакии ведь тоже был и сталинизм и… много чего еще было. Все начиналось с того, что у него была чистая анкета — труженик, из крестьянской семьи, буржуазных и немецких родственников нет, типичный «чех от земли». Но здесь система допускала ошибку, не понимая самую суть крестьянства.

Суть крестьянства — выжить, выжить любой ценой. Если ты живешь и работаешь в городе, то ты живешь в кирпичном доме и работаешь на фабрике, и все это будет и завтра, и послезавтра — и дом и фабрика. Крестьянин никогда не знает, что будет завтра — град, заморозок, болезнь или падеж лошади или коровы, пожар — могут в одну минуту слизать труды многих лет. Поэтому для крестьянина выживание и является высшей ценностью и справедливостью, в теории он особо не верит, хотя может талантливо притворяться, и ради выживания он пойдет на всё[37].

Так Новаки, ни черта ни во что не верящие — оказались внутри системы, и он, Антонин Новак, поднялся в ней выше, чем все остальные.

Верил ли Антонин Новак в то, во что верили заговорщики? Нет, но ему предложили пост главы ДГБ — департамента государственной безопасности. И он знал, что на Западе в случае чего — его ждет приличное будущее, обеспеченное домиком и счетом с круглой цифрой на нем. Потому что он сотрудничал и с британской и с германской разведкой….

В посольстве он бывал по делам — что-то продать, что-то купить, плюс, у него там были две «паршивые овцы» которые поставляли информацию. Он их не проводил по отчетности, но через тестя сообщал информацию наверх. Это было негласно санкционировано — вести активную разведку против СССР было запрещено, но чехословацкая элита усвоила урок и знать, что происходит в советском посольстве, — желала.

Сегодня, сдоив информацию, он привычно поехал домой. И сильно удивился, увидев Волгу с дипломатическими номерами на подъезде к дому.

Остановив машину, он вышел — и навстречу ему из Волги вышел человек, которого Новак знал как офицера СБ посольства. Его информатор сказал, что от офицера этого надо держаться подальше: его выкинули с прежнего места работы, а сюда поставили «на отстой» чтобы найти повод для увольнения.

— Здравствуйте, — настороженно сказал Новак.

— Здравствуйте, — поздоровался офицер.

И больше Новак ничего не успел ни сказать ни сделать, потому что кто-то напал на него сзади…

…

Прага хороша еще и тем, что тут — всё рядом, всё — недалеко. Только моря нет — но и до Балтики ехать меньше суток. А до Дуная — намного ближе. Что до остального, то рядом леса, поля, сельская идиллия, в Татрах можно на лыжах покататься. И в целом — от центра города до поросших лесом гор, где так хорошо дышится — час езды на машине.

Вот, Новак и пришел в себя по дороге — в багажнике. А потом его из багажника вытащили и поставили на краю обрыва. Он заполошно огляделся — сосны, прошлогодняя трава… Татры. Виднеющийся город вдалеке — это Прага. А за спиной — метров двадцать обрыва.

Перед ним стояли двое. Один в маске. Того что без маски он узнал — начальник СБ посольства…

— Вы что творите, товарищ… — закричал он, — я гражданин Чехословакии!

— Заткнись.

Начальник СБ пролистывал его записную книжку, а на капоте машины лежали вещи, увидев которые он похолодел от ужаса. Его тетрадка, в которой он записывал кто сколько ему должен — вся его бухгалтерия. И стальная коробка от шприца — а в ней…

— Ну что, товарищ Новак, сознаваться будем?

— Да вас арестуют!

— Значит не будем…

По кивку — тот что в маске схватил его, а полковник начал лить ему в рот водку из бутылки. Новак кашлял и хрипел, стараясь не глотать, но выходило плохо. Выпученными глазами он смотрел на мучителей.

— Что… а… хр… не…

— Только продукт переводим, — сказал полковник, когда бутылка опустела, поймал руку Новака и прижал к бутылке. Новак с ужасом понял, что начальник СБ надел перчатки.

— Давай, кончай его и поехали.

Тот, что в маске не сделал ни шагу.

— Погодите, мы так не договаривались.

— Shut up! — вдруг начальник СБ перешел на английский, — do what I say fucking idiot.

— Sir, I cannot murder this man. Its break our rules.

— What rules, you, idiot?! — заорал полковник

Скандал между начальником СБ и человеком в маске зашел далеко — они бросили Новака и чуть отойдя в сторону, начали ругаться, причем по-английски. Оглушенный, с обожженным горлом, ошалевший Новак тем не менее понял из разговора — что начальнику СБ нужно, чтобы он, подполковник Антонин Новак умер, а человек в маске говорит, что они так не договаривались, и это против правил MI6, убивать людей. Начальник СБ кричал, что он обо всем договорился с руководством Цирка в Лондоне — а человек в маске неуклонно отвечал на чистейшем английском, что его начальство об этом ничего не говорило, и он на это не пойдет, потому что это против правил.

Подполковник Новак понял, что надо делать, и закричал по-английски:

— Подождите! Произошла ошибка!

…

— Дурацкая ошибка!

…

— Я работаю на Цирк. Это ошибка!

Наконец то начальник СБ и человек в маске перестали спорить и уставились на него.

— Что ты говоришь? — спросил человек в маске на английском.

— Это ошибка. Я давно сотрудничаю с MI6.

Человек в маске посмотрел на начальника СБ.

— Это так?

— Он лжет, — отрезал начальник СБ, — я бы знал.

— Вы не знаете, вас из Лондона перевели. Я работаю уже девять лет. Мой куратор Генри Лукас, он работал в берлинском посольстве военным атташе.

— Чушь собачья.

— Сэр, — отрезал человек в маске, — надо разбираться. Он может быть на связи у соседней инспекции

— Он пьян.

— Да, и вы его напоили, сэр

Новак почувствовал, что может вывернуться.

— У меня дома… есть доказательства. Я покажу! Я все покажу.

Начальник СБ и человек в маске переглянулись.

…

Ехали в той же Волге. Новака все еще трясло, он пытался заговорить, но получил короткое «заткнись» и больше не пытался. Вместе они доехали на Волге до дома Новака, после чего Новак провел их в гараж…

— Вот. Смотрите…

В верстаке оказался тайник.

— Вот… это мне дали в Лондоне. Невидимые чернила. Вот, одноразовые шифроблокноты.

Человек в маске и начальник СБ снова переглянулись.

— Как вы держите связь? — спросил человек в маске.

— Сейчас через журналиста — стрингера, его зовут Маркус Штейнацки. Он приезжает из Вены. Он левый, социал-демократ, из сочувствующих, его пускают. Мы встречаемся каждые две недели в разных местах.

— Как передаете данные?

— Моменталкой, сэр! Очень удобно.

…

Схема раскола была основана на том, что и Басин и Николай говорили по-английски, причем Николай владел языком как англичанин. Басин не был уверен, что сработает — но сработало и еще как.

До ж… раскололся. И теперь у них было не только записанное на магнитофон признание в предательстве — но и вещественные доказательства, изобличающие фигуранта в измене родине. По советскому УК — расстрел, по чешскому вряд ли, но тоже дадут хорошо.

Оставался вопрос — что теперь делать. С этим…

— Если мы сейчас засветим его — спугнем, — сказал Басин.

— Да…

Оба они посмотрели в сторону коттеджа.

— Нет — сказал Басин — нельзя. Он сам на вес золота.

— И что делать?

— Посадим в подвал. Раз в день буду приезжать, кормить и поить.

— А если кто-то придет?

— Не придет. Не в этот подвал. На оперативке.

…

— Если со мной что…

Басин достал блокнот, написал контакты.

— Передаешь его этому человеку. От меня — так и скажи. Любой ценой

— Понял.

Стену они увидели задолго до того как подъехали к ней — по долбанным прожекторам…

Стена — это было физическое воплощение самой Холодной войны, ничего подобного не было ни в одной стране Европы. Восточные немцы называли ее «Антифашистским оборонительным валом», хотя ее предназначение было строго иным. Как и всё в этой долбанной коммунистической стране. Стена была предназначена не для того, чтобы останавливать фашистов, идущих в социалистический рай — а для того чтобы из социалистического рая люди не бежали в проклятый, гнилой Запад[38]. Не бежали к продуктам без очередей, машинам, которые могут развивать более ста километров в час, дорогам на которых не трясет, свету, который не дают по часам, и прочим приметам гниения и увядания…

Два ЛендРовера, относящихся к БАОР — остановились на обочине дороги рядом с колонной из трех автомобилей ЛИАЗ. На автомобилях были восточногерманские номера…

В ЛИАЗах были гражданские, один из них снял пломбу со своего грузовика, открыл воротину полуприцепа.

— Лезьте, только осторожно.

Несколько мужчин, с большими сумками, одетыми в хорошо узнаваемом стиле Восточной Европы — мешковатость и побольше темных тонов — протиснулись в узкую щель между коробками и стенкой кузова. Там двойной стенкой было отгорожено отдельное помещение…

— Черт… а тут вентиляция есть?

— Вон, смотри…

— Пока не включайте.

Офицер БАОР пожал руку переправщику — капитану Штази — и водители принялись заставлять щель коробками.

…

Пропускной пункт был всего в нескольких километрах, он был скорее автомобильным, чем пешеходным. Царство бетона и яркого цвета. Пограничный пункт ГДР был отнесен вглубь территории на случай силового прорыва, на дорогу — уставились пулеметы.

Вежливые и корректные западногерманские пограничники машины почти не досматривали, то, что покидает их страну, их не особо волновало. Машины тронулись по огороженной с обоих сторон высокими стенами бетонной трассе к КПП — навстречу восточным пограничникам.

Те в отличие от Запада проявили к машинам повышенный интерес, тем более, что была ночь, больше машин не было, а обер-лейтенант, который командовал, был молод и ретив. Он преувеличенно внимательно изучил документы, а потом повелительно махнул рукой.

— Загоняй машины вон туда, на яму! Будем проводить усиленный досмотр!

Из головного ЛИАЗа выбрался человек в штатском, но по выправке — военный. Он подошел к начальнику пограничного участка.

— Стой! — отреагировал тот и вскинул автомат.

— Ты сейчас вот-вот заработаешь билет в один конец до психушки, сынок, — сказал тот, — а то и до могилы.

— О чем это вы?

— О том, что ты видимо новенький, так? Видишь вот эту отметку? Она означает, что мы не подлежим никакому досмотру.

— Мне на инструктаже ничего такого не говорили!

— Потому что никто не станет такое говорить. Мы возим западные товары, закупленные для высокопоставленных товарищей. И об этом не станут говорить на инструктаже.

Лейтенант явно засомневался.

— Если хочешь, можешь запросить начальство. Только потом не удивляйся, если поедешь на границу с Польшей. Будешь там разбираться с бедолагами-спекулянтами, которые пробираются к нам чтобы колбасы купить; в Польше-то и колбасы уже нет.

— Герр обер-лейтенант! Герр обер-лейтенант! — к ним бежал молоденький пограничник, сумка с запасными обоймами смешно билась по боку. — Секретная телефонограмма! Секретная телефонограмма!

— Еще громче закричи, идиот, — досадливо отозвался обер-лейтенант, — так, чтобы на той стороне услышали — дай сюда!

По мере прочтения — брови лейтенанта поднимались все выше, в конце концов он встал в стойку смирно и щелкнул каблуками.

— Извините, герр капитан! Я новенький и…

— Оно и видно. Давай сюда…

Штатский взял бланк телефонограммы и сжег его. А пепел растер башмаком.

— Больше не смей нас останавливать.

— Слушаюсь!

— Вот… держи… Мальборо, настоящие. Американские. Держи еще, поделись со своими солдатами. И помалкивай…

…

Виктор Колдфилд…

Он первый раз был за занавесом и сейчас жадно впитывал все, что видел, слышал и понимал. Благо немецкий его был отнюдь не школьным — три года в БАОР давали о себе знать.

Странные автомобили, которых большинство на улице — из знакомых только вездесущие Жуки, какие, видимо, закупали централизованно. Прямоугольные из светлых бетонных плит дома. Передачи для детей с гоблином и пчелкой. Серая, однотонно одетая толпа, в которой выделяются те, кто имеет возможность покупать западные вещи или те, кому присылают родственники — как бабочки на фоне серой прошлогодней травы. Почти нет всяких лавочек, которые так привычны по западным городам, люди здесь покупают в больших магазинах, если там, конечно, есть что купить.

Огромные плакаты везде — Ленин, Маркс, Энгельс. ГДР гордится тем, что является страной, где жили двое из троих основателей коммунистической доктрины.

С контактом он должен был встретиться в парке, которые здесь назывались «парки отдыха трудящихся» — только в них почему то не было типичных для таких парков в Англии американских горок и аттракционов. Контакт оказался живчиком, лет тридцати с чем-то, одетым в джинсы, кожаную куртку и с золотыми зубами. Если не смотреть на золотые зубы — подобных типов полно на улицах Белфаста.

— Ты гость из Бремена?

— Да, — ответил Колдфилд, сжимая в кармане Вальтер ППК, обычное оружие для «наблюдателей» в Белфасте.

— Иди за мной.

Вместе они вышли на улицу, гость указал на довольно новую Ауди.

— Садись.

— Куда мы едем?

— Ты же хотел получить посылку? От дядюшки из Берлина?

Колдфилд сел в машину.

…

Машину живчик вел нагло, к удивлению — другие участники движения это воспринимали как должное. По-видимому, почти новая Ауди-100 — это повод хамить на дорогах.

Они приехали в какое-то огороженное место, где живчик указал на стоящие в рядок машины.

— Вот эти. Забирай. Не знаю, какому придурку потребовалась советская Волга, но это не мои проблемы.

— А посылки?

— Сейчас заберем. Учти, таскать не буду. Ключи.

Колдфилд поймал ключи.

— Они, по крайней мере, заправлены?

— До заправки доедешь.

Ему нравился настрой этого типа — дай ему палец, всю руку откусит, но при этом нет того безумного блеска фанатизма в глазах, какого полно в Белфасте. Просто парень зарабатывает себе на хорошую жизнь.

— Слушай, друг, — неожиданно сам для себя спросил Колдфилд — а тебе тут нравится?

— Здесь? Здесь — супер!

Колдфилд с сомнением оглядел грязный забор, непонятное, вероятно оставшееся с войны строение, лужу на въезде. Живчик понял намек и поднял руку — в ней была вожделенная голубая бумажка, сто марок ФРГ.

— Видишь? На эту бумажку здесь можно прожить неделю. Там — один раз сходить в магазин. Понимаешь?

Когда этот козел каким-то чудом увернулся из-под колес грузовика — Френк Хемни, бывший водила-дальнобойщик, пойманный за перевозкой взрывчатки на своей фуре, отсидевший и уже ставший активным боевиком ГГД[39] — выругался на языке, на котором никто кроме него не понимал. Это был кант или шелта — язык тревеллеров[40].

— Сукин сын!

— Что ты говоришь? — переспросил сидящий рядом Колдфилд.

— Он вывернулся! Ушлый сукин сын.

— Догоняй его! Надо попробовать еще!

— Ты что, идиот? Здесь не Дерри чтобы гонки со стрельбой устраивать. Попробуем в другой день…

…

Группа ликвидации, которой поручили убрать советского генерала, вернулась на базу, в дом, который они сняли, в дурном настроении. Понятно, что дело провалилось, и винить надо было только самих себя.

— Брось, Вик, — попробовал урезонить его Хемни, — всякое бывает. Иногда клиент ушлым оказывается. Через какое-то время попробуем еще раз.

Вместо ответа — Колдфилд зарядил своему подчиненному в челюсть, тот упал.

— Слушайте меня, недоноски, — сказал он, обводя взглядом тех шестерых, которые стояли в комнате; вместе с ним самим и Хемни, который не стоял, а лежал — их было восемь, две стандартные САСовские четверки, два патруля — каждый из нас накосячил и для каждого этого второй шанс. — Поняли? Мне на хрен не нужны оправдания. Когда кто-то лажает — это лишает шанса каждого из нас. Поняли это? Вернусь поздно.

…

Единственной тачкой, которую он знал и умел хорошо водить из тех какие были в его распоряжении — был Фольксваген Жук. Машина, широко распространенная как по ту сторону Железного занавеса, так и, как оказывается, по эту. Маленький автомобиль, с устаревшим двигателем воздушного охлаждения, тарахтящий как газонокосилка и неспособный набрать даже сотню, он тем не менее имел одно стратегическое преимущество — он был самым обыкновенным, неприхотливым, не запоминался и нигде не бросался в глаза.

В ближайшем городке — маленьком, ничем не приметном немецком городишке — он остановился чтобы купить местную газету. Расплатился местными медяками. Раскрыл раздел объявлений, просмотрел

Ага…

Обмен. Меняется новый румынский спальный гарнитур на две персоны на голубую плитку для ванной. Для связи тел…

Он проехал чуть дальше, остановился у общественной телефонной кабины. Набрал номер.

— Господина Штрауса будьте добры…

— Это я, слушаю.

— Вы продаете румынский спальный гарнитур на две персоны?

— Не продаю, а меняю. У вас есть плитка?

— Есть, как раз есть.

— Давайте встретимся…

Разговор, даже если он прослушивался службой Штази, ничего не дал бы, кроме информации о том, что два гражданина собираются совершить противозаконную сделку с валютой. Голубая плитка для ванной — вся ГДР знала, что это сто марок ФРГ, они голубого цвета. Марки ФРГ — несмотря на запрет, ходили в ГДР достаточно широко, некоторым присылали родственники, некоторые отправлялись на Запад на работу. Да, было и такое — ГДР целенаправленно отправляло своих граждан работать в ФРГ, поскольку там не хватало рабочих рук, а осси были идеальными гастарбайтерами — такие же немцы, понимающие немецкий язык. За работу платили дойчмарками, часть отбирало государство, но часть — оставалась. Так что плитка для ванной была на руках у многих…

Но если даже Штази сообщит в милицию о факте спекуляции, чего они точно делать не будут — засада на месте встречи ничего не даст, потому что время называлось с расчетом «минус один час».

…

Господином Штраусом был Новак, они встретились в парке, полном скульптур, поломанных скамеек и парочек, которые уединялись, чтобы хотя бы на полчаса сбежать из тоталитарного ада. Новак к этому времени легализовался и вполне успешно, его легендой была легенда армейского дезертира, прибившегося к террористической организации, ставшего террористом, а потом ушедшего за Железный занавес. Разумеется, все это было неправдой, и его кураторы в Штази прекрасно знали всю его подноготную — и как он провалил отбор в САС, и как он стал подворовывать и продавать на сторону взрывчатку, и как он совершил серию разбоев в Гамбурге, и потому-то и вынужден был бежать. А вовсе не потому, что он с самого начала осознавал несправедливость капиталистического миропорядка и сочувствовал борьбе угнетенных народов. Это все было ложью, но кураторов из Штази эта ложь более чем устраивала. Новак был понятен им — обычное капиталистическое дерьмо.

Сейчас Новак появился из темноты, в белой куртке, которая, если что, — прекрасно выворачивается черной подкладкой наружу. Колдфилд ждал его, нервно тиская в кармане пистолет…

Верный принципу знать, с кем работаешь — в Белфасте иное могло обернуться простреленными коленями, а то и головой — Колдфилд никак не мог понять своего контактера, и потому инстинктивно боялся его. С одной стороны, он был похож на военного в штатском или, по крайней мере, человека с военным прошлым. С другой стороны, Колдфилд угадывал в нем знакомые, бандитские нотки — а как вы думаете, в Белфасте эти отморозки только и делают, что стреляют в британские патрули? Как бы не так — каждая бригада ИРА по сути банда; они только на словах бескорыстные патриоты, так-то они и банки грабят и рэкетом занимаются. Единственное — они не торгуют наркотиками, человеку, пойманному с наркотиками, грозит жестокое избиение, а то и «починка колена».

Но с третьей — Колдфилд видел, что его контактер на удивление хорошо вписался в местную жизнь, он ничем не отличался от местных. Он как-то слышал, как тот разговаривал с продавцом газет — сам бы он никогда так не рискнул бы разговаривать. Есть ведь два уровня знания языка. Один — позволяющий существовать, совершать покупки, объясняться с таксистами, полицейскими, официантом. И другой — когда ты не просто можешь говорить на любую тему — но знаешь нюансы, условности, понимаешь недосказанное, можешь уместно пошутить. И это заставляло думать: контакт — настоящий или, может, это подстава Штази?

Белфаст учил не верить никому и не иметь дело с людьми, которых не понимаешь. Просто ради того чтобы тебя не нашли однажды на пустыре с простреленными коленями и лишней дыркой в башке.

— Дело сделано?

Колдфилд покачал головой.

— Нет, не удалось.

— Что произошло?

Он кратко рассказал о произошедшем. Контакт воспринял информацию внешне бесстрастно.

— Через неделю мы попытаемся еще раз. Нужно составить новый план.

— Нет.

— Простите?

— Ничего не предпринимать, пока я не получу новые указания.

— Указания от кого? От кого?!

Вместо ответа контакт встал и скрылся в сгущающейся темноте. Колдфилд пододвинул к себе его сумку, глянул — на дне лежала голубая плитка для ванной. Пачка банкнот.

Еще никогда ему не платили за несделанную работу.

…

Через пару дней контакт вышел на связь и приказал ничего не предпринимать до особого указания.

Оперативная группа по машиностроению — была одной из нескольких групп, созданных после того, как состоялось то самое заседание Президиума Верховного совета, на котором экономическому блоку Совмина и плановым органам была устроена настоящая головомойка. Был снят с должности, причем без обычного направления послом, а просто снят председатель Совета министров Н.И. Рыжков, причем с мрачной формулировкой — за серьезные упущения в работе. Лишился своего поста и председатель Госплана Талызин — правда, с ним обошлись мягче, формулировку поставили нейтральную — в связи с переходом на другую работу и отправили в Академию наук СССР. Вместо них — предсовмина назначили Юрия Дмитриевича Маслюкова, а его заместителем и министром государственного контроля — Бориса Николаевича Ельцина. Председателем Госплана стал академик Степан Ситарян, он же был назначен и главой межведомственной комиссии по подготовке экономической реформы — но фактически реформу готовили Ельцин, Маслюков и люди с академических институтов.

Разнос, который устроил на Президиуме Алиев — стал уже легендарным, в Москве дошло до того, что по рукам гуляло несколько вариантов речи Алиева. Ходили слухи, что глава государства перед заседанием Президиума проехался по нескольким московским магазинам, пользуясь тем, что его плохо еще знают, и то, что он увидел — как раз и привело его в ярость, и полетели головы. Так оно или не так — но со времени гибели Горбачева и избрания Соломенцева — в Москве кое-что уже начало меняться…

Назначение Маслюкова и Ельцина, кстати, положило конец разговорам о том, что Алиев будет продвигать своих. Он как раз отдавал предпочтение русским — потому что своих знал лучше, чем того хотел. А назначение Ситаряна — только те, кто хорошо знали Кавказ, понимали, что означает назначение азербайджанцем армянина на такой пост.

Еще меньше людей понимали, что назначение Ситаряна — это опала, и что Госплан — это не кузница кадров для Совмина как раньше.

Маслюков и Ельцин.

Два русских человека во главе Совмина — впервые за много лет засилья украинской мафии земляков Брежнева. Один выходец из оборонного комплекса, второй — бывший первый секретарь Свердловского обкома партии. Оба дополняли друг друга — Маслюков был более осторожным, взвешенным в суждениях, хорошо находил общий язык с представителями могущественного ВПК — сейчас они концентрировались в Военно-технической комиссии при Совете Министров. Ельцин был резким и в словах и в делах, любил рубить с плеча. Но у него были два достоинства, которые, видимо, и разглядел Алиев. Первое — многое из того, что поручал Ельцин, он мог сделать и сам. Потому что сам и делал, не был белоручкой. Второе — любое поручение он готов был выполнять не щадя ни себя, ни других. Он в лепешку был готов разбиться — но дело сделать. И было еще третье — Ельцин, несмотря на показную грубость, почему то всегда отстаивал интересы простого человека. Если Маслюков все время прислушивался к военным с их постоянными потребностями по группе А — то Ельцин просил, требовал, костьми ложился — но выкручивал деньги на снабжение, на любимые им стройки, на новые заводы по группе Б.

Впрочем, это знали еще по Свердловску — первый секретарь при всей его грубости, принимал близко к сердцу некоторые вещи. Например, как-то раз он на год остановил очередь по жилью — для всех, включая спортсменов и академиков — но расселил все здания барачного типа.

Происхождение первых лиц всегда означало и покровительство, и хорошо было той области, у которой наверху был влиятельный заступник — земляк. Маслюков родился в Таджикской ССР, учился в Ленинграде — но трудовой свой путь начинал в Ижевске, и потому считался покровителем Ижевска и Поволжья в целом. Ельцин свою карьеру делал в Свердловске, и потому его считал своим весь Урал. Именно эти два региона планировалось развивать в приоритетном порядке, и наиболее интересным был новый Поволжский промышленный куст в четырехугольнике Ижевск-Набережные Челны-Елабуга, Нефтекамск. Там планировалось два новых города-миллионника и целая серия крупных строек. Главной из которых был АвтоВАЗ-2. Елабужский автомобильный завод с перспективой выпуска семисот пятидесяти тысяч автомобилей в год. Именно этот проект должен был вытащить весь регион, под него планировалась новая комсомольская стройка и рост населения Елабуги до полумиллиона человек. К 2000 году планировалось объединение Елабуги и Набережных Челнов в единый город-миллионник, советский Детройт, один из крупнейших в мире центров по производству автомобилей. Город с численностью населения до полутора миллионов человек и сразу несколькими крупными заводами машиностроительного профиля. Этот проект должен был полностью решить в СССР вопрос с личными автомобилями — отныне автомобиль должен был быть в каждой семье.

Проектирование Елаза уже было завершено, шло проектирование новых районов и всей инфраструктуры. Камазу поручили до 1990 года освоить одну из моделей АвтоВАЗа (новая Ока — модель с двухцилиндровым двигателем как машина для молодежи и крупных городов) — но это ничто по сравнению с планировавшимся Автовазом-2. Вопрос был в том — какую машину выпускать. Ошибка была недопустима — осваивались миллиарды рублей…

При Горбачеве договоренность по ЕЛАЗу уже вышла на уровень подписания. Планировалось повторить брежневский вариант и приобрести готовый завод вместе с машиной. И опять у ФИАТа. На сей раз планировалась модель Панда — размером меньше Жигулей, но имеющая полноприводную версию и довольно простая — советская промышленность должна была освоить ее быстро. Почему именно Италия и именно ФИАТ сомневаться не приходилось — Горбачев дружил с Берлингуэром[41] еще с семидесятых. Но сейчас шла ревизия всего наследства Горбачева и был предложен еще один проект. Куда более дерзкий…

Проект сейчас стоял во дворе здания Госплана — четырехдверный хэтчбек, похожий на последние модели ВАЗа, только становящиеся на конвейер, совсем немного меньше размером — но с на удивление просторным для такой машинки салоном. Дизайн — машина была представлена в бордовом цвете — при всей примитивности был на удивление законченным и приятным. Впрочем, ничего удивительного — рисовал машину сам Нуччо Бертоне, один из известнейших итальянских дизайнеров, основатель ателье собственного имени.

Юрий Дмитриевич Маслюков, смурной с утра из-за неприятного разговора с Алиевым — отодвинул сидение до конца назад, сел в машину, сильно хлопнул дверцей. Повернул ключ. Мотор — сразу схватился, зарокотал…

— Сил сколько?

— Пятьдесят шесть. В Панде тридцать. Смех и грех.

— Какая цена планируется?

— Планируем удержать в пределах шести, максимум семи тысяч.

…

— Москвич-2140 — госцена восемь, но это же старье…

Маслюков мрачно посмотрел на говорящего, потом на приборную панель. Мелькнула мысль — а неплохо чехи… или кто там у них это делал? Ничего лишнего — но все на месте. Новое семейство ВАЗ продается даже по госцене за десять — если удастся действительно дать машину за семь тысяч, это по карману любому работяге будет. Тем более, машина итальянцев даже по виду — повозка, ее делали для бедных сельских районов и небогатых стран юга. Эрзац. А это — машина.

Модель Шкода-Фаворит — была первой в линейке чешского бренда с передним расположением двигателя — до того визитной карточкой чешского автомобилестроения был двигатель сзади. Интересно — но этот автомобиль тоже должен был стать ФИАТом. Модель Уно — от Бертоне, проиграла внутренний конкурс ФИАТ и маэстро Бертоне продал все наработки по ней за железный занавес, так как по договору с ФИАТом никому из конкурентов продавать права не имел. Машинка получилась удачной, намного удачнее аналогичных польского, югославского и ГДРовского проектов.

Чехи подсуетились и предложили совместный выпуск ГДР, у которой явно не ладилось с заменой давно устаревшего Трабанта. Проявила интерес Болгария, которая до того выпускала по лицензии Москвич-412. С СССР ничего не выходило, вопрос покупки завода ФИАТ был решен — но сейчас возникала перспектива присоединения и СССР к программе СЭВ Созвездие — выпуск единого нового автомобиля всеми странами Содружества. Если СССР присоединялся к программе и запускал машину на одном или нескольких своих заводах — то это давало возможность выпуска до полутора миллионов однотипных машин в год, что давало возможность еще снизить цену.

Чехословакия понимала, что такая программа даст огромные заказы чешскому машиностроению, прежде всего по станкам, и потому сейчас во дворе Госплана выстроился едва ли весь штат чехословацких дипломатов. Если русские возьмут машину, — промышленность Чехии будет загружена заказами на два-три года под завязку. Шутка ли — завод полного производственного цикла. Чехи подсуетились — станки под этот проект будет производить только Шкода — завод тяжелого машиностроения.

Рыжкову, кстати, бывшему советскому премьеру это не нравилось — он почему-то отдавал предпочтение даже не своему, а немецкому оборудованию из ФРГ. Но Рыжкова больше нет — сидит на пенсии, и. как говорят, ждет ареста…

Маслюков вывернул до предела руль, осторожно нажал на газ. Машина пошла кругом — места мало, но проверить машину на ходу надо. Конечно… шумит, на звукоизоляции сэкономили. Это кстати не дело, если брать — то машину надо будет переработать под наши зимы. Новосибирск — это не Карловы Вары. Но с другой стороны — на удивление удобно за рулем, удобнее, чем в девятке. И рулится хорошо, легко. Так удобно за рулем — было только в новой Орбите — многострадальной машине Ижевского автозавода, на которую он только сейчас сумел пробить фонды. Там понятно — машину проектировали совместно с Рено, там салон почти как у Волги. Но ее делали под старую платформу и возможности Уфимского моторостроительного. А это значит, задний привод и старый, корнями еще послевоенный двигатель. А это новая машина.

Маслюков остановил незнакомую машину. Выбрался из-за руля… точнее, выбрался — это все же громко сказано — вышел. Это из новой Самары выбираются — ВАЗ сэкономил на пространстве в салоне и новая машина вышла откровенно «зажатой». А здесь — лучше…

За предсовмина — наблюдал профильный министр, Виктор Поляков. Человек удивительной судьбы, инженер-майор Советской армии, участник войны, директор МЗМА, а потом и первый директор АвтоВАЗа, человек, который фактически этот ВАЗ построил. Сейчас он был министром автомобильной промышленности СССР и возглавлял одну из неофициальных групп, которые сошлись в борьбе за свое видение будущего ЕЛАЗа и всего Поволжского куста — что там будет выпускаться и в каких объемах? Видение Полякова было совершенно другим, и на этой почве у его был конфликт с Маслюковым, и особенно — с Ельциным. Поляков опасался за судьбу действующих заводов, он выступал за строительство второй очереди ВАЗа и кардинальную модернизацию МЗМА, а не за вкладывание денег в строительство еще одного ВАЗа в Елабуге. Он так же был против сотрудничества с чехами и французами, ратуя за привычных итальянцев. В Елабуге он выступал за строительство небольшого, максимум на двести тысяч машин в год автозавода, причем сборочного, а не полного цикла. И по мнению Полякова — он должен был быть филиалом ВАЗа, как ижевский завод является филиалом московского и выпускать машины, разработанные ВАЗовским КБ. В качестве такой машины виделась Ваз 1111 «Ока» и перспективная Ваз 1121 — та же «Ока», но больше размером, на пять дверей и с мотором — половинкой нового ВАЗовского на 0,75 литра. Второй вариант — это сотрудничество с итальянцами.

В аппаратной борьбе Поляков уже потерпел обидное поражение — новую «Оку» пришлось отдать, как и было запланировано, но не на новый завод — а на Камаз. Решение провел Ельцин, который съездил в Татарию и неожиданно нашел общий язык и с новым местным Первым — Шаймиевым и с предсовмина — Шабировым. Результатом было выделение новых фондов, в частности, в Набережных Челнах планировался завод по производству тяжелых мотоциклов, уже подняли стены. Но теперь его начали перепрофилировать под автомобили малого класса. В таких случаях Ельцин непосредственно докладывал на Политбюро, и головой поручился за то, что татары сделают, фонды в землю не закопают без толку.

Теперь Поляков терпел новое поражение. Он написал докладную записку, предлагая возвести в Елабуге крупный тракторный завод — но к нему не прислушались. Судя по тому, что чехам удалось пригнать свой автомобиль во двор Совмина, дело по вступлению в «Созвездие» — почти решенное…

При этом Поляков плохим человеком не был. Он честно работал там, куда его посылала Родина, и его на самом деле можно было назвать отцом ВАЗа — громадного машиностроительного проекта, одного из крупнейших за всю историю СССР. Просто — он был обычным советским чиновником, ни больше, ни меньше. И как советский чиновник — он сам того не замечая — становился лоббистом того что уже есть, вставая на пути тех. кто готов был и мог делать новое.

Это было не уникально для СССР. В конце концов — руководители IBM тоже считали, что к двухтысячному году в мире будет продаваться от тысячи до полутора тысяч ЭВМ. Стив Джобс, Билл Гейтс и Майкл Делл считали иначе. Проблема была в том, что в США — Стив Джобс, Билл Гейтс и Майкл Делл могли попытаться.

А в СССР?

Маслюков подошел к группе из Минавтопрома.

— Что скажете, Виктор Николаевич? Хорошая ведь машина…

— У ФИАТа уже освоенная машина. Они готовы поставить завод под ключ.

— Юрий Дмитриевич, завод за валюту, верно?

— А итальянцы что? За рубли что ли? На коллегии обсудим…

…

Коллегия прошла нервно. Конечно, коллегия Минавтопрома, да еще такая, на которой присутствует председатель Совета министров — не место для разборок и особенно хамства — но тот, кому были знакомы советские аппаратные интриги, понимал что коллегия прошла в откровенно недружественной беседе и Полякову, отцу АвтоВаза — стоит задуматься о пенсии.

Разговор Маслюков все же обострил — один раз. Про него вообще говорили, как про нового Косыгина. Косыгин как то раз перед Совмином не поленился заехать в магазин, купить какую-то куртку — а потом был неприятный разговор о ее качестве и дизайне с министром легпрома. Сейчас — Маслюков во время доклада перебил Полякова, сказав, что стране нужно не двести тысяч новых машин — а как минимум один миллион в год. И не когда-то, а прямо сейчас.

С коллегии Маслюков вернулся к себе в кабинет. Коротким взглядом спросил секретаря, та кивнула — нужный человек на месте. По Полякову — Маслюков решение уже принял, как и подобрал ему будущую замену. Своего человека из Ижевска.

Но сначала — его надо проварить в настоящем..

— Пока никого не соединяй.

…

Нужный ему человек — ждал его в кабинете — высшая степень доверия по аппаратным меркам. Он был похож скорее на иностранца, неведомо как очутившегося в Совмине — хотя годы и труды и на нем оставили след, в виде морщин на еще молодом лице и уже пробиваюшейся седины.

Это был Алексей Соин, недавно назначенный директор Ижмаша, огромного машиностроительного объединения в Ижевске, где Маслюков работал во время войны. Но то, что было во время войны, и то, что было сейчас, — не сравнить, и все это сделал один человек. Иван Федорович Белобородов, «Иван Железный». Генеральный директор Производственного объединения Ижмаш. За время его руководства численность работников увеличилась вшестеро, объем производимой продукции — вдесятеро. В начале восьмидесятых — на заводе работало шестьдесят тысяч человек, по объемам производимой продукции он входил в десятку крупнейших заводов СССР. Из обычного оружейного завода Иван сделал мощный многопрофильный машиностроительный концерн западного типа. С производством в основном гражданского ассортимента. В свое время Брежнев потребовал, чтобы все оборонные заводы, кроме минсредмашевских — производили как минимум на один рубль гражданской продукции на рубль военной — содержать чисто военные заводы было накладно. Так вот — для белобородовского Ижмаша этот показатель был равен девяти. То есть на один рубль военной продукции — на девять гражданской. И какой. Это не сковородки — автомобили, мотоциклы. Сейчас готовилось перевооружение мотопроизводства — зимой оно должно было производить снегоходы, а не работать на склад, как сейчас. Еще один проект — производство электрического транспорта.

Конечно, кому бы как не Ивану Белобородову поднимать новый промышленный район. Да нет его — умер в августе восемьдесят пятого. Люди не вечны.

На место Белобородова был назначен Василий Семенович Тарасов, бывший генеральный с соседней Ижстали (до тридцать девятого это был один завод). Не потянул. Хороший был директор. Делал многое. Но чтобы тянуть воз, который тянул Иван, надо было быть больше чем просто хорошим директором. Надо было быть сверхчеловеком…

Тарасов ушел сам. Понял, что не тянет, попросился на пенсию. Уважили. На его место назначили самого молодого из претендентов — бывшего директора автопроизводства Соина, до своего назначения — главного инженера Ижмаша. Человек Ивана, а Иван в людях почти никогда не ошибался. Да и поняли — чтобы вытянуть такую махину, надо быть двухжильным. На этом посту Соин наконец получил деньги на запуск принципиально нового семейства машин Орбита, которое было готово еще в середине семидесятых. Одновременно была продолжена работа, которую начал еще Тарасов — строительство автомагазинов и мастерских СТО во всех крупных городах СССР — до этого Ижи обслуживались на СТО Москвича. Планировалась кардинальная смена линейки мотопроизводства — на смену знакомым и сильно устаревшим Планетам и Юпитерам была куплена лицензия на одну из моделей Ямахи, причем мотор Ямахи должен был стать основным для всей линейки. Все это требовало внимания инженеров и организаторов высочайшего уровня. Но не прошло и года — как Соина вызвал в Москву Маслюков. И Соин в принципе понимал, зачем.

Когда Маслюков вернулся в свой кабинет, Соин так и стоял у окна — что скрывать? Он был моложе Маслюкова, годился ему в сыновья. Когда шла война, когда надо было «все для фронта» — Маслюков уже руководил целой отраслью, а Соин еще не родился. Но сейчас — Маслюков понимал, что их время вышло. Больше — они не потянут, сил нет. Иван ушел. Скоро и его черед. От таких, как Соин, зависело что будет с их наследием, с тем, что они построили.

У Маслюкова на столе лежала справка из КГБ на Соина. Купил квартиру в Москве через третьи руки. Ездит на красной Тойоте, которую знает весь город — официально ее купили для изучения. Морально разлагается — хотя меру знает, по крайней мере, в выпивке. С семьей большие проблемы.

Маслюков взял и другую справку — из которой следовало, что показатели завода после назначения Соина снова пошли вверх, как при Иване. Пошел к Ельцину. Тот, сам бывший областной секретарь, привыкший иметь дело с двумя-тремя десятками крутых мужиков-директоров, от которых зависели показатели всей области и его партийная судьба — мельком просмотрел, отмахнулся. Буркнул:

— Твой протеже, вот и решай. Решил выдвигать — выдвигай. Приедет — дай для профилактики по башке как следует…

Маслюков по башке давать не умел и не любил. Хоть и сталинский еще нарком — а не любил. Просто оставил документы на столе. Открытыми. Сейчас, глядя на статного, одетого даже не в ГДРовский, а явно в импортный костюм Соина, Юрий Дмитриевич с грустью подумал — да, не то время, не то поколение. Белобородова никогда и не видели ни в чем, кроме мешковатого, советского пошива костюма. Всей роскоши — небольшая дача, точнее — дощатый дом, какая там дача. И ничего Ивану не приносило больше радости, чем угостить гостей блюдами собственного приготовления — готовка была его хобби. Ох, сидели…

Посмотрели друг на друга. Первым начал Соин.

— Созвездие, значит…

— Да…

Маслюков прошел на свое место, мимоходом смахнул папку в ящик стола.

— Садись, Алексей… Про ситуацию в Елабуге ты, наверное, знаешь…

Соин кивнул.

— Поляков костьми ляжет, но фонды не даст. По его мнению — лучше потратить на вторую очередь Ваза или модернизацию Москвича.

Соина непосредственно это не касалось — его завод относился к Минобороны, кто такой Поляков он не знал и знать не хотел. Но от коллег слышал.

— А ты что думаешь?

— Они уже десять лет ничего нормального родить не могут…

Почему Маслюков вызвал именно Соина? Тут тонкая политика… Ижевский автозавод был единственным, который подчинялся не Минавтопрому, а Минобороны. Так исторически сложилось — Ижмаш же до Ивана был чисто оборонным. Потому-то они так долго не могли получить фонды на модернизацию — для Минобороны свой автозавод был побочным, его заявки урезали, как могли. Но теперь — это неожиданно стало преимуществом. Маслюков, человек еще сталинских времен — хорошо понимал, что если дело поручить упорно сопротивляющемуся Минавтопрому — все запорют. И придумают сотню причин, почему запороли. Но оставался обходной путь — использовать кадры Министерства обороны, к которым тот же Поляков никакого отношения не имеет, это не его люди. Но это люди хорошо знакомые Маслюкову. Иван сумел таки продавить создание профильного факультета при ИМИ и создать профильное КБ при автозаводе. В Ижевске была впервые применена практика связок ВУЗ — завод[42]. Действующие специалисты конструкторских бюро одновременно занимались и преподаванием, читали лекции. В ИМИ преподавали Калашников, Драгунов, Умняшкин[43]. Талантливые студенты — уже со студенчества, а порой даже со школы (было и такое) — подключались к решению инженерных задач, выбирали себе специализацию, знали, куда они пойдут после учебы, на какое место, какие задачи они там будут решать — в то же КБ, на тот же завод, на котором не раз проходили практику. И учили их в институте — те, с кем они будут в будущем работать. А инженеры, конструкторы и капитаны производства — точно знали, кто к ним придет, и могли посмотреть молодежь в деле еще во время учебы.

Маслюков все это знал, он прекрасно представлял возможности Ижевска. Автомобилестроение там есть, есть автозавод, есть профильная наука, есть собственное КБ во главе с Умняшкиным, доктором технических наук. Кстати, Ижевский завод уникален тем, что он работает в широкой кооперации, то есть он может освоить новую машину намного быстрее чем любой другой. И — у них по соседству построен второй после Ижстали[44] специализированный металлургический завод — только под прокат автомобильной номенклатуры проката. При необходимости его можно усилить и пустить производство на весь куст. Там протянута железнодорожная ветка…

Ему сейчас нужен был человек, который потянет весь новый куст. И он выбор сделал.

— Елаз — сказал Маслюков — это новая стройка. Более того, это стройка, от которой зависит очень многое.

…

— В наше время автомобиль полагался артистам и передовикам производства. Сейчас — Запад пришел к тому, что автомобиль нужен в каждой семье. Отстать мы не можем. Или мы уберем за пять — семь лет очередь на автомобили совсем — или грош нам всем цена. Люди сейчас не те стали, требовательные, ждать не могут и не будут. Да и мы… если у нас того нет и этого нет, какие мы коммунисты. Нужно нарастить производство примерно в полтора раза — если брать во внимание потребности экспорта — то вдвое как минимум. Действующими заводами тут не обойтись.

…

— Готов?

Соин задумался. Он не собирался уходить с завода — по крайней мере, пять — семь лет. Все-таки тут все свое, родное.

— Мы же только Орбиту начали…

— Брось!

Маслюков достал из стола записку, бросил на стол.

— Вот, почитай. Только — до прочтения сжечь.

Соин мельком пробежался, присвистнул

— Ничего себе.

— Теперь понял?

…

— Варианта два. Либо всем урезать ФОТ на сорок процентов — последствия ты понимаешь, Польша перед глазами. А у нас не Польша, у нас как бы похуже не сталось. Либо — срочно, на те же сорок процентов нарастить товарную массу. Чтобы покрыть необеспеченные деньги, которые годами копились. Причем именно товарами группы Б, не А[45].

— Сколько времени есть подумать?

— Да нет времени — думать. И людей у меня тоже — нет. Поляков категорически против. Нрав у него играет. Мол — мы и сами могем. А времени — нет. Совсем — нет. Ижевский куст — все, что у меня сейчас есть. Никому в Минавтопроме доверять нельзя, там возобладали узковедомственные интересы, как впрочем, и везде. Камаз — им самим еще сопли вытирать надо. Городу — десяток лет, от силы. А в Ижевске — все же школа. Целый куст машиностроительный.

— Это да…

Соин лихорадочно думал. Он все же был карьеристом, и успешным карьеристом. Взяться за елабужский проект — означает поставить на кон все, чего он добился, и нажить себе врагов. Отказаться — понятно, что Маслюков не простит. Такие предложения просто так не делаются.

Да и… он прекрасно понимал — выполнение такого задания партии и правительства открывает путь в политику. А он пока еще даже не депутат Верховного совета.

Рисковать? Или придумывать причину для отказа.

— Елабуга это Татария — сказал он — там свои порядки

— С республиканским совмином все оговорено, обком тоже поддержит. Им эти фонды сейчас — нужны как воздух.

…

— По линии СЭВ будешь работать сам — выложил последний козырь Маслюков — напрямую, а не через Внешторг.

Это и в самом деле — был серьезный козырь. До недавнего времени — все внешнеторговые сделки жестко проходили через соответствующие внешнеторговые объединения. Например, экспорт автомобилей — через Автоэкспорт. Завод за отгружаемую продукцию получал не валюту, а рубли — вся валюта оставалась в Москве, и потом ее надо было выпрашивать. Сейчас — в порядке эксперимента некоторым крупным объединениям разрешили торговать напрямую и оставлять себе тридцать процентов валютной выручки. Причем с правом тратить половину на фонды материального стимулирования. То есть, закупать импорт для своих работников. В стране постоянных дефицитов — иметь доступ к распределению импортных товаров — все равно, что на золотой жиле сидеть.

Здесь конечно торговля не с загранкой — со странами СЭВ. Но и товары из стран СЭВ — пользуются большой популярностью…

— Как вообще планируется завод? Как сборочный или полного цикла?

— Пока сборочный. Ты не хуже меня знаешь ситуацию со смежниками — голову вытянули, хвост увяз. Времени подтягивать кого-то — у нас нет. Машину надо пустить в серию как можно быстрее — год, два от силы. Все что не успеваем освоить — будем закупать, другого выхода нет.

Соин понял, почему Поляков так против этого завода. Он в корне противоречит всей практике советской автомобильной промышленности, где каждый завод производит автомобиль полностью. Вот почему так затягивается освоение, и вот почему доходит до абсурда — у Москвичей и Жигулей даже номенклатура болтов разная. Если сборочный проект в Елабуге окажется успешным — то начнется перетряска «мастодонтов» — МЗМА, ВАЗа, ГАЗа. Никому из директоров — не захочется отдавать две трети номенклатуры на сторону, даже если это выгодно.

Да, автопром будет сопротивляться до последнего.

— Кого можно взять на новое место?

— Это ты сам решай. Но и оголять работающий завод не позволю.

…

— Бери молодежь. Пару выпусков разрешаю взять. Если надо — задержи кому-то выход на пенсию, поговори…

— Это понятно… как татары? Это соседняя республика.

— Стройка будет союзного подчинения. Шаймиев — только рад будет, у него будет уже три крупных комплекса. Камаз, нефтехимия в Нефтекамске, и теперь еще ЕЛАЗ.

— Елабуга — задумчиво сказал Соин — до нее всего семьдесят километров. Можно и доехать…

— На первом этапе на твое усмотрение. Но потом — придется переехать, Алексей. Фигаро здесь Фигаро там — так не годится.

— Я понимаю…

…

— А как же Удмуртия? Не отпустят ведь.

— Отпустят — сказал Маслюков — это уже моя забота. Еще Марисов просил фонды на стройку. Подкинем — отпустят. Это кстати, правда, что у вас там, в новых районах — драки посреди бела дня бывают?

— Да нет… наговаривают.

— Ну… смотрите. А то мне всякого говорят. КГБ сигнализирует — в заводоуправлении пьянки в рабочее время, даже начальника первого отдела споили.

— Такого точно нет.

— Точно?

…

— Смотрите, а то не в Елабугу поедете. Сейчас поедешь к комсомольцам, решается вопрос об объявлении стройки всесоюзной комсомольской, обговоришь с ними, как и что. Потом заедь в Набчелны, там от моего имени будешь, я позвоню. Там сохранились очень сильные строительные кадры, на Камазе работа почти закончена — а Елабуга через реку и работа им вся знакомая. И — прошу, отдельно проконтролируй, чтобы не забывали про социалку. В Набчелнах торопились, не возвели ничего социального — теперь по улице не пройти.

…

— Времени тебе на раскачку — неделя, через неделю жди первый план. И готовь делегацию на вылет в Прагу, там подписание.

— Что там?

— Подписание, это совместный проект. Оборудование все оттуда будет.

— Да мы и сами многое можем. Инструменталка работает.

— Можете…

Маслюков задумался

— Включи в делегацию людей с инструментального. Поедем по заводам, посетим Шкоду. Пусть присмотрятся… что мы сможем повторить у себя, что не сможем, что для этого надо.

В город Брежнев Соин поехал после непростого разговора с товарищем Сапожниковым[46], своим непосредственным начальником. Сапожников — не только соратник, но и друг Юрия Дмитриевича Маслюкова, не мог проигнорировать указание Маслюкова. Но и оставить оборонный завод стратегического значения без руководства тоже не мог, тем более сейчас, когда завод только-только перестало лихорадить после ухода Ивана и наконец-то появились первые результаты, какие ждали. А впереди — переоснащение цехов, освоение сразу нескольких этапных для завода изделий.

Единственный плюс был в том, что Сапожников понимал: Елабуга не потянет проект Созвездие. Ни сейчас, ни, скорее всего, в будущем. Не потянет сама. Значит, будет работать промышленная кооперация. Получают же они двигатели с Уфы — это на автомобиль, на мотоциклы двигатель изготавливает тоже не Ижмаш — Механический, в рамках промкооперации. Если Елабуга будет строиться как сборочное предприятие, то это будет означать возможность расширения для многих ижевских производств, заточенных на автомобилестроение. Например, можно загрузить и выбить фонды на расширение металлургии, практически готов завод пластмасс — а в современных автомобилях полно пластмассовой номенклатуры. Интересно, кто будет подрядчиком по электронике? Можно подключить к этому Производство-800, самое молодое на Ижмаше, изначально созданное под производство управляемых ракет и снарядов. Да много чего еще можно освоить, особенно если на посту директора — свой человек. Но это потом, а сейчас нельзя оставить без руководства то, что есть. И кого?

Соин знал, кого будут двигать. И был против. Еще не хватало, чтобы завод возглавил бывший шофер. Рабочая косточка, твою мать…

Понятно, что сейчас от него заявление не требовали, но решать надо было. Несколько месяцев — больше у него нет…

На Елабугу выехали несколькими машинами, рванули сначала на Агрыз. Рядом с дорогой на Агрыз во многих местах лежала разграбленная, а то и сожженная военная техника — это на переплавку на Ижсталь привезли, пока просто с платформ сбросили. До Агрыза дорога идет параллельно железке, и Соин вспомнил, как на обкоме не раз поднимали вопрос об электрификации этого участка дороги. Получается, что до Агрыза поезд идет под тепловозом, а в Агрызе подцепляют электровоз — час теряется. Если будет действительно проект по развитию промышленного района — а до Елабуги уже должна быть ветка — то можно будет и тут попросить на электрификацию пути. Под грузовые — но и пассажирским проще будет. Может, даже надо будет электричку пробивать, до Набережных Челнов. Как рабочий поезд…

…

В Брежнев заезжали по плотине — плотина была частью Брежневской ГЭС, которую начали строить в 1963 году. Под плотину подготовили водохранилище с тремя этапами затопления, сейчас — был выполнен второй этап (шестьдесят два метра) и готовили третий (шестьдесят восемь). Тут же, неподалеку, в Чистополе — возводили корпуса АЭС, которая после пуска на проектную мощность должна была иметь восемь энергоблоков и снабжать энергией весь регион.

Плотина была столь огромна, что по ней пустили и поезда…

А вот за плотиной — дорога круто сворачивала и почти сразу начиналась разруха…

Точнее это была не разруха. Разруха — от слова «разрушить», а тут никто ничего не разрушал. Здесь просто недостроили.

Усугубляя впечатление — видимо, вчера прошел снег с дождем, отчего все развезло в жидкой глине. Вперемешку снег, глина, вода, земля. Город строился с нуля, потому деревьев почти нет. Серый бетон однообразных высоток. Дороги — часто без тротуаров.

Краны над городом — стройка не прекращается. Но — для кого строят? И вообще — зачем все это?

Он вспомнил, как строили автозавод. Его начали строить в чистом поле, и к нему Иван пробил финансирование строительства целого района. Его назвали Устиновским, хотя по чести следовало бы — Белобородовским, потому что не было бы Ивана — не было бы ни завода, ни района. Но они хоть и строили в чистом поле, строили все же рядом с живым, настоящим, уже большим городом, в котором были все службы, был транспорт — просто к нему еще один район пристраивали сбоку. Но город оставался и приезжающие люди все-таки жили в настоящее городе, с кино, театрами, парками, ресторанами — да со всем. А тут?

Комсомольская стройка…

…

Татары уже были на месте. Новый первый — Шаймиев — по образованию агротехник — был подчеркнуто любезен, но никого из гостей эта любезность не вводила в заблуждение. Все знали, как сильно Татария завидует Удмуртии — республика вдвое меньше, а стратегических предприятий как бы не больше[47].

Но пока строят именно у них. Поехали смотреть…

Первым делом поехали смотреть корпуса возводимого мотоциклетного[48] и — Соин поразился тому, как здесь строят. Улицы — по ширине как московские проспекты, если не шире. Кроме того, оставлены широченные полосы под тротуары и под зеленые насаждения.

— Зачем так строят? — спросил он первого секретаря.

Шаймиев пожал плечами.

— Запроектировали. Американский город, машины в каждой семье должны быть. В Казани тесно уже, а тут тесно не будет…

Ну и ну. Какой же это город, если дома как в поле стоят? Может, когда подрастут деревья, будет лучше?

…

На месте их уже ждали монтажники, кое-кого Соин узнал, поздоровался за руку — в Ижевске они немало строили. Вспомнили про Долгий мост[49] — не так давно ведь сдали…

Хотя как недавно — двадцать лет уже прошло.

Завод по размерам — как половина их автопроизводства. Хорошо, что уже заливают фундаменты под станки…

Интересно, двигателестроительный получится тут поместить?

…

Елабуга была совсем рядом, туда поехали через плотину. Старый, купеческий город, с историей — в Брежневе историческая только одна улица, тут село было.

Но место есть, где развернуться…

Вместе со строителями — быстро намечали места под корпуса, под железку — для такого производства не обойтись без своей станции.

Татары за всем за этим наблюдали.

Только когда закончили на месте — понятно, что нужно обоснование, проект, так пока разговор ни о чем — местные поехали «проявлять гостеприимство».

…

Брежнев был город совсем молодой, необжитой, буквально проводка еще везде торчала. Проявить гостеприимство было просто негде — никаких дач, охотничьих хозяйств в округе — не успели ничего. Засели в итоге в единственной законченной гостинице, в ресторане — только охрана выгнала посетителей. За окном — были дороги, проложенные в море грязи и снега и многоэтажки, прозванные здесь «пусковые комплексы» по номерам. Просто не верилось, что когда-то тут будет нормальный город…

— Да… — начал разговор Шаймиев — не знаешь, то ли радоваться, то ли… Любит нас центр, третью всесоюзную стройку подряд наваливает…

— Нам не легче. У нас план развития до миллионника, корпуса новые строятся…

— А как дела у товарища Марисова? Как он поживает?

— Нормально поживает. Давно с ним не виделись, у нас центральное подчинение…

— Да, да…

Соин понял намек

— Минтимер Шарипович. Работать я буду здесь. Это решено

Шаймиев смутился

— Вы не так поняли. Конечно, мы сами еще… третий проект такого уровня

— Республика многое получит…

…

— Например, центральное снабжение по Елабуге, думаю, смогу пробить.

— Да? Были бы признательны.

— Но надо и самим. У нас, например проблема с рыбой решилась своими силами. Знаете, как?

…

— За счет сэкономленного пробили через Совмин разрешение за этот счет построить два рыболовных траулера. Построили — и у нас холодильники. Теперь вся рыба с этих траулеров идет только нам[50].

— Умно, умно…

Щаймиев улыбался. Он подноготную соседей знал. За Удмуртию был великий заступник — Устинов, который тут начинал. Потому то и проходили такие вещи. Сейчас Устинова нет — посмотрим, как скоро запоете, соседушки[51]…

А тем временем в другой части города разворачивались события, которые потом получат название «Брежневских событий».

Город был комсомольский, потому подростков тут было относительно мало — детей много, детям детских садов не хватало — а подростков немного. Но те, кто были — не знали, куда себя деть — досуга нет никакого, ни секций, ничего. Потому и развлечения у челнинских подростков были своеобразные. Драка. Хулиганство. Грабежи.

Но в этом участвовали не только подростки, хватало горячих голов и среди взрослых. Был так называемый «старый город», по сути, село с площадью. Там собирались как местные, так и мобилизованные на стройку жители окрестностей, разговор неизбежно сворачивал на пришлых и на то что они натворили на сей раз. Татария, сельская Татария была глубоко провинциальным и патриархальным местом. А тут приехали пришлые, с разных республик, молодые мужики, женщин мало. Дальше надо?

Каждый случай, даже не изнасилования, а просто неподобающего поведения по отношению к женщинам — становился известен и активно обсуждался. Копился счет…

…

У брежневских подростков была такая игра, очень и очень опасная. Кататься на крыше лифтов. Некоторые дома — были построены так, что у лифтов не было дверей. Пользоваться такими лифтами было очень опасно, но другого жилья не было.

И другого города не было. Было то, что есть.

Так что подростки, которые не родились здесь, а приехали с родителями — как сталкеры шастали по грязи, по стройкам, по подвалам, искали себе неприятностей. Хватало у них и «учителей» — об этом не говорилось, но в городе хватало освободившихся уголовников и вообще людей лихого нрава. Кого привлекало жилье, а кого — то, что тут работу давали всем, и в анкету не смотрели…

…

— Идет.

Первые группировки — появились в городе почти одновременно с печально известными казанскими — но казанские явно лидировали в своем влиянии. Молодая шпана приезжала сюда поездом или автобусом, иногда дрались, иногда делились опытом. Перенимали повадки — драки район на район, прописки. Сильного состава в МВД не было — милиция вся пришлая, города не знает…

Вот, прописывался Коля Тищенко, его отец приехал работать на Камаз из Харькова. Но отец на Камазе а сыну — как то надо выживать на улице. Единственный способ выживания — группировка. В группировке — нужна прописка.

В их районной кодле — верховодил Радик. Он сказал — за прописку, надо проломить голову учительнице. Зачем? На прописке таких вопросов не задают, что скажут то и делаешь. Может, Радик двояк у нее получил, может еще что.

Не сделаешь — слабак, шипак и все прочее.

Вот и стоял Коля с камнем в руке, стараясь унять сердце — а от соседнего дома шла, стараясь не провалиться в подтаявший сугроб совсем учительница. Которую приговорила группировка, за то, что кого-то сдала в милицию…

А Коле — надо было показать свою смелость. Ему и сказали — дашь этой бабе камнем по голове, пропишем. Нет…

Он сказал да — но сейчас его решимость улетучивалась как последний снег под майским солнцем…

Страшно-то как! Он должен ударить взрослого человека! Пойти против всего мира, к которому принадлежат и его мать и его отец.

Страшно!

Но он в этом мире взрослых дома и в школе — а есть еще мир двора. И он безжалостен. Если он даст слабину — его будут бить, обзывать, шпынять. И никто не защитит — просто не сможет. Пионерская организация заканчивается в дверях школы — дальше улица.

А когда он придет к отцу, и скажет, что его бьют — отец разозлится, он не хочет чтобы Коля рос маменькиным сынком.

Только знает ли отец, что надо сделать для того чтобы не быть маменькиным сынком…

Как потом скажет потрясенный камазовский мастер Тарас Тищенко — мы тоже дрались. Но не так же!

Вот она? Да или нет?

Учительница посмотрела на незнакомого пацана, но ничего не заметила и просто решила пройти мимо по узкой тропинке в снежно-грязной жиже.

Как страшно…

Он машинально пропустил ее, мысль ожгла кипятком — я не смог. Теперь меня все травить будут. Жизни не будет

Слабак!

Он побежал вслед, по грязи. Видел перед собой только ее спину…

Слабак!

— Ты чего это?

Руку кто-то перехватил — это был какой-то мужик, но ниже его ростом.

— А?

— Да я…

— Ну-ка, дай сюда…

Коля начал вырываться.

— Отпустите!

…

— Права не имеете!

Возящийся с пацаном мужик не услышал, как сзади подскочил Радик. Только когда мужик выпустил его и как то странно хекнув, начал оседать в грязь, он понял, что что-то неладно…

По нервам резанул крик учительницы — она все увидела.

— Бежим, чо встал!

Коля рванул вслед за Радиком по грязи. Крик подгонял в спину.

— Стой!

Какой-то мужик попытался поймать, но не смог.

— Сюда!

Они побежали — и тут как назло впереди просверкнуло синим.

— Менты!

Они разделились и побежали в разные стороны. Коля бежал и слышал, как сзади тяжело дыша бежит мент.

Решение пришло моментально — подъезд!

В их доме, сданном как всегда наскоро и с недоделками — одно время не было дверей лифта. Отсюда — местные подростки придумали опасную игру — кататься на крыше лифта. Потом двери поставили — но местные парубки ради опасного развлечения научились их разжимать.

Так он и сделал. Прыгнул на лифт, замер. Сейчас мент будет шарахаться по этажам, но так никого и не найдет. Подумает, что подросток, которого он преследовал, живет в одной из квартир и \заскочил домой.

Подумает и уйдет…

В голове стучала кровь, он подумал, а что если кто-то узнает, и что с тем мужиком. Отец разозлится, выпорет…

И тут кто-то вызвал лифт…

…

Труп погибшего Коли Тищенко нашли не сразу, только когда стало понятно, что произошло на самом деле. Раненый ножом мужик скончался в больнице, приехали следователь и уголовный розыск.

Дело было политически очень опасным с самого начала. Местные менты озверели от произвола группировщиков, на них то и дело сыпались заявления о кражах, избиениях, телесных повреждениях. Но тут дошло до убийства. Радик оказался сыном местного, устроившегося на завод, погибший мужик — инженером с Москвы, командированным. Учительница, которая все видела — приехала из Саратова.

Все это — наложилось на проблемы со снабжением — до этого года Брежнев был прикреплен к Москве — это означало, что в городе «московское» снабжение, то есть, его снабжают продовольственными и промышленными товарами в первую очередь, на уровне закрытых городов. Власти пошли на этот отчаянный шаг для того чтобы обеспечить проект города в чистом поле людьми[52]. Но теперь снабжение шло по обычным для таких городов нормам и народ от того был на взводе, чувствуя себя обманутым.

На очередном сходе — кто-то, возможно из подпольной организации ТОЦ[53] начал говорить о том, что с ножом был русский, но его хотят выгородить и сделать виновным татарина. Хотя было строго наоборот — местная власть пыталась убедить неуступчивого, не коренной национальности прокурора закрыть дело за смертью подозреваемого, а тот упорно отказывался это сделать.

В тот же день — по случаю приезда делегации во главе с зампредсовмина Татарстана — в магазинах «выбросили» дефицитные продукты и водку[54]…

Соину заснуть так и не удавалось.

Простыни были влажными, в номере сыро. Мерзейшее время года в этих краях, снега много, он тает, кругом сырость, заморозки сменяются оттепелями и наоборот. Еще его беспокоило то, во что он ввязался. Свой завод — был своим, хорошо знакомым. А тут…

Его считали выскочкой. Понятно, что сравнивали с Иваном — а кто равен Ивану хоть в чем-то? Никто. Один человек руководил шестьюдесятью пятью тысячами. Кто такое может? И Устинова больше нет.

С другой стороны — куда идти дальше?

На родном автозаводе — было совещание конструкторского бюро, которое возглавлял Умняшкин. Пришли к выводу, что всю программу автозавода тормозит устаревший двигатель. В его основе двигатель БМВ, но еще довоенный, линию вывезли по репарациям, поставили в Уфе. Для уфимского моторостроительного это была не основная продукция, сроки поставок постоянно срывались. Вывод был очевиден — надо строить специальное производство автодвигателей и возможно, не для одного завода — АЗЛК так же страдал от срывов. Возможно если он здесь будет рулить, ему удастся и выбить дополнительные двигатели для родного завода и включить сам завод в цепочки поставок. При планируемых объема производства даже простые сборочные единицы требуют строительства целых производств. Например, по комплектации салона. Ваз по своим новым моделям так и не смог добиться нормальной сборки салона. И щели чуть не в палец и постоянные скрипы и шумы при движении…

Тресь!

Сначала он подумал, что это сон… но это был не сон. Вскочив, еще не проснувшись до конца, он напоролся на стекло… и каким-то чудом не поранил ногу. На полу лежал камень, в дыру в стекле дуло…

Что происходит?

За окном был какой-то шум… он увидел движение… именно движение. Через несколько секунд он понял, что на улице толпа…

…

— Аза-ту!

— Аза-ту!

Ночью было не понятно, что происходит — от того особенно страшно. Темнотища еще, освещения нормального нет, от дома до дома — можно целый полк выстроить. Зима выдалась теплая, снег не сошел, кругом — снежно-глиняное месиво, грязища…

Никто не знает, как собрались, вечером с четверга — собирались в старом городе, в татарских районах. Подпольный мулла — а он тут был — толкнул речь что советская власть не уважает пятницу, заставляет работать. Это подогрело страсти — а на драку тут всегда собирались легко, первый раз что ли. Но в этот раз впервые стакнулись взрослые остолопы и озверелые подростки.

Соин оделся быстро… опыт был, одеваться быстро. Сунул ноги в туфли, заодно выматерив себя — пижон, из машины в машину, туфли совсем не по погоде одел.

В дверь резко застучали…

— Кто?

— Милиция…

Он открыл — там был толстый милиционер, вчера крутившийся возле Шаймиева, он отдал честь

— Надо уезжать, быстро собирайтесь…

— Что происходит?

— Быстро собирайтесь…

Соин взял дипломат, огляделся — нет, ничего не забыл.

Плащ…

— Готов.

— Давайте вниз…

Вниз они спускались по лестнице, аварийной, без освещения. Гулко гремело под ногами…

Внизу — казанское начальство, Шаймиев тут — кричит чуть ли не матом, перемежая русские и татарские слова в трубку. Баррикадируют дверь…

— Надо уходить, пожгут нас всех тут…

— Как? Они уже у входа…

— Через столовую, там есть выход на погрузку. Добежим до машин…

— Что вообще происходит…

У Соина мелькнуло в голове — хорошо тут нет чехов или итальянцев. Так бы в грязь лицом ударили[55]!

Шаймиев закончил говорить по телефону, подошел к группе ментов, не стесняясь, ткнул одного из них пальцем в грудь.

— Мы с вами разберемся — зловеще пообещал он — что вы тут допустили. Тут советская власть или что?

— Уезжать надо, Минтимер Шарипович …

— А люди как?

— Если… те кто на улице узнают, что мы тут, подожгут гостиницу. Людям только хуже будет…

— Паразиты…

Подошел мужик, водитель

Минтимер Шарипович … я сейчас выберусь, заведу машину. И Коля со мной. Как только мигну фарами — побегете…

— Ладно, давай. Ну, паразиты.

Шаймиев только что увидел Соина, подошел ближе. Сказал — как пожаловался.

— Видишь? Вот так вот.

Он и сам понимал, что тщательно выстроенная карьера висит на волоске.

…

Как они бежали…

Потом, в Елабуге, когда уже было понятно, что — спаслись, вырвались — они потом хлебали чай в дежурке ГУВД и не смотрели друг на друга. Потому… именно потому, что они тогда бежали как зайцы, они — руководители, лидеры. И этого они и себе простить не могли, и другим — что видели…

Когда за окном мигнули фары Волги — они пихаясь, бегом вырвались в смертельно опасный мрак, подогреваемый лишь отблесками костров и побежали. По снегу, по грязи, чавкая дорогими туфлями, только бы — добраться до спасительной Волги…прыгнуть в салон и — ходу! Куда угодно — лишь бы отсюда…

Им повезло. Заметили их, когда они уже были у машин, грузились. С ревом толпа — человек сто, не меньше — ринулись в их направлении, но водитель Шаймиева — ювелирно вывел машину со стоянки и, кого-то на ходу обойдя — рванул на проспект. На проспекте их было не остановить, только ритмично стучали под колесами уложенные встык плиты бетонки, да сигнал тревоги мигалкой подавал вставший у обочины, разграбленный, с оторванными дверьми милицейский УАЗик…

Окончательно водворить порядок в городе удалось лишь через двое суток.

В город стянули всех кого могли — части внутренних войск из Белебея, полк специальной милиции по охране особых производств из Ижевска[56], курсантов сержантской школы внутренних войск из Глазова. Проблемой было отсутствие нормальных дорог и огромные расстояния между домами, не дающими локализовать беспорядки. Только когда в город прибыл и первый секретарь компартии Татарской АССР, как на Камазе, в добровольно-принудительном порядке создали бригады помощи милиции из рабочих и молодых комсомольцев и начали дежурство в городе — беспорядки удалось прекратить.

К погибшим присоединились еще двое — один погиб при разгоне беспорядков, другой скончался в больнице от полученных травм. Соин этого уже не видел — самолетом он вылетел в Москву…

Маслюков ждал его в Совмине, причем в аэропорт он прислал свою личную персоналку. Соин его никогда таким не видел — Юрий Дмитриевич расхаживал по кабинету как заведенный, взад-вперед, взад-вперед…

— Цел?

— Цел, Юрий Дмитриевич

— Докладывали, толпа пошла на штурм горкома…

— Не знаю, я не видел. Я вообще мало что видел.

— А что ты видел?

Соин кратко рассказал об увиденном. Маслюков слушал, хмурился

— Как думаешь, откуда все это? Национализм…

— Да какой национализм, Юрий Дмитриевич. Вы город видели?

…

— Девятиэтажки стоят в море снежной грязи. Ни сходить никуда, ни кино, ни театра, ничего.

— Как в море грязи? Там что, дороги не положены?

— Дороги то положены. Только там очень свободно все выстроено, между домами самолет иной раз можно посадить. Дорога, дом, а между ними десятки метров — снег и грязь. Деревья где ни посажены, где не выросли еще. И везде грязь.

…

— Строили наспех, экономили на всем.

— Ладно, ладно. Там еще кто с тобой был от местных?

— Шаймиев. Зампредсовмина.

— И как себя вел? Не дрогнул?

— Ничего плохого о поведении товарища Шаймиева сказать не могу. Вел себя мужественно, адекватно складывающейся обстановке.

Маслюков кивнул

— Другие тоже о нем хорошо отзываются. Ладно, готовься, сейчас поедем.

— Куда?

— Куда… Алиев вызывает…

…

По пути в Кремль Маслюков инструктировал насчет беседы с Председателем Президиума Верховного совета.

— Не бойся. Если отвечаешь, в дебри не углубляйся, но и оловянного солдатика из себя не строй. Так точно, никак нет — Гейдар этого не любит. Просто по делу говори, и все будет хорошо.

— Сейчас что решается?

Маслюков вздохнул

— Сейчас все решается, Алексей. Всё. За эти беспорядки кто-то ответить должен. Партбилет у тебя с собой?

— С собой

— Поехали…

…

Зил Предсовмина на скорости проскочил Боровицкие ворота, сразу повернул. Машин было немного, солдаты Кремлевского полка занимались уборкой, под присмотром офицера чистили дорожки от последнего снега. Первый в этом году субботник.

Соин здесь был впервые — он не раз был на коллегии Министерства оборонной промышленности, был на заседаниях Государственной технической комиссии но все они проходили не в Кремле. Поэтому ему все было внове — парные караулы, когда напротив друг друга стояли солдаты армии и госбезопасности равного звания, тишина коридоров, то что пропуском сюда служил партбилет. Маслюков правда вместо партбилета предъявил удостоверение депутата Верховного совета — и его пропустили.

Алиев и Соломенцев сидели в соседних кабинетах, вообще было заметно, что в стране двоевластие. Власть чужака Алиева уравновешивалась влиянием слабого, но занимающего авторитетную должность Генерального секретаря русака Соломенцева и Предсовмина Маслюкова, занятого реальным делом. Но все понимали что истинным мотором реформ, в которых остро нуждалась страна после брежневского безвременья — может быть только Гейдар Алиев, человек из республики, где и социализма то толком не было. И все всё прекрасно понимали…

От Алиева как раз выходили люди, Маслюков узнал мрачного как туча Ефима Славского, министра среднего машиностроения. Разговор видимо был нелегким, то ли случайно, то ли нет, дверь до конца не закрыли и было слышно, как Алиев кричит на кого-то: … если у американцев есть тысяча ракет, то и нам нужно столько же! А если мы не можем себе это позволить? А если нам и не нужна тысяча, для защиты хватит и двухсот!? Вы на коллегию идете как ребенок в Детский мир: папа купи! Американцы сделали тысячу, мы тоже тысячу, американцы две — и вы хотите две! Хватит уже!

Наконец вышел министр обороны, не глядя прошел на выход и все последовали за ним. Маслюков и Соин посторонились.

— Через пять минут вы, Юрий Дмитриевич…

…

Первое что понял Соин — ох, и хитер первый. Хитер и лукав как и всякий восточный царедворец. Только что рвал и метал — а теперь сама любезность.

— Беспорядки удалось подавить, Юрий Дмитриевич?

— Утром провели заседание оперштаба. Беспорядки в городе прекратились, восстановительные бригады приступили к неотложным ремонтам. Камаз простоял два дня, я дал команду никому этот простой не оплачивать.

— И правильно.

Маслюков доложил о предварительных подсчетах ущерба. Разбили и полностью сожгли рейсовый автобус, двадцать две частные и три государственные автомашины. При попытке тушить пожар разбили и подожгли пожарную машину. Отмечены случаи грабежей, поджог горкома не подтвердился, просто стекла побили. Причиной вспышки ярости толпы послужила гибель ребенка, который судя по всему катался на крыше лифта…

— Вот Соин Алексей Владимирович. Свидетель произошедшего, он присутствовал в городе вместе с товарищем Шаймиевым, разбирались с фронтом работ на месте, готовили площадку. Когда все началось — он был в гостинице.

Соин встал.

— Разрешите…

— Десять минут у вас.

Соин доложил о случившемся, пытаясь максимально увести вопрос об ответственности и не сказав о замеченной им разрухе и отсутствии объектов социального обслуживания. И как можно больше попытался рассказать о площадке, о перспективах, о планах отечественного Детройта и почему выгодно в одном месте собирать много промышленных предприятий одного профиля.

Но Первого не так то просто было увести от темы.

— Товарищ Соин, как по вашему, в чем причина таких беспорядков?

— Город молодой, Гейдар Алиевич, неустоявшийся. Нет старших, авторитетов, людей старшего возраста. У нас такого быть не может — просто не может. Напился, подрался, нахулиганил — товарищеский суд для такого пострашнее народного. Позор перед бригадой, перед работниками цеха, перед всем заводом[57]. А там все приезжие, друг перед другом стыда нет.

Алиев расхаживавший по кабинету остановился у карты, зачем то посмотрел на нее.

— Что ж, товарищи. И тем не менее, такие вещи просто так не происходят. Получается, и руководство автономной республики и местный обком не проявили политической зрелости, допустили развитие в городе нездоровых явлений, не предприняли мер по упреждению. Возможно, мы поспешили с решением об ускоренном развитии Елабуги…

Соин вдруг понял, что — сейчас или никогда.

— Товарищ Алиев. Разрешите?

Алиев с удивлением посмотрел на самого молодого из присутствующих

— Вы что-то хотите сказать?

— Товарищ Алиев… случившееся в Набережных Челнах не касается Елабуги и не лишает проект перспективы. У нас, в Удмуртии тоже много производств и много национальностей, но ничего подобного нет и в помине. Именно строительство и масштабные задачи по пуску объекта стратегической важности сплотят местное население, лишат почвы возможные эксцессы. Если мы возьмем шефство над объектом, поделимся своим опытом — больше подобного не повторится.

Алиев остался стоять у карты. Потом спросил

— Вы можете гарантировать это?

— Да, могу, товарищ Алиев

Алиев покачал головой

— Разрешите реализовать этот проект силами двух автономных республик. Мы со своей стороны можем взять часть нагрузки на себя, взять на себя производство двигателей и поделиться технологиями мотостроения. Проект такого масштаба не только внесет огромный вклад в выполнение задач новых пятилеток, но и укрепит дружбу двух автономных республик и всего Поволжья, свяжет их новыми хозяйственными нитями…

…

Когда ехали обратно, Маслюков ничего не говорил. Только когда они оба поднялись к нему в кабинет, он дал волю…

— Это Марисов придумал?

— Нет.

— Никак сам?!

— Сам, Юрий Дмитриевич

— Да как тебе только ума хватило…

Маслюков хватанул воздуха и плюхнулся на стул.

— Юрий Дмитриевич!

— Уйди. Уйди от греха!

Маслюков налил из графина воды, жадно выпил.

— Дурак ты — сказал он, отдышавшись — лезешь на амбразуру

…

— Двигательный с Набчелнов снимают, так что подыскивай площадку, там у себя. По масштабам сам понимаешь… едва ли не больше сборочного… и сложнее. И… теперь все под твою ответственность. И мои. И руководство обеих республик лично. Еще раз повторится ЧП… я не знаю, что будет.

— Не повторится оно, Юрий Дмитриевич.

— Смотри. Повторится, полетишь как фанера над… Прагой.

…

Когда Соин вышел, Алиев испытующе посмотрел на своего предсовмина

— Ну, Юрий Дмитриевич. Кого наказывать то будем. Ты и правда думаешь — никого?

Маслюков покачал головой

— А как же принципиальность?

— Гейдар Алиевич, у меня нет свободных людей. Нигде нет — ни в Москве, ни в Ижевске, ни в Казани. Каждый человек у меня — штучный. На вес золота

— Плохо, Юрий Дмитриевич, плохо.

— Форд тоже был один такой. Мы строим город — завод, после того как заработает третий пусковой комплекс, он станет крупнейшим в мире. Такой проект простой человек, даже добросовестный — не потянет. Тут нужны особенные люди а они наперечет. Был в Ижевске Белобородов — но он умер.

— А этот, по-твоему?

— Ученик Белобородова. Потянет.

— А если нет

— Если нет, лично выгоню.

— И средства в землю закопаем

— Гейдар Алиевич, вы же знаете — при мне этого не будет.

Алиев внимательно, пристально смотрел на Маслюкова

— Юра, шанс у нас только один. И дело не только в деньгах, но и в сроках. Первые машины надо дать — девяностый, самый край девяносто первый год. Про то сколько напечатано необеспеченных, не покрытых никаким товарным покрытием денег — ты знаешь лучше меня. Либо мы дадим товар под эти деньги, и товар востребованный. Или экономика взорвется. Ты читал отчеты — тринадцатую пятилетку мы не переживем если ничего не менять

— Будем работать как надо. Хоть ночью.

— Работать надо не пятнадцать часов в сутки. А головой[58]. И ты тоже считаешь что татар не наказывать.

— Надо. Но нельзя.

…

— Если проект начнем с избиения кадров, потом не вырулим.

— Ладно. Иди.

Прага при советской власти определенно была заграницей. И хотя ЧССР числилась социалистической страной — поездка туда была почти, что поездкой за границу. А в Карловых Варах со времен Леонида Ильича отдыхал только самый-самый верх…

Летели через Шереметьево. Группа была представительной — министерство автомобильного транспорта, НАМИ, зачем-то люди с АвтоВАЗа (Поляков, когда понял что все бессмысленно, решил впрыгнуть в последний вагон и устроил «шефство» ВАЗа над новой площадкой). Представительная делегация была из Татарии, из Ижевска — в общем, полсамолета как раз и заняли.

Соину взяли билет по соседству с Шаймиевым, которого назначили ответственным за проект от Совмина Татарстана. Как только Ил-62 оторвался от земли, он улучив момент, шепнул Соину на ухо:

— Спасибо. Не забуду.

— О чем вы?

Но татарин только сделал хитрое лицо и кивнул. Соин понял о чем — о том что несмотря на беспорядки, реакция центральных властей в части «работы с кадрами» была откровенно вялой, отставки последовали только на уровне города. Сняли председателя горкома как не справившегося, и то — в распоряжение. Это значило, что в Казани ему сначала подыщут местечко поплоше и понезаметнее — искупать вину, а потом года через два-три, когда все забудется, двинут выше.

Неожиданный плюс в копилку получил и Маслюков. Аппаратный вес любого аппаратчика определяется и тем как он может отстоять своих подчиненных от начальственного гнева. Там ведь в основном совминовские кадры были — и то что никто не пострадал, только по линии партии снимали — говорило о силе самого Маслюкова. Значит, и работать его кадры будут — не на страх, а на совесть, и не подставят…

…

В полете говорили в основном о делах…

— Двигательный к вам переносят.

— Пока не решено.

— Если решат, не стесняйтесь, со стройкой поможем. У нас на Набережных Челнах очень сильный стройтрест сформировался, ему любые задачи по плечу.

Жуки хитрые.

— Это не ко мне. Марисов, Сапожников решают…

— Ну… вы и подсказать можете…

…

— Да… сильно нам подгадила эта… шпана. Как вспомню — до сих пор трясет. В Ижевске так же?

— У нас спокойно.

— А почему?

— Город устоявшийся, работы много. Молодежь без дела не шатается по улицам, кружки есть, дворец пионеров. А у вас там?

— А кто нам средства выделит на социалку? Думаете, так легко пробить? И так мало выделяют, так еще и экономить требуют.

— Завод же у вас работает уже.

…

— Вот, пусть и занимается социалкой[59].

Прага встречала явной «нездешнестью», которая была здесь во всем и очень странно контрастировала с советского типа застройкой и машинами. Объявления в аэропорту на трех языках — помимо английского был еще и немецкий, а русского не было. Девушки одеты так что в СССР за это отправили на проработку в первичную комсомольскую организацию. В самом аэропорту много иностранных туристов — Прага популярное направление.

Как только они высадились из аэропортового автобуса, к ним подошла девушка, лет девятнадцати

— Здравствуйте — на очаровательном шепелявом русском поздоровалась она — я Анита, ваш переводчик. Сейчас мы пройдем к автобусам…

Соин внимательно посмотрел на Аниту и решил, что — если что, его и Маслюков не спасет. Так что руки надо держать подальше…

…

Привезли их в отель «Дружба-Интернационал»[60]. Осколок сталинского ампира в сердце столицы бидермейера…

Экскурсии были намечены не сразу, потому советский народ едва заселившись, ринулся по магазинам, отовариваться Бехеровкой и очень престижным чешским хрусталем…

Соин решил с покупками пока не торопиться, спустился в ресторан, пообедать. Цены были не сказать что скромными — но приемлемыми. Рядом с ним — какой-то американец, странного вида — огромный, с всклокоченными волосами пытался что-то объяснить плохо понимающей английский официантке, с каждой секундой раздражаясь все больше. Соину это надоело, и он, зная английский, объяснил все официантке. Та поняла.

Американец был удивлен

— О, благодарю вас. Эта дура, как только ее отправили работать в такой отель. Вы англичанин?

Вопрос был закономерен — русские изучали только «оксфордский» английский, и ни за кого другого сойти не могли

— Русский.

— О… вы не возражаете если мы пообедаем за одним столиком. Эта дура вернется и опять ничего не поймет…

— Ничуть.

Американец ел неприлично торопливо, как будто спешил куда-то. Покончив со своим заказом, он вытер пальцы салфеткой, бросил ее на стол.

— Я вам очень благодарен. Вот моя визитка, если будете в Нью-Йорке, звоните. Помогу во всем в чем бы вы не нуждались.

Соин посмотрел на визитку. Дональд Трамп.

Странный тип.

…

Чехи угадали с экскурсией — они решили провести ее во второй половине дня так чтобы в Град русские попали во второй половине дня, на закате. Это самое выигрышное время для Праги…

Значительная часть Праги строилась в девятнадцатом веке, и строили ее незаурядные архитекторы. Холмистый ландшафт будущей чехословацкой столицы они использовали так, что на закате кажется, что некоторые улицы уходят прямиком в закатное небо, конец их не виден. Кроме того — в Праге находится самый западный в мире Кремль. Но в отличие от московского Кремля — он частично сохранил свою старинную особенность: в нем жили простые люди. Было несколько домов, пара коротких улиц, где жили самые обычные пражане.

До этого — их свозили на берег Влтавы — главной реки Праги и страны, перечеркнутой многочисленными мостами. Они покатались по ней на теплоходе «Москва», отметив, что не Ленинград, конечно, но ничего себе…

…

На следующий день они поехали в Млада Болеслав, знакомиться с производством.

Город оказался на удивление маленьким для такого мощного производства — всего сорок тысяч человек жителей. Никакого производства в нем больше и не было — один автомобильный завод. Сам город — игрушечный центр с ратушей и замком, и длинные ряды новых домов, предназначенных для работников завода.

Прошли по конвейеру — у чехов оказалось все свое, в Ижевске было больше немецких, французских и японских роботов чем здесь. Вместе с ними был и Петр Хрдличка, автор автомобиля Фаворит. Он и рассказал о том, с какими трудностями делался этот автомобиль — прототип был готов в 1980 году, но денег не выделили. Потом все устарело, потом появился проект Фаворит — это изначально должен был быть Фиат Уно — но победил проект другого дизайнера. Нуччо Бертоне недорого продавал несостоявшийся проект, а в это время по каким-то соображениям надо было дружить с Италией. Вот его и купили.

— А мотор?

— Мотор пока старый. Денег нет

— Как все знакомо…

На заводе было готово несколько прототипов. Решили покататься. Гремит пластик, мотор не тянет…

— Вы знакомы с проектом «Спутник»[61]?

— Да, хорошая машина…

Эта тоже неплохая. Движок конечно не тянет — 1,2… Сколько?

— Двигатель какой? 1,3?

— 1,2.

— Тут надо ставить полтора, этот не тянет.

— Деньги…

— А разработки есть?

— Чертежи есть.

…

На обратном пути к нему подсел Умняшкин, они делились соображениями по запуску в производство. Ничего необычного, машина и разработана как максимально дешевая. Например, все поверхности кузова плоские, под самые простые штампы. Спутник и даже их Орбита — сложнее в этом плане.

— А мотор?

— Мотор не тянет…

— И что будем делать?

— Варианта два. Первый — попробуем от Спутника.

— Кто нам даст?

— Министр прикажет — дадут.

— Министр… а второй?

— Как вариант — Мелитополь.

Мелитопольский завод делал современный движок под Таврию — почти один в один шкодовский по характеристикам. Но освоение Таврии запаздывало.

— Им самим не хватает

— Да, но вопрос в освоении…

…

Машина понравилась, напоследок на заводе, в заводоуправлении накрыли стол, с пивом — чехи без пива не могут, тут пиво не считают за спиртное. Пиво было темным, душистым, простым — явно не с пивзавода, домашней варки. Лучше Жигулевского на порядок.

Добро шутили друг над другом. Дело в том что чешский язык был создан с нуля, при его создании за основу был взят русский — но создатели русский знали плохо и часть слов полностью идентичны русским, но обозначают совсем другое. Порой такие несовпадения небезобидны — например, безобидное чешское обращение «парень» будет «падла» — как отреагирует русский, если к нему так обратиться? На этом материале родилось бесчисленно много анекдотов…

Заодно договорились, что чехи в состав ответной делегации включат представителей местной пищевой промышленности — хорошо бы поставить для людей хороший пивзавод[62], и наладить производство хороших колбас. Снизит социальную напряженность…

…

По возвращении в Прагу переговоры продолжились уже на более высоком уровне. Причем чехи показали себя незаурядными продавцами. Например, когда они узнали, что советские построили новый город на полмиллиона жителей и собираются строить еще один — они предложили развивать общественный транспорт, для чего поставить новые трамваи Татра. Такой план действительно был — причем основные трамвайные магистрали планировались скоростными, отдельными от улиц.

Планировалось и такое чудо как междугородный[63] трамвай — трамвайная сеть между Елабугой и Набережными Челнами планировалась общей, причем ее развитие планировалось и для грузового сообщения. То есть, комплектующие между разными заводами должны были транспортироваться самым дешевым и экологически чистым способом — грузовым трамваем[64]. В основном по ночам — когда пассажирского движения нету, можно возить что угодно, еще и с ветерком — но грузовое движение, возможно, было и днем, просто надо было встроить его в расписание.

Зная это, не приходится удивляться, что чешские машины, несмотря на техническую отсталость (чехи долго держались за заднее расположение двигателя, оно было даже на самой современной их модели Рапид) продаются даже в Великобритании, где их любят именно за необычность.

Говорили и про проект Созвездие. Если его удастся реализовать в полном объеме, то есть подключить к производству все страны социалистического содружества — ГДР, Польшу, Болгарию — то можно выйти на производство полутора — двух миллионов машин в год, а цена одной машины снизится настолько, что конкурентов у нее не будет. Этакий Форт-Т конца 80-х годов, позволяющий посадить на машину полмиллиарда человек.

Сам Соин, улучив момент, подошел к чешским товарищам, показал написанный на бумаге адрес

— Извините, не могли бы вы свозить меня вот в это место.

…

Место это было в пригороде Праги, ничем не примечательное — жилой райончик на холмах, с застройкой где-то 20-х — 30-х годов. Долго искали нужный номер дома, наконец нашли — обычный для этих мест особнячок. Чехи недоумевали

— Товарищ, а зачем вам это место?

Соин покачал головой

— Здесь жила русская поэтесса Марина Цветаева[65], во время ее жизни в Праге, именно в этом доме. А в Елабуге находится ее последний приют. Она покончила с собой осенью сорок первого года, когда на нас напали немцы. В Елабуге находится ее могила и сохранился дом где она жила. Вот так…

Чехи явно смутились, этого никто не ожидал. Кто-то побежал советоваться, кто-то — звонить. Наконец, подошел один из местных комсомольцев со значком «Юлиус Фучик[66]» на лацкане пиджака…

— Извините нас, товарищ Соин, мы не знали этого. Конечно, мы знаем пани Цветаеву, знаем, что она жила в Праге. Этот дом мы берем под охрану. Мы не знали, что она умерла в Елабуге во время войны. Наша организация готовит комсомольский призыв на вашу стройку, мы хотели бы посетить могилу пани Цветаевой и возложить цветы. Это возможно?

— Думаю, что да, — сказал Соин, — вероятнее всего да.

Как известно, в СССР любое мероприятие заканчивается награждением непричастных и наказанием невиновных…

После возвращения из командировки Соин по рекомендации чехословацких товарищей зашел в чехословацкое посольство и уже оттуда тронулся в Ижевск. С собой у него было почти двадцать килограммов материалов — и скоростное трамвайное движение в самом Ижевске и сотрудничество с «Явой» в производстве мотоциклов и сотрудничество по закрытой тематике.

С председателем Государственной технической комиссии ему встретиться не удалось, но нужное в Москве он разузнал…

…

— Тема «Грач»…

— А ты то откуда знаешь?

Среди директоров обращение было на «ты». Это не было панибратство — обычное взаимное уважение и признание равенства крутых мужиков, за каждым из которых коллектив по несколько тысяч человек.

После возвращения товарищ Сапожников, курирующий всю оборонную промышленность республики (то есть практически всю промышленность республики) решил созвать несколько совещаний чтобы «применить на практике» привезенные материалы. Сейчас, кроме Соина и Сапожникова, в кабинете присутствовал Чугуевский Василий Сергеевич, генеральный директор Ижевского механического завода[67]. Ижмаш и Ижмех были смежниками, Ижмех делал двигатель для мотоцикла «Иж-Юпитер», но отношения между заводами традиционно были прохладными. Вообще, Ижмеха тут не должно было быть, если Ижмаш стоял на своем месте с 1807 года[68], то Ижмех родился из эвакуированных тульских заводов, причем в сорок первом станки сгружали прямо на землю; да и в Ижевск завод попал случайно, выяснилось, что там есть жилье для эвакуированных[69]. И хотя линейки продукции почти не пересекались, два завода всегда были незримыми соперниками в трудовом, да и в любом другом соревновании[70].

Что же касается темы «Грач», она выросла из неудачной темы «Коса» — попытки протолкнуть пистолет Макарова, как стандартный для ОВД. В конкурсе победил чешский пистолет, после чего конкурс отменили, а МО в 1982 году открыло тему «Грач» по созданию нового самозарядного пистолета. Это Соин знал, а вот то, что он не знал — так это то, что все образцы Ижмеха по теме «Грач» провалили заводские испытания и не вышли даже близко на требуемые ТТХ. А это было чревато потерей основного изделия завода, тем более что в Туле работал Игорь Яковлевич Стечкин и он-то наверняка в стороне сидеть не будет. Так что — Чугуевский на всё, что было связано с конкурсом, реагировал болезненно.

— Особой тайной это не является. Прага предлагает помощь.

— Не мытьем так катаньем решили?

— Василий, зачем ты так? Сейчас будет подписываться не один, а целый пакет контрактов. Заводы, которые будут принимать участие в международной кооперации, получат самостоятельный выход на ВЭД. Я смотрел, как ОМНИПОЛ работает — нашим бы министерствам поучиться. Возьмешь пистолет, там помимо еще и винтовки есть, можно осваивать. Они со своей стороны твои ружья посмотрят. У них гладкого почти ничего своего нет, а ты на этом специализируешься.

— Василий Сергеевич, — напомнил Сапожников, — дело на контроле у предсовмина и выше. Не время задирать нос, берите материалы. Ваше мнение жду в понедельник…

…

Затем поехали в северную часть города — старый аэропорт, автозавод…

Там были земли колхоза «5 лет УАССР», который уже ликвидировали, а земли отдали под застройку. Новостройки Старого аэропорта вязли в стылой грязи, готовился пуск трамвая. Черная толпа на остановках в ожидании транспорта, много грузовиков в потоке — стройка-то продолжается. За корпусами улицы Молодежной через дорогу начиналось голое поле, ровное, которое спускалось к новым корпусам автозавода.

Волга вязла в грязи, а вот новенькая, салатового цвета «Орбита» шла хорошо и по такой грязи…

— Получается, мы так закрываем жилищное строительство с этой стороны, — сказал Сапожников, обозревая окрестности.

— Можно восточнее уходить, в сторону Завьялово.

— Там сыро.

— Осушить и всё.

Закурили.

— Завод действительно нам дают?

— Пока постановление не подписали, но, по словам Юрия Дмитриевича — да.

— Да… — пыхнул дымом Сапожников, — знатно похулиганили, знатно. Ты кстати ведь там был, с чего началось то?

— С того, что на город в полмиллиона один кинотеатр, думаю.

Сапожников покивал.

— Ну, у нас этого не будет.

— Не стоило бы зарекаться. Так или иначе, у нас трудового резерва нет совсем, придется город расширять, привозить людей. Всякое может быть.

— Сколько завод должен выпускать?

— После выхода на полную мощность — миллион двигателей в год. А если будет специализированный двигательный, туда же можно будет передать и новый мотоциклетный движок, и наши потребности. Это еще полмиллиона.

— Жилья получается еще на семьдесят-восемьдесят тысяч надо. По двадцать квадратов, если это полтора миллиона квадратов. Не считая школ, садов и всего прочего…

— Соседи обещали помочь. Сейчас, правда, не знаю…

Сапожников ничего не ответил — он то знал всю подноготную. Если раньше еще можно было о чем-то говорить, то теперь после того как у татар отняли двигательный, они — стали врагами. Нет, понятно что на поверхности все будет гладко — но помощи не дождешься. А вот подгадят при случае — с удовольствием.

— Алексей, — сказал Сапожников, — ты понимаешь за что ты берешься? Действительно понимаешь?

— Да — ответил Соин, все решивший для себя еще там, во время погрома — да, все я понимаю…

Тем не менее — тогдашнему Ижевску и это было по плечу. Тем более что был пущен ЗЯБ — завод ячеистого бетона и работал ДСК — домостроительный комбинат[71].

Никакого кризиса не было, город — завод готовился встретить новый век, новое тысячелетие. Город стоял на ногах, смело смотрел в будущее, готовил проекты — целые кварталы новой застройки, застройка и снос печально известного «Болота», продление трамвая до автозавода и строительство третьего трамвайного депо недалеко от старого аэропорта, новая ТЭЦ для города, новые промышленные строительные площадки для основных заводов. Продукция в основном была гражданской, в том числе такой новой для советского человека как квадроцикл, водный мотоцикл и электромотоцикл. Радиозавод помимо магнитофонов готовился осваивать игровые приставки.

И в снабжении особого кризиса не было — изобилия как раньше не было, но… Ижевск всегда выделялся тем, что стремился найти выход из любой ситуации. Нет рыбы? Заводы собрали деньги, построили два траулера и холодильные мощности — ПО «Удмуртрыба». Теперь рыба была, потому что вся рыба с этих траулеров шла в Удмуртию. Сыр и без того был — в республике работал один их крупнейших в стране сырзаводов. В поселке Италмас, где родилась знаменитая лыжница Галина Кулакова, построили крупный свинокомплекс — так что и мясо на столах обещало быть. А на обратной стороне города, на Малиновой горе — строили крупную промышленную птицефабрику.

Работы хватало. Строили много — Ижевск был одним из немногих городов, где молодой специалист мог получить сразу хотя бы комнату. Особенностью города было то, что заводское руководство всегда заботилось о людях, выбивали деньги не только на станки — но и на социальную сферу. Это была особенность Урала — с ее городами-заводами, приписными крестьянами и всей жизнью на заводе — от выпускного до пенсии. Люди связывали судьбу с заводом на поколения, на место отца вставал сын, за ним внук, множились рабочие династии, а завод заботился о людях не с восьми до пяти. Делом чести было — у кого какая больница, у кого какой спортивный комплекс, у кого какой санаторий, пионерский лагерь. Заводские больницы, где приписывали по месту работы, а не жительства — были лучшими, там подчас были такие специалисты и оборудование, какого и в Москве не было…

Вот таким был Ижевск. Город, твердо стоящий на ногах. Город, уверенно смотрящий в будущее.

Но для того чтобы он таким и оставался — должна была уверенно смотреть в будущее вся страна…

Решив вопросы в родном городе, Соин снова вылетел в Москву. Казани он пока избегал по многим причинам — хотя, если он будет работать в республике, республиканскому руководству представляться все же придется. Просто он не знал, что ждать, пока все не улеглось. То, что уплывает здоровенный кусок в виде двигательного завода, татар вряд ли радовало. И крайним в этой ситуации они могли видеть его, хотя он и понятия не имел о принятом решении.

Москва встречала дождем со снегом, залитыми водой стеклами гостиницы Совмина, где его поселили первый раз в жизни. Там он понял, что впервые попал в номенклатуру. Реальную. В стране есть те, кому положено и те, кто пешком постоит — и он теперь в первой категории. И это обещает в будущем самые разные блага.

Но если он не СДЕЛАЕТ, все это можно потерять так же быстро, как и получил…

…

К Юрию Дмитриевичу его пропустили вне очереди, и то, какими взглядами его проводила очередь, десяток уставших, замотанных очкастых мужиков с портфелями, толкачей, ловчил и доставал высшего уровня, терпеливо караулящих добычу. Главное в стране не покупалось, а доставалось — от доброго кусмана говяжьей вырезки до сотни тысяч тонн раствора для строительства крупного производственного комплекса. Теория об отмирании денег по мере продвижения к коммунизму — давала о себе знать самым неожиданным образом…

Маслюков огорошил с ходу.

— Поляков написал докладную на имя Алиева[72].

— О чем?

— А сам не догадываешься? Машина ни к черту. Освоение нецелесообразно. Ты, кстати, по городу с чехами один ездил?

— Да.

— Он и это упомянул.

Соин сжал кулаки

— Зачем ездил то?

— Навестить дом Цветаевой.

Маслюков покачал головой.

— Не можешь без этого? Зачем гусей дразнишь?

Соин молчал.

— Ну говори, говори. Я не Поляков.

— Юрий Дмитриевич, я все-таки… еще в школе Цветаеву читал. То, что сейчас у нее нет даже могилы нормальной — преступление перед историей, я считаю. Чехи заботятся о своей истории куда лучше нас, у них куда не иди — история, все сохранятся, памятники, мемориальные доски. А у нас что? Живем как эти… в новой книге Айтматова. Манкурты!

— Ладно, допустим.

— По докладной Полякова — это полная ерунда. Тольятти не успокоится пока не перетянет одеяло на себя и не заберет все ресурсы. В то же время «Самару» они освоили с большим трудом и сырую.

— Да понятно, что ерунда.

…

— Проект «Созвездие» включен в список приоритетных. Потому что ведомство товарища Полякова страну автомобилями не обеспечило.

…

— Разговор идет, что договор будут на высшем уровне подписывать. На уровне глав государств. В Праге.

…

Докладная Полякова действительно попала к Алиеву. Она произвела совсем не то действие, на какое рассчитывали. Напротив замечания о том, что Соин нашел и посетил место жительства в Праге упаднически-декадентской поэтессы Цветаевой, Гейдар Алиев наложил резолюцию. «Т. Захарову В.Г.[73] — стыдно, что в Праге дом, где жила Цветаева приходится искать. Повесить мемориальную доску и организовать чествование памяти великой русской поэтессы Марины Цветаевой…»

После событий предыдущего года и кардинальной смены власти (с кровью) власть постепенно пришла в то состояние, каким его задумывал еще т. Сталин. Началось разделение партийной и государственной ответственности; вопросы, которые ранее вносились на Политбюро, теперь вносились либо в Бюро президиума Верховного совета (общегосударственные) либо в Коллегию Совмина (экономические). Понятно, что в условиях нехватки средств, за крупные проекты приходилось драться.

Так что на рассмотрение вопроса о проекте «Созвездие» — приехали и Исаков, генеральный АвтоВАЗа и Пугин, генеральный директор ГАЗа и Коломников, который совмещал посты генерального директора АЗЛК и заместителя министра автомобильной промышленности (и промышленности это на пользу не шло) и украинские товарищи, позиция которых пока была не ясна, потому что под проект «Созвездие» планировалось переоборудовать и Запорожский завод. Причем планировалось создать украинский вариант машины с двигателем из Мелитополя.

Когда началось рассмотрение вопроса, выступили и Исаков и Пугин и Коломников. Общий лейтмотив выступлений — незачем отвлекать средства на строительство нового производственного комплекса, тем более такого — надо развивать уже существующие. При этом, Исаков напомнил про семейство «Самара», а Коломников — про «Яузу».

После чего разгорелся скандал, начавшийся с простого вопроса предсовмина — почему до сих пор существует очередь за автомобилями по несколько лет.

Встал Коломников.

— Юрий Дмитриевич, производство легковых машин только в этой пятилетке увеличилось на…

— Я не об этом спрашиваю, — перебил Маслюков, — хорошо, почему до сих пор выпускаются автомобили семейств, освоенных еще в 60-е? Где новая техника, почему мы становимся все менее конкурентоспособными

— Юрий Дмитриевич, что касается АЗЛК, мы готовы были перейти на новую модель еще в середине 70-х.

— Мы тоже, — сказал представитель ЗАЗа.

— И что же вам помешало? Что вам помешало? Позиция министерства, которое постоянно меняет технические требования для всех кроме ВАЗа[74]? Или постоянная неготовность смежников? Получается, хвост вытащили, голова увязла — и наоборот. Как в фильме «Гонка без финиша»[75]. Считаю такое положение дел неприемлемым, товарищи. Настало время круто изменить состояние дел. Если мы не можем сделать свое, пойдем по проторенной дороге, закупим готовую машину у чехов и освоим ее в производстве. Если смежники не будут готовы к сроку — будем пока закупать комплектующие по импорту.

…

— В целом положение дел в легковом автопроме признаю неудовлетворительным. Это всё, товарищи[76]…

В ГДР — третьего участника проекта «Созвездие» — решили поехать на машинах, так было быстрее. Местность по дороге чем-то походила на родную Удмуртию, на ее север — такие же леса, невысокие горы. Но тут же у дороги полно забегаловок, причем неплохих, с пивом и кнедликами. Пиво пили все кроме тех кто был за рулем.

Соин подумал: «А почему у нас не так? Почему у нас и пообедать у дороги — проблема?»

Границу прошли быстро, у него был не гражданский, а служебный паспорт с синей обложкой. Немецкие пограничники, видимо, знали, у кого бывают такие паспорта и отдали честь.

Чехи посмурнели. Веселые, после границы они как-то посерьезнели и останавливаться больше не хотели. На предложение сравнить где лучше пиво (когда еще немецкого-то попьешь) чехи остановились, но с таким видом, будто на похороны явились.

Попив пива, Соин подошел к Яреку, заму главного технолога, который учился в России и знал язык.

— Ярек. В чем дело? Что не так?

Ярек отвернулся.

— Немцев не любим, — коротко сказал он, — фашисты.

— Какие фашисты? — не понял Соин. — Это свои, ГДР.

Ярек сплюнул:

— Своих немцев не бывает. Они все фашисты, просто одни там, а другие тут.

Соин понял, что зря спросил. И как бы скандала там, на заводе, не было.

— Други, да что с вами такое? Сорок лет прошло, фашистов разгромили. Давно уже в мире живем, забыть надо прошлое

— Вы — русские, вам легко забывать. А нас чехов — мало. Мы не можем забывать. А у меня тетю расстреляли…

…

Основной автомобильный завод восточной Германии был в Айзенахе, в земле Тюрингия. Это был старый немецкий центр часового дела, позже ставший и автомобильным городом — тут был завод БМВ. После войны он оказался в советской зоне оккупации, был переименован в ЕМВ, а потом начал выпускать машины «Трабант».

Так город был еще интереснее, чем чешские, — тут сохранились средневековые постройки, они проезжали через ворота Св. Николая. Еще город был известен тем, что здесь одно время жили Мартин Лютер, богослов и основатель лютеранства, и Иоганн Себастьян Бах. Немцы, кстати, удивились что русский знает Баха — хотя какой интеллигентный человек может не знать автора величественных симфоний?

Завод оказался на удивление маленьким: выпуск — пятьдесят тысяч в год! По меркам СССР — это завод республиканского подчинения, но при этом он выпускал свои конструкции и имел свое пусть плохонькое, но КБ. Уровень техники Соина, бывшего директора автозавода, потряс — двухтактный мотор в автомобиле! Причем какая-то допотопная система смазки, радиатор не перед двигателем, а за ним. Пластиковый кузов! При этом — пружинная подвеска и спереди и сзади и эрзац — автоматическая коробка передач. Ровный пол впереди.

Оборудование было крайне устаревшим, было понятно, что в завод не вкладываются. Но сами немцы оказались технически грамотными, мгновенно понимали гостей и даже предлагали что-то свое.

Как оказалось, в конце 70-х — Варбург и Шкода готовили совместное семейство автомобилей — проект РГВ. Прототипы были в музее, один был похож на «Фольксваген Гольф» первого поколения, один в один. Как оказалось, у каждой фирмы был свой двигатель, и начался спор относительно компоновки автомобиля. В итоге — немцы прекратили проект в 1973 году, Шкода в 1974 — но если Шкода развивалась дальше, то тут на конвейере остался устаревший уродец.

Но теперь было понятно — немцы не смогут вложить в проект ничего — более того им придется полностью перестраивать свой завод.

Официально посольство США в Финляндии было небольшим — настолько небольшим, что помещалось в красивой вилле на берегу Финского залива. И всех это устраивало, в том числе русских, которые были совсем рядом — в хорошую погоду был виден шпиль на одном из соборов Таллинна. Но так как ЦРУ нуждалось в дополнительных помещениях, были сняты несколько домов по улице Александровской и проспекту маршала Маннергейма. Именно там, на маршала Маннергейма, должно было состояться экстренное совещание с участием британцев по поводу дальнейших действий в России…

Гас Хэтэуей, помощник директора ЦРУ, которому было поручено разобраться в происходящем, прилетел в Хельсинки этим утром. Вместе с ним прилетела и группа Дельта, которая осталась в аэропорту на случай новых неприятностей. Пока Хэтэуей оставил их в аэропорту — нечего им делать в городе…

В здании на Маннергейма, которое занимал русский отдел, он увидел Гейтса и Натирбоффа, обсуждавших что-то у окна. Поймал взгляд Гейтса, кивнул.

Отошли.

— Что ко всем чертям тут происходит?

— Мы сами не до конца понимаем. Но если коротко: мы теряем важнейший источник в истории нашей разведки.

— Арлекин?

— Он самый.

— Ты же сказал, что это название операции, а не источника.

— Я много чего говорю

— Это уж точно.

Гейтс посмотрел прямо в глаза Хэтэуею, который был моложе и на голову выше.

— Когда вы последний раз что-то получали из СССР? А?

…

— Агенты молчат, Гас. Ты знаешь, что это может значить.

— Знаю.

…

— Ты здесь ради этого, не так ли?

— Я здесь ради того, чтобы во всем разобраться. От Директора требуют ответа. Белый дом в ярости.

— Да уж.

— Для начала. Арлекин — это твой агент?

Гейтс кивнул на Натирбоффа.

— Его.

— И как вы с ним познакомились?

— Долгая история.

Гас взглянул на часы.

— Полчаса есть. Я хочу услышать эту историю.

Зима 81-го выдалась не особо холодной, но необычно снежной. Улицы были завалены снегом, сугробы высотой по пояс, а то и в человеческий рост, мимо которых пробирались люди и машины, стараясь не пересечься друг с другом. Гнетущая темнота — солнце иногда не появлялось сутками, скрываясь за тучами. А иногда — выглядывало на пару часов, чтобы спрятаться вновь…

Вместе с русскими пытались выжить и американцы из посольства. В Вашингтоне шли серьезные пертурбации, на место избранного от демократов Джимми Картера, первого южанина на посту Президента США со времен Гражданской войны — пришел Рональд Рейган. Картер во время своего президентства провозгласил кредо своей администрации политическую благопристойность, а вот Рейган был намерен драться, сняв перчатки. Тогда проблемы с принятием решения только начинались. Америка, выбравшись из 15-летнего Вьетнамского кризиса, была уже совсем не той, что раньше. Инфляция, оружие, беспорядки. Постаревшие хиппи и ветераны, которые после войны не знают, чем себя занять. Первые наркобанды и первые разборки. Заказное убийство тогда стоило пятьсот долларов.

В мировой политике — все было не легче. Излом 70-х, начало 80-х — это лихое, опасное время. СССР вторгся в Афганистан. В Иране произошел клерикальный переворот и в Вашингтоне опасались, что следующей страной, куда вторгнется СССР, будет Иран. Только что были освобождены взятые в американском посольстве в Тегеране заложники — США было нанесено публичное унижение. В Пентагоне готовили план ограниченной ядерной войны на случай, если СССР ударит по Ирану: планировалось сбросить 16 ядерных бомб. Государственные перевороты в Пакистане и Турции — и там и там власть взяли военные, и там и там законно избранные главы государств были казнены. В Ливане не прекращалась страшная гражданская война, продолжающаяся уже больше десяти лет. Начавшись как война мусульман и христиан, она теперь превратилась в войну всех против всех. Аналитики по региону ждали новой войны арабов с Израилем и, возможно, — войны ядерной. Ирак напал на Иран, и никто не знал, чем все это кончится. В Польше — военные взяли власть в свои руки, ввели военное положение. В Риме террорист чуть не убил Папу Римского. В Латинской Америке продолжалось кровавое противостояние с коммунизмом. В Аргентине у власти утвердилась военная хунта, диктатор Леополдо Галтьери не скрывал намерения на кого-нибудь напасть. Ожидалась война с Чили за острова в проливе Бигл либо большая война с участием Бразилии, Аргентины, Чили и возможно, Парагвая[77].

В Азии — Китай вступил в войну с Вьетнамом, и все ждали расширения этого конфликта до крупного регионального с возможным ударом СССР по Китаю, либо Китая по СССР. Намечалась так же война в Монголии…

На фоне всего этого в ЦРУ происходила болезненная реорганизация. С одной стороны — старое ЦРУ слишком полагалось на технические средства перехвата, а с другой — в ЦРУ того времени было слишком много убийц и слишком мало разведчиков. КГБ же — после шестнадцати лет Юрия Андропова было на пике формы и ощутимо переигрывало ЦРУ как на домашнем поле, так и в мире в целом.

Любой, кто был более менее в курсе международных дел — понимал, что дело идет к Третьей Мировой войне…

…

Седьмого февраля 1981 года при взлете из аэропорта Пулково разбился военный самолет Ту-104. Погибло все руководство Тихоокеанского флота, которое было на его борту. В числе погибших был командующий ТОФ, адмирал Спиридонов, главный политический руководитель флота, вице-адмирал Сабанеев и практически все начальники служб и управлений флота. Самолет рухнул при взлете в условиях плохой видимости, с высоты примерно 50–60 метров. В живых после падения остался какой-то молодой офицер, но и он скончался по дороге в больницу.

Произошедшее, — а самолет возвращался после крупных командно-штабных учений, — заставило насторожиться все разведки мира. У СССР было четыре флота, из них два стратегических — Северный и Тихоокеанский. Главный противник 7-го флота США. Но на данное время главным противником были не США, а Китай. Именно Тихоокеанский флот прикрыл побережье Вьетнама, что позволило вьетнамцам победить огромный Китай и сделало все командование ТОФ смертельными врагами китайцев. Мешал ТОФ и американцам — по Афганистану рассматривались самые разные варианты и многим из них мешал ТОФ. Учитывая, что отношения между СССР и США напряглись до самого последнего предела, разрядка была забыта — могли быть приняты самые разные решения, и американцы должны были хотя бы попытаться понять, что происходит.

Мюрат Натирбофф, этнический черкес, потомственный дворянин — находился в России уже второй год. Его дедушка был командиром черкесского полка Дикой дивизии, полковником Русской императорской армии, воевал в Первой мировой, затем против большевиков в армиях Деникина и Врангеля. Бабушка его была черкешенкой, театральной актрисой, очень красивой в молодости. Из Стамбула, куда пришлось бежать, они переехали в Нью-Йорк. Он использовал прикрытие журналиста, а так же предпринимал усилия по розыску своих корней на Кавказе. Это давало ему возможность перемещаться по стране и задавать вопросы. Он не был советологом, он был специалистом по тюркоязычному миру, до Москвы работал на станциях в Стамбуле и Каире. В Москву он получил назначение после того, как был разгромлен советский отдел, и назначать было просто некого.

Сейчас Натирбофф, резидент ЦРУ в Москве, стоял в тамбуре поезда «Красная стрела», смотрел на проносящиеся мимо деревни и думал — ради чего? Ради чего русские начали эту революцию — ради того, чтобы так и жить в нищете, в этих страшных, почерневших от времени избах, которых хватает даже в Москве?

Мимо прошли какие-то русские, они возвращались из вагона — ресторана, смеялись. От них пахло спиртным.

Сходить что ли?

Он шагнул в тамбур. Под ногами — подрагивала сталь, были видны стремительно проносящиеся шпалы…

…

— Сто коньяка и закусить

— Коньяк кончился

Натирбофф достал из бумажника десять рублей и положил перед тем, кто тут считается «барменом». Они исчезли в мгновение ока.

— Щас сделаем.

— И закусить.

— Красная рыба устроит?

— Вполне.

Ненавязчивый советский сервис…

Как живут эти люди? Вот этот бармен в поезде — он просто должен продавать еду и напитки, но вместо этого он большую часть уворует, чтобы продать потом на черном рынке, а часть продаст здесь, но только тем, кто даст взятку. Как это понимать?

В русский ресторан тоже просто так не попадешь — там стоит швейцар, ему надо дать пять рублей, чтобы он пустил. Больше половины блюд — только в меню, приготовить их не приготовят, только если ты не знакомый директора или не дашь взятку. Это потому, что рестораны снабжаются продуктами в первую очередь и по государственным ценам, а поварам проще украсть эти продукты и толкнуть их на черном рынке вместо того, чтобы готовить из них блюда для посетителей. А это как понимать?

Рейган говорит, что это империя зла, но против кого направлено это зло? Русские сами себе изобретают проблемы. Збигнев Бжезинский, советник по нацбезопасности предыдущей команды — сказал: никогда русские не трудились так много, чтобы произвести так мало. Но эти люди — разве они трудятся? Они воруют.

Получив коньяк и то, что тут считалось бутербродами (красная рыба впрочем, была свежей), Натирбофф огляделся, чтобы понять, куда сесть. Мест было не так-то много. Он присмотрел место рядом с женщиной, выделявшейся своей пышной светлой прической — тут это называлось «химия». С извиняющимся видом, он остановился рядом с ней.

— Здесь свободно. Простите?

Она посмотрела на него

— Садитесь.

— Спасибо.

Он сел, отпил немного коньяка.

По роду его деятельности ему приходилось опасаться русских «медовых ловушек» КГБ. Или «ласточек», как их называли. Но эта вряд ли такая, да и к тому же — он сорвался в Ленинград наскоро.

— Что вы читаете?

Женщина показала обложку.

— О… Драйзер в оригинале. Вы знаете английский?

— Немного, — она улыбнулась.

Еще что его поражало в русских — дворник мог цитировать Пушкина. Все-таки в СССР было и хорошее, и система образования была в числе этого. Средний американский школьник с трудом назовет даже пару хороших американских писателей.

— Чем вас привлекает Драйзер?

Она серьезно посмотрела на него.

— Своей правдивостью

Ловушка? Да быть не может, так прямолинейно.

— Драйзер сложен для понимания, — он перешел на английский, — я удивлен, что кто-то в СССР читает его.

— Кто вы? — она так же перешла на английский.

— Я американский журналист. Работаю в СССР.

— О…

— А вы?

— Я… учительница. Учительница английского.

Натирбофф огляделся. Вроде никого. Его пока не расшифровали — думали, что он мелкая сошка…

Через полчаса женщина, извинившись, отлучилась в туалет. Когда она вернулась — с ее пальца исчезло обручальное кольцо…

…

Утром, сойдя в Ленинграде — Натирбофф спустился в метро. У него было больше десятка адресов русских антисоветчиков и диссидентов, но он не пошел ни по одному из них. Он знал — в подполье можно встретить только крыс. Антисоветское подполье было снизу доверху пропитано предательством и провокацией — смысла с ним связываться не было.

Натирбофф думал, что гораздо больший результат дадут контакты с другим подпольем. Жучки, спекулянты, расхитители государственной собственности, контрабандисты, воры продуктов. Если кто-то и нанесет смертельный удар Империи зла — так это они. СССР не победить в бою. Но их можно победить без боя. Каждый вор и спекулянт — как крот, подкапывающий дом, как жучок, точащий стены, как моль, дырявящая ткань. Их много. И они не остановятся.

Потому он освежил в памяти московские контакты и направился к одному типу, которому он привез в подарок виски. Тип этот — занимался всякими темными делами, джинсами торговал, кассетами с западными группами. Он крутился у консульства, там его и взяли в оборот.

Звали этого типа Артемом.

…

— Да ты чо, какой взрыв, какая диверсия?..

Артем был предельно циничен, как и все русские, занимающиеся спекуляцией. И как и все — много знал.

— Эти адмиралы перед отлетом пол ДЛТ[78] скупили. Они же командировочные получили — скупали всё, что в руку шло. Я слышал, там все поле апельсинами завалено было[79]. Еще говорят, экипаж бухой был, вот и навернулись…

Неужели все так просто, а?

Пьяный экипаж и перегруз самолета. И все — нет командования стратегического флота, угрожающего Западному побережью. Полтора десятка адмиралов нашли свою смерть на снежном поле.

— Слушай, тебе икру не надо? Недорого отдам, у меня тут братан приехал из Мурманска.

— Пару банок возьму.

— Да ты чо? Бери ящик, там своим скинешь.

— Везти тяжело. Ладно, пять возьму.

— От и отлично, — Артем повеселел, так как знал, что у покупателя доллары. — У тебя музон есть? Не? Ну, тогда пойдем на квартирник, музыку послушаем, приглашаю.

Натирбофф посмотрел на часы — в принципе время еще есть. Он не думал, что вопрос удастся решить с первого захода.

— Это далеко?

— Да не, на Ваське. Быстро доберемся.

Натирбофф понимал, почему Артем тащит его с собой — если все будут видеть Артема с американским журналистом, то его авторитет в темном мирке ленинградских спекулянтов резко пойдет в гору.

И лучше оказать Артему эту услугу.

У Артема была машина, но так как все улицы завалило снегом, они пошли пешком, тем более что тут, по словам Артема, было недалеко. По пути им пришлось бежать через проходняки, спасаясь от оперотрядовцев — комсомольцев из оперативного отряда, заметивших Артема. Натирбофф знал, что комсомольцы из городского оперативного отряда — это что-то вроде местных хунвейбинов, борются со спекуляцией. Попадешься — могут например, джинсы или куртку разорвать за то, что они американские. Или по морде дать. Но это еще ничего — хуже, если отведут в милицию.

Спасались бегством через заваленные снегом, черные проходняки; Натирбофф в который раз видел Россию… он ужасался и восхищался людьми, готовыми жить в этом мраке. Здесь зимой почти нет света, и сугробы могут быть выше человеческого роста, а ранней весной мокрый снег хлещет в лицо, и ветер сшибает с ног, здесь все представляет собой проблему — купить мяса, вылечить качественно зуб, здесь нет фруктов, только если из-под полы, здесь люди не могут машину себе купить, а живут в ужасающих курятниках под названием «коммуналка», здесь, чтобы выжить, люди пьют «vodka» и «samogon». Но здесь, наряду с замордованными жизнью работягами, агентами КГБ с внимательным взглядом и жучками черного рынка, можно встретить дворника, рассуждающего о поэзии Пушкина и женщину в поезде, которая в оригинале читает Теодора Драйзера.

И как это умещается в одной стране — он не понимал. Но он верил в то, что однажды Россия переборет зло большевизма, переварит его, как переваривала многое в своей истории, и воскреснет, обновленная и гордая. И его народ, в числе многих — сможет вернуться…

…

Квартирник был в обычной ленинградской квартире — так назывались мероприятия, где люди встречались, читали стихи и слушали музыку без разрешения партии и надзора тайной полиции. На лестнице был наблюдатель, они с Артемом обменялись паролями. Наблюдатель был, потому что боялись милиции и «дружинников» — это как оперативный отряд, только для взрослых.

Когда они открыли дверь, обитую толстым слоем вата для тепла, и чтобы не было шумно — послышался Высоцкий…

Это был Высоцкий. Что-то среднее между Брюсом Спрингстином и Элвисом Пресли — но надо быть русским, чтобы понимать глубину его песен.

А теперь — нет свободы.

И Высоцкий уже умер.

— Здравствуйте…

— Здравствуйте.

— А это кто с тобой?

— Это журналист, Мурат зовут…

— Проходите…

Натирбофф прошел в комнату с зашторенными окнами, у накрытого стола сидели люди, но к еде не прикасались. Кто-то пробовал гитару.

Первая, кого он увидел — была та женщина со светлыми волосами, с которой он провел ночь в ее купе в поезде.

Твою мать!

Натирбоффу стало не по себе. Одно дело — небольшое ночное приключение в поезде, это его устраивало. Другое — женщина, с которой ты провел одну ночь, на следующий день попадается тебе снова. Это может быть подстава КГБ. Хотя и грубая. А еще — тут может быть ее муж. А если так — то может быть драка и попадание в милицию. А ему туда совсем не надо попадать.

Тем временем — Высоцкого сменила Пугачева…

Улучив момент, Натирбофф спросил Артема, косясь на женщину.

— Слушай, а вон та, светленькая — а она кто?

Артем криво усмехнулся.

— Эта? Не, не выйдет, замужем она.

— Муж объелся груш, — сверкнул Натирбофф знанием русского.

— Ну, если хочешь проблем, то попробуй. Она в ДЛТ работает, через нее можно много чего интересного достать. Но сам к ней не подходи. Сам понимаешь, ДЛТ это не проходной двор, все пуганые. Если тебя не знают — вызовут милицию. Подумают — КГБ.

— А что через нее достать то можно?

— Да много. У нее крыша. Муж у нее — полковник, в штабе округа. Скоро генералом станет, наверное. Через нее все военные с подсобки отовариваются…

Мюрат Натирбофф с трудом скрыл свои эмоции.

— То есть, до этих дней вы даже не знали, кто такой Арлекин?! — изумился Хэтэуей.

— Да, верно.

— А теперь? Вы уверены, что верно установили Арлекина?

— Да. Мы не сомневаемся, что Арлекин — это генерал-лейтенант советской армии Вадим Андреевич Половцев. Начальник управления оперативного планирования штаба Западной группы войск.

Хэтэуей сел в кресло.

— Поверить невозможно. Почему англичане решили его убрать?

— Не его. Им было плевать кого. Они хотели провести акцию возмездия за события в Белфасте. Показать, скажем так, характер. Они попытались раз, потом еще раз. Потом мы перехватили их обмен с штабом операции, установили местонахождение группы убийц и слили их Штази.

— Когда был последний контакт?

— Шесть дней назад, в Ленинграде.

— Через кого?

Натирбофф показал глазами на Гейтса.

— Вы в своем уме? Вы не оперативный сотрудник! Вы не имели права и близко подходить к советской границе!

— Другого выхода не было, — ответил Гейтс.

…

— Агенты молчат, Гас. Тому есть причина. Доверять нельзя никому. Кстати, Арлекина не было ни в одном документе — и он выжил. Заставляет задуматься, верно?

— Черт…

…

— Как вы общались с Арлекином? Какая была основа?

— Деньги.

— Деньги?

— Да, самое простое, — говорил Натирбофф, — началось все довольно случайно. Работали мы только через жену, всегда. Она спросила, не нужны ли мне старые журналы «Военной мысли»[80]. До этого все было мирно и наивно — я продавал ей журналы «Плейбой» и «Хастлер».

— В СССР такой журнал стоит рублей пятьдесят, — сказал Гейтс, — эквивалент ужина в дорогом ресторане.

— Да знаю я. Сколько нам стоил Арлекин?

— Тысяч двести. Долларов. Но он того стоил.

— Если он тот, о ком мы думаем, то да.

Хэтэуей задумался.

— Если мы дадим понять англичанам, что мы заинтересованы в Половцеве, — они все поймут.

— Именно, сэр.

— Остается только одно. Признать, что у нас сквозит. Начать поиск крота. Связь с Арлекином у нас есть?

— Она всегда была односторонней.

— То есть, никаких экстренных протоколов…

— Ничего, сэр.

— Как велась работа с Арлекином?

— Готовились списки вопросов. На следующей встрече — забирали их и материалы.

— Какие материалы?

— Снимки документов. Военная мысль — номера журнала. Мы дали Арлекину несколько фотоаппаратов, в том числе скрытых.

— Документы проверяли? Может, это деза?

— Проверяли. Это не деза. Он никогда не отвечает на все поставленные вопросы — но та информация, что он дает — не деза, это проверялось неоднократно.

— А почему он не отвечает на все вопросы? Он что-то скрывает? Пробовали понять что?

— Нет, не рискнули. Информация об Арлекине могла распространиться.

— Арлекин, — сказал Натирбофф, — по его просьбе мы передали ему устройства для записи и несколько жучков. Регулярно получаем от него материалы. Большая часть шлак. Но иногда попадает такое, чему цены нет.

Заглянул один из офицеров.

— Кузены в холле.

Гаст взглянул на часы.

— Ну, что ж. Пойдемте, и попытаемся обвести вокруг пальца мастеров этого дела.

…

— Рано или поздно это дело с Арлекином утащит тебя в могилу — сказал Гейтс

Натирбофф ничего не ответил.

— Может, пора, наконец, сказать что Арлекин — это она, а не он?

— Чтобы завтра и она пропала?

— Сегодня ты соврал помощнику Директора. И не один раз.

— Плевать.

— Какого черта!? — резко сказал Гейтс — Нельзя смешивать личное и работу. Она наш источник, и это, прежде всего. Как ей удалось запудрить тебе голову, а? Может, она — «ласточка» и сейчас смеется над нами?

— Ты не хуже меня знаешь, что это не так. Благодаря ей мы имеем доступ к самой верхушке Советской армии. Мы знаем, о чем они думают. О чем мечтают. О чем говорят. Чего боятся.

— Мы знаем об этом с ее слов.

— Ты слушал записи.

— Они могли быть инсценированы.

— Хватит… — Натирбофф откинулся на спинку сидения. — Все это чушь собачья. Мы напуганы драконом и никак не желаем понять, что его больше нет с нами. Дракон скончался и из его пещеры смердит все сильнее и сильнее. Труп дракона гниет, его едят крысы. А мы все еще рассказываем друг другу сказки. И знаешь, почему? Потому что мы не можем себе представить, как нам жить без дракона. Он нам нужен для того чтобы оставаться самим собой. Ронни с его Звездными войнами. Военно-промышленный комплекс. Мы, наконец. Ты понимаешь, что мы станем не нужны ровно тогда, когда первый человек войдет в пещеру…

— Чем она тебя так зацепила? Впрочем, я догадываюсь.

— Брось — вяло отозвался Натирбофф — она идейный борец. У нее тоже все отняли. У ее дедушки было дворянское достоинство, земли, крестьяне, он строил фабрики. Пришли большевики и отняли всё, а в квартиру к ним подселили с десяток семей рабочих. Если бы не революция, они, их семья — были бы миллионерами. Self-made man в американском стиле.

— Я бы ей не доверял.

— Перестань, она доказала свою лояльность Соединенным штатам. Русские никогда бы не пошли на передачу таких материалов, какие передала она. На кого опираться, на эту интеллигенцию? Которые и вызвали в России революцию? Я, кстати, был на Кавказе. Стоял на руинах своего дома. Это был большой дом. Если когда-нибудь большевиков удастся уничтожить, я смогу вернуться. Возделывать табак. Разводить скот. Можно будет прекратить эту всю войну в Зазеркалье.

— Да ты романтик.

— Нет. Я как раз реалист… Когда-то это должно кончиться. Просто должно кончиться. Иначе ни в чем нет смысла, понимаешь, да? Нельзя воевать, если знаешь, что не победишь. Что победы не будет.

Обратно Роберт Гейтс летел как можно быстрее. Конечно, самое быстрое — «Конкорд» — было ему недоступно, бухгалтерия никогда бы не оплатила билет на «Конкорд» даже для директора ЦРУ. Потому — он полетел беспересадочным, из Хельсинки. Но не в США.

По пути он думал, что делать.

Мурат влип по полной — то, что он наговорил вполне достаточно для служебного расследования и дисциплинарной комиссии с вполне реальной перспективой увольнения из ЦРУ. Уже тот факт, что он не подал рапорт, не внес агента в список — достаточно серьезное нарушение. Хотя это косвенно подтверждает то, что говорил о ней Мурат, что она идейная.

Идейный агент. Это самое опасное в работе. Гораздо проще, когда основой сотрудничества служат деньги — ты платишь за информацию и получаешь ее. Идейный агент чаще всего приходит к идее сотрудничать с иностранной разведкой после длительных и мучительных размышлений, после разочарования в родной стране. Но страна остается родной. Потому никогда не знаешь, в какой момент агент может раскаяться и пойти с повинной в контрразведку. А там первое, что сделают, — попросят назначить встречу куратору…

Может, покушение на них — итог как раз этой встречи? Да нет, никак не вяжется. Если бы его взяли в Ленинграде, то у русских многие полковники стали бы генералами.

Остается только одно — Мурат прав и она действительно готова вредить Советам и мужу заодно. Но вопросы все равно остаются…

Директором ЦРУ в то время был Уильям Уэбстер, федеральный судья апелляционного суда. Это единственный человек в истории США, который был и директором ФБР, и директором ЦРУ.

Худощавый, приятного вида, типичный южный джентльмен, он пришел в ЦРУ как символ новых времен и нового агентства, частично восстановленного Биллом Кейси после бойни 70-х. Он не был фаворитом президента Рейгана и его alter ego, генерального прокурора Эдвина Миза. Но сейчас, когда Билл Кейси был почти мертв (он был смертельно болен), когда федеральное расследование дела Иран-Контрас затронуло Совет национальной безопасности, когда под следствие Конгресса попал полковник Оливер Норт; президент был вынужден полагаться на ЦРУ, потому что больше у него ничего не было. А ЦРУ в свою очередь возглавлял человек, который наконец-то имел достаточно опыта и готов был действовать.

Поскольку разговор был крайне деликатным, Гейтс запросил встречу не в офисе в Лэнгли, а на кольцевой дороге. Гейтс прибыл туда первым, и почти сразу рядом припарковался Олдс-98, черный крейсер, который возил Директора…

— Сэр…

Уэбстер был по погоде в длинном, черном плаще. В нем он действительно был похож на шпиона.

— Нельзя сказать, что я в восторге от этого, Боб. Существуют правила…

— Сэр, есть настоятельная потребность вынести эту встречу за пределы наших стен.

— Ну, что ж…

Гейтс коротко рассказал о сложившейся ситуации. Несмотря на весь судейский и юридический опыт, Уэбстеру с трудом удалось скрыть удивление.

— То есть вы хотите сказать, что генерал Советской армии — наш человек?

— Точнее его жена, сэр. Мы не знаем, в какой степени вовлечен он.

— И вы скрыли этот источник, не внесли в картотеку?

— Да сэр.

— Полагаю, вы не будете отрицать, что это предмет для дисциплинарного разбирательства?

— Не буду, сэр. Когда мы что-то дельное получали от Москвы по линии HUMINT?

— …

— Больше полугода назад. Те агенты, которых мы внесли в картотеку — замолчали. И чем больше они молчат — тем больше у меня подозрение, что на связь они не выйдут.

— Вы подозреваете утечку?

— Да, сэр.

Директор задумался.

— Получается, ваш источник — единственный, который работает?

— Получается так, сэр.

— Кто еще в курсе?

— Натирбофф. Частично Хэтэуей.

Директор поднял бровь.

— Что ж, готовая комиссия для работы.

— Прошу исключить Гэса, сэр.

— Почему?

— Он и может быть источником утечки.

— Вы понимаете, что вы говорите?

— Да сэр. Мы дали ему искаженную информацию. Если русские произведут арест, то мы будем знать, откуда прошла информация.

— То есть, вы пожертвовали источником информации в обмен на источник утечки

— Другого выхода не было, сэр. Мы легендировали получаемую информацию под кодом Арлекин. Гэс недавно интересовался Арлекином, причем без повода.

— Что вы ему сказали?

Гейтс объяснил. Директор нахмурился.

— Неприятная ситуация.

— Другого выхода не было.

Директор принял решение.

— Хорошо. С этим источником теперь вы работаете только на меня. Можете и дальше не вносить его в картотеку, все вопросы можете посылать ко мне.

— Спасибо сэр.

— Не благодарите. Как планируете работать?

— Подключим друзей.

— Англичан?

— Немцев.

Директору явно не понравилось, что источник уплывает, но и иного выхода он не видел.

— Хорошо. Я отзову Гаса под любым предлогом и назначу внутреннюю ревизию. Посмотрим, так ли вы неправы. Арлекин, говорите…

— Да, сэр.

— Так и оставим…

…

Недалеко от Бонна есть Пуллах — еще один маленький немецкий городок с большой историей. Там, уже много лет, под патронажем американцев и англичан — работало БНД. Немецкое ведомство по защите конституционного строя. Основная разведслужба ФРГ.

В Пуллахе у Гейтса были друзья, они вместе учились. Немцы имели одну из самых сильных школ по русистике. И немудрено. Так же немцы вели постоянное наблюдение за территорией ГДР и расквартированной там Западной Группой войск. С типично немецкой дотошностью — они собирали фактики, даже те, которые казались малозначительными. Фактик к фактику. Фактик к фактику.

Из Бонна Гейтс позвонил по номеру, который он помнил наизусть — и через час на площади остановился серый Мерседес. Это за ним.

…

Контакта Гейтса в БНД звали Микаэль Ригер. Точнее фон Ригер, но дворянская приставка к имени как-то отпала во время лихих событий первой половины ХХ века. Дедушка Ригера проходил по ведомству Шелленберга — политическая разведка — но был достаточно умен для того, чтобы понять — ничем хорошим все это не кончится. Как он потом сказал, фюрер был бывшим окопным солдатом, ефрейтором; и его правление было лишь чуть менее омерзительным, чем правление большевиков. Потому — он начал информировать англичан и американцев, и потому после войны был признан невиновным в преступлениях Третьего рейха. Ну а сейчас в разведке работал его внук, учившийся в США…

— Какие новости в Лэнгли? — спросил он гостя, пока их Мерседес летел по трассе в Пулах.

— Ничего хорошего, — буркнул Гейтс, и это было правдой.

— У вас судья во главе службы всего пару лет. А мы так работаем годами.

…

В Пуллахе его принял сам директор службы. Гейтс сообщил заранее заготовленную легенду — они ищут подходы к высшему командному составу Красной армии, точнее, ее группировки в Германии. И потому ему надо посмотреть немецкие архивы, нет ли там чего интересного. Директор выразил удивление тем, что этим занимается такой высокопоставленный сотрудник, но пообещал полное содействие.

После чего они спустились в архив. Гейтс мрачно окинул взглядом бесчисленные ряды полок до потолка.

— Это всё? — спросил он.

— Материалы наблюдения за ГВСГ там. Пошли, я покажу — ответил его немецкий друг.

…

Нужное ему фото Гейтс нашел на второй час просмотра, когда просматривал материалы по командному составу.

Снимали явно камерой с дальнобойным объективом. Волга, какой-то дом, многоквартирный. Солдат в форме грузит вещи.

Рядом с машиной две женщины. Одна помоложе, другая постарше.

Спекулянтка…

Та, что постарше, и была той женщиной, с которой он виделся в Ленинграде.

— …Я могу взять несколько папок на более детальное изучение?

— Выносить любые документы из этого архива запрещено.

Запрещено — отметил Гейтс — одно из любимых слов у немцев. Эта фрау могла бы работать в концлагере.

— Наш друг посмотрит папку у меня в кабинете, — пришел на помощь Ригер, — принесите журнал ознакомления.

Фрау отправилась выполнять поручение — и принесла гроссбух.

— Распишитесь здесь.

Гейтс нацелился ручкой в нужное место — но перо застыло на полпути.

— А это что?

Ригер подвинул к себе журнал.

— Эту папку уже брали.

— Кто?

Он посмотрел на подпись.

— Герр Аушенбах. Странно. Он не занимается этим направлением.

— А чем он занимается?

— Он работает по Главному противнику

Штази…

— Очень странно.

…

Гейтс хорошо знал правила. Его пустили в архив и дали познакомиться с информацией не просто так. БНД вела собственную игру, и ей, как и всем, нужны были козыри. В ответ на услугу, ЦРУ должно было оказать встречную любезность. Например, предоставить доступ к информации от нового источника. Или к какой-то другой информации.

Но Гейтс был слишком опытен, чтобы играть с открытыми картами. Он знал, что от него ждет Ригер, и знал, что из просмотренных папок немецкие разведчики сделают свои выводы. Им не составит труда и самим подкатиться к Половцеву и начать его шантажировать контактами с ЦРУ. Поэтому ЦРУшник придумал объясняющую всё легенду — они только готовят разработку Половцева. В таком случае Рихтер, по крайней мере, не полезет на рожон — провалить готовящуюся вербовку союзников означало сильно осложнить отношения с ЦРУ на ровном месте…

— Ты же понимаешь, что я не просто так пришел.

Ригер усмехнулся.

— Еще бы. Половцев?

— Он самый.

Немец поощрительно молчал.

— Его жена работает в Ленинграде, так? Как и его мать.

— Судя по досье, так и есть.

— Мы вовлекли их в спекуляцию. Скупка валюты.

Ригеру ничего не надо было объяснять, он прекрасно понял, о чем речь. В СССР спекуляция вещами и валютные операции жестоко наказывались — за скупку валюты могли расстрелять. Если на таких вещах ловят кого-то высокопоставленного или члена его семьи, то это крах карьеры, исключение из партии…

— Отлично. И?

— Нужна помощь.

— В Ленинграде?

— Нет, там мы сами. В Германии.

Ригер задумался.

— Это не так просто, тем более, это не мое направление. Надо санкцию директора.

— Но так чтобы никто не знал.

— Это понятно.

Гейтсу не давала покоя одна вещь.

— Почему эти материалы уже брали. Ты можешь выяснить?

— Аушенбах не из разговорчивых. Хорошо, я задам вопрос.

— Я останусь здесь на пару дней.

— Тогда тебе нужна будет гостиница…

Ригеру потребовался всего день, чтобы понять, что в этом деле что-то нечисто. Его расспросы привели к тому, что в этот же день ему передали, что его желает видеть сам директор БНД, которым на тот момент был Ханс-Георг Вик, бывший посол ФРГ в СССР.

Доктор Вик принял Ригера вместе с его непосредственным начальником, доктором Хербертом Шмидтом. Шмидт — занимал должность аналогичную должности ЗДР в ЦРУ — заместителя директора по разведке.

— В наши края забрался высокопоставленный американский разведчик, верно? — сказал доктор Вик, отхлебывая кофе.

— Да, верно.

— И вы, разумеется, сообщили о контакте с ним.

— Разумеется, герр директор.

Ригер сообщил — но он, опытный штабист, сообщил так, что его рапорт еще несколько дней лежал бы в груде бумаг. Но он был прикрыт.

— Что ему было нужно?

Ригер кратко доложил о сути интереса.

— Разрешите вопрос, герр директор?.. Герр Аушенбах, как выяснилось, имел контакты с некоторыми… лицами. С той стороны Английского канала. Он сообщил об этих контактах?

Директор остался невозмутимым.

— Герр Ригер… подождите за дверью.

…

Доктор Шмидт разговаривал с директором наедине больше часа — по правилам, должность директора должен был занимать политик, а не разведчик — но он обеспечивал политическое прикрытие организации. Выйдя, наконец из кабинета, Шмидт сделал знак следовать за ним.

В своем кабинете доктор Шмидт не предложил Ригеру ни кофе ни чая. Даже при типичной немецкой деловитости это было свидетельством того что он был раздражен и недоволен происходящим.

— Это очень неприятное чувство, Ригер. Когда я о действиях своих подчиненных узнаю от начальства.

— Герр директор, никаких действий пока не было

— Вот как?

— Мистер Гейтс просто посмотрел пару папок.

— Наш архив не проходной двор.

— Да, но американцы наши союзники. А папки не содержали оперативной информации. Это чисто биографические данные, досье. Герр директор…

— Помолчите, Ригер. Вы нарушили субординацию, но это нарушение вывело нас на интересный результат. Аушенбах не сообщил о контакте. Почему вы решили, что он был?

— Он брал те же папки. Я это выяснил.

— Напишите список лиц, к которым имели касательство эти папки. Вы помните их?

— Да, конечно.

На составление списка ушла всего пара минут. Шмидт, надев очки, пробежал его взглядом.

— Все — высокопоставленные советские офицеры.

— Точно.

— Почему? Почему Аушенбах ими заинтересовался? Почему ничего не сообщил? Идите в текущий архив. Посмотрите, нет ли какой информации об этих людях

…

В текущем архиве недавно купили и установили программу, названную «Комиссар» — это был аналог памяти человека, который каталогизировал и размещал в заданном порядке всю получаемую информацию. Поэтому Ригеру не потребовалось много времени для того, чтобы получить ответ на свой вопрос. Ответ так его встревожил, что на обратном пути он превысил скорость — законопослушные немцы редко идут на что-то подобное.

…

— Генерал Иосиф Сухих. Командир третьей танковой дивизии…

…

В ответ на вопросительный взгляд, Ригер просто положил на стол выписку из распечаток.

— Убийство… — сказал Шмидт.

— Именно. Убийство. А вот второе — генерал Вадим Половцев. Американцы сильно интересовались именно им.

— Покушение…

— Аушенбаха надо расспросить об этом.

ЗДР посмотрел на своего подчиненного.

— Я имел в виду, герр директор… Гейтс сказал мне, что они нашли подход к Половцеву. Через его родных, которые занимаются незаконными операциями. Валюта и спекуляции. Я не поверил ему. Думал, что ему надо просто залегендировать интерес. А вот теперь я склонен верить ему.

…

— Они нашли подход к высокопоставленному источнику, но кто-то хочет причинить ему вред. А теперь американцы хотят прикрыть его, в то время как англичане — хотят его убить.

Шмидт барабанил пальцами по столу.

— Зачем убить, Ригер?

— Не знаю, герр Шмидт. Могу предполагать, что это как то связано с Северной Ирландией и новым взрывом насилия там. Фрау Тэтчер склонна к радикальным шагам.

— И вы считаете, что в ГДР действует что-то вроде… группы убийц МОССАД?

— Боюсь, это более чем возможно, герр Шмидт.

Шмидт принял решение.

— Ни с кем больше об этом не говорите, Ригер. С американцами тем более. Я скажу вам о принятом решении позднее.

Открывшиеся обстоятельства интереса британской и американской разведок к генералу Половцеву были политическими, так что сам Шмидт и даже доктор Вик — принять подобного решения не могли. Но принимать решение было необходимо и потому доктор Вик попросил о встрече своего бывшего начальника, министра иностранных дел, лидера Свободных демократов, младшего партнера в правительственной коалиции и вице-канцлера Ганса-Дитриха Геншера.

Геншер принял Вика на одной из дач, которые использовались для своих целей германским МИД. Это был не замок, а скорее коттедж на берегу Рейна. Было тихо, был закат, и снег только что сошел, оставив землю дожидаться настоящей весны.

Геншер, этот политический динозавр, стоял на берегу Рейна и смотрел вдаль. Куда? Конечно же на Восток — он смотрел туда, где осталась часть его родины, места, где он родился и вырос. Геншер был самым высокопоставленным беженцем с той стороны, вторым человеком в Германии.

— Посол, — бросил он не оборачиваясь

— Герр министр…

Оба они хорошо знали друг друга — посольство в Москве всегда относилось к стратегическим. Не только выживание — но и нормальная жизнь ФРГ сильно зависела от восточного гиганта — противостояние с ним требовало денег, сотрудничество позволяло эти деньги заработать. Германия получала дешевый советский газ, поставляя в обмен промышленные товары. При Вике случился неприятный инцидент — было сорвано подписание крупнейшего контракта, по которому «Даймлер-Бенц» обязывался выпускать в СССР свои грузовые автомобили на заводе в Набережных Челнах.[81] Но все сорвалось из-за краха политики разрядки. Вик помнил это до сих пор.

— Поступила новая информация. Нужен совет, как поступить.

Геншер не ответил, он продолжил наблюдать за буксиром, тянущим баржи по Рейну.

Исходя из того, что говорил Вик, он уловил главное — британцы и американцы или сцепились или вот-вот сцепятся. Надо было выбрать сторону.

И те и другие друзьями Германии, по сути, не были. Они были гарантами независимости ФРГ, держали тут свои армии. Но друзьями их назвать было нельзя. Геншер смотрел далеко, и он понимал, что Европа и Великобритания — это не одно и то же. Отнюдь не одно и то же — у них разный исторический опыт и разная судьба.

Маргарет Тэтчер вела себя не просто безобразно — она вела себя вызывающе. Великобритания вступила в ЕС одной из последних, обставила вступление кучей условий и постоянно торпедировала любые общеевропейские инициативы. Например, прямо сейчас в Лондоне шла политическая схватка за то, ввести ли в Великобритании метры или оставить футы. Кроме того, миссис Тэтчер потребовала пересмотреть долю Великобритании в общем финансировании, ее фраза «Я хочу назад свои деньги!» уже стала крылатой.

Американцы мало чем лучше, но от англичан они отличаются — у них много денег и они хорошо платят.

И потом… просто невероятно, что англичане пошли на такое. Совершить убийство советского генерала, они что — рехнулись? МОССАД убивает террористов и ученых в странах третьего мира. В Сирии полно советских военных советников — но МОССАД их не трогает. А почему?

Догадайтесь сами. И это при том, что русские готовят палестинских террористов в своих спецшколах.

— Американцы… — сказал Геншер, — кажутся мне в этой ситуации более правыми

Посол Вик почтительно кивнул.

— Попробуйте получить с них все, что они смогут дать.

Вернувшись в США, Роберт Гейтс записался на прием к директору ЦРУ, но тот отказался его принять, сказав, что он все сможет сказать на дебрифинге.

Сейчас Уэбстер стоял в своем кабинете у окна, смотрел на серебристые ели, достававшие макушками до окон, на свежую зеленую траву и думал. Он не хотел верить в это, но выбора не оставалось. В ЦРУ есть крот, и он почти наверняка имеет прямой доступ к картотеке. Причем к особо засекреченной ее части.

Арлекин, твою мать…

Даже когда информацию докладывали президенту США, Арлекина не называли.

— Сэр…

Уэбстер не оборачиваясь, приказал:

— Пусть войдет

Вошедшего звали Уильям Сэшнс, он был его сменщиком на посту директора ФБР. Нации он был известен как председательствующий судья на процессе об убийстве судьи Вуда[82]. Он побывал и прокурором и судьей, с Уэбстером он сохранял хорошие отношения.

— Билл… как добрался?

— Нормально… сейчас пробок нет.

Когда здание ЦРУ только строили, это была настоящая глушь, почти деревенская пастораль. Но сейчас, дальше по дороге, были построены многоквартирные жилые комплексы для тех, кто работает в Вашингтоне, и на дорогах стало тесновато…

Уэбстер не скучал по работе в ФБР… а вот по Техасу скучал. Вашингтон с его перепадами температуры был для любого техасца, привыкшего к жаркому, но стабильному климату, тяжелым испытанием.

Уэбстер вернулся на свое место.

— Ты догадываешься, зачем я тебя пригласил?

Сэшнс кивнул:

— Все так серьезно?

— Более чем. И доверять я здесь никому не могу.

Уэбстер достал из стола папку с красной полосой.

— Посмотри здесь. Выносить из здания запрещено.

И снова встал и повернулся к окну.

Сэшнс начал наскоро, взглядом опытного юриста, просматривать материал. Присвистнул:

— Так что, у вас там кто-то остался?

— Мы еще не смогли выйти на связь с некоторыми агентами, но… те с кем пытались выйти, все молчат.

— То есть, у нас там нет совсем никого?

— Теперь мы должны предполагать, что так оно и есть.

Сэшнс с трудом подавил ругательство — он все же был христианином.

— Как давно это началось?

— Агенты начали пропадать со связи еще в прошлом году, начиная с лета. Сейчас там черная полоса — именно, когда нам больше всего нужна информация. Русские могут готовить ядерный удар, а мы и понятия не имеем.

…

— Я не хотел в это верить. Последней каплей стала история с источником Арлекин. Один из наших сотрудников не зарегистрировал, как положено свой источник и скрыл его от нас. Мы это обнаружили — с этим источником ничего не случилось, идет контакт — в отличие от всех, кто был внесен в картотеку. Это значит, что крот работает либо в картотеке, либо на самом верху.

— А что у вас в картотеке нет разделения информации?

— Есть, в том-то все и дело. Но все пропавшие источники относились к одному и тому же сектору, русскому. Его куратора и всех, кто с ним работает, десять раз проверяли. Теперь я приказал вообще не помещать никакую информацию по русским в картотеки — вообще никакую. Ты понимаешь, что это значит?

Сэшнс кивнул. Он знал, что самая ценная информация может стать пустышкой, если ее не обработать и не довести до нужных людей. Для того существуют картотеки и правила. Если каждый будет держать информацию при себе, это будет не разведслужба.

— Хорошо, допустим. Тебе нужен внешний аудит безопасности?

— Не только. Мне нужно понять, как крот выходит на связь с кураторами. Думаю, крот находится на связи постоянно, русские имеют к нему доступ каждый день. Если это так — он уязвим. Мы сможем его взять…

— Наша контрразведка ничего примечательного не докладывала.

— Надо всё пересмотреть. Где можно выйти с русскими на связь так быстро?

Сэшнс достал блокнот, чтобы переписать кое-какие данные.

— Может, совпадение? Невероятно, чтобы русские могли так быстро среагировать.

— И все молчащие агенты — тоже совпадение? Нас вскрыли.

— Хорошо.

В дверь постучали.

— Можно, сэр?

— Заходи. С мистером Сэшнсом вы вероятно еще лично не знакомы?

— Много слышал о вас, сэр.

— Надеюсь, хорошее.

— Это наш внутренний охотник на кротов. Всю информацию можно получить у него, и связь по нашему делу держать тоже с ним.

Вошедший протянул руку для рукопожатия.

— Олдридж Эймс[83]…

…

Тем временем, Мюрат Натирбофф находился в офисе генерального инспектора ЦРУ и врал, врал, врал…

Офис генерального инспектора — место скверное, хотя бы тем, что генеральный инспектор как бы расследует все, что происходит внутри ЦРУ и должен докладывать обеим комиссиям по разведке — и сената и конгресса. Генеральный инспектор неофициально считается третьим человеком ЦРУ после директора и ЗДО[84]. Но одновременно с этим он работает внутри ЦРУ и должен сохранять некую лояльность к тем, кто работает с ним, — иначе не оберешься неприятностей. С 22 января 1988 года эту должность в Лэнгли занимал Уильям Ф. Донелли.

Комната для допросов походила на полицейскую, хотя попросторнее и немного поуютнее, полиграфа в комнате на сегодня не было. Натирбофф мог обмануть полиграф, как и все оперативники его класса — но вряд ли обманул бы психолога. А с ним сегодня и разговаривала психолог — привлекательная дама средних лет, блондинка. Попросила называть себя Маршей и участливо смотрела. Это было ошибкой — Натирбофф был равнодушен к блондинкам-американкам средних лет. Он так до конца и не прижился в США.

— Вам удобно?

— Да, спасибо.

— Прежде всего, давайте определим границы. Это внутреннее расследование, оно не носит уголовного характера и призвано определить соответствие ваших действий этическим нормам и внутренним инструкциям Агентства. У вас нет адвоката, потому что все вами сказанное здесь не может быть использовано в суде. Нашу беседу слушает сотрудник юридического департамента агентства, он может в любой момент нас прервать. Максимум что вам грозит — увольнение. Вам понятно все из мною сказанного.

— Более чем.

— Да или нет. Это для записи.

— Да, мэм.

— Тогда приступим… Как вы познакомились с Арлекином?

Натирбофф мысленно выругался. По какому разу — пятому?

— Я не был знаком с ним лично. Я был знаком с его женой.

— Как это произошло, и когда?

— Что — это?

— Знакомство с женой Арлекина?

— В Ленинграде. В восемьдесят первом.

— Что вы делали в Ленинграде?

— Пытался получить информацию о разбившемся самолете с командованием Тихоокеанского флота.

— Вы получили ее?

— Да

— От Арлекина

— Нет, от типа по имени Артем. Он фарцовщик.

— Простите

— Фарцовщик. Тот, кто продает дефицитные товары.

— И откуда у него была такая информация?

— Фарцовщики знают все на свете.

— А подробнее?

Натирбофф вздохнул.

— В Советском союзе запрещено заниматься бизнесом, но это таких, как Артем, не останавливает. К нему обращаются все, кто хочет купить джинсы, или бутылку настоящего виски, или икру. Короче всё, чего нет в государственном магазине — а там мало что есть. Они получают информацию от всех, кто у них покупает.

— Как часть платы?

— И это тоже. Но если, к примеру, такие-то офицеры получат приличные боевые выплаты, и смогут потратить деньги, это интересно для таких ловкачей?

— Вероятно. И Артем был вашим агентом?

— Нет, не был. Я продавал ему виски и кое-что из одежды. Он пересказывал мне информацию, которая бродила в его среде.

— Слухи?

— В обществе, где нет свободной прессы, слухи редко ошибаются.

— Понятно. Но как насчет Арлекина?

— Я встретил его жену на вечеринке, которую устроил Артем.

— И вы поверили, что это случайность.

— А чем это еще могло быть?

— Например, операцией контрразведки КГБ.

Натирбофф засмеялся.

— Они так не работают.

— А как они работают?

— Грубо. Топтуны, дышащие тебе в спину. Одна и та же машина у тебя во дворе. Могут отправить комсомольцев и устроить провокацию. Могут избить.

Натирбофф не сказал, как он приручал своих топтунов. Он работал под журналиста, за ними так плотно не следили, как за сотрудниками посольства. Он выучил все свои смены — и заметил, что в одной из них филеры норовят уйти домой пораньше. Как то он подошел к ним и предложил не осложнять друг другу жизнь. Он утром говорит, с кем и где собирается встречаться, а они сами решают, проверять это или нет. У одного из филеров болела мать, он достал для нее американское лекарство. Другому купил джинсы для сына.

Но тут это вряд ли было правильно понято.

— Когда вы направились в Ленинград, за вами следили?

— Там всегда следят.

— Как думаете, они знали, зачем вы направляетесь в Ленинград?

— Если и не знали, то потом узнали. Я написал статью «Апельсины в снегу». За это мне как-то раз ночью прокололи все четыре колеса, когда статья вышла. Так они выражают свое неудовольствие, и это еще цветочки. Могут, к примеру, вывезти в лес, избить и оставить там, на морозе. У меня не было дипломатической неприкосновенности, со мной можно было сделать что угодно.

— Вернемся в Ленинград, если вы не возражаете. Что делала жена Арлекина на той вечеринке? Она тоже была… фарцовщицей?

— Нет, она была постоянным покупателем. Но это была не сходка фарцовщиков, вы ошибаетесь. Это был квартирник.

— Что такое квартирник?

— Люди собираются в квартире, общаются, поют песни. Часто на квартирниках бывают очень крупные деятели культуры, попасть на такой большая удача.

— Почему бы этим людям не собраться в кафе? — полюбопытствовала психолог.

Натирбофф усмехнулся.

— Видно, что вы там не бывали. Кафе там делятся на две категории. Низшая — это распивочная, где проводит время рабочий класс, что-то вроде британского паба, но без чувства личного пространства. В пабе люди весело проводят время, а там посещение подобных мест может закончиться больницей или просто подбитым глазом. Но есть и места получше. Там на входе стоит швейцар, он чаще всего бывший сотрудник полиции или даже КГБ и он решает, кому можно пройти, а кому нет. Но если вы даже пройдете — то там нельзя говорить свободно, потому что полно стукачей и некоторые столики прослушиваются. Поэтому люди собираются на квартирах — там можно контролировать, кто приходит. И если кто-то известен как стукач или просто его никто не знает — его и не пустят. Понимаете?

— Да… но вернемся к жене Арлекина. Она пришла на вечеринку как…

— Простой посетитель. Ценитель искусства.

— Кто там был еще?

— Несколько непризнанных поэтов, пара актеров, но их имена вам ничего не скажут. И фарцовщики. Они там договаривались о перепродаже пластинок и кассет с западными группами, это тоже незаконно.

Психолог внимательно посмотрела на Натирбоффа.

— Я задам вам личный вопрос. Вы переспали с женой Арлекина?

— Да, — просто ответил Натирбофф.

— Кто был инициатором, вы или она?

— Обычно инициатором бывает мужчина.

— Но она могла подтолкнуть вас к этому. Ненавязчиво.

Натирбофф покачал головой.

— Что?

— Сложно искать черную кошку в темной комнате, особенно когда там ее нет. Почему вы думаете, что это была ловушка? Я понятия не имел, кто она такая.

— Но потом она начала передавать вам сверхсекретную информацию.

— Не сразу.

— Кто был инициатором?

— Снова я.

— Вы предложили ей предать Россию?

— Я предложил ей достать настоящий бразильский кофе, — сказал Натирбофф.

— А она?

— Согласилась. Потом вышло, что у нее нет денег, но она как-то обмолвилась, что у ее мужа есть какие-то журналы. Я попросил их принести.

— И это оказались журналы «Военная мысль».

— Да.

— То есть, принося эти журналы, она понимала, что совершает акт предательства? Она знала, что вы работаете на ЦРУ?

— Она знала, что я журналист и антисоветски настроен. Я сказал, что эти журналы можно хорошо продать на Западе.

— И она согласилась. Вот так просто.

— В СССР продавать с рук запрещено, но, тем не менее, все что-то продают. Она продавала то, что было у нее под рукой, и то на что был спрос.

— Ваш спрос.

— Да. Мой.

— Хорошо, еще один вопрос. Как долго вы поддерживали интимные отношения с женой Арлекина?

— Я их не поддерживал. Это был один раз.

Это было ложью. Как и многое, что было сказано до этого.

— В какой момент она поняла, что вы работаете на ЦРУ?

— Мы об этом не говорили.

— То есть, она так и не осознала, что является нашим информатором?

— Не обо всем нужно говорить вслух.

— И тем не менее…

— Послушайте, мэм, — сказал Натирбофф, — вы, вероятно никогда не работали ни с одним агентом за Железным занавесом. И вообще не работали ни с одним агентом-славянином. Иначе бы не задавали идиотских вопросов. Там — в СССР — предательство считается самым тяжким грехом, тяжелее, чем ложь, тяжелее, чем убийство. У предателя нет и не может быть никаких оправданий; предателя надо опозорить и уничтожить, исторгнуть из общества. И, тем не менее, есть смелые люди, которые вступают в единоборство с чудовищной коммунистической машиной уничтожения. К таким относится Арлекин; но, тем не менее, и он сам, и его супруга нуждаются в самоуважении. Стремясь выжить, люди там научились говорить без слов, так чтобы не услышали стукачи и не донесли. Понимали ли они что делают? Да, понимали. Говорили ли мы с ними об этом? Нет, мы никогда с ними об этом не говорили, чтобы не поставить в неприятное положение ни их, ни меня. Здесь, в США люди обожают заключать сделки. Обожают обговаривать условия сделок. Обожают говорить в лицо всё, что думают. Но если вы попытаетесь вести себя так и там, за Железным занавесом, ничего хорошего из этого не выйдет. Вы просто попадете в психушку или в ГУЛАГ или погибнете. Там надо уметь молчать. И договариваться глазами, без слов. Вам это понятно?

Психолог сняла очки и положила их на стол.

— Причины, почему я задаю вам эти вопросы, имеют не только профессиональные, но так же юридические и этические причины. Приобретая агента, мы в какой-то мере принимаем на себя ответственность за его судьбу, и мы не можем просто так отмахнуться от него, когда он попал в беду. Но для этого надо, чтобы мы понимали, что у нас есть этот агент, и что сам агент понимал, что он работает на нас и сделал к тому определенный выбор. Если, к примеру, какой-то шифровальщик унёс домой книгу шифров, и мы проникли в его квартиру и сняли копию — тем самым мы не приобретаем никаких моральных обязательств по отношению к этому шифровальщику.

Натирбофф сделал протестующий жест рукой.

— Дайте договорить. В нашем случае мы стоим перед непростым выбором. У нас был агент, мы получали от него информацию, но о том, что у нас есть агент, мы узнали только тогда, когда у него начались проблемы. Потому что в нарушение внутренних инструкций курирующий офицер не внес агента в картотеку. А теперь выясняется, что агент даже не осознавал — по крайней мере, четко и недвусмысленно — что он работает на нас. Договоренность глазами — это очень и очень сомнительная договоренность.

Натирбофф стиснул зубы, чтобы сдержать гнев.

— Мэм, — сказал он, — неприятности у моего агента начались после того как его внесли в картотеку. До того он работал шесть с лишним лет, передавая стратегически важную информацию. И будьте уверены, я всё это так не оставлю…

Тем временем, Роберт Гейтс находился в Вашингтоне, где пытался найти какие-то концы, обезопасить себя, Натирбоффа и попытаться как то решить проблему неожиданно появившегося агента…

С этой целью он нашел Джорджа Тенета[85]. Тот был начальником штаба (исполнительным директором) сенатской комиссии по разведке и испытывал проблемы с продвижением по службе, потому что был православным. Он был потомком греков, родители спаслись из страны на британской подводной лодке…

Договорились встретиться в кафе, подальше от Капитолия. Вокруг Капитолия уже был наведен порядок, не то, что было еще несколько лет назад, когда на огромным стоянках Капитолия можно было встретить негритянского подростка с ножом. Но и светить встречу не стоило.

Тенет сидел в кафе, когда он прибыл. Он был молодым для такой должности, выглядел как араб — но прекрасно умел составлять планы, которые будут реализовывать другие люди…

— Дела действительно плохи?

— Местами, — Гейтс занял место напротив, — кофе.

— Черный, с сахаром?

— Просто кофе.

— Хорошо, сэр.

Тенет заказал себе со сливками.

— Все так плохо, Боб? — поинтересовался он, когда принесли заказ.

— Более чем.

— И в чем дело?

Отправляясь на встречу, Гейтс долго думал, как построить разговор. Что сказать, о чем умолчать. Главное в этой истории — может ли он сказать о том, что замолчали все советские агенты. Это правда — но это будет проявлением нелояльности к Агентству и его руководству.

Хотя уже понятно, что рано или поздно этот вопрос все же придется поднять. Провал такого масштаба не скрыть.

Но он не решился

— Видишь ли, у нас там есть источник. Он сейчас в опасности.

— И?

— Его надо вывезти. Но агентство решает умыть руки

— В таком случае, этот вопрос надо поднять на комитете. Это вопрос этики.

— Сэр, не все так просто.

— То есть?

— Агентство до самого последнего времени не знало об этом источнике.

…

— Это… женщина. Замужняя.

…

— И ее муж. Генерал советской армии, военный планировщик. Он набит секретами. И вербовали именно жену. Не совсем обычным методом.

Тенет поднял брови.

— У нас есть такие сенаторы, в основном с юга, кто считает, что супружеская неверность ничем не лучше убийства. Но когда речь идет о разведке — по-моему, даже такие понимают, что стандартные этические нормы к ней неприменимы…

— Вопрос в другом, сэр. Если агент не осознавал что он агент, если он не заключал соглашение с курирующим офицером работать на Соединенные штаты — то он и не считается агентом, и мы не обязаны вытаскивать его. Операция в СССР чревата провалом всегда, провал — это скандал. Поэтому агентство очень неохотно идет на такой риск, если есть возможность его избежать.

Тенет задумался. Он любил риск. И любил причастность.

— Генерал Советской армии?

— Да.

Тенет встал, бросил на стол пятерку.

— Поехали.

От центра Вашингтона до Арлингтона доехали быстро, пробок было мало. С удивлением Гейтс заметил, что они сворачивают к Пентагону…

…

Пентагон был построен раньше большинства других современных правительственных зданий — во время войны. В те времена была большим дефицитом сталь, потому Пентагон был построен просто из бетона — необычайной, правда, толщины, самая тонкая стена — метр толщиной. Здание построено по индивидуальному проекту, пять вложенных одно в другое колец с переходами, поддерживающими друг друга.

Входов было несколько. На том, через который они проходили, стояли военные полицейские — не четверо, а десять человек. Все, что есть металлического, в корыто — и под металлоискателем. На гражданских военные полицейские смотрели со смесью скуки и превосходства.

— Сюда, сэр.

Они переместились на внешнее, пятое кольцо, затем перебрались на четвертое. В здании было тепло и почти не слышно шума — толстенные стены, сейчас так не строят. Потом они вошли в лифт — и лифт поехал вниз, а не вверх.

Внизу был основной оперативный центр с множеством экранов и прямой связью с командованием всем армейских подразделений на всех континентах. Но кроме того, там было и несколько залов для совещаний с защитой от прослушивания.

Тот, в который они зашли, явно строился еще в 50-ые, в самом начале работы комплекса. Может, даже 40-ые. От построек времен Вьетнама и позже он отличался тем, что тогда, если и экономили, то не так явно. В 40-ые и 50-ые армия получала, что хотела и потому мебель была нормальная — а не самая дешевая из Департамента исправительных учреждений, стены были отделаны деревом, а не дешевой серой «молотковой» корабельной краской и на стенах были портреты, пусть и копии, но настоящие, писанные маслом, а не фотографии в рамочках…

— Проходи, Боб, присаживайся.

Гейтс принял приглашение, на ходу рассматривая присутствующих. Вице-президент США. Командующий силами НАТО в Европе. Как минимум двое командующих родами войск — пехотой и ВВС. Наконец, генерал-майор Гарриссон, командующий оперативной группой Дельта[86].

Весьма интересное сочетание: вице-президент и армейское командование.

— Боб работает в ЦРУ и имеет прямое отношение к этой истории с Арлекином…

Гейтс вздрогнул. Господи, если вице-президент с такой легкостью обсуждает агента такого уровня, и более того называет его псевдоним — стоит ли удивляться утечке информации?

Вице-президент, видимо, заметил помрачневшего Гейтса и поспешно сказал:

— Боб, здесь собрались люди в звании не ниже генерал-майора и с допусками. Вряд ли среди них может быть крот.

— Сэр, теперь Арлекин является действующим агентом со всеми вытекающими. Любая информация о нем является государственной тайной.

— Если Половцев провалился, его надо вытащить любой ценой, если он еще жив, — сказал офицер в полевой форме со знаками различия трехзвездного генерала

— Сэр! — повысил голос Гейтс. — Я не желаю больше обсуждать ничего, что связано с указанной персоной, и не хотел бы чтобы вы это обсуждали, иначе это будет нарушение закона.

— Боб, — сказал вице-президент, — мы, между прочим, пытаемся решить вашу же проблему. И не забывайте, что я был директором Агентства. Теперь мы должны исходить из того, что русские знают или подозревают о том, кто такой Половцев. В вашем ведомстве, которое совсем недавно было и моим, его защищать не будут, они будут защищать собственную задницу. Выяснять, кто виновен в провале, и я не исключаю, что им окажешься ты. Арлекин будет не первым агентом, про кого скажут — «как жаль, но такое случается». Но он нужен этим военным. Причем очень нужен. Защищать его уже поздно, его надо вытаскивать. Кстати, это генерал Глен Оттис, командующий Армией США в Европе.

— Половцев, — сказал генерал Отис, — главный планировщик Западной группы войск, по крайней мере, он им был совсем недавно. Ему известны все оперативные планы русских на европейском ТВД, потому что он их и разрабатывал. Более того, он носитель русского стратегического мышления. Если он уйдет, русские могут в какой-то степени переделать свои планы войны в Европе, но изменить свое мышление они не в состоянии. Если мы сможем заполучить его, мы сможем понять образ мыслей русских и получить преимущество над ними. Если он готов уйти с нами, я готов ради этого пожертвовать любыми своими солдатами. Все равно, в войне с русскими, к которой мы должны быть готовы в любую минуту, их погибнет намного больше.

Гейтс покачал головой.

— Вы не представляете, о чем говорите. Если Арлекин провалился — его нельзя вытащить, это невозможно. Даже если вас ни в чем не подозревают, если вы простой гражданин, турист, попасть в СССР сложно, а выбраться из него — еще сложнее. Попасть в СССР группой сложнее на порядок. Но если вы хотите войти в контакт с опальным генералом, которого КГБ подозревает в предательстве — это невыполнимая задача. Вас просто арестуют еще на подходе. И никакое количество солдат, брошенное вами для выполнения задачи, вам не поможет — у русских солдат все равно больше. На русской улице стукач — каждый четвертый, а вокруг этого генерала будут одни стукачи. И если мы попытаемся, то русские окончательно убедятся в том, что это наш человек. Мы его не только не спасем — но и окажем медвежью услугу.

Пока Гейтс произносил этот спич, генералы смотрели на него. Потом один из них, как потом оказалось именно Гаррисон — сказал:

— Вот с такими вот разведданными мы и имели дело во Вьетнаме.

— Тихо! — пристрожил Буш, высокий, худой техасец в армейской куртке, уже примеряющий Белый дом на себя. — Боб, послушай меня. Ты — профессионал. И должен понимать: в том, что сейчас происходит с Арлекином, есть и ваша доля вины. Я и представить себе не мог, что вы скрываете такого агента. Мы ему помочь не сможем. А армия — сможет. Здесь сидят несколько обеспокоенных людей, которые вынуждены будут первыми принять на себя удар, если Советская армия перейдет в наступление. И ради того, чтобы дать шанс себе и своим солдатам — они готовы на все. Ты понимаешь это? Не время для ссор.

Гейтс медленно кивнул.

— Да, сэр. Я все это понимаю…

Роберт Гейтс вернулся на европейский континент вместе с военными, рейс не стоял в расписании. В огромном С141, помимо него, были несколько офицеров европейского командования с генералом Гленом Отисом, группа военной полиции и отряд спецназа из Форт Брега, теперь приписанный к постоянно расквартированной в Европе 10-ой группе спецназа.

Штутгарт встречал дождем и туманом, в грохочущей дымке одного из крупнейших аэропортов Европы они спустились на землю по небольшому откидному трапу. Рядом раскручивали лопасти три новейшие вертушки UH-60.

— Сюда, сэр… Голову пригните.

Прокатилась по полозьям дверь — и вертолет взлетел. За окном начали быстро меняться — и в то же время оставаться неизменными — пейзажи: застройка, бетон и кирпич, старые, островерхие и новые плоские крыши…

— Невозможно поверить…

— Что, сэр?

— Невозможно поверить, что сорок лет назад тут все было в руинах.

— Тут не было серьезных боев, сэр. Восточнее…

— Да, да.

…

Вертолеты перелетели совсем недалеко, штаб 7-го корпуса армии США находился в Гейдельсберге. На бетонке их ждали несколько Мерседесов, все — бронированные. Техник-сержант ВВС, приставленный к Гейтсу, заметив, как тот смотрит на машину, улыбнулся.

— Подарок немцев, сэр. Выражение любезности. За базой постоянно следят, РОТ[87] готова напасть в любой момент. Они уже не раз пытались…

Машины рванули по бетонке.

— Куда мы едем? — спросил Гейтс.

— Тут недалеко, сэр.

…

Колонна Мерседесов, которую замыкал бронированный фургон Крайслер ВВС США с пулеметной башенкой — стремительно неслась вперед по отличной, лучше любой американской — дороге. Мелькали деревушки, небольшие городки — всё по-немецки аккуратное, по-пряничному вылизанное. И трудно себе представить, что завтра это может стать линией фронта в самой ожесточенной и, вероятно, последней в человеческой истории войне…

Роберт Гейтс знал о самой большой проблеме, стоящей здесь перед армией США. Самой большой во всем мире.

В Германии США держали два корпуса — 5-й и 7-й. Этого было бы достаточно — но не против Западной группы войск, состоящей как минимум из трех полевых армий. Многие части русских относились к гвардейским — то есть наиболее подготовленным и идеологически индоктринировенным, такие в любом деле пойдут до конца. Самые страшные сражения ожидались в долине Фульда — самому короткому и удобному проходу к промышленным центрам Германии. Шансы сдержать русских оценивались примерно в 20–25 %. Все понимали, что придется применить ядерное оружие и почти невероятно, чтобы русские не применили его в ответ. Ни в одной из стратегических игр, которые регулярно проводились по итогам новых полученных данных, не удавалось не допустить превращения локального конфликта в мировую войну с обменом ядерными ударами.

Гейтс знал и о другом стратегическом противоборстве. В послевоенной Европе сформировались две концепции. Европа от Владивостока до Порту — это была концепция Брежнева, де Голля, Аденауэра. И «наш общий дом по обе стороны Атлантики» — концепция Маргарет Тэтчер и Рональда Рейгана. В 70-ые — Брежневу почти удалось добиться победы — но Афганистан и несколько кровавых инцидентов в воздухе все испортили. 80-ые стали временем американского реванша.

Надолго ли?

Свежесть ситуации с Афганистаном притупилась, несколько лет прошло — тем более, что русские там, кажется, выходят на диалог с умеренной частью сопротивления. Великобритания… Её подъем стал и её проблемой. Раньше она была «больным человеком Европы», и никто не обращал на нее внимания, но теперь Тэтчер действует всё более агрессивно, а европейские элиты всё более обособляются. Все эти истории с дележкой общих фондов… К тому же в ЕС вступили такие проблемные страны, как Испания и Италия, и неизвестно еще чем всё это кончится.

На этом фоне, в Европе многие снова готовы поддаться искушению «сделать врагов друзьями», хотя… если волк не съел тебя сегодня, это не значит, что он не съест тебя завтра…

…

В Гейдельберге, помимо прочего, дислоцировались и американские части специального назначения.

10-ая группа специального назначения — особая группа в составе американского спецназа. Не все прошли Вьетнам — в остальных группах все. Все знают русский язык — в корпусах, расквартированных в Германии, есть требование, чтобы язык знал каждый десятый солдат, но в спецназе его знают все. Только европейское оружие — например, Вальтер вместо Кольта и Беретты. Большая практика поддержки спецопераций — например, каждый боец хоть раз, но нелегально побывал в Восточном Берлине и знал десяток способов проникнуть за Железный занавес. Например, из Австрии — через Югославию в Болгарию или Румынию[88]. Эта же группа поддерживала действия США в Ливане, боролась со снайперами в разорванном войной Бейруте и пыталась вернуть американских заложников…

Основным местом дислокации 10-ой группы был Бад-Тельц, но теперь в связи с угрозой терактов, несколько команд перевели на базирование при штабах на постоянной основе — на случай нападения террористов. В Гейдельберге командиром на месте был мастер-сержант Натан Вест, и именно с ним они сейчас пытались наметить хотя бы контуры предстоящей спасательной операции

Сейчас они собрались в военном ангаре вокруг большого стола, на котором была оперативная карта СССР. Кроме Веста, было еще несколько старших офицеров; большая часть собравшихся за столом прошла Вьетнам. Это были одни из лучших американских офицеров — получившие в молодости опыт реальной войны с жестоким и фанатичным противником, прошедшие затем многие семинары и курсы повышения квалификации, пережившие переход на полностью наемную армию, имеющие хороших друзей, испытанных и хорошо знакомых сержантов в полевых частях[89] и готовые применять на практике всё, что они знают и умеют.

— Цель операции? — спросил Вест, чей загар появился явно не в солярии.

— Спасение.

— Оперативная зона?

— Москва, — сказал Гаррисон.

— Вы имеете в виду Москва, штат Айдахо?

— Хватит паясничать! Москва, по ту сторону Стены, парень!

…

— И если у кого яйца слабоваты для такой задачи…

Вест проигнорировал гнев командира. Они все знали себе цену.

— Кто он?

Гаррисон и Гейтс переглянулись.

— Бывший военный.

— А подробнее?

— Этого вам знать не нужно, сержант.

— Сэр, речь не идет о его имени, оно мне ничего не скажет. Мне надо знать его возраст, рост, вес, физическую форму, какими заболеваниями страдает. Это накладывает ограничения на спецоперацию. Например, может ли он быстро пробежать по улице пятьсот метров, чтобы оторваться от хвоста и сесть в машину?

Гаррисон и Гейтс снова переглянулись.

— Вы получите эти данные, сержант. Пока нам хотелось бы знать, насколько реальна операция, каковы шансы на успех.

— При правильной подготовке, шансы на успех процентов 70.

— Вы уверены? Речь идет о Москве.

Сержант раздражающе пожал плечами.

— Сэр, в Ливане мы работали с израильтянами. Бейрут и окрестности — это осиное гнездо, там не менее десяти разных военизированных политических групп и они то ссорятся, то мирятся друг с другом. В палестинских лагерях достаточно сказать одно лишнее слово, чтобы пропасть без вести. Я видел, как остановили автобус и расстреляли нескольких пассажиров только за то, что они были сторонниками неправильной политической партии. Садясь в такси, надо предполагать, что таксист тоже может быть членом партии и похитить тебя или убить. Тем не менее, израильтяне почти всегда добивались успеха, если им надо было выкрасть кого надо. Как-то раз мы всю ночь сидели в мусоровозе…

— Мусоровозе?

— Да, классная штука, только пахнет плохо. Мусоровоз большой, грязный, он воняет, в нем вся группа поместится, никто на него не обращает внимания, и проверять тоже мало желающих — не будешь же ты требовать вывалить мусор на блокпосту.

Гаррисон кивнул.

— Звучит разумно. Но как пересечь границу?

— Разные способы. Легкий самолет, например. Большинство ракетных комплексов имеют минимальное ограничение скорости, на которое они реагируют — иначе операторы сойдут с ума, реагируя на птичьи стаи. Варианты есть разные сэр.

Гаррисон одобрительно покивал.

— Вижу, вы разбираетесь в том что говорите, сержант. Бывали там?

— Два раза, сэр. Но намного больше опыта я получил в Израиле. Вьетконг, ДМЗ — все это ерунда по сравнению с Ливаном или Сектором Газа. Бейрут — это настоящий ад, если во Вьетнаме у нас был один противник, то там есть десяток партий и все они развлекаются тем что стреляют и взрывают друг друга. Посреди города стоит башня Мюрр, недостроенный сорокаэтажный небоскреб, оттуда работают снайперы. Время от времени какой-нибудь тип берет автомат, с друзьями прорывается в чужой район города и поливает огнем людей на улицах просто потому, что у них не та религия, национальность или форма лица…

— Хорошо, всё ясно, сержант. Что нужно для организации спасательной операции?

— Немного сэр. Канал связи с объектом — это раз. Мы должны знать, где он, какие имеет возможности, насколько свободен. И пути отхода. Мне надо побывать на месте и самому осмотреться, уж извините, сэр.

— Это очень рискованно, сержант. По многим причинам.

— Извините, сэр, но я предпочитаю всё видеть своими глазами, на месте. Сколько раз было, что разведданные и дерьма не стоили

— Вас могут арестовать в СССР.

— За что, сэр? Если я поеду как простой турист и просто буду гулять по улицам, осматриваться и фотографировать — за что меня арестовывать?

— Он прав, — сказал Гейтс, — тем более сейчас, когда в СССР занялись развитием туризма. К нему могут приставить хвост, могут попытаться устроить провокацию, но без веских оснований на арест иностранного туриста никто не пойдет.

План эвакуации готовился одновременно в Берлине и в Хельсинки — предполагалось, что оба они будут задействованы одновременно. Это добавляло сложности и увеличивало вероятность провала — но иного выбора не было.

Несколько американцев, двое из которых были в военной форме без знаков различия, склонились над картой в защищенной от прослушивания комнате посольства. На карте был изображен регион Балтики — от Хельсинки до Риги. Карта была очень необычной — она была изготовлена как компиляция спутниковых снимков специально под эту операцию. Во времена Вьетнама об этом и мечтать было нельзя.

— Итак… начнем с легальных вариантов. Вилли, ваше мнение…

Вилли, подданный Ее Величества, из полка 22SAS был единственным не американцем в этой комнате.

— Туристический поток из Ленинграда в Финляндию и обратно довольно значительный, но больше всего среди них финнов. У русских нет компьютеризированных баз данных, можно изготовить два паспорта на нужные имена. Это будут мужчины?

— Почему вы спрашиваете?

— Девяносто процентов туристов — мужчины.

— Но почему?

Вилли русским жестом щелкнул себя по горлу.

— Ах, это… нет, три персоны. Две женщины, один мужчина.

— Это сложнее. Женщины привлекут внимание.

— Шопинг отпадает, — сказал Хэтэуей, — русские не выпускают своих граждан для покупок вещей в капстраны. Тем более всей семьей.

— Почему, это вариант. Есть группы Интуриста, там продают путевки…

— Это не вариант, — упорно повторил Хэтэуей, — так мы привлечем внимание. Всех выезжающих проверяет КГБ. Они не обрадуются, увидев в списке мать и дочь сразу. Подумают, что невозвращенцы…

— Еще какие варианты?

— Легальных больше нет. Если только заранее сделать паспорта гражданок третьих стран и попытаться вывезти их отдельно от тургрупп. Но это чревато опасностями. Какие языки они знают?

— Одна из женщин знает немецкий и английский. Вторая — по всей видимости, только русский.

— Они есть в стоп-листах?

— Мы должны исходить из того, что да.

— Тогда это еще более опасно.

— Каковы шансы?

— Менее пятидесяти, это точно.

— Тогда остаются только нелегальные варианты…

…

— Между СССР и Финляндией — проходит граница по льду Финского залива. Русские постоянно взламывают лед — вот здесь ежедневно проходит ледокол. Но сейчас лед сам по себе очень ненадежный. Переправка двух женщин даже с сопровождением… Нужно подождать до следующей зимы.

— Нам не до шуток.

— Это и не шутка. Лед сойдет только в апреле. Если времени ждать нет, остается одно из двух. Подводный носитель или вертолет.

— У русских здесь очень плотное прикрытие

— Иной возможности нет, сэр. Небольшой катер. Рыбацкий сейнер…

— Сэр, пограничники КГБ тут же выйдут на перехват.

— Это будет акция прикрытия. Отвлечем их внимание.

— А реальная операция?

— Ныряющая лодка.

— Ныряющая лодка?

— Да, кое-что новое. Может идти как скоростная лодка, а может — под шноркелем. Примерно три-пять футов глубины.

— Гражданского на эту лодку?

— Иного выхода нет…

Мастер-сержант Натан Вест прибыл в Москву обычным рейсом Аэрофлота, в составе организованной туристической группы.

СССР, как и все нормальные страны, желал зарабатывать за счет туризма, и потому существовало общество «Интурист», которое продавало въездные туры в СССР. Сержант, по документам на имя Роберта Мюллера, уроженца Штутгарта, купил сразу два тура: Москва-Ленинград и Золотое кольцо России. В турагентстве он объяснил, что не верит страшилкам, какие рассказывают про СССР на западном телевидении и хочет сам всё увидеть. Понятно, что ему моментально сделали и туры и визу.

Если кто-то будет его проверять, он свободно говорит по-немецки и готов часами говорить о Штутгарте и о Германии. С собой немец Роберт Мюллер взял два чемодана, набитые вещами, причем некоторые были не его размера. Но так делали большинство туристов, чтобы продать вещи и получить рубли на покупку сувениров. Поэтому, это скорее развеивало подозрения, чем внушало их…

В составе организованной группы он сошел с самолета, где их встретила энергичная, средних лет женщина. Покрикивая, она собрала их в кучу и повела к красному с белым автобусу…

Поселившись в гостиницу Интурист, Роберт Мюллер наскоро проверил, нет ли прослушки в комнате. Она конечно была.

Так, что на сегодняшний момент?

В городе на улицах поразительно немного машин. Это и хорошо и плохо. Хорошо, что если придется убегать, то это можно будет сделать быстро. Плохо — что и преследователи смогут их преследовать так же быстро.

Наверное, можно будет угнать машину — но это сложно. Просто мало машин.

За ним присматривают, но не нагло. Руководитель группы, возможно, стукачка

В дверь постучали. Мюллер, подумав, открыл, там стоял какой-то пацан в джинсах.

— Фор сейл… — завел он пластинку, — энисынг фор сейл…

Акцент был чудовищным.

Мюллер пошел в комнату, вынес джинсы и коробку жвачки «Джуси фрут». У парня загорелись глаза, он отсчитал двести рублей. Мюллер отрицательно покачал головой и показал на пальцах — четыреста.

Сошлись на трехста сорока.

Коммунизм, однако…

…

На следующий день была обзорная экскурсия по Москве, и Мюллер впервые увидел русские мусоровозы.

Не впечатлило. Сидеть в таком пришлось бы в три погибели, и не все поместятся.

По пути он осматривался, запоминал места.

В огромном городе есть такие глухие места, где реально два-три дня отсидеться. Но почему то нет обычных для американских городов расселенных, покинутых развалин…

Интересно…

…

В Ленинград они тоже ехали организованно, на «Красной стреле».

Мюллер распродал все свои запасы. Часть денег у него была при себе, часть он заложил в тайник.

По пути в Ленинград пили водку — и он пил.

…

Ленинград поразил мастер-сержанта.

Как и многие его сослуживцы и коллеги, он был родом из маленького американского городка и всё, что в нем было — дорога, через него проходящая, пара отелей и несколько баров на ней. Еще там был фермерский рынок, рыбалка и железная дорога с огромным элеватором рядом. Еще там были мили и мили полей кукурузы… и больше ничего.

Он пошел в армию, чтобы не застрять там навечно.

Он хорошо помнил Вьетнам. Оборона Кхе-Саня, он был там. Мили и мили грязных траншей, постоянные дожди, обстрелы, дикие атаки коммунистов, волна за волной, до последнего солдата. Там выжили не все… Но он выжил, и его направили в Германию, в небольшой немецкий городок. Но сейчас — он впервые попал в Ленинград и был потрясен тем, что увидел.

Под серым, почти вьетнамским небом, на огромной, быстрой, закованной в гранит реке — стоял город. Он был больше любого другого, который он когда-либо видел, и все в нем было построено не просто, чтобы служить людям… оно было построено с соблюдением непостижимого идеала красоты, и служил людям не только формой, но и этой красотой. Острый шпиль какой-то крепости врезался в сумрачное небо, мосты были украшены скульптурами, многоэтажные каменные дома были похожей, но разной архитектуры и, ни разу не повторялись. Это не было похоже на шумный и суетный Нью-Йорк, казалось и не люди все это построили, потому что люди не могут столь глубоко постичь идеал красоты.

Но люди здесь жили…

Впервые он задумался — если начнется ядерная война, что будет с этим? Морально ли уничтожать такую красоту?

Наверное, нет.

— А что тогда делать? — спросил он сам себя.

Мастер-сержант посмотрел на часы — как и все бойцы своего поколения, он носил «Хроноспорт» с двойным отсчетом[90]. Час до контакта…

…

Точка контакта была около одного из мостов, обозначенных как «мост с четырьмя львами». Добраться до него было несложно, все жители города казалось, знали к нему дорогу. Мастер-сержант не спешил, шел прогулочным шагом, выглядывая места, где можно спрятаться, удобные парковочные места для машин, места, которые плохо просматриваются, и тем они удобны для быстрого «выхвата» с улицы. Город совершенно не похож на все им виданное до этого, но есть одно просто великолепное отличие — вода! Везде вода! Вода может спрятать, по воде можно уйти, полиция и службы безопасности обычно беспомощны на воде.

А вон и он.

Неизвестный был на своем месте, на нем, как и было условлено, был яркий футбольный шарф. Красно-белый — «Манчестер Юнайтед»…

Мастер-сержант неторопливо направился к мосту.

— Как красиво вокруг… — сказал он.

— Летом будет еще красивее…

Неизвестный смотрел на воду Невы.

— От кого ты пришел? — спросил он.

— От Герцога.

— И как твое имя?

— Боб.

У неизвестного был гнусавый британский акцент.

— Айдахо? — вдруг спросил он.

— Южная Каролина.

— Не угадал…

Мастер-сержант вдруг почувствовал раздражение.

— Вы должны были принести пакет.

— Пакет здесь. Но я не дурак чтобы гулять с ним по улицам.

— Тогда что ты тут делаешь?

Англичанин покачал головой.

— Провокатором можешь быть ты. Могу быть я. Не спеши. Наслаждайся моментом.

— Послушай…

Англичанин легко высвободился из захвата.

— Последний кто это сделал, до сих пор руку лечит.

— Да пошел ты!

— Не спеши. В Северной Каролине на въезде на базу есть памятник, верно? Недавно открыли.

Мастер-сержант кивнул.

— Верно.

— В честь кого этот памятник?

— В честь полковника «Быка» Саймонса, командовавшего оперативной группой во Вьетнаме. Памятник представляет собой мужика в форме времен Вьетнамской войны с автоматом GAU-5[91], поднимающим в атаку…

— Ладно, достаточно.

— Может, мне спросить какого цвета сортиры в Херефорде или в каком баре вы, педики, зависаете по пятницам?

— Давай не будем устраивать скандала. Здесь повсюду милиция, соглядатаи и хрен знает кто еще…

— Два туриста, набивших друг другу морды…

— Проехали, о’кей?

Мастер-сержант кивнул.

— Идет. Я тут обзавелся приличной норой.

…

— … так вот, утром мы вышли. Дорога … ну средней такой паршивости, хотя зима, холодно конечно — но не слишком, примерно как у нас в Шотландии. Мы шли до привала, потом меня это задолбало и я говорю — «Куда мы собственно идем, мы уже прошли десять миль?». Они мне и говорят — речь о десяти шведских милях. Я спрашиваю — «Чему равна шведская миля?» Оказалось — пяти нашим и иди до вечера…

— Да… известное дерьмо. Шведы большие мастера подшутить, они считают себя непобедимыми на лыжах.

Щелкнула банка пива «Лапин».

— Твое здоровье. Кстати неплохое пиво

— Еще бы. Если учесть, сколько оно стоит.

— И сколько же?

— За доллары — семь долларов банка.

— Семь долларов? Ты серьезно?

— Вполне. Здесь такое пиво можно купить только у спекулянтов, официально его не купить. Местные продают пиво даже наливом, у них нет тары и можно налить в банку или даже пакет. Я видел человека, несшего пакет пива.

— Боже, эти коммунисты умеют поиздеваться над человеком…

— Ты машину раздобыл?

— Нет. Но я знаю, где и когда я ее раздобуду.

— Какого черта?!

— Здесь нет проката машин, парень. Приходится соображать. Вчера на одного типа напали хулиганы и немного помяли. В больнице он будет отлеживаться недели две, и все это время у хулиганов будет доступ к его машине. Потому что хулиганы еще и ключи спёрли.

— Он это заметит и заявит

— Не заявит. Хулиганы не просто спёрли ключи — но и подложили ему в карман похожие…

Март в Швеции — тусклый, тяжелый месяц, как и в России. Долгие ночи, много снега, лед на озерах. Просто удивительно, как эта нация, сформировавшаяся в одном из самых неуютных мест земли, смогла создать одно из самых богатых и процветающих человеческих сообществ в мире…

— Сэр, можно выходить.

Генерал Гаррисон первым вышел из военно-транспортного самолета. Они сели не на военной базе — а в гражданском аэропорту, сверкающем огнями, чуть подальше стояли несколько машин Вольво и американских микроавтобусов Шевроле. По каким-то причинам большие американские машины были очень популярны в этих краях.

Навстречу генералу шагнул мужчина в гражданском.

— Стиг. Ты ли это…

— Собственной персоной.

Стига Олсена генерал знал, и не с лучшей стороны. Дело в том, что Швеция, несмотря на нейтральный статус, активно сотрудничала с НАТО и предоставляла свою территорию под учения и учебные курсы. Как то раз генерал Гаррисон со своими ребятами прибыл на учения по выживанию в арктической среде. Погодка была чертовски дерьмовой, еще хуже чем сейчас, с ветром и мокрым снегом, но операторам из «Дельты» было не привыкать, многие из них были сыновьями охотников и фермеров из северных штатов, и им не привыкать было ни к тяжелому труду, ни к холоду. Им сказали, что предстоит марш на десять миль, они собрались и пошли. Через некоторое время заподозрили неладное, и генерал сказал: какого черта мы все еще идем? Проводник ответил — надо пройти десять миль. Генерал сказал — мы прошли, черт возьми, десять миль! Оказалось, что надо было пройти десять шведских миль, а каждая шведская миля равна пяти американским…

Проводником был как раз Олсен, он служил в отряде шведского спецназа.

Рассевшись по машинам, они тронулись в путь. Олсен, на груди которого красовался кинжал, означающий окончание курса подготовки в Форт-Брегге, показав на окно машины, пояснил:

— Придется на машинах добираться до базы. В это время года я не рискнул бы туда лететь.

— Долго ехать?

— Примерно десять часов.

— Ты умеешь, черт возьми, удивить.

Олсен достал термос.

— На сей раз у меня есть горячий кофе…

…

Одной из причин, почему молодой паренек Билл Гаррисон в свое время постучал в дверь армейского вербовщика — было обещание посмотреть мир. Надо сказать, что первой страной, которую он увидел, был Вьетнам, — но потом дядя Сэм все же реабилитировался. Кофе был неплох, они быстро проехали лучащийся ночными фонарями Стокгольм и встали на дорогу, ведущую на север страны. Вокруг не было ничего, кроме снега, деревьев и городков — но время от времени попадались потрясающие виды Балтики и зимних озер.

— Как вам живется рядом с русскими? — поинтересовался Гаррисон, смотря в окно Вольво.

— Скажем так, — не так плохо, как могло бы.

— Много их тут?

— Они — самый большой медведь на Балтике.

— Говорят, какие-то лодки…

— О, тут много чего говорят. Около берега плавает масса всякого мусора, отдыхающие же рады сенсациям. Но мы подогреваем интерес.

— Зачем?

— Ради бдительности. К тому же один из примерно двадцати сигналов все-таки оказывается истинным. Но русские — там. А здесь больше проблем от югославов.

— Югославов?

— Именно.

— В чем же проблемы?

У Гаррисона был в отряде югослав.

— Балканы — дерьмовое место уже сотни лет, — начал объяснять Олсен, — добра не жди. У местных развлечение — бандитизм и перевороты. Но как пришел Тито, между коммунистами и бандитами было заключено соглашение. Бандиты не делают свои дела в стране — только за границей. А коммунисты принимают их обратно с награбленными денежками и не выдают. Каждое третье ограбление банка в Европе — югославы.

Гаррисон присвистнул.

— Дикий Запад.

— Скорее Дикий Восток. И грабители банков — не худшее, что там есть. Там есть и террористы и политические убийцы… Они убивают друг друга ради какого то дерьма, а мы стараемся чтобы это было по крайней мере не здесь. И знаешь, что? Рано или поздно, там снова отморозят какую-то глупость. Эти типы на все способны. И хорошо, что вы за океаном. Вас не достанет.

— Увы, нас это точно коснется…

…

Военная база располагалась в шхерах на берегу Балтики. Свинцово-серое небо, черные катера у пристаней и люди в черных бушлатах, при ходьбе держащиеся за натянутые тросы. Одно из самых мерзких мест на земле, как не крути…

— Черт… — Гаррисон вышел из машины, и тут же ветер рванул его за рукав, полез под одежду — да тут за десять минут околеешь.

— Пошли быстрее. Всем кто тут служит положена порция грога…

…

Все двери в штабном здании были необычными — они не открывались, а задраивались и отдраивались как на кораблях. Гаррисон понял, зачем — иначе ветер вырвет дверь из рук, и чтобы не утекало тепло…

Внутри же — было уютно, можно было, по крайней мере, дышать и не обморозить легкие…

— Проходите, сюда…

Вестовой принес целый чайник чая, бокалы были. Он принялся разливать чай по бокалам, а Олсен — щедро добавлял в каждый бокал то ли коньяк, то ли ром…

Грог…

…

— Значит, вы собрались в гости к русским…

— Что скажешь?

— Не лучшая идея…

— Не мы решаем.

— Верно, решает погода. В это время к русскому берегу не подойти — лед.

— Полностью?

— Да, кроме портов. Но вы не рискнете туда сунуться.

— Да, а когда лед стает?

— По-разному. Две, может, три недели…

— Мы не можем столько ждать.

Несколько мужчин — смотрели на карту с пометками на столе.

— Тогда остается вертолет. По льду уже нельзя.

— И где?

— К примеру, здесь.

— Вот тут ракетная батарея русских.

— Тогда что предлагаешь?

Швед потер небритый подбородок. Гаррисон знал, что модная сейчас «шведская небритость» это из-за того что шведы не брились каждый день от того, что не каждый день была в достатке горячая вода…

— Зависит от того, когда вы выдвигаетесь.

— Как можно скорее.

— И вы готовы рисковать?

— У нас нет выхода.

— Что ж, тогда я бы выбрал вот это место. Здесь лед бывает толще всего.

…

— Ракетные катера могут подойти к самой кромке льда и высадить вас… скажем здесь. У них прочный корпус, они могут взломать кромку льда. Это будет за пределами советской двенадцатимильной зон. После чего — вас ждет путь до берега… приблизительно пятнадцать — двадцать миль.

— Это слишком много. Мои парни выдержат, но на обратном пути с нами будут гражданские. Им не выдержать переход в двадцать миль.

— Речь не о перемещении пешком. Варианта два. Либо собаки, либо снегоходы…

Острый нос низко сидящего на воде ракетного катера шведских ВМФ — с хрустом врубился в наледь, двигатель продвигал бронированный корпус вперед, но все медленнее и медленнее. Наконец, бородатый капитан, чье лицо зловеще выглядело в тусклом красном свете рубки — сдался и перевел селектор на «стоп».

— Всё. Дальше никак.

Американцы, один за другим, выбрались в промозглую тьму. Их было восемь человек, с ними было шесть шведов, которые выполняли функции погонщиков собак. Наученные горьким опытом, они брали транспортные возможности вдвое больше, чем это было необходимо. На случай, если всё пойдёт совсем скверно, все были вооружены, но только советским оружием, купленным на базарах Пакистана. Если что — никто не поймет, откуда были гости, но об этом не хотелось и думать.

С катеров бросили сходни, спустили собак и сани. Генерал, остающийся на одном из катеров, провожая командира группы, наклонился к его уху:

— Если что пойдет не так, бросай все и сваливай, Гарри, — шепотом сказал он, — эти ЦРУшники, от них одни проблемы.

— Да, сэр.

Наконец, появился и представитель ЦРУ — это был Мюрат Натирбофф. Его с предосторожностями спустили с борта и посадили в одни из саней. Он был необходим, потому что именно его знал Арлекин, и никому другому он бы не доверился. Кроме того, если что пойдет не так, опыт Натирбоффа по выживанию в СССР может помочь всем.

Генерал махнул рукой. Ответа не последовало — сани, влекомые молчаливыми собаками, одни за другими исчезали во тьме.

— Надо уходить, сэр, — сказал шведский офицер, — пока не засветились.

У генерала защемило сердце — он отправлял своих парней на задания во Вьетнаме, но никогда не нервничал так, как теперь.

…

Мюрат Натирбофф никогда не думал, что вернется в Ленинград вот таким вот образом…

Сани двигались медленно, опасаясь промоин, кто-то постоянно останавливался и шел вперед проверять лед. Оставляли метки — назад можно будет идти на полном ходу. Натирбофф думал, думал о своих ленинградских друзьях, которые вовсе не похожи на тех бородатых увальней с автоматами, как в голливудском кино.

А в голове вертелся Мандельштам, которого убили коммунисты

…

…

«Всю ночь напролет жду гостей дорогих» — это про тайную полицию. Они всегда приходили забирать кого-то по ночам. Их черные машины — русские прозвали «черный ворон».

…

…

Русская разухабистая песня, за которой они пытаются скрыть страх перед беспредельно могучей силой, которая может вырвать человека из привычной ему среды обитания и с размаха шмякнуть оземь. Русский человек не знает, что с ним будет завтра, где он может очутиться — в камере с другими политзаключенными, в психушке, в ГУЛАГе. Удивительно, как эти простые люди сохраняют не только самообладание — но и веселый нрав, позволяющий им шутить над сложностями, от которых другие бежали бы без оглядки…

Он посмотрел вверх — на всех были очки ночного видения, а на нем — нет. Какое здесь все-таки высокое небо, даже ночью…

…

По данным спутниковой разведки, русские предпринимали меры для предотвращения побегов за границу — каждый день ледокол проходил и взламывал лед в Финском заливе на границе с Финляндией. Но в том то и дело, что они приближались к городу с другой стороны, со стороны Эстонии, причем на границе ответственности двух пограничных отрядов.

У самого берега они еще сбавили ход. Берег выглядел более темной полосой на фоне серого, со светлинкой неба.

Один из шведов деловито распаковал свой длинный баул и установил на сошки винтовку. AW — арктическая война[92]. На винтовку был установлен ночной прицел французского производства…

Хотя, если у русских будет всего лишь один бронетранспортер, их просто потопят на этом льду.

— Движения нет.

— Чисто.

Впереди двинулись двое, с ними один из шведов. Достигнув берега, они осмотрелись и отсигналили фонарями — все в порядке.

Но все было совсем не в порядке — снегопада не было, а на снегу оставались следы. Любой пограничный патруль должен их увидеть. Конечно, они присыпали их как могли, да и зимой промерзшие пограничники думают скорее о том, как обратно попасть в дежурку, получить стакан горячего чая. Но все равно — один внимательный пограничник в патруле — и всё…

…

Машина, которую они ждали, появилась раньше чем они думали. Это была белая Волга, седан, до смешного плохая машина русских, которую они скопировали с американских малолитражек 60-ых и то — плохо.

Волгу никто не преследовал.

Надо сказать, что у русских было всё не так-то просто, весь транспорт, въезжавший в пограничную зону, брался на учет, хотя и далеко не всегда проверялся. В пограничной зоне было намного больше, чем в целом по стране, агентов КГБ (пограничные войска относились к КГБ) и добровольных осведомителей из числа «друзей пограничников». Они исправно доносили обо всем подозрительном, что происходило на их глазах. Но сейчас ничего из этого не должно было сработать, потому что машину планировалось использовать только один раз и на этом всё.

Машина остановилась у самой кромки льда на подмороженном песке.

— Наблюдаю цель, — проговорил шведский снайпер, — один человек выходит из машины. Сколько внутри не вижу.

…

— Один человек… вижу вспышки. Две. Один. Три.

Натирбофф выдохнул.

— Подтверждение

Сам он подтверждать ничего не стал — у группы эвакуации не было очков ночного видения, а светить обычным фонарем— дураков нет, мало ли кто увидит. По его словам, сани двинулись к берегу…

…

Остаток пути Натирбофф преодолел пешком. У самой кромки льда — он остановился.

— Пассат, — произнес он.

— Всадник, сэр, — послышалось от водителя.

Тогда Натирбофф сошел со льда на песок.

— Как все прошло?

— Лучше не бывает, сэр. Давайте уберемся, что ли, отсюда, сэр?

— Сколько персон с вами?

— Один, сэр. Точнее, одна.

Натирбофф не хотел… но он почувствовал, как дрогнуло сердце. Он не видел Ирину несколько лет… Не имел права даже думать о ней. Но…

— И еще, сэр. Тут полная машина. Какие-то коробки.

— Она была только одна?

— Да сэр.

— Но она назвала пароль?

— Да, сэр.

— Хорошо, выводите и давайте уберемся отсюда.

Натирбофф подумал: «Она ушла от мужа…» — но это теплое чувство длилось несколько секунд, пока он не увидел, кто вышел из машины.

— Погодите!

…

— Погодите, стойте! Это не она!

Потрясение было сильным… Натирбофф был готов ко всему, даже к стуку пулемета и свету прожекторов. Но … ничего не происходило.

Просто это была не она.

— Она назвала пароль, сэр!

Все было правильно. Группа эвакуации не знала, кого именно она должна была забрать: того, кто назовет пароль. На случай попадания в руки милиции или КГБ — они все равно не смогли бы раскрыть агента.

Натирбофф шагнул к полной женщине в дорогой шубе.

— Кто вы такая? — спросил он.

— Я Арлекин!

Натирбофф испытал новое потрясение — никто не мог знать этого кодового имени, если конечно в КГБ не проникли на самый верх ЦРУ. Но и то… так быстро информация уйти не могла.

— Я спрашиваю, кто вы такая? Имя! Мне нужно имя!

— Злата Иосифовна Чудкихис.

— Где Ирина! Где Ирина!

— Я не знаю!

Натирбофф шагнул вперед и схватил ее за грудки.

— Где Ирина! Говори быстро!

— Она не вернулась из Берлина! Это правда!

— Откуда ты знаешь слово Арлекин!?

— Она мне сказала! Я — ее мать! Это я придумала передавать вам журналы… и все прочее. Я!

— Ты лжешь!

— Сэр!

Оперативнику «Дельты» надоело, он видел что все идет не по плану и не хотел здесь дольше оставаться.

— Сэр! Надо уходить! Сэр скоро рассвет и нас увидят! Надо убраться отсюда потемну! Сэр, мы берем ее или как? Сэр!

Натирбофф пришел в себя, хотя он был полностью опустошен.

— Берем, — безразличным голосом сказал он. — Грузите ее в сани.

— Сэр, а что с вещами делать?

— С какими вещами? — Натирбофф не вполне понимал происходящее, он был ошеломлен, сбит с толку…

— Полный багажник, сэр, и в салоне еще. Сэр?

— К черту вещи. Уходим.

— Есть, сэр!

— Мои вещи! — возмутилась Чудкихис — там серебро, там настоящий богемский хрусталь. Что вы делаете?!

Но двое — боец SAS и «Дельты», прихватив «Арлекина», и заодно немного придушив, чтобы не трепыхалась, с облегчением поспешили к саням.

А Натирбофф не мог двинуться с места. Он стоял и смотрел вдаль, где тлело зарево огней большого города и чувствовал, как эта земля предает его… Как она предала его деда и бабку.

Он впервые возненавидел Россию.

Увидев, что один человек остался на берегу — боец Дельты вернулся.

— Сэр… надо уходить сэр.

Натирбофф не двигался.

— Сэр, надо немедленно уходить

Поняв, что с ЦРУшником что-то не то — боец Дельты силой сдвинул его с места и повел к саням. Натирбофф не сопротивлялся.

…

Катера барражировали на самой границе воды и льда, в стылой тьме. Прожектора не включали, все вождение — с очками ночного видения. В рубках — тусклый красный свет, чтобы не засвечивать очки. Ради снижения радиозаметности — убрали пулеметную турель на носу, так что, если что — отбиваться будет нечем. Впрочем у них только три пулемета, которые еще надо устанавливать, у любого советского пограничного сторожевика — скорострелка и противокорабельные ракеты. Если обнаружат, то лучшее — сдаться.

Возвращающийся конвой отсигнализировал только, когда до точки эксфильтрации осталось всего ничего. До того и катера, и конвой соблюдали радиомолчание.

— Есть контакт!

…

— Ромео танго браво, есть…

Катера устремились к точке возврата, управление осуществлялось по спутниковым терминалам, которые были совершенно секретными и использовались в ракетах «Томагавк». Пришлось обеспечить вмешательство на уровне командующего EUCOM чтобы обеспечить операцию с риском захвата оборудования противником такими терминалами.

Когда катера приблизились к краю ледового поля, со стороны материка включили фонарь. Фонарь был с ИК-фильтром, но через очки ПНВ его было видно…

— Есть контакт!

— У нас десять минут, быстрее.

Катера снова врезались носами в лед, сбросили сходни.

— Чисто!

— Давайте быстрее!

Подняли сперва людей, потом собак и оборудование. Все шло настолько хорошо, что даже не верилось.

— Чисто!

— Все люди на борту, сэр!

— Уходим!

Катера сдали назад и на предельной скорости пошли в сторону Швеции.

Генерал Гаррисон с удивлением посмотрел на толстую «бабушка». В его представлении — агенты выглядели несколько иначе

— Это и есть ваш шпион? — спросил он у Натирбоффа.

Натирбофф отвернулся, достал фляжку и принялся жадно глотать. Генерал подумал: не последовать ли его примеру, но решил не злоупотреблять до шведского берега и не подавать дурной пример подчиненным.

Стокгольм, Швеция. Посольство США. Март 1989 года

В посольстве в Швеции не было станции ЦРУ — она была общей на две страны и находилось в Хельсинки — но бюро связи было, и было оборудование. Дебрифинг по операции начался сразу же как только они прибыли в Стокгольм, то есть еще ночью…

— … Это есть это и есть ваш Арлекин? — помощник директора Гас Хатауэй не скрывал своего скептицизма — Знаете, я представлял его несколько… иначе.

— Нет. Это не Арлекин

— Тогда какого хрена эта пожилая дама тут делает, а, Мюрат? Мюрат?

— Послушай, Гас, — устало сказал Натирбофф, — может, хватит клевать друг друга? Я не виноват, что тебя выслали из Москвы, а я занял твое место.

— О… ты думаешь, проблема в этом? Проблема в том, что ваш внезапно появившийся… источник… сомнительной ценности, внес изрядный хаос в дела фирмы.

— Он не сомнительный. Арлекин много нам дал.

— Да, и мы пошли на немалый риск чтобы его вытащить. А теперь вы хотите сказать, что привезли непонятно кого?

— Надо пойти и выяснить

— Будь любезен, Мюрат.

Натирбофф потер лоб.

— Кофе найдется? Покрепче. Два, пожалуйста.

— И будь любезен… чтобы нам не пришлось потом эту даму возвращать русским со словами: извините, мы ошиблись.

— Нет. Ее — не придется…

…

Говорить с перебежчиком — это своего рода искусство, здесь тонкостей не меньше, чем в деле раскола преступника. Советский человек — совершенно другой, он живет в совершенно ином мире, полном опасностей и страхов, и надо знать, где мины, чтобы избегать их. Например, ни в коем случае нельзя ни в какой форме говорить о «предательстве». Только «выбрал свободу».

Натирбофф переоделся в обычный «рабочий» костюм — рубашка с коротким рукавом, брюки. Держа в обоих руках по бокалу (самое большое что нашлось) с крепким кофе, он вошел в комнату.

— Я — Мюрат.

Натирбофф поставил на стол бокалы.

— Кофе. Пейте, вы устали.

— Бразильский?

— Что?

— Кофе — бразильский?

— Нет, шведский

— В Швеции нет кофе.

Неприятный голос.

— Мы в Швеции в Стокгольме. Это американское посольство. Пейте кофе.

Женщина взялась за кружку.

— Ирина рассказывала обо мне?

— О вас?

— Она меня знала как журналиста. Я работал под настоящим именем.

— Про вас? Нет, не говорила. А должна была?

— Не знаю, — Натирбофф допил свой кофе. — Сейчас принесут еще. Я думал, она рассказала обо мне. Мы встречались в 1981, в Ленинграде. Зимой. Не помните?

— Нет. Но Ириночка всегда была такой скрытной …

Может, и в самом деле не рассказала. Интересно. У русских, если брать супружескую неверность, все интересно. Русские женщины обычно сочетают бесстыдство в постели с совершенным нежеланием говорить об этом в любой форме. Это — табу. Если американки обсуждают это по крайней мере в своем, женском кругу, существуют журналы, где домохозяек наставляют, что делать, если муж их не удовлетворяет, то русские будут говорить о чем угодно, только не об этом. Даже с самыми близкими.

Такое ощущение что в СССР секса нет вообще. А занимаются им только, чтобы иметь детей…

— Хорошо. Вы назвали слово «Арлекин». И назвали пароль. Откуда вы это все знаете?

— От Ириночки. Она мне все рассказала.

Так…

— Только вам? Или еще кому-то?

— Конечно, только мне. Не говорить же ее армейскому дубаку.

Очень кстати принесли еще кофе.

— Ее супруг, выходит, ничего не знал.

— Конечно, ничего не знал…

Натирбофф тянул время, сознательно замедлял разговор — он не понимал мотивации. Это смертельно опасно — не понимать мотивации агента. Так можно не только потерять его — но и сгореть самому. Причем, речь не только об аресте — на очередной встрече раскаявшийся агент может попросту пристрелить тебя.

А тут мотивации не было и близко.

— Скажите, а вы — как вы обо всем узнали?

— Ну, Ириночка сказала, что познакомилась с журналистом и ему нужны военные журналы. Я конечно же сказала — продай, что, макулатуры в доме не хватает?

Натирбофф отхлебнул кофе.

— Журналист — это был я.

— Ах, вот оно что…

— А как вы добывали… другие сведения? Ну те которые передавались нам?

— Ой, как будто это сложно. То и дело болтают, особенно когда напьются. Документы теряют…

Натирбофф понял, что надо сменить тему.

— Скажите, а как вы относитесь к коммунистам? И к коммунизму. Если это не личный вопрос, конечно.

— Ой, а как к ним относиться? Сложно, но жить можно. Если знаешь как… А вещи, что мы оставили — их забрать нельзя будет?

Натирбофф как будто очнулся от сна — такая реакция у него была на этот вопрос.

— Боюсь, что нет. Где Ирина?

— Она в Германии. Ей ведь можно будет потом приехать?

— Простите?

— Потом приехать. Сюда.

Натирбофф покачал головой — всё было как в дурном сне.

— Думаю что нет. Вы понимаете, что вашу дочь могут обвинить в государственной измене?

— За что?

— Вы передавали в США секретную военную информацию, вы это понимаете?

— Ой, да кто поверит. Если кого и обвинят, так этого дубака. И правильно. Нечего…

Этого Натирбофф не вынес — вскочил и вышел из кабинета

Гас Хатауэй ждал в соседнем кабинете — там был выведен приемник от микрофона, но видеосъемка не велась. Глаза его блестели охотничьим азартом…

— Мюрат, это одна из самых поразительных записей, которые я слышал.

— Спасибо.

— Нет, серьезно. Кто она вообще? Дура?

— Нет, она не дура. С ней что-то не так… Я пока не могу выразить, что именно. Но она — не подстава.

— Нет не подстава. Русские не стали бы разрабатывать такую дикую легенду.

— Это не сыграешь.

— Вот именно.

— Но остается ее дочь. Истинный Арлекин.

— Что значит истинный Арлекин? — удивился Хатауэй — похоже это и есть Арлекин, как бы странно это ни было. Похоже, что она контролировала свою дочь и в целом — схему.

— Это не так. И ее надо найти и вывезти.

— Кого?

— Ирину!

— Да ты с ума сошел, друг, — удивился Хатауэй. — Мы и так пошли на огромный риск, зайдя на из территорию близ Ленинграда. Теперь КГБ обо всем знает, соваться туда — безумие.

— Мы имеем перед ней моральные обязательства.

— Перед — ней? А она вообще знает смысл слов «Моральные обязательства»? С виду не похоже…

Канал обратной связи с их группой был довольно простым и основывался на том же принципе что и основной канал. Они подали в газету объявление — «Группа опытных маляров оказывает услуги по покраске помещений, покраска внешняя и внутренняя, дорого». Последнее слово отпугивало многих — немцы есть немцы, они лишнего пфенинга не потратят. Но если кто-то и звонил — поняв, что это случайный человек, они выслушивали его и вежливо отказывали под любым предлогом. Далеко, или уже есть заказы или еще что.

Но этот звонок был иным.

— Здравствуйте, вы подавали объявление о том что красите здания?

— Да, герр, э…

— Штраус. Мне как раз нужны опытные маляры. Но работать придется на большой высоте…

…

Через некоторое время они встретились на окраине города. Справа — угрюмо дымил трубами какой-то химический комбинат, загрязняя природу, пейзаж был мрачным и отталкивающим. В транспортном потоке на дороге грузовых машин было больше, чем легковых.

Куратор был явно на взводе, нервничал.

— Ту работу, которую провалили вы, выполнил другой человек. Но он вышел из-под контроля, его надо найти и убрать.

Колдфилд изумился

— Как мы будем его искать? Если мы начнем задавать вопросы, кто-то обязательно вызовет милицию. А то и Штази!

— Не нервничайте. Мы знаем, где он примерно должен появиться. Надо будет его обнаружить и убрать.

Оказалось, что цель надо искать не где-нибудь, а в районе советского посольства на Унтер-ден-Линден.

У них был собственный транспорт, и у координатора — польский фургон Ныса; это примерно как старый Форд-Транзит или ЛДВ, только похуже. Все члены группы имели солидный опыт выживания на улицах и охоты на людей — вот только они понятия не имели, насколько применим опыт Ольстера или Белфаста к Восточному Берлину. В Белфасте всё понятно, кто свой, кто чужой, где надо опасаться, а где нет. Местное население запугано взрывами и расправами, если оно что и заметит, то пройдет мимо, а если и стуканут, то не в полицию, а в отряд самообороны района или в местную ячейку.

Здесь своих нет, смертельно опасно везде, по данным британской разведки ту или иную связь со Штази имеет каждый шестой житель ГДР; то есть страна пронизана стукачами, в столице этот процент еще выше. Сообщить о подозрительных людях может любой, и адвоката не будет, и правозащитники шум не поднимут, и попадешь не в Кэш[93] а в коммунистический застенок. И не выйдешь оттуда.

Они выделили три патруля по два человека, патрулировать улицы близ посольства, у каждого была фотокарточка и маленькая рация военного образца — только за нее могли отправить в застенок. Остальные остались в фургоне и Томми Грин, известный тем, что в девять лет застрелил сверстника — паписта, вертел в руках винтовку с оптическим прицелом и помповым перезаряжанием. Он не знал, что существуют такие винтовки — похожие на хорошо знакомый АК, но такие удобные и тихие. Как опытный стрелок, он мог оценить хорошее оружие.

Пока было все хорошо, у них был даже кофе — в машине была плитка. Но они понимали, что в любой момент тишина может взорваться, а дальше — или пуля и темнота, или холод сибирских застенков…

Подбежал Корки, самый молодой из группы.

— Он только что подъехал! Русская черная машина!

— Садись!

…

Томми Грин имел большой опыт обстрелов британских патрулей и машин и знал, что если стреляешь по патрулю — надо вывести из строя в первую очередь хвостового стрелка, если по машине — водителя. Обездвижил машину — и дело почти сделано.

Но это-то и было его ошибкой.

Выстрел по водителю достиг цели, а вот пассажир оказался намного проворнее, чем Томми того ожидал. Когда он выстрелил, пассажир уже пригнулся, прикрылся приборкой и двигателем, и пуля цели не достигла.

Контактер моментально оценив ситуацию, тронул машину с места: несмотря на стрельбу с глушителем оставаться здесь нельзя было ни единой лишней секунды.

Они опять облажались.

Окончательно состав на подписание договора по проекту Созвездие определился в последний момент: дали согласие поляки, им надо было менять устаревшие ФИАТы, ровесники Жигулей, а «Полонез» — не замена. Таким образом, с румынами и болгарами набралось пять стран[94]. Объем производства планировался до полутора миллионов машин в год.

Если вдуматься, цель для террористов была лучше некуда. Само подписание проекта на уровне глав государств было обговорено в последний момент, когда стало понятно, что участвуют все основные страны СЭВ, значит, для подготовки в плане безопасности не было времени. Мероприятие чисто гражданское, не военное — еще один плюс для террористов — много народа, мало силовиков, готовых дать отпор.

Началось всё с того, что их вызвал посол. Красный от усердия и желания выслужиться…

— Товарищи! Через несколько дней состоится судьбоносное, в прямом смысле этого слова мероприятие, которое даст новый импульс сотрудничеству всех стран в рамках проекта СЭВ «Созвездие». Всем нам известно, что это такое — производство новой малолитражной машины на мощностях заводов всего Содружества. Проект планировался к подписанию на уровне профильных министерств и представительств СЭВ, но теперь было принято решение подписывать его на высшем уровне… в частности с нашей стороны проект будет подписывать сам Михаил Сергеевич Соломенцев, генеральный секретарь ЦК КПСС!

…

— Соломенцев приезжает…

Николай всё это время сидел на конспиративке. Кормил сидевшего в подвале Новака, отращивал бороду чтобы изменить лицо и — думал.

— Значит, вот о чем говорил Новак…

— Может, они сами такого не ожидали, — предположил Басин, — все-таки подписание планировалось на достаточно высоком уровне.

— Не поверю. Ожидали они.

И это ставило перед собравшимися новые вопросы, ответы на которые не хотелось даже держать в голове.

— Если предъявим Новака… нам не поверят.

Они уже не были куратором и агентом. Оба они достаточно запачкались, чтобы понимать — они все в одной лодке, и земли — не видать.

Басин невесело кивнул, припоминая лоснящуюся, как блин. рожу посла. Кому нужны неприятности? Никому! Проще так и делать вид — «всё хорошо, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо».

— Я тоже так думаю. Наш единственный шанс — схватить их за руку, если они начнут действовать. Только тогда нам поверят.

…

— Так…

Басин достал синюю книжку паспорта, служебного и пропуск.

— Твои. Если тебя с ними накроют — и тебе, и мне хана.

…

— Из оперативных документов.

Николай и сам это понимал. Несмотря на то, что он оброс вполне приличной бородой — опытный человек его в момент опознает.

— Меня включили в группу, обеспечивающую безопасность визита… не могли не включить. Ты будешь со мной.

— Мои задачи?

— Держись рядом. Смотри по сторонам. Официально ты стажер. Еще вот, — Басин дал ему синий значок с глобусом и надписью «Мир». — Приколи себе на грудь. Это знак: свой. — Как начнется… просто смотришь и докладываешь, что подозрительного увидишь. Но только докладываешь, понял? Люди, транспорт… Ты в Афгане служил, хлебнул лиха.

— Что мы ищем?

Басин покачал головой

— Сам не знаю. Но Новак сказал — здесь.

Рации были далеко не у каждого. Потому их распределили по секторам и дали маяк каждому сектору. Маяк — это заметный человек в ярком, который получает команды и условными знаками транслирует их по всему сектору. Сейчас маяк в их секторе показал: кортеж тронулся от аэропорта, а значит — предельное внимание.

Хотя Николай не учился выявлять террористов, но Афганистан учат всякому, а он был еще и в Ираке — то еще местечко. Если не чувствуешь, что что-то не так, — скорее всего ляжешь. Потому, понимая что, скорее всего он ничего не найдет, — он все же принялся осматривать людей, пытаясь понять, что может быть не так.

Снайперы?

Нет, все машины закрыты, лидеры если и появятся из машин — то только на очень короткое время и сразу пройдут в здание.

К тому же, у охраны есть и наблюдатели, и снайперы.

Стингер?

Когда-то он сам совершил со Стингером такое, о чем предпочел бы навсегда забыть. Кто знает, прав ли он был тогда?

Но теперь — наверняка меры приняты, да и Стингером можно сбить только кого-то одного

А он подозревал, что удар должен быть нанесен по всем.

Тогда что — взрывчатка?

Неужели не проверили всё, что только можно?

Да быть такого не может.

Он плохо знал охрану первых лиц государства, но хорошо знал то, что она многочисленна, опытна, хорошо подготовлена. Вряд ли есть какая-то ситуация, которую они не предусмотрели и к которой не готовы.

Тогда что?

Протискиваясь между людьми, он думал — какого черта нагнали столько народа? Неужели чехам больше делать нечего, как собираться здесь и махать флажками? Тут только на мосту пара сотен человек, если не больше.

И тут до него дошло. А что, если заговор внутри — и у заговорщиков есть точно такие же значки как у него и остальных? Что, если он смотрит не туда?

Отправившись в обратный путь, он смотрел теперь не на людей, не на полицейских. Он смотрел на людей с такими же значками как у него, пытаясь найти что-то неладное. Может, даже не найти — а почувствовать. Как учил его один господин из японского посольства.

И почувствовал. Он и сам потом не мог бы сказать, чем его привлек этот молодой человек в синей куртке с таким же, как у него значком. Но чем-то привлек.

Дальнейшее было чистым.

— Hey? It’s OK?

Боевик повернулся… слишком резко. Николай приложил палец к губам.

— Silence…

— Who are you?

— Brother…

На лице боевика промелькнуло понимание, он начал движение, но завершить его не успел. Николай ударил его, так что никто не заметил, но боевик едва не потерял сознание от боли. Трижды нажал кнопку тона, привлекая внимание коллег…

Боевика изъяли быстро и тихо, спецслужбы хорошо умеют делать подобные вещи. Неподалеку — стоял автобус «Икарус», мобилизованный для спецмероприятия, с окнами, завешенными шторками. Вот туда его и затащили, там было что-то вроде штаба.

— Ты кто? — резко спросил один из «костюмов», штатских с такими же значками.

— Я от товарища Басина…

На лице костюма промелькнуло непонимание и подозрение.

— Полковника Басина

— От посольства, что ли? А этот кто?

— Англоязычный.

— И что? Может, турист. Вашу же мать…

— Товарищ майор…

Один из костюмов, державших боевика, держал на ладонях «улов» — рацию, только слишком маленькую для рации, и какие-то устройства.

Майор помрачнел.

— Ясно. Молодец.

В этот момент — очень подходящий — в дверь сунулся Басин.

— Что тут у вас?

— Ваш оголец? — майор кивнул на Николая.

— Мой. Что?

— Глазастый. Похоже, провокатора, выловил. Вот, смотрите.

Теперь у задержанного выудили горсть небольших, формата А6 листовок, на которых было написано — «Отомстим за оккупацию 1968 года. Русские, убирайтесь домой».

— Откуда у него значок? — резко спросил Басин. — Вы что, не видите?!

Прошлое. Лондон, Великобритания Клуб Кентербери. 08 января 1989 года (Продолжение)

… Русские сделали свой ход и ожидают ответного…

— Колин, позволь. Мы должны держаться в рамках. Охота за первыми лицами откроет ящик Пандоры. Что если целью будет Ее Величество?

— Они пытались убить Мэгги.

— Это были националисты, Колин.

— Они убили лорда Маунтбэттена.

— И это тоже были националисты.

— Да, но кто-то же убил Горбачева?

— И это были не мы.

— Неважно. След не приведет к нам, это будет вылазка экстремистов, наподобие Карлоса Шакала.

— Колин. То, что ты говоришь не просто ужасно. Это ставит под удар нашу страну. Опомнись, это невозможно!

— Барни прав, Колин. Прямое нападение на первых лиц советского государства совершенно исключено, слишком велик риск ответного удара.

— Ради всего святого…

— Вопрос закрыт. Больше это не обсуждается…

…

— И что ты предлагаешь?

— Клуб запретил тебе бить по советскому генеральному секретарю. И признаться, Колин, мы поступили правильно. Это полное безумие — совершать политическое убийство лидера ядерной сверхдержавы.

…

— Но это не значит, что его нельзя опорочить. Политическое убийство — возможно не менее эффективно, чем физическое. Вспомним историю Николая II. Бойня на Ходынском поле, в самом начале коронации оказала влияние на все его царствование и в конце концов привела его и всю страну к краху…

— По-прежнему не понимаю тебя.

— Генеральный секретарь защищен, как и другие политики, их так просто не достать. Но их репутация! Подумай как ударить по репутации — и ты все равно что убьешь его…

Томми Грин вместе с остальными прибыл в Прагу вполне официально — перешел границу с ГДР. При этом машину их не досматривали, их документы почти не проверяли, а после прохождения границы впереди шла белая «Шкода», которая довела их до самой Праги…

Поселились они в каком-то комплексе, недалеко от Праги, это не было гостиницей, а что-то вроде гаража, в котором были машины, но почти не было людей. Время от времени машины забирали и ставили на место. На них не обращали никакого внимания.

Потом им снова подали микроавтобус — они поехали в Прагу…

Томми впервые был в Праге, до того он был только в Белфасте, Лондоне, Ольстере и в тюрьме. Прага ему понравилась — архитектура не хуже чем в Лондоне, узкие горбатые улицы, непривычные для Англии красно-желтые трамваи повсюду. Везде тень истории, европейской истории.

— Присматривайтесь — сказал Колдфилд — крыши домов, прежде всего.

…

По возвращении назад им довели информацию о том, для чего «все мы здесь сегодня собрались»…

— Итак, внимание, — на старой школьной доске Колдфилд развернул карту центральных районов Праги, — вот здесь через несколько дней состоится подписание важных документов. Дорога к этому месту идет только одна — вот, она проходит через эстакаду и через мост.

Томми видел этот мост — настоящая громадина, он шел не через реку а через большое ущелье, где находился старый район Праги — потому он и был эстакадой, а не мостом. Там действительно не было другого пути.

— Все кортежи поедут через эту эстакаду, первый — советский. Вот здесь их будут ждать протестующие против советской оккупации, в основном местные студенты. Они хотят устроить пикет чтобы показать русским — оккупация их не устраивает.

Томми подумал — какая к черту оккупация? Вот в Ольстере — там и в самом деле оккупация! Блокпосты на улицах, бронетехника, полиция на бронированных джипах. Пешие патрули, на улицах британцы выходят не меньше, чем отделением, — иначе убьют. Разделенные районы, дети, закидывающие камнями. Все знают, где твой район, где чужой. Одна женщина родила от британского солдата — «психопаты»[95] ворвались в роддом, застрелили и ее, и солдата, а ребенка, которого оставили в живых, семья женщины отказалась забрать, потому что он — нагулянный от британца ублюдок. Другая девушка по слухам переспала с британским солдатом — за это ее жестоко избили и пустили по кругу, а родители отказались подавать заявление в полицию. Здесь же нет ни блокпостов, ни следов от пуль на стенах, ни муралов с угрозами и изображениями «героев» сектариальных войн, ни битых стекол, ни следов от взрывов. Черт, тут и русских-то нет — за все время они не видели не то, что танка — ни одного русского солдата в форме не видели. Какая это оккупация? Что вы что знаете про оккупацию, идиоты чертовы?..

Но он промолчал.

— Как только появится советский кортеж — вы трое в рядах протестующих перегораживаете дорогу, бросаете листовки и зажигаете вот это.

Колдфилд достал из кармана что-то похожее на охотничью спичку, чиркнул об коробок (коробок тут был не как в Англии, настоящий[96]) и отбросил от себя. Хлопнуло — неожиданно резко и громко, все вздрогнули.

— Похоже на выстрел, правда?

…

— Как только услышите хлопки — вы двое со своих позиций начинаете стрелять.

— Стрелять в кого? — спросил Томми

— Без разницы в кого. В полицейских, военных, студентов. Плевать в кого. Главное, чтобы потом подумали, что это охрана русского секретаря открыла огонь по протестующим. Как отстреляете по два десятка патронов — отход. Винтовки забрать с собой, нельзя их оставлять. Вот точки сбора…

…

И вот — Томми оказался на крыше одного из старых пражских домов, на чердаке. Он целился из винтовки — и то, что он видел в оптический прицел, ему не нравилось.

Сильно не нравилось.

Он был одним из тех, кто вырос в обстановке ненависти и вражды, и ничего, кроме секториального противостояния он не знал. Да, он был лоялистом, в то время как боевики ИРА были сепаратистами, но если честно, между ними почти и не было никакой разницы. Одни были за Англию, другие за Ирландию, одни распевали «Шон Ван Вахт», другие — «Я родился под Юнион Джеком», но при этом все они утверждали свое право на эту землю, эти дома, это море и это небо одними и теми же, жестокими и преступными способами. Они жгли, пытали, убивали — и за несколько лет мирный, почти идиллический уголок старой Европы превратился в настоящий ад, где безработица тридцать пять процентов, где нет ни одного целого окна, и где каждый, кто выходит из дома утром, не знает, вернется ли вечером. Насилие уже перестало иметь всяческий смысл, там просто — едет, например, по улице машина, заметили кого-то чужого — вышли, избили, помочились на него, проломили голову — это с каждым может быть. Он сам попал примерно так же — они с приятелями ехали по улице в поисках развлечений, увидели незнакомого и неправильно одетого человека — вышли и проделали с ним все о чем говорилось ранее. Мужик этот оказался гражданином США, а так как Мэгги было не с руки ссориться ни с Рейганом, ни с Прайсами[97] — отдали приказ показательно найти и покарать. Полиция их нашла в два дня, потому что она и до этого про всё знала, только раньше закрывали глаза, а теперь не стали. Вот он и получил восемь лет за жестокое насилие и был отправлен в Кэш, а потом его спросили — не забыл ли он, что служил снайпером на Кипре на линии разделения. Он сказал, что не забыл и вот, оказался здесь.

И он думал — какого черта он должен стрелять по этим людям? Если бы ему сказали стрелять по копам — он бы стрелял, но по людям-то — какого хрена? Чтобы и здесь было так же, как там, у него на родине? Какого, б… хрена?

Через прицел он видел, как взяли Барни… он должен был стрелять — но стрелять не стал. И докладывать не стал. Это стало для него последней каплей…

Томми встал на чердаке, чердак был старый, высокий, можно было встать в полный рост. Перед тем, как идти на дело, им раздали документы прикрытия и деньги на случай, если придется уходить поодиночке, — и это было ошибкой. Вообще всё это было одной огромной ошибкой, потому что люди, выросшие на улицах Белфаста или Ольстера, независимо от того, к какой группировке они принадлежат, с детства сами привыкают принимать решения и во всякую патриотическую белиберду не верят.

Немецкий он знает неплохо. Граница тут скверная — пройдет, затаится. Потом — уйдет куда-нибудь в Голландию, там сменит документы. Или свалит в Латинскую Америку, может быть, в Уругвай. Там, говорят, полно таких, как он.

А работа?

Да пошли они в ж…

Бросив последний раз взгляд на свою позицию и на подвешенную на шнуре винтовку — Томми пошел на выход…

…

— Он раскололся.

Николай топтался возле автобуса, чувствуя, как уходит время, — в Афганистане они раскололи бы пленного в момент… впрочем, были и такие, которые не кололись, хоть режь их на куски… Но были способы и для таких. Например, свиная тушенка с нарисованной на крышке свиньей…

Но он не знал, что волки контрразведки, к которым относился и Басин, колоть умеют ничуть не хуже, чем он. А даже лучше.

Выбрался и старший группы, которая обеспечивала безопасность, — усы, черные очки, явно не средней полосы загар. Посмотрел на часы.

— Двенадцать минут. Два снайпера. Успеем нейтрализовать — вся эта шпана на мосту не опасна. Коваль! Две группы по три человека.

— Я пойду!

Старший группы посмотрел на Николая, как будто тот сморозил глупость.

— Сиди, наружке нечего вмешиваться.

— Он Афган прошел, — резко сказал Басин, — профессиональный снайпер. За речкой он духов положил больше, чем ты издалека видел!

Старший группы, хоть и мог послать нах… даже генерала — решил не ссориться с полковником госбезопасности. У этого решения была и обратная сторона: если что пойдет не так, можно часть вины свалить на посольских.

— Коваль! Этого с собой берите!

…

— Ты где служил? — спросил Коваль Николая, когда их Волга рванула по пражским улицам, нарушая все правила, какие только были.

— Джеладабад.

— Снайпером?

— Первая категория.

Видимо, Коваль что-то почувствовал, заткнулся и серьезно сказал.

— Встаешь в хвост. Смотри, кого нас не подстрели.

— Мне нечем.

Коваль хмыкнул, достал «Макаров».

— На.

Их Волга — влетела в пражский дворик, остановилась с визгом тормозов. Николай подумал, что если до того снайпер их не просек — то теперь то уж точно.

Трое — включая и водителя — вооружившись АКС-74У — рванули к дверям, Николай осмотревшись, заметил что на этом доме есть пожарная лестница на торце как и на всяких старых домах — и направился к ней.

Поднявшись, он подумал — снайпер может ждать прямо у окна, и если он ввалится сейчас, на этом сказочке и конец… Скверной сказочке, надо сказать, только вот другой не было…

…

Много лет назад, Япония. Додзе где-то в Токио, сидящие в позе Лотоса ученики, перед ними учитель — и один из учеников, громко читающий вслух книгу…

Хотя само собой разумеется, что самурай должен всегда почитать Путь самурая, может показаться, что мы все относимся к нему беспечно. Посему, если кто спросит: «В чем заключается истинное значение Пути самурая?», то человека, который сумел бы тут же дать ответ, встретишь редко. Так происходит потому, что ум наш не готов к этому заранее. Из этого и проистекает наше невнимание к Пути.

А сие невнимание — опасно.

Путь самурая сокрыт в смерти. Когда дело доходит до выбора, где третьего не дано, — выбирай смерть, не колеблясь. Это — не самое сложное. Будь точен и решителен, ибо говорить, что умереть, не достигнув своей цели, означает умереть недостойно, способны лишь легкомысленные софисты. Под давлением выбора между жизнью и смертью вовсе не обязательно добиваться цели.

Все мы хотим жить. И по большей части мы выбираем для себя лишь то, что нам по душе. Однако продолжать жить, не достигнув своей цели, — это трусость. Это будто идти по тончайшей веревке. Умереть же, не стремясь к цели, — смерть недостойная и признак одержимости. Но в этом нет позора. Такова сама суть Пути самурая. Если готовить себя к этому каждое утро и каждый вечер, то тогда воин сможет жить так, как если бы телом был уже мертв; он через муки достигнет свободы на своем Пути. Всю жизнь он будет чист и непорочен и преуспеет в своем призвании…

— Остановись, Сакаро, — сказал учитель, и ученик перестал читать.

Наступила тишина.

Это очень важно — тишина. Учитель никогда не торопился и учил тому же своих учеников. В отличие от менее опытных помощников, которые вели группы, у одного из них был даже черный пояс — учитель ни при выполнении ката, упражнений, ни при спаррингах — никогда не пытался превзойти противника в скорости, никогда не пытался опередить его. Но результат неизменно оказывался один и тот же — противник на татами.

Точность движений, их уместность в данной ситуации, предвидение действий противника — намного важнее скорости. Как говорил сенсей — всегда рано или поздно попадется кто-то, кто быстрее вас.

— Что вы поняли из сказанного?

— Путь самурая — смерть, сенсей.

— Это лишь то, что написано на бумаге.

…

— Путь приближения к смерти не так прост. Большинство людей — кроме разумеется самураев— боятся смерти, хотя она так или иначе неизбежна. Если вы перестанете бояться смерти — вы станете сильнее любого, кто боится. Вот что на самом деле написано в Бусидо. Шагая навстречу смерти — вы одновременно убегаете от нее как бы странно это не звучало.

— А если тот другой тоже не боится смерти, Кудо-сама[98]? — раздается голос маленького гайджина.

— Тогда всё решит поединок. Надеюсь, вашего духа и того, чему я вас учу, будет достаточно, и боги в тот день будут на вашей стороне. Продолжай, Сакаро.

…

На какой-то момент Николаю показалось, что он падает, сорвавшись вниз, но полузабытый прием ниндзя сработал и он вломился в слуховое окно ногами вперед, на ноги же и упав, готовый к немедленному действию. Но на чердаке никого не было, лишь плавали в свете окна пылинки.

Николай увидел натянутый шнур или трос, подошел ближе. Одна из СВД. Он посмотрел номер — все верно, одна из тех самых, которые он отстреливал на охоту.

С силой долбанули в люк, потом еще раз. По пояс, как чертик из коробочки показался автоматчик.

— Стой, стреляю! — завопил он.

— Свои, — ответил Николай. — Нет тут никого.

Охранники, один за другим, забрались на чердак. Старший подошел к окну, зачем-то посмотрел в него.

— А это что?

— Винтовка. Тут висела

— Сам вижу! Снайпер где?

— Понятия не имею. Видимо, ушел.

— Куда?

— Понятия не имею.

Выругавшись, старший достал рацию, высунул антенну в окно.

— Седьмой Удару, Седьмой Удару…

— Удар, принимаю.

— Зашли в адрес, в адресе чисто, прием.

— Тебя не понял, Седьмой, повтори, прием.

— В адресе чисто, есть ствол.

— То есть, снайпера нет, прием?

— Так точно, снайпер ушел, прием…

Вдалеке — треснули выстрелы. Николай схватил незнакомую винтовку, оттолкнул от окна идиота с рацией, прицелился. По карте он помнил вторую снайперскую точку.

В прицеле он заметил движение… человек на крыше в кого-то стрелял из пистолета.

Выдохнуть. Успокоиться…

Со второго раза попал — человек с крыши полетел вниз.

Одной из особенностей ГДР, которой она отличалась не только от СССР, но и от всех других стран мира — было развитое садоогородное движение. В ГДР было до трех с половиной миллионов садовых участков — то есть их имела каждая немецкая семья. Участки были расположены не за городом, а часто в городской черте, то есть каждая немецкая семья, помимо квартиры, имела еще четыре сотки земли, причем часто в пешей доступности[99]. Обычный немец, приходя с работы, вечером шел на свой участок, часто находящийся в 300–500 метрах от дома и там хозяйствовал. Иногда там же и ночевал, а старики даже жили там. Промышленность ГДР выпускала кучу вещей для такого огородного хозяйства, даже были готовые, типовые бунгало для таких участков.

Ближе к середине дня — на Молдауштрассе остановилась машина, не обычная для этих мест, а Волга, из нее вышел хорошо одетый господин. Поднялся по лестнице на второй этаж подъезда, постучал.

Никто не ответил.

Еще раз постучал.

Убедившись в бесполезности своих попыток, он постучал к одним соседям, затем к другим. Наконец, кто-то открыл. В глазах открывшей женщины плеснулся страх, как только она увидела стоящего гостя.

— Извините пожалуйста. Я пытаюсь найти вашего соседа. Вот из этой квартиры.

— Он… на работе.

— В том то и дело. Его нет на работе. Я его сослуживец, беспокоюсь, не случилось ли чего. Может, он заболел?

— Нет… не знаю.

— Когда вы его последний раз видели?

— Вчера… то есть позавчера, вечером. Он … на участок собирался. Кивнул так… приветливо… да.

— А где у него участок?

— Там… совсем рядом, — женщина показала направление.

— Спасибо. Если ваш сосед придет, позвоните вот по этому номеру.

— А…да.

Гость собирался уйти, поморщился.

— У вас тут неприятный запах. Не убираетесь?

Гость спустился вниз, сел в машину. Достал рацию, выставил антенну в окно

— Он уехал на участок. За мной.

Через пятнадцать минут три машины стояли около участка, обычного, как у всех. Немного побледневший председатель товарищества давал пояснения.

— Такой вежливый господин… не шумел никогда. И взносы платил вовремя.

Полковник Штази стоял и смотрел на большую яму, которую кто-то выкопал совсем недавно, опрокинув перед этим клумбу.

— Такой вежливый господин…

Полковник вспомнил: запах!

— Быстро назад! Ганс, Юрген оставайтесь здесь и охраняйте это место.

…

Еще через полчаса — дверь в квартиру была взломана, окна открыты, чтобы выветрился мерзкий трупный запах. Вызванный следователь нудно диктовал протокол осмотра женского трупа, а полковник на лестничной площадке — там не так пахло — допрашивал местного блокляйтера — осведомителя Штази.

— … я и не знала, что товарищ Пиотровски служил у вас. Он представлялся служащим… внешнеторговой организации.

— Вы и не должны были знать. Какие у него были отношения с женой?

— С Аннелизой? Хорошие отношения, они были хорошей парой…

— Когда вы последний раз его видели?

— Три… нет, четыре дня назад.

— Он мог совершить самоубийство?

— Нет… что вы. Нет.

— А Аннелиза?

— Нет… она была хорошей женщиной…

— Она мертва! — закричал полковник. — А вы не выполняете свою работу! Ничего не знаете про жильцов!

— Но как же…

— Явитесь вот по этому адресу, завтра, на допрос.

Полковник потерял терпение и пошел обратно в квартиру, где работала народная милиция. Прикрыл нос платком, политым одеколоном.

— Что тут?

— На первый взгляд, самоубийство, товарищ полковник.

— А на второй!?

— Надо назначать экспертизы.

Полковник прошел к телефону, снял трубку, несколько раз нажал на «отбой».

— Говорит полковник Юргенс, кто на линии?

— Телефонист Еленек, господин полковник

— Этот номер телефона поставить на контроль. Записывать все звонки.

— Так точно.

— Соедините меня… — полковник назвал дежурный номер Штази.

— И еще. Товарищ полковник… вы оставляли сторожок на фамилию Пиотровски?

— Да, что там?

— Экстренная, товарищ полковник. Всем службам.

Твою мать…

— Читайте.

…

Экстренное

Сегодня 30 марта 1998 года, ровно в 12.00 в аэропорт Москау[100]-Лейпциг на автомобиле прибыл неизвестный. Представившись полковником министерства безопасности Хансом Пиотровски и показав служебное удостоверение, он потребовал предоставить в его распоряжение самолет с полным баком и экипажем. Когда ему в этом было отказано, неизвестный, угрожая автоматом, потребовал от сотрудников аэропорта Москау-Лейпциг подчиниться. Получив в свое распоряжение самолет типа Ан-2, неизвестный погрузил в самолет несколько мешков, взлетел и скрылся.

Вместе с неизвестным была женщина, которая так же участвовала в захвате.

Всем военным и гражданским службам принять к сведению.

Либерец — это самый север Чехословакии, а до того Австро-Венгрии, в свое время тут жили одни немцы, которые в 1938 г. цветами встречали вермахт, а в 1945-48 гг. были жестоко изгнаны на территорию Германии. Места эти до сих пор являются депрессивными и заселяются по разнарядке, несмотря на то, что тут есть и добыча полезных ископаемых (в том числе урановые шахты, из продукции которых была изготовлена первая советская атомная бомба), и промышленность, в том числе автозавод ЛИАЗ. Места эти гористые, символом является телебашня на горе Ештед, являющаяся визитной карточкой Чехословакии[101]. Ее видно за многие десятки километров — и именно ее использовал немецкий пилот сельскохозяйственной авиации, чтобы сориентироваться на местности и приземлиться на поле для легкой авиации, которое было расположено прямо около Либереца.

Как и рассчитывал полковник Пиотровски, перехватить их не смогли. Во-первых, потому что воздушное пространство перекрывали по направлению в капстраны, и прежде всего в ФРГ. Во-вторых, Ан-2 не видят радары, он летит слишком низко, а радары настроены так чтобы игнорировать цели со скоростью менее двухсот километров в час — иначе расчеты то и дело будут реагировать на стаи птиц и самолеты сельскохозяйственной авиации, производящие опыление и подкормку полей.

Когда самолет коснулся земли, полковник выдохнул. Самое сложное позади, сейчас надо дождаться кое-кого, дозаправиться и взлететь. Направлением на Австрию, там попросить политического убежища. Учитывая то, с кем он прилетит, политическое убежище ему точно дадут…

Полковник посмотрел в иллюминатор — мимо мелькнули бочки, полосатый конус, пара самолетов, таких же, как у него. Да, надо дозаправиться.

Он сунул автомат женщине, которая была с ним — Ирине Половцевой. Достал из кармана пистолет CZ-83, снял с предохранителя.

— Пойду, поговорю насчет заправки. Смотри за пилотом.

Женщина кивнула. Она сидела на мешках с деньгами и ценностями.

Полковник прошел в кабину самолета.

— Сейчас дождемся кое-кого и полетим в Австрию. Там попросишь политическое убежище. И я дам сто тысяч марок. Западных. Понял?

Пилот кивнул. Деваться ему все равно было некуда.

Полковник прошел назад, отрыл люк и спустился на землю. Посмотрел на небо… низкие, серые тучи, игла телебашни на горе неподалеку… хорошо, погода почти что нелетная. Очень, очень хорошо…

Ирина…

Ирину поймали на нарушении валютного законодательства и спекуляции, ему в руки она попала достаточно случайно. Жена советского генерала заинтересовала его, он думал передать ее в другой отдел, который занимался слежкой за советскими частями, но почему то передумал. Сначала он просто завербовал ее, потом, как это часто и бывало, — отношения с агентессой перешли некий рубеж. И он, к своему удивлению, вдруг понял, насколько пуст и бессмыслен его брак с Аннелизой, и как она ему осточертела.

Для нее эта связь тоже была отдушиной от ее генерала, который ее ни во что не ставил… А потом полковник начал подозревать откуда у его агентессы деньги и ценности. Как-то он спросил ее напрямую — и она нехотя призналась, что уже несколько лет является агентом ЦРУ и передает информацию на Запад. По ее словам, пошла она на это, чтобы отомстить собственному мужу-солдафону и из ненависти к режиму.

И вот тут полковник Пиотровски задумался о побеге.

Он мог уйти в любой момент, но его могла принять только Западная Германия, а этого-то он как раз не хотел. Он опасался того, что и на той, западной стороне есть немало тех, кто сильно обязан своим контрагентам с Востока, или просто опасается, что человек с таким объемом информации о теневых сделках Запада и Востока — перейдет на другую сторону, а там чего доброго, и заговорит. И предотвратить это можно только одним способом. А вот Ирина давала ему возможность уйти к американцам. А американцы будут сильно рады человеку, который обладает таким объемом информации не только о берлинском, но и о боннском закулисье.

Дальнейшее было делом техники. Поняв, что медлить больше нельзя — что-то произошло с мужем Ирины, контрразведка подбиралась все ближе — он инсценировал самоубийство жены, после чего раскопал тайник на дачном участке, забрав несколько мешков с долларами, марками, золотом и бриллиантами. Все это было наворовано или получено откатами во время самых разных сделок ГДР и ФРГ — закупка товаров, поставки гастарбайтеров, размещение мусора и опасных отходов, отмывание денег польской и югославской мафии, спекуляции. Забрав Ирину, он поехал на аэродром и там, угрожая автоматом, угнал самолет. Всё просто.

Вот только надо было еще забрать несколько человек — его попросили (кое-кто из начальства) сделать это. Особой проблемы в этом не было. Он знал, что рейс этот — преследовать и сбивать не будут по определенным причинам. Просто он должен был вернуться обратно — а он там останется…

Дежурным по аэродрому был чех по имени Зденек, работа была — не бей лежачего, сейчас активных полетов не было — только летом тут оживленно, но зарплату платят круглый год. Он сидел и читал книгу, как вдруг совершил посадку самолет желтого цвета с флагом ГДР на хвосте. Зденек сильно удивился, но ничего не предпринял — мало ли. Пилот сам придет, если надо будет.

И пилот пришел. Зденек с любопытством посмотрел на него — интересно, этот немец что, заблудился?

— По-русски говоришь?

— Да.

Лингва-франка в этих местах был русский язык.

— Мне нужна заправка. Топливо. Керосин.

— Понимаю. А вы здесь как оказались?

Вместо ответа — пилот достал из кармана и положил перед Зденеком десять банкнот по сто марок каждая.

— Этого хватит?

Зденек понял что дело неладно. Но чехи издавна предпочитали пассивное сопротивление активному.

— Да. Хватит.

— Тогда иди и делай свое дело.

Зденек пошел к выходу. Пилот — огляделся, вырвал шнур из телефонного аппарата и последовал за ним.

…

Топливо было в стареньком ЛИАЗе-заправщике, они подогнали его к самолету, Зденек привычно кинул шланг и включил перекачку. Из самолета вышла женщина, у нее был автомат Калашникова. Зденеку стало не по себе, но вида он не подал.

Когда заправку закончили, на поле появилась черная Волга. Она ехала прямо по полю, по зеленой траве, и в паре десятков метров от самолета — остановилась.

Полковник вскинул пистолет, но увидев кто выходит из машины, опустил его.

— Это ты? А где все остальные?

— Остальных не будет.

— Что значит не будет? Мне сказали, будет восемь человек. А про тебя ничего не говорили.

— Они провалились. Но все остается в силе. Вместо них полечу я.

— Про тебя не говорили!

Вместо ответа, неизвестный, подойдя почти вплотную, выдернул из кармана пистолет и выстрелил. Это было проделано так быстро, что полковник Пиотровски, державший пистолет в руке — среагировать не успел. Женщина попыталась поднять тяжелый автомат — но он был тяжелым и неразворотистым, и она не успела. Неизвестный пристрелил и ее.

Зденек застыл как статуя. Неизвестный поднял валяющийся автомат и повесил на плечо. Только потом он обратил внимание на Зденека.

— Ты кто?

— Я… я дежурный.

— Самолет заправил?

— Да… да.

— Ну и вали отсюда.

Зденек повернулся и побежал по полю, смешно дергая ногами.

Лейтенант Томас Новак посмотрел на часы, затем поднялся в самолет, посмотрел на мешки, прошел в кабину пилота. Спросил:

— Куда планировал лететь?

— Сказали… в Австрию.

— Сколько тебе обещали?

— Сто тысяч…

— Я дам двести. Взлетай.

Через пару минут — желтый Ан-2 взлетел и, держась под краем нижней кромки туч, неспешно полетел на юго-восток…

Рейн…

Великий Рейн. Река, около которой возникла страна под названием Германия…

Роберт Гейтс прилетел во Франкфурт обычным рейсом, взял напрокат в аэропорту недешевый Мерседес, доплатив из собственного кармана. Сделав пару телефонных звонков с обычного телефона — автомата в аэропорту, он тронулся в путь.

К Рейну.

За порогом громадного франкфуртского аэроузла и модернового, отстроенного во многих местах с нуля Франкфурта — была Германия, настоящая. Если в Америке идентичность — это большие города, то здесь, в Европе — это маленькие городишки, история которых чаще всего в два и более раза длиннее бостонской. Маленькие белые домики, остроносые, потемневшие от времени кирхи, старые памятники и пивные, которым может быть по 200–300 лет. Именно в таких городках — суть Германии.

В одном из них — он остановился. Близость Рейна — а точнее одного из его притоков — можно было определить по более влажному воздуху и следам на стенах.

Ауди Ригера стояла впереди, у памятника конному рыцарю, когда Гейтс припарковался — Ригер пересел к нему. Вид у него был мрачным.

— Зачем тебе это?

— Встреча согласована на высшем уровне.

— Тебе мало проблем?

— Я хочу понять.

Ригер сдался.

— Хорошо, поедешь со мной. Аушенбах сам выразил согласие на встречу, не знаю, зачем ему это…

— Кто такой Аушенбах? На самом деле?

Ригер вздохнул.

— Нельзя убежать от собственного прошлого, как не старайся. Аушенбах — это прошлое.

Гейтс все понял.

— Пошли. Поедем на моей машине. И я должен тебя обыскать. На всякий случай.

— Я только что с самолета.

— Это не имеет значения…

…

Ауди Ригера остановилась в глухом месте, где-то у одного из притоков Рейна. Едва слышно, на грани слышимости шелестела вода — но ее не было видно из-за зарослей. Ригер указал на тропинку.

— Иди туда, он там. Не делай глупостей.

— Уже сделал, — Гейтс выбрался из машины.

Аушенбах оказался стариком, очень невысоким, но крепким и с удивительно молодыми глазами. Он сидел на стуле и рыбачил, рядом была большая сумка. Абсолютно седая, круглая голова, крупные, сильные руки…

— Герр Аушенбах?

Рыбак обернулся. Гейтс заметил у него в сумке с рыбацкими принадлежностями автоматический пистолет.

— Разрешите присоединиться?

— У вас нет удочки, — сказал Аушенбах.

— Я просто посижу.

Георг Аушенбах пожал плечами.

— Американцы странные люди — просто сидеть на берегу и смотреть как ловят рыбу другие. Впрочем, это свободная страна. Присядьте, возьмите плед.

— Спасибо, — Гейтс взял коврик-плед, с наслаждением вытянул ноги. Пошел мелкий дождик, почти пыль.

— В машине у Ригера есть один зонт, — сказал Аушенбах, — можете воспользоваться.

— Спасибо, нет.

Аушенбах пожал плечами.

— Как хотите. Вы ведь специалист по русской истории, верно? — вдруг сказал Аушенбах.

— Верно. И литературы.

— Значит, нам будет проще говорить.

— О чем?

— Вам известно, кто такая Екатерина II?

— Конечно. Русская императрица. Середина и конец 18 века.

— На самом деле, она скромная принцесса Ангальт-Цербская, которая волей судьбы, рока, везения или чего-либо еще — заняла русский трон в Санкт-Петербурге.

— Сама она не считала себя немкой.

— Но ею оставалась. С ее появлением на троне прервалась гнилая династическая ветвь Романовых, и с тех пор в России правили немцы, пусть и обосновывавшие свои претензии на трон происхождением от Михаила Романова.

— Да, и поэтому Николай II пошел на вас войной.

— Этот вырожденец… Речь не о нем, а о Екатерине, основательнице новой династии. Это была умная, я бы даже сказал мудрая женщина. Была в переписке с виднейшими философами Европы, с самим Вольтером. Как то раз она сказала: «царство, разделившееся в себе, не устоит». Это стало для меня руководством к действию.

— Боюсь, что не понимаю вас.

— Вижу, что не понимаете. Операцию, о которой мы ведем речь, начал еще Ален Даллес, но консультантами у него были мы. Офицеры абвера. Мы проанализировали наше поражение и пришли к выводу, оно было заранее предопределено тем, что ни у Германии, ни даже у всей Европы не хватило бы сил контролировать территорию России целиком, а значит, никакая победа не была бы окончательной и мы были бы вынуждены воевать и воевать. Сегодняшнее решение — уничтожить весь мир ядерными ракетами в случае конфликта — еще хуже, потому что оно изначально бессмысленно. Ядерная война будет проиграна еще до ее начала, мистер Гейтс.

— По-прежнему не понимаю.

— Вы понимаете разведку как сбор материалов и вербовку предателей, которые готовы их предоставлять. Но что толку знать что-то про русских, если вы не в силах что-то изменить. Что толку знать про русских даже все до последней мелочи? Наш же проект нацелен на другое. Первая его часть — разложение. Вы думаете, вы, американцы, заплатили взятку в пятьдесят тысяч долларов Юрию Брежневу, сыну генсека для того, чтобы продать им свое зерно? Нет, это было сделано для того, чтобы через эти доллары приобщить его к западной культуре потребления. А сколько марок потратили мы на всяких восточно-германских политиков, чиновников и генералов?

— И полковника Пиотровски. Вам ведь не удалось его вытащить, верно?

— Зачем он нам?

— Разве вам не нужна информация?

— Какая информация? Он был полезен на своем месте, пока гнил сам и вносил гниение в систему. Как от занозы — начинается нагноение. Он распространял наши телевизоры, приемники и автомобили и вместе с ними понимание того что мы, западные немцы — богаче и сильнее. Он отравлял свою землю в самом прямом смысле этого слова, закапывая в нее наш мусор и опасные отходы — а на полученные деньги покупал наши товары и спекулировал ими. Он преследовал честных людей и продвигал наверх в своей системе всяких подонков. И даже своим разоблачением он сослужил нам службу, потому что внес разлад и недоверие.

— Вы его убрали?

— Нет, мы бы его приняли, если бы он долетел. Его убрали англичане, и это было ошибкой. Хотя и несущественной.

— И сколько еще таких Пиотровски существует?

— Мы стараемся чтобы их было больше. Мы не ставим себе целью получение информации — хотя и принимаем ее, если таковую нам предлагают. Но для нас намного важнее искать людей, которые причиняют вред на той стороне — и помогать им причинять вред дальше. Это называется воздействие, мистер Гейтс. Не информация. Мы разрушаем враждебную нам систему изнутри. Помогаем злу вершиться.

…

— Кстати, говорят, что с Пиотровски застрелили какую-то женщину. Не знаете, кого именно?

— Нет. Ну а второе? Вы говорили, что первое — значит, есть и второе.

— Второе… в тридцать шестом нам удалась одна из величайших провокаций в истории. К сожалению, я тогда еще не служил в Абвере. Но слышал рассказы тех, кто служил и имел причастность к той истории. Речь шла о нашей сети в Красной Армии. Сеть в РККА у нас была с двадцатых годов. Это не была дорога с односторонним движением, скорее взаимное сотрудничество. Понятно, что все проходило под контролем Абвера и СС. Когда русские задумали совершить переворот и свергнуть Сталина, мы оценили шансы… не больше 20 процентов, да и то — Россия под контролем военных мало чем лучше России под контролем большевиков во главе с Йозефом Сталиным. Тогда рейхсфюреру СС пришла в голову гениальная идея: больше всего преимуществ Германия получит, если выдаст заговор Сталину. Это и было сделано. Последствия многократно превзошли просчитанные нами даже в самых смелых прогнозах. Сталин поверил — потому что это была правда — и, полностью обезумев, принялся уничтожать собственную армию. Многие из тех, кто воевал с нами в Испании, по возвращении домой получил пулю в затылок — это ведь была и наша, немецкая пуля. Из той же операции растет и пакт Молотова-Риббентропа… право же, если бы герр Гитлер принял решение идти на Восток еще в тридцать девятом, в крайнем случае в сороковом — это могла бы быть и победа. Оглушительная победа.

Гейтс сидел рядом с маленьким, седым фашистом, похожим на Канариса и чувствовал, как тошнота подкатывает к горлу.

— А вы и тут ничего не поняли, — весело заметил Аушенбах, — наряду с поддержкой прозападных элементов — не менее важно поддерживать и их прямую противоположность — наиболее агрессивных и жестоких коммунистов, таких как Сталин. Потому что нет хуже врага для коммунистической системы, чем ее самые непримиримые и жестокие элементы, забывающие о цели во имя максимально быстрого движения к ней. А ведь еще Лассаль предупреждал о казарменном социализме — социализме, при котором всё и вся подчинено интересам государства, но во имя интересов государства забыты интересы простого человека. Сталин уничтожал собственный народ, он уничтожил перед войной сотни опаснейших для нас полковников и генералов с испанским опытом. Мы поддерживали Берию, он был нашим, а не британским агентом, причем он даже не понял, как мы к нему подобрались, к нему и его людям. Если бы не идиот Хрущёв и не брежневская разрядка, русские давно бы взбунтовались против казарменного режима. Я был под Новгородом в сорок втором, я видел, в каком скотском состоянии живут русские крестьяне в их «колхозах» — ни в одной европейской стране я не видел такой нищеты и безысходности как у них. Их правительство приказало отступавшим солдатам Красной армии застрелиться, а крестьянам уничтожить все посевы и скот чтобы те не достались нам. Многие этого не сделали. Я сам лично раздавал спасенный скот из колхоза тем крестьянам. И когда говорят о том, что русские крестьяне обязаны были сдать трех свиней Рейху чтобы забить четвертую — как то забывают то что до сорок первого года у них вообще не было свиней, все свиньи были в колхозе, а колхоз сдавал государству всё мясо, всё, а не 75 процентов. В тяжелейших условиях войны мы оставляли им четверть мяса. У них было понятие «трудодень» — то есть ты работал целый день, но ты не знал, сколько и какая будет оплата на этот трудодень. Если государство заберет из колхоза все — то за твою работу колхоз не заплатит тебе ничего. Ни от одного русского крестьянина я не слышал, чтобы они получили за свою работу часть колхозного мяса. Так что мы, немцы, несли для этих людей благо, а не зло — понятно вам?!

— К чему вы это говорите?

— К тому что мы знали и знаем о брожении в офицерской среде. Мы знаем о том, что произошло в Москве пару лет назад, когда погиб секретарь Горбачев. Мы знаем о том, что офицеры, прошедшие Афганистан, задаются вопросом — почему все так несправедливо, почему бонзы строят дачи, а солдатам не хватает денег на инвалидные коляски. Почему чиновники живут всё лучше, а простые люди всё хуже. Мы знаем и будем поддерживать заговорщиков, желающих навести в стране порядок, потому что порядок для них — казарма, а справедливость — это когда у каждого есть ровно столько, чтобы выжить — но не больше. Мы будем поддерживать и тех, и других. И неважно, кто в итоге победит. Главное — что царству разделенному изнутри, наступит конец. Как сказала одна умная немецкая женщина.

Гейтс встал.

— Я не согласен с вами.

— Чем же?

— Тем, что. как и казарменные социалисты, вы забыли главное — цель. Мы боремся за свободу, вы множите угнетение. Мы на стороне добра — вы умножаете зло, как сами и признаете. Вы нацист и негодяй, Аушенбах.

— Между прочим, — заметил Аушенбах, — я несколько лет жил и работал в США, когда помогал создавать ЦРУ. Сам президент Трумэн жал мне руку. Операция Скрепка, слышали может быть?

— Слышал. В истории моей страны есть гнусные и позорные страницы, и это одна из них. В истории вашей страны их намного больше. Вы так и не поняли, почему проиграли тогда. Вы проиграли потому, что несли зло всему миру. Вы создали цивилизацию пыток, рабства и смерти.

— Нет, — сказал Аушенбах, — это вы не поняли. Задача уничтожить Россию стоит на повестке дня европейской цивилизации как минимум двести лет. Мы попытались. Вы не дали нам. За это рано или поздно вам предстоит жестоко расплатиться. А теперь, мистер Гейтс, не будете ли вы столь любезны. Я рыбачу, и это один из моих немногих выходных за последнее время. Если вы, конечно. не хотите сделать что-то еще.

Гейтс посмотрел на Аушенбаха. На молодых туристов-кемперов на том берегу, которые уже не бегали и не бесились — а стояли и наблюдали за ним, и кое-кто с оружием. И сказал.

— Когда-нибудь, Аушенбах. Не сегодня. Но когда-нибудь.

WEREWOLF 2019–2022

На самом деле это не совсем так.

Это правда. Только в Африке Штази в той или иной мере советничала в 20 (!!!) странах. Существовал вполне легальный рынок гастарбайтеров в соцлагере, например африканцы ехали в ГДР, а Польша принимала вьетнамцев.

Костюмы нашим олимпийцам шили действительно в ГДР. Первоначально заказ выполнила фабрика Большевичка, но кто-то из организаторов Олимпиады-80 посмотрел на примерку, выругался, и сказал что похоже на концлагерную униформу. И срочно закупили партию костюмов в ГДР.

Вполне могло быть и так — это сигнал для наружников «я свой» правда не слишком профессиональный, потому что одинаковые значки может заметить и контрнаблюдение.

Немецкая военная разведка пришедшая на смену Абверу.

Проблема наркомании и наркобизнеса — возникает в 60–70 годы. Хотя употребляли и раньше — в Великобритании например, в ХIХ веке полстраны сидело на ланданиуме. Употребление марихуаны началось в США в 20-е ее ввозили из Тихуаны как замену запрещенному алкоголю. До того в США наркомания была только в среде китайцев, курящих опиум. Но массовое употребление началось в Сан-Франциско, находящемся почти на мексиканской границе и ставшем столицей движения хиппи. В Европу наркоманию принесли те же хиппи, а наркобизнес начался с того, что в 70-е было запрещено продавать наркотики в аптеках. До того зависимые вполне легально могли отовариваться в аптеках небольшими дозами, которые выписывали врачи.

Насвай — это табачная пыль с маслом и чем-то едким (известь, куриный помет), ее берут за губу и табак всасывается в кровь. Результат употребления — рак желудка, губы, пищевода, язва…

Промедол был на строгом учете, были случаи отправки в дисбат или под суд за употребление промедола.

Почему Грузия? Автор выделяет три причины 1. Очень высокий уровень жизни, позволяющий тратить деньги на наркотики. 2. В отличие от Средней Азии — старшие утратили контроль над молодежью, разрушилась община. В той же Киргизии выращивали опий, и рядом была Чуйская долина, но эпидемии наркомании не случилось. 3. Рядом Турция, в которой и сейчас легально выращивают большую часть опиума для мировой медицинской промышленности. Видимо, зараза попала оттуда.

Грузия в 80-е была единственной советской республикой, где использованный шприц можно было найти даже в туалете ЦК Компартии. Употребляли милиционеры, комсомольцы, рабочие…

Копия слов Сталина. До войны как-то Василий Сталин сообщил сводному брату Артему Сергееву под большим секретом, что когда-то папа был грузином…

Олдридж Эймс на тот момент был начальником внутренней контрразведки ЦРУ, по должности именно он должен был ловить предателей, сам при этом, будучи предателем. В общем, классика — а кто усторожит сторожей самих?

Информация подлинная. Хэтэуей первым придумал повесить взрывчатку на беспилотник, этим он намеревался наносить удары по советским солдатам в Афганистане. Кстати, скорее всего, именно этот проект подсказал Осаме бен Ладену как устроить 9/11.

Разведслужба Муаммара Каддафи, специализирующаяся на поставках оружия и обучению революционеров (террористов). Исламский Коминтерн. Конечная цель мафабы — спровоцировать всеобщее восстание как минимум на Востоке.

Это правда. По воспоминаниям контрразведчиков — каждый раз, когда им надо было подпоить кого-то, кого они подозревали в предательстве — они шли за санкцией лично к Андропову (пьянка в рабочее время) и объясняли, что это надо и иначе никак.

Вопреки множеству книг и статей — отдел ликвидации, в котором работали такие, как Судоплатов и Майрановский — был ликвидирован при Хрущеве вместе с политическим решением отказаться от применения подобных методов. Ликвидаторы остались в ГРУ, были такие люди и в КГБ — но структуру специально под них не создавали.

Это правда. Восхищались Гитлером не только в Афганистане, поклонниками Гитлера были Анвар Садат, Саддам Хусейн, Пьер Жмаэль.

Это действительно было, правда, в реальности приговор был мягче. Этот инструктор ЦК имел право выдавать специальные документы, по которым грузы шли через таможню без проверки.

Реальный образец, разработан Драгуновым в начале 80-х. Армия не пошла на перевооружение, но его потом снабдили складным прикладом и получилась СВДС — для десанта. На самом деле — винтовку Драгунова не модернизировали потому что в конце 80-х планировалось снять с вооружения все оружие под 7,62*54 и принять новые комплексы под патрон 6*49.

Надо сказать, что Брежнев охотился честно, никак не по привязанной свинье. Понятно что была прикормка — но она во всех охотоведческих хозяйствах бывает. А стрелял Брежнев мастерски.

Про это не вспоминают, но у моджахедов была агентура и среди советских офицеров. Э. Абдуллаев упоминает про расстрел двух советских офицеров, работавших в МО Афганистана и оказавшихся предателями.

Это Славомир Петелицкий, в реальности основатель «Войсковой единицы ГРОМ», которая считается лучшим подразделением спецназа стран Восточной Европы. ГРОМ старше, чем считается, его предшественником можно считать сформированную Петелицким оперативную группу для защиты аэропорта Варшавы и польских посольств на Ближнем Востоке. Как известно, через Польшу шла эмиграция советских евреев — и террористы выступали с угрозами совершить теракт в варшавском аэропорту или похитить польских дипломатов из мести.

Уже в те времена была контрабанда — поляки закупались более дешевыми и качественными товарами в ГДР. Тем более они там были — Польшу с семидесятых терзал кризис и ее магазины были намного беднее…

ВМРО — временная македонская революционная организация, первая современная террористическая организация в мире. Они сражались за присоединение Македонии к Болгарии с чем были не согласны греки, сербы и турки.

Болгария конфликтовала с Сербией за Македонию. Потому-то оба раза во время мировых войн Болгария оказалась в противоположном от нас лагере — и проиграла в итоге.

День освобождения от османского ига.

В Польше милицейские машины имели немного не такую как у нас раскраску — вместо синего цвета как у нас поляки использовали светло-голубой.

В Польше была такая марка грузовиков, не путать с нашими автобусами.

Згожелецкий или Герлицкий договор — был подписан между ПНР и ГДР, не в интересах ГДР. Подвергался резкой критике ФРГ, затем было принято решение о «принятии» восточной границы. С момента вступления Польши в ЕС потерял актуальность. Границы в тех местах больше нет.

Аллюзия на популярные сигареты, которые в армии давали в пайке. Там на пачке был нарисован охотник с ружьем на утиной охоте, вот их и прозвали «смерть на охоте».

К.У.ЧЕРненко.

Так иносказательно определялись дойчемарки в объявлениях

Редкая польская снайперская винтовка на базе АК с помповым перезаряжанием.

Виндобона — «топовый» поезд железных дорог ГДР, маршрутом Берлин-Прага-Братислава-Вена. Наподобие нашего ЭР-200 курсировавшего между Москвой и Ленинградом. Назван в честь первого поселения первобытных людей на месте современной Вены. Его всегда водили самые скоростные локомотивы. Отменен с декабря 2014 года (и жаль).

Сертификат конечного пользователя.

Крупный транспортный узел на границе Чехии, Словакии и Австрии, регион Южная Моравия. Сейчас большая часть жителей региона работает в Австрии.

Считается, что прародительницей чехов была благочестивая королева Либуше. Сейчас уже выяснено, что практически все исторические персонажи, созданные т. н. народными будителями и древние манускрипы — фальшивка. Но дело свое они сделали. В сущности, нация чехов родилась из славянского субстрата в ходе противостояния с немцами. Если бы не немецкое давление, то и чехов бы никогда не было. Странно но сейчас почти аналогичный опыт повторяется на Украине — из ничего создается нация под внешним давлением.

Ничего не узнаете? Именно тот факт, что большинство населения СССР были крестьянами или людьми с крестьянским менталитетом с 1917 и по 1991 годы — и привело к тому, что марксизм-ленинизм потерпел крах. Ленин попытался адаптировать теорию марксизма под крестьян — но не преуспел.

Кстати говоря, между ГДР и ФРГ не было такой уж непроницаемой стены. Во-первых, можно было позвонить, причем с любого телефона. Во-вторых, в ГДР в специальных магазинах продавали товары ФРГ, причем за восточные марки, просто дорого. В-третьих, можно было отправиться к родственникам в гости.

Группа гражданского действия — боевые группы лоялистов квартального типа. Самооборона, но не только. Играли немалую роль в секторальном (между кварталами) насилии.

Тайный язык ирландских бродяг и воров. Считается, что в мире есть примерно 80000 носителей этого языка, представляющим собой смесь ирландского, английского и придуманных слов, часто полученных путем простого переставления слогов.

Глава компартии Италии.

Это действительно было так. Ижевск пришел к этому еще в семидесятых, на Западе эта практика стала массовой лишь тридцать — сорок лет спустя. Именно поэтому — в те времена в Ижевске решались и успешно решались технические и организационные задачи, которые сегодня сочли бы нерешаемыми.

И это правда. Умняшкин — главный конструктор автозавода.

Сейчас этот завод полностью разграблен.

Такая же развилка стояла и перед Горбачевым в самом начале Перестройки. Горбачев принял решение взять кредиты на Западе, но на эти кредиты закупить оборудование для производства товаров группы А — производство средств производства, в точном соответствии с Марксом. Это было одно из роковых решений Перестройки. Если бы было принято решение все силы бросить на потребительские товары — группу Б, то вполне возможно, успели бы запустить новые производства и частично решить проблему дефицитов, а значит — и снизить накал страстей.

Николай Иванович Сапожников, на тот момент — заведующий отделом оборонной промышленности Удмуртского обкома КПСС, кандидат на должность первого секретаря Ижевского горкома КПСС (то есть по нынешним меркам кандидат в мэры Ижевска).

Тогда это так и было. Более того — Удмуртия была намного лучше обеспечена продуктами питания по разным причинам.

Там действительно собирались делать тяжелые мотоциклы, причем рассматривался вариант с роторным двигателем. Но потом хватило ума — передать под производство Оки. Мотоциклы в СССР покупали при невозможности купить машину.

Сейчас Долгий мост — это мост у ИжГЭТ, но тогда это был мост у переулка Интернациональный к восточной проходной Ижстали. Он выходил на улицу М. Горького, там был богатый 4-й гастроном и кафе «Спутник» — культовое место с дешевыми и вкусными пельменями.

Это правда, Удмуртрыба так и начиналась. В Удмуртии всегда было много сыра — его покупали по два — три круга, те кто в командировки приезжал (в других городах сыра не было месяцами), и рыбы

Не совсем так. Устинов был. Но основные вопросы решались Белобородовым с Косыгиным — они были близкими друзьями, многолетний советский премьер не скупился для Ижевска, ни на фонды, ни на задачи.

Как автор относится к таким проектам? Отрицательно — как практика показала, у созданных с нуля городов есть проблемы и немалые. Разумнее было бы построить еще один район близ любого уже имеющегося города, чем строить в чистом поле.

Татарский общественный центр.

Сейчас понятие «выбросили» понять сложно. Тогда у торговли были «базы» на них хранился товарный запас и торговле было выгодно не ускорить товарный оборот, а замедлить его, чтобы разворовать дефицитные товары, списать по усушке-утруске и присвоить иным образом. Но если в город приезжало начальство — товарные запасы массово «выбрасывали» на прилавки. Это и чтобы народ был доволен и на случай если начальство зайдет проверить наличие товаров в магазине.

В конце 80-х снимали фильм «Афганский излом» с дико популярным исполнителем роли комиссара Корадо Каттани Микеле Плачидо. Снимали в Таджикистане, и там же в это время произошли первые исламистские массовые беспорядки. По воспоминаниям, Плачидо в ту ночь пил в номере, а потом сказал: «У вас тут круто, Сицилия и рядом не стояла…»

В Ижевске в то время был полк СМЧМ, который специализировался на охране оборонных производств, в нем проходили срочную службу вместо армии. Попасть туда было большой удачей. В 90-е он был расформирован.

Автор те времена еще не застал, но по рассказам родственников Ижевск действительно отличался низким уровнем бытовой преступности. У Ижевска никогда например не было «нахаловок» — пояса самовольных построек, не слишком распространено было и подростковое хулиганство — оно было, но не сравнить с той же Казанью или южными городами.

В оригинале слова С. Джобса

Интересное наблюдение. Автозавод в Ижевске строили при Хрущеве. При том что он был меньше Камаза — денег почему то хватило еще на целый городской район со всей основной инфраструктурой. При строительстве Камаза — вся социалка и просто жилье финансировалось по остаточному принципу. И Набережные Челны сумели возвести нормальный набор инфраструктурно-бытовых предприятий только сейчас, только сейчас этот город стал предоставлять обычный для города такого размера набор благ жителям. Причем во многом — усилиями частного бизнеса. О чем это говорит? Два варианта и оба невеселые. Либо при Брежневе государство уже не имело достаточно средств, и хватало только на самое основное. Либо — что-то изменилось в начальственных головах, и если при Хрущеве еще верили, что главное — человек, то при Брежневе старались сдать побыстрее, а как люди будут жить — пофиг. Там ведь на самом деле лифты годами без дверей катались. Один кинотеатр на город — и потом не надо удивляться, что подростки сбиваются в стаи и идут бить.

Самое высокое здание, построенное в Праге в то время — 88 м. Первоначально для размещения советского командования, потом просто отель класса люкс. Заказан министром обороны Чехословакии, причем есть интересная символика. Например, лестница на входе в 44 ступени — соответствовали 44 генералам чешской армии. Сначала работал как «Дружба», потом, еще при Хрущеве был переименован в «Интернационал». Существует и работает по сей день, причем многое из оригинального убранства сохранилось.

Похож на сталинские высотки и «Дом науки» в Варшаве.

Ваз 2108.

Что интересно. Пивзавод в Ижевске старый, еще дореволюционный и его марка сейчас — Гамбринус, и точно так же называется самое известное чешское пиво.

Сейчас есть даже международный трамвай — в некоторых местах между Германией и Францией ходит. Но тогда это было внове, как и отдельные скоростные трамвайные линии — тут советские планировщики опередили Запад на 20–30 лет.

Это правда, так и планировалось.

Марина Цветаева в Праге жила на Шведской 51/1373 в районе Прага-5. Этот дом сохранился до сих пор. Что интересно, памятную доску на нем установили только в 1989 году по приказу Вацлава Гавела, первого демократически избранного президента Чехословакии. Сам Гавел был писателем и не мог не знать про Цветаеву.

Для тех кто не понял всей пикантности ситуации — в СССР Марина Цветаева считалась неодобряемым, хотя и не антисоветским автором, ее издавали, но ей самой лучше было не интересоваться. В. Высоцкий, когда ездил в Набережные Челны на гастроли — нелегально рванул в соседнюю Елабугу, нашел на кладбище могилу Цветаевой и возложил цветы.

Это ему принадлежат слова «люди я любил вас, но будьте бдительны». Кстати на значке чешского комсомола было написано «Построить свою Родину».

Фигура немалая, руководил заводом более 20 лет. Именно во время его директорства, в то время как ТОЗ рухнул — Ижмех не только не рухнул, но и значительно нарастил объемы производства, освоил новые изделия, наладил экспорт в США, причем под прямой контракт с Ремингтоном. Один сюжет — он ввел премии за освоение новых изделий для конструкторов и технологов. Когда освоили семейство помповых и полуавтоматических ружей, бухгалтерия пришла и сказала — премии слишком большие, больше чем директорские, надо бы убавить. Чугуевский ответил: «Выплатить до копейки».

На самом деле, он еще на 20 лет старше, металл на этом месте стали лить с конца 18 века.

Историю эту рассказывать долго, действительно изначально этот завод должны были эвакуировать на Урал. К 1941 году в т. н. Соцгороде построили большое количество нового жилья, но пока не заселили. И когда комитет по эвакуации об этом узнал — станки и повернули на Ижевск. Вообще эвакуация изменила в городе очень многое.

Не знаю кто это придумал, но тогда трудовые соревнования были реальностью и страсти кипели почти футбольные. И соревнование-то было «в дело» — кто даст лучшее качество, кто быстрее выпустит новое изделие, кто больше построит жилья для рабочих. Первое мая было негласным смотром, там не просто шли с флагами, на стадионе были шествия рабочих, везли на открытых платформах новые изделия, несли лозунги. И это были не слова, реально проводилась гигантская работа, люди болели за дело. Где это всё сейчас?

Сейчас и тот и другой разрушены.

Поляков, первый директора ВАЗа отличался деструктивным стилем руководства. Например, он постоянно менял техзадания, опираясь то на одну, то на другую иномарку, как образец. В итоге на несколько лет задержали освоение новых моделей АЗЛК, ЗАЗ, УАЗ.

На тот момент министр культуры СССР.

Это правда. Новые модели на ЗАЗ и АЗЛК были готовы еще в середине семидесятых, но их фактически придерживали в угоду ВАЗу.

Реально снятый фильм, критиковавший состояние дел на АЗЛК.

В реальности в 1986 году Поляков был снят с должности и заменен Коломниковым, после чего проекты, остановленные ввиду одиозного стиля работы Полякова, начали ускоренно ставиться на конвейер. Но было уже поздно.

Про это практически никто сейчас не помнит, но в 80-е — могла разразиться большая война в Латинской Америке. Началось все с конфликта Аргентины и Чили за острова в проливе Бигл, возле которых предположительно были крупные запасы нефти. Конфликт этот тянется с 1904 года, стороны передали его на рассмотрение международного трибунала в Великобритании, который в 1978 году вынес решение в пользу Чили. Тогда диктатор Аргентины отказался признавать результаты трибунала и начал готовить военную операцию по захвату островов. В свою очередь — Чили начала готовиться к войне с Аргентиной. Операцию удалось остановить, когда десантные корабли уже вышли из гаваней благодаря вмешательству Папы Римского. Он же и составил новый трибунал, который подтвердил принадлежность островов Чили, но предоставил Аргентине права на воды вокруг них. Галтьери запомнил обиду от Великобритании и через год с небольшим напал на Фолкленды. В свою очередь Бразилия в то время готовилась напасть на Аргентину, а Парагвай — на Бразилию.

Дом Ленинградской торговли.

Это правда. По воспоминаниям очевидцев, первое что они увидели, когда прибыли на место катастрофы — рассыпанные по снегу апельсины. Командование флота, будучи в хорошо снабжаемом Ленинграде — перегрузили самолет накупленным барахлом, при взлете — груз сместился и самолет потерял управляемость. Командир воздушного судна до этого подавал жалобу, что его заставляют взлетать с перегрузом, но на нее не обратили внимание.

Издание Генштаба, секретные

Это правда, Набережные Челны строились под контракт с Мерседесом, а то что мы знаем как Камаз — должно было стать новым грузовиком ЗИЛ.

Федеральный судья Вуд был застрелен из снайперской винтовки палачом мафии по имени Чарльз Харрельсон — он был пойман и умер в тюрьме. Дело это примечательно тремя моментами. Это было первое из трех убийств федеральных судей США в 20-м веке. Харрельсон признался и в убийстве Кеннеди, но информация не нашла подтверждения. И третье — сын снайпера Харрельсона стал тем самым Вуди Харрельсоном, известным актером, сыгравшим например в «Настоящем детективе». Из троих детей киллера двое стали известными актерами.

Эймс и был тем кротом, кто не знает. Начальник внутренней контрразведки ЦРУ, именно поэтому он смог получить всю информацию об агентурной сети ЦРУ. Под предлогом охоты на крота, он получал всё новые и новые файлы на агентов и передавал их КГБ.

Заместитель директора по операциям.

Джордж Тенет действительно начинал карьеру в Сенатском комитете по разведке. В 1995–1997 году он был заместителем директора, а с 1996 по 2004 годы — директором ЦРУ. Позже, он был признан главным виновным в том что ЦРУ проморгало события 9/11. Но по факту его сделали козлом отпущения — во времена Билла Клинтона он не принимал Теннета месяцами и совершенно не интересовался разведкой. Забыли так же и про то, что при Теннете впервые появился вооруженный ракетой беспилотник, и спецгруппа в Узбекистане уже готовила убийство Бен Ладена, просто не хватило времени.

В 1993 году Гаррисон был командующим офицером в Сомали, когда попытка захватить генерала Айдида привела к бойне на улицах Могадишо. Сложно сказать, насколько он был виновен в этом — это была миротворческая миссия и у него не было достаточной поддержки с воздуха и бронетехники

Террористическая организация, активная в то время.

Помимо прочего, 10-ая группа спецназа формировалась изначально в Европе и в ней было много не американцев. Например, в ней заканчивал службу майор Лори Терни, гауптштурмфюрер СС, финский солдат и руководитель особой диверсионно-разведывательной части, воевавшей против СССР во время ВОВ.

Американская армия базируется на связке офицера и сержанта, которые соотносятся между собой примерно как генеральный и исполнительный директор. Один назначает цель, второй добивается ее исполнения — это то, чего так и не удалось внедрить в советской и российской армии. Сержант — это не очередное, а целая система званий, существуют сержанты равные по должности генералу; в любой американской воинской части любому офицерскому званию соответствует сержантское — и каждый офицер на каждой должности отдает приказы не нижестоящим офицерам (не только им) — но и своему сержанту.

Малоизвестная, но культовая вещь того периода, эти часы носил, например, Стивен Сигал в фильме «Осада». Двойной отсчет времени — есть стрелки и есть экранчик. Можно одновременно видеть реальное время и Zulu time — военное единое.

Это правильное название, потому что это оружие не выпускалось на заводе, а собиралось техниками ВВС из поврежденных и изношенных пехотных винтовок, из нескольких — получался один короткий автомат, часть фурнитуры ставилась новые.

Это правда, шведы были первыми покупателями и AW и Барретт-82. В этом они опередили англичан и американцев соответственно.

Лонг Кэш — известная тюрьма для террористов.

Польша производила ФИАТ и «Полонез» (своей разработки) и имела свой прототип ФСО, не пошедший в серию. Румыния имела завод «Дачия» и производила крайне устаревшие «Рено». Болгария собирала «Москвичи», своей машины не имела.

«Психопаты» — это не диагноз, а сленговое название группы, занимающейся наведением «порядка» на улицах и выискивающее предателей среди своих — то есть издевающихся над католиками же.

В Англии спички выглядят так: они отрывные, плотная бумага, на конце сера. С обратной стороны бумаги — чиркалка, отрываешь чиркаешь — оно горит. Коробки, как у нас, и деревянные спички там редкость.

Чарльз Прайс — посол США в Лондоне в то время, и его супруга Кэрол. Пользовались большой популярностью.

Сама — патриарх, малоизвестное, очень уважительное обращение к пожилому мужчине.

Это одна из причин, почему в ГДР никогда, даже в 1989 году не было пустых полок. Автору, да и наверное не только автору — сложно понять, почему советская власть с маниакальным упорством боролась с подобными явлениями в СССР. Ведь даже при Горбачеве — прошли процессы по борьбе с «помидорными стяжателями» — снос незаконных теплиц и суды над теми, кто выращивал в них помидоры — и это при том, что помидоров не было. Человек, имеющий квартиру в городе, по закону не имел права на дом в деревне, даже если он достался по наследству и это при том, что деревни пустели и молодежь валила в город. Ходили и смотрели, чтобы в дачных домиках не было утепления и печки. Видимо, в этом безумии проглядывает политика раннего СССР, когда власть пыталась сделать человека полностью зависимым от государства даже в вопросе обеспечения продуктами питания.

Вообще, изучая политику ГДР, нельзя не прийти к выводу, что она во многом была более продуманной и человеко-ориентированной, чем политика СССР, и ГДР при большей исторической удаче могла бы пройти путем Китая. Обращает на себя внимание тот факт, что на родине марксизма — марксизм вовсе не отягощали понятием «нестяжательства» и конечным итогом марксизма должна была быть все же богатая жизнь немцев. Там вовсе не ненавидели богатство. Из этого вытекает невеселый вывод — что в России марксизм получил родовую травму в виде откровенной нищеты населения после Гражданской войны и за все последующие годы так и не смог избавиться от ненависти бедных к богатым.

Так действительно назывался аэропорт под Лейпцигом.

Телебашня и отель «Ештед», чем-то напоминающие Останкинскую телебашню — построены на вершине горы Ештед Карелом Губачеком в 1966-73 годах. Признано самой значимой постройкой 20 века в Чехии и одним из «семи чудес Чехии», является символом Либерецкого края.