Я застыл истуканом, тупо уставившись на маман. Ее присутствие было настолько же неожиданным, как если бы посреди деревенского дома появился павлин. Вроде бы не сказочная птица, а все равно павлину здесь точно не место. Вот так и с госпожой Милославской.

Что за хрень происходит? Светланочки Сергеевны тут быть не должно. Она по Воробьевке перемещалась инкогнито. Все тайком, да тайком. И вдруг нарисовалась в доме Виктора, с которым они ещё и в контрах.

Кстати, о Викторе. Дядька стоял у маман за спиной, низко опустив голову. Если Настя готова была госпожу Милославскую сожрать с потрохами, еле держала себя в руках, то дядька выглядел каким-то удрученным. Даже, наверное, расстроенным.

— Сынок… — Эта особа, по недоразумению являющаяся матерью Жорика Милославского, поднялась со стула, раскинула руки и пошла ко мне с явным намерением заключить в объятия.

Честно говоря, не было ни малейшего желания. Даже присутствовало опасение. С чего бы внезапная любовь проснулась. Помнится, в Москве она демонстрировала совсем другие чувства. Но и бежать от родной матери тоже странно. Родственникам хрен объяснишь. А правду я им рассказать не могу. Причем, ради них самих же. Ожидать от Милославской можно все, что угодно. Если она вдруг решит, что Виктор о чем-то в курсе из ее тайной прошлой жизни, представить не могу, какая внезапная блажь может прийти в голову этой маньячке. Но однозначно ничего хорошего.

В этот момент я с удивлением понял, что на самом деле переживаю за всю дядькину семью. Искренне. Меня очень даже волновало их благополучие. Крайне сильно не хотелось бы, чтоб мамочка доставила проблем Виктору, Насте, Машке и Андрюхе. Особенно Андрюхе.

— Мамуля! — С радостью, еще большей, чем демонстрировала Светланочка Сергеевна, бросился ей навстречу, так же распахнув объятия. Чуть не убился по дороге, так торопился ее обнять.

Маман еле заметно вздрогнула. Во взгляде появилась настороженность. Ясное дело, когда сын, с которым она рассталась в сильной ссоре, и которого засунула в пичужкину даль против воли, вдруг демонстрирует подобную любовь… Я бы тоже испугался. Но мне надо было взять инициативу в свои руки, поэтому, хрен ей, а не терпила. Буду вести себя привычным образом. Это там, в машине, когда очнулся Жоржем Милославским, вообще не понимал, что происходит. А теперь то, большой вопрос, кто диктует правила.

Я подскочил к Светланочке Сергеевне, а затем обнял ее, крепко прижимая к груди. Настолько крепко, что она еле слышно крякнула. Как бы не угробить мамочку своей «любовью».

— Что за цирк? — Тут же, пользуясь возможностью, зашипела мне в ухо маман. — Ты меня сейчас задушишь…

— Это очень вряд ли. А жаль… По поводу цирка, вопрос аналогичный. — Я ответил тоже шепотом, и до кучи, чтоб вообще не палиться перед родственниками, громко чмокнул Милославскую в каждую щеку по очереди. Троекратно.

По-моему, она хотела вытереть щеку. Видел, как ее рука потянулась к карману лёгкого летнего пиджака, накинутого на топ. За платочком, наверное. Но тут мешали мои сыновьи объятия, которые я не торопился прекращать.

Светланочка Сергеевна заметно напряглась и попробовала отстраниться. Наивная женщина. Меня, что говорится, понесло.

— Мамуля, — Я ухватил госпожу Милославскую за плечи, немного отодвинул, глядя глаза в глаза. Поворачиваться спиной к змее нельзя, показывать свой страх тоже. Надо гадину гипнотизировать.

— Жорж… Я, конечно, рада твоей реакции, она очень трогательная, не знала, что ты так… м-м-м-м-м… любишь меня, но… это как-то даже неприлично, столь бурно демонстрировать свои эмоции. Ты же не деревенский дурачок. Правда? — Светланочка Сергеевна не подумала в этот момент, что вообще-то находится, как раз, в деревне, и сказанные ею слова могут задеть хозяев дома.

Я заметил, как дядька вскинул голову, посмотрел на сестру с выражением, которое находилось где-то посередине между злостью и возмущением, однако, промолчал. Либо он отличается удивительной выдержкой и терпением, чего я вроде за Виктором не замечал, либо просто не хочет поддаваться на ее провокации. Вот это ближе к истине. Просто назло стерве, игнорирует ее выпады.

— Мамочка, а что ж так неожиданно? Вроде бы не планировались твои посещения. Ты отправила старшего сына, надёжу и опору, до осени. Дяде вот написала, чтоб он тут мне устроил испытание на выживание. За каким чёртом…Ой… прости… Откуда такая радость и благодать? Сама вдруг решила объявиться.

— Соскучилась, Жорж. Представляешь? Я же мать. — Светланочка Сергеевна несколько раз хлопнула своими накрашенными ресницами. Знакомая манера строить из себя бестолковую дуру. Ну, уж нет. Теперь этот номер не прокатит.

— М-м-м-м-м… ну, да…ну, да… Мать…

— Настя, Андрей, — Дядька вдруг резко отмер, посмотрел на меня очень странным взглядом, а потом обратился к жене и сыну. — Давайте, на улицу. Пусть поговорят. Им есть, что обсудить, наверное.

Тетка набрала воздуха в грудь, планируя, походу, объяснить вслух, куда и кто может идти. Из семейства Милославских, естественно. На маман она смотрела так, что, если существует вообще возможность проклятия, то Светланочка Сергеевна будет до конца жизни ходить и на ровном месте спотыкаться. Или покроется язвами. Не знаю, как оно там происходит. Прямо ненависть была в Настиных глазах. Сдается мне, если бы не дядька, летела бы госпожа Милославская с порога этого дома кубарем, не успев его переступить.

— Я сказал, выйти всем. — Тихо, но очень весомо повторил Виктор.

Вот умеет он без крика и скандала сделать так, что все по струнке ходят. Кроме мамочки, конечно. Она в ответ на слова брата, высокомерно усмехнулась. Не поняла даже, что дядька вообще-то таким образом проявил уважение к человеку, который оказался в его доме. Кем бы этот человек не был.

Андрюха тут же развернулся и исчез в сенях. Правда, прежде, перед выходом, успел мне улыбнуться одними губами. Это был жест поддержки, типа того. Настя молча сорвалась с места и выскочила вслед за братцем. Виктор ушел последним. Он не посмотрел ни на меня, ни на сестру.

— Что за представление? — Как только закрылась дверь, маман тут же напряглась, вывернулась из моих сыновьих объятий и отскочила в сторону. — Ты в лучшие времена столь горячей любви ко мне не проявлял. Деревенский воздух так влияет? Знала бы, отправила сюда раньше. Глядишь, вел бы себя иначе.

— Да ладно… — Я тоже отошёл от змеюки, опасаясь, что на меня попадет ее яд. — Странно. Интересно, почему родной сын так плохо к тебе относился… А-а-а-а-а-а-а… Наверное, мне просто не за что любить Вас, Светлана Сергеевна.

— Ты не заговаривайся! Совсем обнаглел. Вообще-то, я — твоя мать!

— Ой, давай только без вот этого: «Мучалась, рожала, дала жизнь…» Хорошо? Очень сомнительная причина для любви, тот факт, что ты — моя мать. Скорее минус, чем плюс.

Милославская замолчала, очень внимательно, пристально, глядя мне в глаза. Такое чувство, что она пыталась за эту минуту увидеть, что творится у меня внутри. Напрасное занятие, конечно. Я и сам этого не знаю.

— Ты изменился… — Выдала она вдруг. Тон у маменьки был задумчивый, философский.

Честно говоря, вообще не парился насчет своего поведения. Настоящую причину один хрен никто никогда не узнает. А даже, если узнает, то не поверит. Это же звучит, как бред.

— Я не Жорж Милославский, а вообще другой человек. Так вышло, что я немножко умер и теперь нахожусь в его теле. — Реально сказал это вслух. Было интересно, как отреагирует маман. Хотя, предполагал, что, скорее всего, никак.

— Началось… А я — царица египетская. Или Элизабет Тейлор. Тоже маловероятно. Слушай, твои закидоны из переходного возраста слишком затянулись. Ну, ладно был сложный период. Ты творил, что на душу ляжет. Замучалась покрывать тебя перед отцом. Сейчас, пожалуйста, хватит нести чушь. Тебе что-то напел Виктор? Оговорил меня? Выставил в плохом свете? На него это, вроде, не похоже. Он в нашей семье — самый главный чистоплюй. По крайней мере, был таким раньше. Люди редко меняются.

Светланочка Сергеевна ожидаемо не поверила моим словам. Это какой-то странный закон равновесия. Хочешь хорошо соврать, скажи правду. Естественно, она решила, будто сынок ей на зло несёт очередную ересь, провоцируя тем самым на скандал. Да уж… Явно у Жорика были не самые теплые отношения с матерью.

Интересно, почему. Я вдруг понял, что за все это время даже не попытался узнать, каким он был, мой прежний владелец тела. Реально. У него ведь по любому имелись привычки, история прожитых лет. Да вот даже сложные отношения с мамочкой. Ее совершенно не удивляет мой негатив. Она только отметила, будто сын стал вести себя более нагло.

— Что ты хочешь, мамуля?

— Зачем приезжал в Воробьевку и приходил к Лиходееву?

Опаньки! А вот это неожиданно. Прямо с места в карьер. Пошла сразу с козырей. Нет, как только увидел Светланочку Сергеевну, сразу понял, она в Зеленухах появилась не просто так. Родственной любви у нее нет. Это странно, конечно, но реально нет. То есть, она понимает, Жорик — ее сын, о нем, вроде как, надо заботиться. Но не более.

Ни к сыну, ни, уж тем более, к брату она не испытывает нежных чувств, чтоб рвануть вдруг в Зеленухи. Захотела проверить как я тут живу? Да ну на хер. Ей это так же интересно, как мне экономическое развитие Гондураса. То есть, никак. Но причина должна быть. Это факт. Маман далеко не дура. Если она приперлась, значит что-то ее сподвигло. Причем это «что-то» имеет очень большой вес. Ну, а после прозвучавшего из уст Светланочки Сергеевны вопроса, все встало на свои места. Но при этом, услышать фамилию Дмитрия Алексеевича я, если честно, не ожидал. У госпожи Милославской такие длинные руки? Или как у волка из сказки. Самые большие уши, самые большие глаза и самые острые зубы. Как, блин, она узнала? Не сам же Дмитрий Алексеевич доложился. Тот вроде сильно о своей шкуре печется.

— Откуда знаешь? Следила? Зачем? Ты вообще должна быть в Москве. — Отпираться глупо. Если она говорит о нашей с главой сельсовета Воробьевки встрече, как о факте, значит, уверена на сто процентов.

— Так вышло, сынок. Приехала, планировала тебя навестить. В Воробьевку заскочила из-за универмага. Купить подарки. А Вадим, пока ждал, заметил, как ты выходишь с Дмитрием. Вернее, с мужчиной. Это я потом поняла, что за мужчина, когда он его описал.

Вадим… Водитель маман. Вполне может быть. Если она велела ему поставить машину в неприметное место, но неподалеку от сельсовета, почему нет. Мог спалить меня. А я просто не заметил знакомую тачку, вот и все. Тут лоханулся, конечно, но теперь уже поздно.

— Подарки, — Я хохотнул, — А что, в Москве выбор значительно меньше, чем в деревенском Универмаге? Странно. Никогда бы не подумал.

— В Москве я не успела.

Ты посмотри. На все у нее готов ответ. Наша беседа начала меня не просто раздражать. Бесить. Я смотрел на холеное, красивое лицо госпожи Милославской и понимал, что на дух ее не выношу. Серьезно. Ни к кому, никогда не испытывал ничего подобного. Да мне вообще по хрену было на окружающих, если честно.

Причем, и это очень странно, даже отдаленно, глубоко в подсознании, Жорж Милославский не питал к этой женщине любви. Я был уверен в данном выводе на сто процентов. Просто мои негативные мысли звучали в его голове правильно. Будто всегда там и были.

— Вот ведь жалость…Так торопилась? Скажи мне, мамуля, — Я подошёл к окну и опёрся пятой точкой о подоконник, сложив руки на груди. — Уйму лет сюда носа не совала, а тут вдруг нарисовалась. Виктор, чтоб ты понимала, ничего мне не рассказывал. Хотя, честно говорю, я просил. Послушал краем уха соседей. Разное говорят. Но что показательно, конкретно про тебя, ничего хорошего. Было ужасно интересно, чем ты успела обосраться перед единственным родственником. А он, представляешь, категорично отказался от подобных обсуждений. Но дело даже не в этом. Ты не была здесь очень давно. И вдруг сегодня столь внезапное решение. В жизни не поверю, что оно возникло из-за меня.

— Ответь сначала ты. Я задала вопрос. Зачем встречался с Лиходеевым? — Светланочка Сергеевна буквально вцепилась в меня своим взглядом. Походу, боялась упустить малейший жест.

В этот момент во мне взыграла спесь, высокомерие, привычка считать себя умнее других. Я вдруг решил, а чего бы и нет. Чего бы не сказать ей правду. Пусть боится. Пусть знает, что со мной больше ее манипуляции не прокатят. То, насколько это было глупо, в тот момент не понимал. Узнал гораздо позже. Нельзя считать себя неуязвимым. Это заканчивается печально. Но в данную минуту, я сильно хотел увидеть на лице госпожи Милославской испуг или растерянность.

— Вспоминали ваше совместное прошлое. Ты понимаешь, о чем я? Оно у тебя крайне впечатляющее..

Светланочка Сергеевна усмехнулась. После моих слов она внезапно повеселела. Это была очень неожиданная реакция. Я как бы рассчитывал на совсем противоположную. Говорю же, маньячка…

— Вот как… Что теперь? Последуют условия? Требования вернуть тебя домой? Снять наказание? Купить машину, которую ты давно хотел?

— Нет.

Сам охренел от своего ответа. Он возник очень внезапно, но был единственно правильным. Я так сильно хотел снова оказаться в Москве. С первого дня приезда в Зеленухи. Прямо голову сломал в поисках пути, как сбежать. А сейчас вдруг понял, что пока ещё не время. У меня тут бизнес намечается. Надо его до ума довести. Сегодняшний день, а точнее его завершение, подтвердил, рассчитывать не на кого. Родители? Папа? Херня все это! Только сам. Матч этот дебильный, опять же. Я точно решил, что подложу свинью и Лиходееву, и Николаичу. Принципиальная фигня. Да и вообще. Рано ещё возвращаться. Нутром чую, рано.

— Странно… — Маман на самом деле была удивлена моим ответом. Она приготовилась отбиваться от требований, а ей тут такой нежданчик.

Светланочка Сергеевна помолчал несколько минут, а потом подошла ко мне. Совсем близко. Так, что я чувствовал от нее запах московской жизни, но какой-то далёкий и приторный.

— Хорошо, сынок… — последнее слово Милославская выделила особенно, — Оставайся. Ты, смотрю, решил, будто совсем взрослый. Независимый. Да? Решил, что можешь меня пугать. Решил, что обладаешь какой-то страшной тайной. Поглядим… И да… Совет. Не надо так безоговорочно верить всему, что говорят. Иногда это бывает вредно для здоровья. Нервы, изжога, несварение желудка. Сам понимаешь…

Она резко развернулась и вышла из комнаты. Дверью не хлопнула. Аккуратно прикрыла. Но мне после ее ухода аж дышать стало легче, отвечаю. Интересно, рядом с домом точно не было машины, когда мы подходили с Андрюхой. Я бы обратил внимания. Не пешком же пришла. Может, Вадим ждёт ее где-то на въезде. Просто не захотела колесить на дорогой тачке по бездорожью.

Буквально следом за исчезнувшей маман появился Виктор. Походу, он был удивлен моим присутствием в доме не меньше госпожи Милославской, которая, в свою очередь, явно не ожидала со стороны сына внезапной любви к селу. Но фишка в том, что я и сам не ожидал. Может, сейчас запал пройдет, и пожалею о своем решении. Не знаю.

— Я думал, ты отправишься домой, в Москву.

Что интересно, дядька не спросил, зачем приперлась Светланочка Сергеевна. Либо знал, либо наоборот, не хотел знать. Кремень. Я бы от любопытства изошелся, а этому хоть бы что.

— Пока не все дела тут закончил. Сами знаете, у нас матч на носу. Как же брошу. Нельзя подводить.

Дядька хмыкнул, будто я сказал очень смешную шутку, а потом кивнул в сторону выхода.

— Идём. Настя ужин накрывает. Ответственный ты наш…

— Жорик… Не спишь? Не спи! Вопрос есть.

— Какой. Говори.

— Почему ты не уехал? Мог ведь уже дрыхнуть в своей Москве.

Мы лежали с братцем на сеновале, тупо пялясь в потолок. Естественно, это не был мой сознательный выбор. В данном случае, речь про сеновал. Исключительно вынужденная мера. В кровати всяко удобнее, это ясно даже дураку, а я искренне, не смотря ни на что, продолжаю верить в свои умственные способности. Даже при наличие прогибающейся металлической сетки, кровать моему сердцу, спине и заднице гораздо милее.

Романтики, которая якобы имелась в ночевке на сухой траве, накушался ещё в первый раз. Если бы не обстоятельства, хрен бы кто меня на этот сеновал затащил. Чесался после прошлой ночёвки весь день. Даже тетка спросила, не нужно ли мне дегтярного мыла. Не знаю, в каких случаях помогает это дегтярное мыло, однако Настя белье стирала два раза, с подозрением косясь в мою сторону. Поэтому уточнять назначение данного продукта не решился. Боюсь, будет очередной стресс для моей и без того израненной Зеленухами психики.

Причина нашей ночёвки на сеновале проста. В углу, безмолвным доказательством будущей алкогольной аферы, топорщился холм из сена, под которым ждал своего часа самогонный аппарат кума Матвея Егорыча. Оставлять его здесь нельзя, по любому надо нести в сторожку. Иначе найдет Виктор и будет нам всем тогда лёгкая, скорее всего, неприятная, но очень быстрая смерть. Поэтому пришлось изобразить для родственников очередной приступ любви к деревенской романтике.

Дело в том, что ночью из дома вдвоем нам не смыться. Один, и то не рискну. Чтоб попасть из моей комнаты в сени, идти надо через спальню Виктора и Насти, а с Переростком, который двигается по любому, даже очень просторному, помещению, как слон в посудной лавке, нас поймают на месте преступления в первые же пять минут. Он даже на сеновале, пока стелился, три раза ударился головой о балку, потом наступил на одеяло, запутался в своих же ногах и упал. Плашмя. С таким грохотом и матом, что прибежала Машка спросить, не все ли конечности мы переломали. В ответ получила сердитое «не дождешься» от братца.

Я, конечно, пытался свалить ответственное задание по транспортировке аппарата на Андрюху, но братец категорично заявил, что с него кошки вполне хватило. Уж тем более он не собирается один по кладбищу шастать.

— Ты же говорил, бояться надо живых. — Я стелил в этот момент постель. На самом деле, «постель» — слишком громко сказано. В наличие имелось только одеяло, которое служило и матрасом, и простыней.

— Дед Мотя так говорил, Жорик. Путаешь. — Братец, закончив сооружать свое королевское ложе, улёгся, наконец, раскинув ноги и руки морской звездой.

— Аа-а-а-а… Да. Точно. Ну, правильно. Ему-то что. Там для Матвея Егорыча почти все близкие по духу. Он своими прожектами чертей до нервного срыва доведет. Конечно, чего ему опасаться? А лично я считаю, вообще никого не надо бояться, ни живых, ни мертвых.

— И то верно. — Андрюха заразительно зевнул, — В привидение и всякую чертовщину мы, советские граждане, комсомольцы, не верим. А живым, опять же, можно и в морду дать. Хорошо голову просветляет.

— Слушай, ну, может тогда ты, советский гражданин и комсомолец, смелый, отважный тип, сходишь на кладбище сам? Там же все просто. Зайти в сторожку, поставить аппарат на нужное место, собрать его, и все.

— Знаешь, Жорик, вы и про кошку говорили так же. Залезь на дерево, делов то. А в итоге, чуть от бабы Зины люлей не получили. Тебя она за ухо не таскала, ты не знаешь, каково оно. А я в курсе. Последний раз так выкрутила, думал не только ухо отвалится, но и мозг вытечет. Звёзды увидел вблизи своими глазами без всякого телескопа. А был, между прочим, белый день. Так что, спасибо, но нет. Один не попрусь. Вот если хочешь, можешь сам идти. Тут я не против.

— Андрюх, сам не могу, ты же знаешь. Дед Мотя сказал, чтоб мы сразу конструкцию собрали. Я приблизительно даже не представляю, как оно работает. Ваше это самогонное чудо. Вернее, как раз, приблизительно и представляю. Очень приблизительно. Так соберу, что вместо самогона в космос улетим. Кстати, смотри… В ближайшие дни будем максимально незаметно посещать сторожку. Надо график понять, когда меньше всего деревенских свободны и шляются туда-сюда по селу. А то бывает правда такое ощущение, будто не Зеленухи здесь, а Красная площадь. Чтоб на это время рассчитывать основные мероприятия. Я так понимаю, сначала надо настоять брагу. Так ее Егорыч назвал?

— Слушай, это с ним надо обсуждать, Жорик. С дедом Мотей. Там куча тонкостей. Я больше потребитель, чем производитель.

Мы ещё почти час трепались, вспоминая деревенские истории, а потом, как раз, Андрюха задал свой вопрос.

— Так почему не уехал, а? — Повторил он снова, потому что я молчал. Настойчивый, конечно, тип, Переросток. Пришлось отвечать.

— Понимаешь, как представил, что ты без меня останешься, сразу понял, нельзя бросать. Тебя же ещё воспитывать и воспитывать.

— Кого?! Меня?! Меня воспитывать?! — Андрюха приподнял голову и повернул ее в мою сторону, но заметив ухмылку, а сдержаться я никак не мог, догадался, что просто глумлюсь.

— Чего там? Не пора? — Часов теперь не было на руке. Они остались у Ефима Петровича.

Кстати, вопрос по-прежнему открыт: каким образом Федька скоммуниздил быка? Я оставался в уверенности, это деревенский Отелло постарался. Второй нюанс, не дающий покоя моей душе, с чьей помощью личная вещь Жорика Милославского оказалась на месте преступления? Почти по классике. Кто виноват и что делать?

А вот братец определял время каким-то интуитивным образом. У него часов не имелось, однако присутствовал загадочный внутренний механизм, позволявший ему достаточно четко называть, который идет час.

— Пора. Можно начинать нашу операцию. Сейчас где-то около одиннадцати. Нормально. Утром вставать всем рано, так что вырубилось, спят уже. Да и наши тоже. Давай выдвигаться.

Мы откопали мешок с аппаратом, а затем принялись спускаться вниз по деревянной лестнице. Я шел первым, Андрюха следом. Надо ли говорить, что он несколько раз чуть не наступил мне на пальцы, и в довесок, почти ухитрился сесть своей задницей на голову. Мою же голову, естественно.

— Епте мать… Что ж ты такой неуклюжий… Аккуратнее можно?

— Знаешь, что… — Андрюха хотел поставить ногу на перекладину. В итоге, он снова, каким-то чудом, буквально в миллиметре от моей конечности промахнулся. — Шустрее спускайся, Жорик. Трындишь до хрена. Телишься, как барышня.

Короче, с горем пополам, мы оказались внизу. Даже, на удивление, не создав при этом много шума. Хотя братец, будто старался спалить все наши планы к чертям. В итоге я назвал его жопоруким, а он заявил, что уж руки тут точно не при чем. Видимо, ко второй, упомянутой части тела, все происходящее Переросток относил в большей мере.

Окна в нашем доме были темными. Значит, спят, реально. На цыпочках братец начал двигаться к калитке, я — за ним.

Когда очутились на улице, за территорией дядькиного двора, первым делом прислушались к звукам. Неожиданные встречи нам сейчас не просто не нужны, они категорически противопоказаны. В Зеленухах было подозрительно тихо. Вернее, звуки имелись, но свойственные деревенской ночи. Где-то топталась на месте скотина, где-то делили территорию коты, со стороны пруда были слышны сонные, редкие всплески рыбы. Ну, я надеюсь, что это рыба.

Почему-то мысль о предстоящем походе на кладбище все равно рождала в душе лёгкую тревогу. Я не суеверный, это факт, однако, сто́ило представить, как мы с Андрюхой пробирается через могилы, по спине бежали мелкие мурашки.

Мешок с самогонным аппаратом братец держал в руке. Я же отвечал за хранение ключа. Покосился на Андрюху. Он тоже как-то маялся, хотя старался не показывать этого.

Не успели отойти от дома, как в ближайших кустах послышался шорох. Мы с Переростком резко замерли. Сразу стало тихо. Сделали ещё несколько шагов, снова возня. Мы опять остановились. Посторонний звук пропал. Переглянулись вопросительно, ожидая друг от друга объяснения.

— Это что? — Андрюха как-то растерянно смотрел на меня, я с точно таким же выражением лица смотрел на него.

— Не знаю… Может, кошка. Или собака. Или это… Ежи? Слушай, твоя деревня, если что. Я вообще — городской тип, и по следу зверьё определять не умею.

Говорили мы на всякий случай шепотом.

— Не похоже на кошку… Да и вообще на мелкое животное не похоже. Слишком тяжело двигается. Размеры гораздо больше.

В этот момент в очередной раз хрустнула ветка, потом другая, потом раздалось четкое «етить — колотить» и из кустов практически кубарем выкатился дед Мотя.

— Ну, вы, блин… — У меня вздох облегчения вырвался.

Вот интересно. Вроде бы не сказать, чтоб трус, но конечная точка нашего путешествия придавала всему мероприятию какой-то мистический оттенок. Против воли в голове крутились разные мысли сомнительного направления.

— Да понасодют шиповника. Сволочи, — Матвей Егорыч принялся отряхиваться. — Честным людям пройти негде. Я тут вас сидел, ждал, если чё. Задремал маленько. Хорошо, вы как стадо баранов идете. Громко. Мертвого разбудите.

Последняя фраза деда Моти не понравилась ни мне, ни братцу, судя по его скривившемуся лицу.

— Честные люди дома спят, — Резонно возразил Андрюха, — а не по кустам шарохаются.

— Вот и иди, спи, раз такой умный. А мы с Жориком делом займёмся. Купим потом мотоцикл, будем ездить мимо двора, чтоб ты локти грыз. А то и коленки. Завернешь ногу за ухо да будешь наяривать. А все… Обратно время не воро́тишь…

Не знаю, почему Матвей Егорыч в свою мечту о трехколесном друге с люлькой включил уже и меня. Я, вообще-то, смотрел немного в другую сторону.

Дед подошёл ближе, и стало заметно, в кустах он не только сидел в засаде. От нашего главного самогонщика весьма ощутимо тянуло уже привычным запахом.

— Вы там в одно лицо пили? — Я присмотрелся к карманам Егорыча. Интересно, есть ли у деда Моти ещё…

— Чего это… пил. — Он фыркнул. — Утомился вас ждать. Согревался.

На улице, на секундочку, было так жарко, что ветром не колыхало ни один листочек. Где и как Матвей Егорыч ухитрился замёрзнуть, не понятно. Но в данный момент оно было и неважно.

— Аааа… осталось что-нибудь? Я просто тоже … замёрз, короче.

Андрюха покосился на меня, но от комментариев воздержался. Походу, ему тоже было не по себе. И ведь не сказать, будто что-то предосудительное планируем, а вот все рано имеется тревога, хоть убейся.

Естественно, дед Мотя не был бы собой, если бы у него не оказалось запаса. Он вытащил из кармана фляжку, а затем протянул ее нам.

— Хватит лясы точить. Идём. Решил проконтролировать вас. А то сделаете все через задницу.

Мы с Переростком одновременно хмыкнули. Уж кто бы говорил. Однако, возражений по поводу присутствия в нашей компании деда Моти, не высказали. Втроём ещё лучше. Спокойнее.

А с фляжкой Матвея Егорыча, так вообще постепенно становилось хорошо. Где-то даже весело. Андрюха немного расслабился и теперь без остановки улыбался глуповатой улыбкой. Как дурачок. О чем-то приятном думал, походу. Дед Мотя тихо напевал себе под нос мотив незнакомой песни. Мне, как обычно бывает после алкоголя, хотелось движа. Тем более она, эта фляжка, была удивительным образом нескончаемой.

Пока шли, то и дело прикладывались, но напиток смелости в ней все равно ещё оставался.

Не иначе, как под влиянием самогонки, вдруг пришла в голову идея поглумиться над своими партнёрами по бизнесу. Я тихо хихикнул, но Матвею Егорычу и Переростку было уже не до меня, они не обратили внимания. Бизнеса ещё, конечно, нет и в помине. Но зато партнёры уже имеются. Как-то я с другого конца пошел.

— А что у вас, Бугимен живёт на кладбище?

Матвей Егорыч аж с шагу сбился от неожиданности моего вопроса. Ясен хрен, подобных имён дед Мотя никогда не слышал.

— Хт-о-о-о? Андрюха, ты гляди, чего-то наш Жорик заговаривается. А выпил вроде немного. Бугимен… Что за зверь удивительный?

Братец поддакнув, кивнул головой. Но при этом, напрягся. Фраза, в которой фигурировало неизвестное, но внушительно звучащее, слово и кладбище, отрезвила Переростка. Кончики его ушей заметно напряглись, а один глаз так и косил в мою сторону. Походу, вопрос его зацепил. По крайней мере, улыбаться своей дебильный улыбкой он перестал.

— Ну, вы чего? Дома, как говорят в народе, водится домовой. Я, конечно, в чертовщину, как вон Андрюха говорит, не верю, однако, бывали случаи, слышал. Некоторые даже видели своими глазами. Да вы в деревне живёте, должна быть у вас подобная информация. Ну, там легенды, не знаю. Сплетни хотя бы. Так вот. Домовой — хозяин дома. А за могилами присматривает Бугимен. Огромное существо. У него красные глаза, в которых горит огонь, рога и низкий бас. Вот когда приходишь во владения Бугимена, надо ему угощение оставить. А то обидится.

Я плел эту невразумительную чушь, мысленно ухохатываясь и над Переростком, и над Матвеем Егорычем. Понятное дело, нет никаких бугименов на кладбище. Да и в природе тоже их нет. Это вообще буржуйский чудик, которым пугают детей. Ничего у него, нигде не горит. Видел фильм, ужастик, там он выглядит просто, как уродливый, черный человечек. Но мои напарники об этом не знают. Причем, оба они вроде делали вид, что подобная чушь их не интересует, а сами слушали мою ересь внимательно, настороженно. Андрюха даже оглянулся пару раз на темные палисадники, которые мы проходили. Мне же было по кайфу. Потому что не все время им надо мной издеваться. Могу и я развлечение себе устроить. Поржать, так сказать, от души.

— И что, этот Бугимен? Ему какого хрена вообще надо? — Поинтересовался Переросток безразличным голосом. А потом снова оглянулся на ближайшие кусты.

— Да особо ничего. Просто, если ты ему угощение на кладбище не оставишь, он за тобой погонится и утащит. Может ночью следующей прийти, если не догонит.

— Куда утащит? — Прибалдел от описанной перспективы Матвей Егорыч.

— Как куда? В Ад, само собой.

— Да ладно тебе. — Андрюха рассмеялся. Вышло у него это слегка нервно. — Мы же взрослые люди. Комсомольцы. А ты такую чушь несёшь. Где вообще этого набрался?

— А-а-а-а-а-а… да это мы ездили на экскурсию. Посещали археологические раскопки. Там было захоронение древних людей. И вот ребята — археологи рассказывали. По сути ведь они на кладбище явились, только очень старое. Начали его ворошить. И все.

— Что, все? — Матвей Егорыч, похоже, настолько впечатлился рассказом, хотя виду старался не показывать, что просто повторял окончания моих же фраз, добавляя к ним вопросительную интонацию.

— Да ничего. Просто археологи эти потом пропали. Понимаете, надо было правильно все делать, по уму. Угощение непременно оставить. Это — традиция. Иначе все — хана. Никто не догадался, кстати, хлебушка прихватить?

— Как путано у вас все, в ваших этих Москвах. — Выдал Дед Мотя. Он теперь стал задумчив и молчалив.

Но в этот момент мы подошли к кладбищу, соответственно, рассказ пришлось прервать. Выглядело оно и правда несколько зловеще.

Ещё эта отвратительная закономерность Зеленух, отключать по ночам уличные фонари. В итоге, темень была, хоть глаз коли. Тусклый, очень тусклый свет давали лишь звёзды на небе. Но здесь, рядом с погостом, он почему-то будто поглощался темнотой, окутывающей могилы. Атмосферности добавляли развалины старого храма, видневшиеся в дальнем, противоположном углу кладбища. Как раз там, где была наша сторожка.

— Ну… Идём, что ли? — Буркнул дед Матвей и направился в сторону будущего цеха по производству самогона.

В принципе, все оказалось не совсем страшно. Вернее страшно, но не так, как могло бы быть. Есть подозрение, фляжка деда Моти скрасила остроту восприятия.

Правда, пока пробирались через кладбище, я несколько раз споткнулся о корни деревьев, настырно торчащих из земли. Погост старый, дорожками или тропинками не пахло. Часть могил, конечно, были ухоженными, аккуратными, но в основном кресты торчали из густой травы. Пробирались мы чисто наугад. Тем более я, например, был тут лишь единожды, когда Матвей Егорыч показывал выбранное им место.

Андрюха, пока шли, конечно же упал. Это не удивительно. Удивительно, почему только один раз. Причем, споткнувшись, братец улетел носом в ближайший, скрытый травой крест. Переросток замыкал нашу цепочку, двигающуюся к дальнему углу погоста, поэтому, мы не видели его полета, но зато услышали сразу же. Благодаря выразительной фразе, сказанной братцем. И в этой фразе все буквы русского алфавита удивительный образом сложились у него исключительно в матерные слова.

Но, надо отметить, вскочил на ноги он быстро, я бы сказал, мгновенно. Его словно пружиной с земли подкинуло. Вылетел из зарослей, как будто за ним гнались, отвечаю.

После своего падения он решил держаться впереди. Обогнал и меня, и деда Мотю, заявив, что идёт на этот шаг исключительно ради нас же. А то заблудимся. Сусанин, блин, хренов.

Сказывалась, наверное, психологическая особенность восприятия, но почему-то в данном, конкретном месте тени реально мерещились гуще и напоминали черные кривые ручища, которые тянулись по всему погосту, перескакивая с могилы на могилу. Натуральный фильм ужасов, если так посмотреть. Ещё эти деревья и разрушенная церковь в углу. Антураж, конечно… Кинг удавился бы от зависти.

Иногда где-то сбоку раздавался шорох. Мы коллективно вздрагивали, но тут же, переглянувшись, делали суровые лица. С такими лицами полярники покоряли Антарктиду.

Особенно, так понимаю, запала в душу моим спутникам легенда о Бугимене, потому что Андрюха несколько раз уверенно заявлял, он якобы видит в кустах красные, горящие глаза. После очередного высказывания на эту тему, Матвей Егорыч обозначил, если братец не заткнется, то гореть точно будет, но исключительно у Переростка и исключительно задница. Потому что он сейчас нарвет крапивы, которой тут полно, и старым народным способом начнет выбивать из него дурь. Хотя, даже мне, при том, что я прекрасно знал, не существует никаких Бугименов, было не по себе. Ещё, как назло, фляга деда Моти всё-таки опустела. Эффект от содержимого пока ещё оставался, но надо было его закрепить, это факт.

— Слушайте… А может, ещё раз подумаем… — Переходящим с баса на фальцет, а потом обратно, с фальцета на бас, голосом заявил братец.

Такой разброс по октавам объяснялся, наверное, тем, что зубы у него нет-нет, а постукивали, но Андрюха изо всех сил старался этого не показывать. Типа, настоящие мужики не боятся каких-то там кладбищ.

— Я все понимаю, дед Моть. Сюда действительно никто не ходит без нужды. Но етить-колотить… Вот так по ночам если будем шляться, можно все ноги переломать.

— Ты давай, Андрюха, не трынди. Все ноги у него… Десять штук, что ли? Больше двух не сломаешь. А если и сломаешь, то поползешь. Мересьев вон, без ног ходить научился. — Ответил Переростку дед Мотя. — И вниз смотри лучше. Только попробуй нам рабочий инструмент попортить. Руки оторву. Понял? Будешь и без ног, и без рук. Как колобок кататься по Зеленухам. Нет других мест в деревне. Тебе, что ли, это рассказывать? А в лесу, просто так, весь инструмент и готовый продукт не оставишь. Сопрут, гады. По запаху найдут. Знаю я этих ушлых. Тут на замочек закрыли, ушли. Все. Спи спокойно. Да и не с руки в лесу такое дело затевать. Никаких удобств для работы.

— У Мересьева были ноги… — Обиделся на высказывания Матвея Егорыча Переросток. Походу, из всей речи его задел именно этот факт, — Он только ступни отморозил.

— А ты, Андрюха, голову отморозил. Буробишь, что ни попадя. Другое место… Где их напасешься то? Подходящих мест. Погоди, женишься, будет у тебя жена, как моя Зинка, так и кладбище покажется спокойным, приятным курортом.

Я топал молча, потому что особо сказать нечего. Прав и братец, мало веселого в кладбище, но и с Матвеем Егорычем не поспоришь. Деревня имеет какую-то удивительную закономерность. Тут, что ни сделаешь, будто по Красной площади без штанов пробежался. Пяти минут не пройдет, уже обсуждают. Мне, как городскому человеку, да ещё и современному городскому человеку, данный факт казался очень удивительным. Просто даже сто́ит вспомнить прошлую жизнь. Никому не было дела до того, что на расстоянии метра происходит, если это не касается лично тебя. В селе наоборот, каждый считает своим долгом непременно сунуть нос даже туда, где он, этот нос, по идее, вообще не пролазит.

Короче, до сторожки мы всё-таки добрались. Замок имелся на двери, как было сказано дедом Мотей. Солидный, навесной.

Я открыл дверь и мы вошли внутрь. Керосинку Матвей Егорыч припер ещё днём. Поэтому братец достал спички, чиркнул и поджёг фитиль, предварительно сняв стеклянный колпак. Света, конечно, от нее было маловато, но хоть не в кромешной тьме лазить.

Дед Мотя сразу ухватился за мешок, выдрав его рук Переростка, и принялся собирать нужную нам конструкцию. При этом, он рассуждал, где конкретно поставим ёмкости для браги, куда нужно присобачить полки для готовой продукции. Короче, полностью соответствовал должности главного технолога и завхоза в одном лице. Мы с Андрюхой только слушали и кивали головой.

— Так… Значится, нам надо натаскать сюда воды…

— Опять ночью? — Ужаснулся братец.

— Нет, мляха муха, днём. А ещё лучше, к утренней дойке. Оно же вопросов ни у кого не возникнет, если ты на кладбище начнёшь воду ведрами носить. Или вон Жорик. Вот на него точно не обратят внимания. После всего, что он творил, народ даже не удивится. Просто у Жорки заскок, траву, например, поливать. А что? Их, городских, хрен поймешь. Или, ещё вариант, можно сказать, будто Жорика заинтересовали остатки старого храма. О-о-о-о-о… А это выход…

Дед Мотя осекся и посмотрел на меня. Нехорошо так посмотрел. Настораживающе.

Андрюха моментально повеселел и тоже уставился в мою сторону с воодушевлением. Братец был готов поддержать любую идею Матвея Егорыча, лишь бы не ходить на кладбище самому.

— Э-э-э-э-э… Вы чего? Опять меня дебилом хотите выставить? Зачем к церкви, даже если я вдруг возомнил себя Ларой Крофт, воду носить? Кирпичи поливать? Типа, новую выращиваю.

— Жорик, я не пойму, это кому надо? — Прервал мои стенания дед Мотя. — То, что тебя в деревне за блаженного считают, так тут ничего странного. Ты ж вспомни. То топиться ходил, чуть бабку мне не угробил. То огород черти во что превратил. То вообще… В Клавку влюбился.

— Действительно, Жорик! В Клавдию… Ну, ты дал, конечно…

Услышав волнительную для себя тему, Андрюха громко поддержал Матвея Егорыча, а затем осторожно подкрался ближе и, наклонившись к моему уху, спросил шепотом.

— Что такое Лара Крофт?

Я посмотрел на братца с осуждением. Во-первых, за Клавдию, это, конечно, отдельное спасибо, во-вторых, тут, блин, серьезные вопросы, а он просвещаться решил. Да и не смогу ему при всем желании объяснить личность сексуальной расхитительницы гробниц. Нет у них такой ещё в природе.

— Ладно. Давайте пока оставим рабочую версию, что воду буду носить я. Куда?

— А вот сюда. — Дед Мотя ткнул пальцем в небольшое помещение, которое находилось между входной дверью и основной комнатой. — Поставим три бочки. Надо будет следить, чтоб вода всегда была. Понял? Ещё одну определим рядом с плитой.

— Какой плитой? — Я посмотрел на нашего главного технолога, пытаясь сообразить, где, в каком месте, он здесь увидел плиту.

— Жорик, да вот же, дровяная плита. — Матвей Егорыч говорил со мной, как с ребенком, заодно указывая рукой на странную конструкцию, стоявшую у дальней стены.

Мне она напоминала, что угодно, но точно не плиту. На передней стенке имелись какие-то дверцы, а сверху — ровная поверхность. Хотя… Если присмотреться, действительно похоже на варочную панель в очень странной конфигурации, у которой имеется духовой шкаф с тремя отверстиями сразу.

— Ну, вы там у себя в Москве такого, наверное, уже и не помните. А здесь, в деревне, это, можно сказать, шикарная вещь. — Матвей Егорыч подошёл к плите и с любовью погладил ее бока. — Кормилица наша будущая… Дальше, нужно определить место, куда сложить сырпродукт. Сахар в мешках, его можно в угол поставить. Дрожжи, понятно. Ну, а потом, смотри… Гнать будем не как обычно. Буряк нас не интересует. Уровень не тот. Возьмём яблоки… Будет два вида, чистый, значится, а второй — брагу на яблоках поставим… Чистый потом на зверобое ещё отдельно подержим… Да…

Короче, Матвей Егорыч разошелся не на шутку. Его глаза горели, щеки порозовели, а кончик носа ходил вверх — вниз. Не знаю, что получится в итоге, но планы деда Моти выглядели масштабно.

Я вообще не спорил, меня его энтузиазм вполне устраивал.

— Андрюх… — Позвал я братца, который, пока мы с дедом решали глобальные проблемы, связанные с производством, раздобыл где-то кружку, и уже отливал самогон из той самой бутыли, по которой днём убивался Егорыч.

— Жорик, чего ты? — Братец, походу, подумал, будто имеет место претензия и намек на пьянство, — Я немного. Тут в сторожке хорошо, спокойно. На улице просто… это… холодно.

— Да не об этом разговор. — Я приблизился к Переростку, взял из его руки тару и залпом выпил содержимое.

Сначала уже привычно перекосило лицо, но потом внутри стало приятно, тепло.

— Что такое «буряк»?

Братец вздохнул, забрал у меня пустую кружку, заглянул внутрь, снова вздохнул, и принялся ее повторно наполнять.

— Во ты даёшь. Свекла это. — Пояснил Андрюха, а потом, как и я, опрокинул самогон в себя.

— А ну отчипились от моей заначки! Дармоеды! — Матвей Егорыч, заметив грязное посягательство на свое имущество, в два шага подскочил к нам с Андрюхой, чтоб отобрать и бутыль, и кружку. — Все. Надо идти домой. Аппарат готов. Теперь дело за малым. Вода, дрова, продукты, бочки, полки надо сообразить.

— А-а-а-а-а-а… ну, да… всего-то делов. — Андрюха небрежно махнул рукой. — Воду Жорик будет носить. Он же все остальное сделает. Один черт ведь юродивый, да?

— Ты мне, юморист, поюмори. Последнее тебе предупреждение с занесением в личное дело. Потом исключим из нашего обчиства. Усёк? — Матвей Егорыч отвесил братцу подзатыльник, хотя ему для этого реально пришлось подпрыгнуть. Иначе, не достал бы.

— Ладно. Вы тут заканчивайте. Я на улицу пока выйду…

Дед Мотя и Переросток посмотрели с уважением. Типа, как мне не страшно по кладбищу одному шататься? А я просто караул, как хотел облегчиться. Приперло, аж внутренности сводило. Тут выбор невелик. Или умереть от страха, или от стыда.

Вышел из сторожки, покрутил головой. Ближайшие могилы были чуть вдалеке, но все равно, не конченый же я, чтоб на территории погоста это делать. С другой стороны, тоже на расстоянии, виднелись те самые руины церкви, а за ними — забор, который отделял кладбище от жилых домов.

Не долго думая, трусцой побежал туда. Ограда невысокая, перепрыгнул ее легко. Метнулся к первым кустам и с блаженством сделал все, что было необходимо. Поправил штаны, застегнул ширинку и потопал обратно. Когда снова перескочил через забор, остановился разглядывая церковь. Вот ведь интересно. Судя по всему, ее разбомбили ещё во время войны. Просто об этом говорил внешний вид разрушений. Совсем не похоже, что храм развалился от времени. Хотя, основной фундамент и куски стен, где-то с пару метров в высоту, ещё остались. По сути, туда даже можно войти. Днём обязательно загляну. Любопытно.

Неожиданно мое внимание привлекло какое-то движение в полумраке. Я прищурился, пытаясь разглядеть, что за хрень. В разрушенной церкви кто-то был, это факт.

Сначала аж прострелило, честно. Приступ страха был настолько резкий, что ноги буквально подкосились, став ватными. Если бы не самогон деда Моти, который находился внутри моего организма, думаю, обоссался бы повторно. Только на этот раз, не снимая брюк.

И тем не менее, бежать было стрёмно. Это первое. Второе, не верю, один хрен, во всякую мистическую дребедень. Даже при том, что самого́ вон как жизнь перекрутила. Но блин… Восставшие духи и привидения? Бред! В третьих, выпитая только что кружка самогона дала о себе знать. В голове было слегка туманно, а в сердце пылал огонь. Чтоб я, Жорик Милославский…Или Денис Никонов… Да по хрену. Короче, чтоб я бегал от какой-то фигни? Сначала испугался, да. Но это от неожиданности.

Осторожно сделал шаг к храму, потом ещё один.

— Кто здесь? — Вышло почти шепотом, потому что голос все равно немного охрип.

Со стороны разрушенной церкви снова послышалась возня, а потом тихий то ли вздох, то ли стон, то ли мычание.

Приглядевшись, я сообразил, наконец, что это не человек, но и не оживший мертвец, ясное дело. В темноте просматривалось плохо, однако, по общему впечатлению, существо походило на корову, которая просто лежала внутри храма на усыпанном разбитыми кирпичами полу.

— Вот, блин, дебилы. Корова, наверное, сбежала из стада. И никто не ищет.

Уже не сомневаясь, я направился к руинам. Так и есть. На полу действительно лежала корова. Из-за темноты разглядеть ее нормально все равно не мог. Да и не спец я в угадывании коров по мордам, чья она есть.

— Ты чего тут, дурында?

Потрепал животное по башке между рогами. Внутри пропало напряжение, которое спровоцировал первый испуг. Стало даже как-то легко и весело. Да ещё самогон нормально поправил.

Крепкая, однако. Здоровая какая-то. Я несильно стукнул пару раз ей морде ладонью.

— Ты чего такая большая?

Причем, сама скотина смотрела на меня огромными, ошалевшими глазами. Реально было чувство, что это я для нее привидение.

— Морда, говорю, у тебя не объедешь. Жрать ты горазда, да? Как мой братец.

Хохотнул себе под нос, решив, отличная получилась шутка, жаль, заценить некому, а потом всё-таки начал искать причину, почему она лежит. Надо же разобраться.

Похлопал по передним ногам, по задней части. Вроде ничего не сломано, но я, правда, и не ветеринар, ясное дело.

— Муууу — Низко протянула корова, с интонацией, которая конкретно намекала, что ей сильно не нравится, когда всякие охеревшие типы ее пинают по различным частям тела.

В этот момент обратил внимание, что веревка, одним концом привязанная к животному, была обмотана вокруг крюка, торчавшего из остатка стены.

— Ничего себе… Это как ты ухитрилась зацепиться? Пыталась вырваться, походу. Кругами бегала, что ли? Ох, и дура ты… Все бабы — дуры. Даже мычащие.

Снова шлёпнул ее по башке. Корова тряхнула головой. Возникало устойчивое ощущение, будто она не верит в происходящее и пытается отогнать наваждение, которое от нее что-то хочет. То есть меня. При этом скотина слушала очень внимательно, я бы даже сказал, с интересом, но морда у нее становилась все удивленнее, и удивленнее. Даже в темноте это было заметно.

Я снял верёвку с крюка, потом намотал ее корове на рога, чтоб нигде больше не зацепилась. Здоровые, кстати, рога, слегка загнутые. Породистая какая-то, наверное.

— Все, давай, иди домой. Андрюха говорил, вы точно знаете, где ваш двор.

Корова, будто понимая мои слова начала медленно вставать на ноги.

— Жорик, ты где…

Со стороны сторожки громким, свистящим шепотом меня звал Андрюха.

Я развернулся и потопал в его сторону. Они с дедом Мотей уже вышли на улицу. Егорыч как раз закрыл замок, подергав его несколько раз для проверки.

— Да там корова в храме, прикинь? Заблудилась, что ли. Не понял. А веревка на крюк намоталась. Так я отвязал. Чего над животным издеваться.

— Жорик… — Протянул со странной интонацией Матвей Егорыч. — Как у тебя это получается? Как?

Он стоял к нам с Андрюхой лицом, соответственно, видел, что за моей спиной происходит. А происходило там явно что-то не то. Потому как лицо у деда Моти сначала вытянулось, будто он сожрал мерзость, а потом стало очень несчастным.

Я медленно повернулся. Прямо за мной из темноты нарисовалась та самая корова. Только она была слишком большой. Я бы сказал, огромной. Более того, башка ее была низко опущена, ноги широко расставлены, а заднее копыто резкими ударами рыло землю.

Я не знаток рогатого скота, но что-то мне подсказывает, коровы точно себя так вести не должны. К тому же, ещё очень хорошо помнилась встреча с быком Сидоровых на лугу. Хотя тот, между прочим, был гораздо меньших размеров.

— Мляха муха… — Я почувствовал, как второй раз за последние десять минут у меня немеют ноги. — Это не корова, да?

— Нет, Жорик. Это не корова. Это, прости меня Господи, Лютик… — Дед Мотя говорил тихо, спокойным, ласковым голосом. — Как, долбоклюй ты неумный, можно было не понять? У коровы — сиськи. Ты видишь здесь сиськи?

Матвей Егорыч улыбался, будто Лютика можно таким образом успокоить. Думаю, быстрее это было нервное. Потому что улыбку деду словно намертво приколотили. Ясное дело, быку срать на улыбки, хотя любое вменяемое вещество испугалось бы дедовского оскала. Чистый маньяк.

— Да я в душе не имею понятия. Про быка даже хрен вспомнил. И что ж, Федька дурак вести его на кладбище? Я ведь не знал, что и правда дурак.

Рядом громко хрюкнул Андрюха. Реально хрюкнул. Я так понимаю, это не была попытка засмеяться.

— При чем тут Федька? — Все так же ласково спросил Матвей Егорыч. — Федька дома спит, а нам сейчас мандец будет. Эта тварина хрен что жрала весь день, похоже.

— Му-у-у-у…. — Уже громко, никого не стесняясь, высказался бык, а потом долбанул по земле копытом так, что кусок земли отлетел на пару метров.

В этом звуке имелось столько обещания. Конкретного обещания порвать нас на много маленьких Жориков, Андрюшек и Егорычей.

— Что делать то… — Это был риторический вопрос с моей стороны. Ответ, в принципе, я уже знал.

— Бежать! — Гаркнул дед Мотя и рванул так, что я просто охренел от его прыти.

.

— Так… Меня интересует конкретный ответ на конкретный вопрос, за каким чёртом вас троих ночью носило по деревне?

Ефим Петрович изучал деда Мотю, Андрюху и меня внимательным взглядом.

Мы сидели рядком, напротив стола участкового, в его же кабинете. Как школьники, которых вызвали к директору, сложив руки на коленях и всячески демонстрируя лицами желание к сотрудничеству. Сам кабинет располагался в здании сельсовета и был следующим по коридору после председательского.

Не ожидал, если честно. Мне казалось, у мента, пусть даже деревенского, должно иметься свое, отдельно стоящее здание. Ну, там обезьянник какой-нибудь, не знаю. Куда сажать нарушителей, если что? Однако, как тихим шепотом пояснил дед Мотя, в промежутках между злыми высказываниями хозяина помещения, в ведомстве Ефима Петровича имелись пять деревень, а основная, так сказать, база и опорный пункт, находились в Воробьевке, которая, вроде, была районным центром. Вот там, по заверению Матвея Егорыча, имелось целое отделение милиции, к которому и были прикреплены все сотрудники. На вопрос, с какого тогда перепуга Ефим Петрович трётся в Зеленухах, дед рассказал, что сам участковый — местный, здесь у него все хозяйство. Поэтому и живёт тоже здесь. Зачем ему в Воробьевку переезжать, если до нее — рукой подать.

Вид у нас был, конечно, впечатляющий.

Матвей Егорыч то и дело поправлял разорванную штанину, тихо, себе под нос, матеря весь рогатый скот в общем и одного конкретного быка в частности. А заодно — дебилов, которые быка от коровы отличить не в состоянии.

В данном случае, есть подозрение, присутствовал конкретный намек на меня, но я демонстративно игнорировал высказывания деда Моти, всем своим видом показывая, куда конкретно он может данные идиотские претензии засунуть.

Андрюхино лицо зато обрело симметричность. Теперь второй глаз украшал ещё один фингал. На лбу виднелась красивая, ровная шишака. Боевые травмы были получены Переростком при нашем забеге по селу. Как бы смешно это не звучало, но братец ухитрился усандалиться в дерево. Реально. Прямо, как в фильмах. С разбегу, смачно, отлетев после удара назад.

Я из всей нашей компании выглядел приличнее остальных. Просто недавний опыт с быком Сидоровых очень хорошо научил меня одному. Если за тобой гонится злое рогатое животное, лезь куда угодно, но только повыше.

Вообще, конечно, это была ночь очередных открытий. Например, я достоверно узнал, что гепард не самое быстрое существо на планете. Самое быстрое существо — дед Мотя.

Он с такой скоростью стартанул с места, что сильно удивились мы все: и я, и Андрюха, и бык.

Бежал Матвей Егорыч красиво. Как тот волк из старого мультика, когда он несся по стадиону, перепрыгивая препятствия. Соответственно, дед Мотя посрамил не только гепарда, но заодно и австралийского кенгуру. Потому как скорость бега и высота прыжков были достойны олимпийской медали.

Бык, здраво рассудив, что умчавшаяся вдаль цель слишком шустрая, переключился на нас с братцем.

Андрюха рванул вперёд, я — за ним. Не знаю, почему, но мы упорно бежали парой, периодически обгоняя друг друга, и ни один из нас не менял траекторию движения.

— Надо расходиться, — Крикнул я Андрюхе на бегу. — Тогда он сосредоточится на ком-то одном.

— Вот тебе надо, ты и расходись, — Переросток явно опасался, что целью Лютик выберет его, а потому продолжал нестись рядом.

Мы уже значительно удалились от кладбища, и бежали по главной улице Зеленух.

Бык не отставал, хотя держался на расстоянии в несколько метров. То ли его прикалывал сам процесс, то ли бежать быстро было лень, то ли он ждал пока жертвы выдохнутся и остановятся. Тогда нас останется просто добить.

Вот как раз в этот момент я и заметил в одном из палисадников толстое, высокое дерево.

— Все. Моя конечная станция. — Крикнул я Переростку и прямо на ходу, не останавливаясь, перескочил через забор, а затем взлетел на спасительную грушу. Опыт имеется.

То, что это — груша, я понял лишь оказавшись на максимально доступной высоте. Ровно, как и о любви Лютика к данному виду фруктов, я тоже вспомнил в тот момент, когда бык резко притормозил, глядя на нас с деревом красными глазищами.

— Твою мать… — Никогда в своей жизни я не приносил эту фразу с таким глубоким эмоциональным окрасом.

Андрюха происходящего уже не видел, он умчался вперёд. Видимо, со страху, братец не понимал, что отстали и я, и бык. Но услышав мое высказывание, он на ходу оглянулся назад, пытаясь понять, почему оно звучит у него за спиной, а не рядом. Это было его роковой ошибкой.

Вписался в стоящую на пути берёзку братец красиво. Ровно, как шел, так и впечатался в дерево с разбега.

Скорость была немаленькая, поэтому Переростка откинуло назад. Улетел он, в соответствии с лучшими традициями, подкинув ноги вверх, в ближайшие кусты. Мат, шум и треск веток свидетельствовал о том, что приземление было жестким.

Но главное, к басу Переростка добавился тенор Матвея Егорыча.

— Слез, придурошный! Да слезь, говорю! Вот откормил тебя Виктор!

Походу, совесть у Матвея Егорыча все же имелась. Убежав от Лютика, он на середине дороги остановился и засел в кусты, ожидая нас с Андрюхой. По крайней мере, хотелось надеяться, что руководила его поступками совесть, а не желание дождаться, когда бык отыграться на ком-то одном.

Естественно, братец именно в эти кусты свалился.

Возможно, и даже вполне логично, на данном этапе история должна была бы закончится. Я — на дереве. Мои компаньоны — в кустах. По идее, быку пора успокоиться и пойти по деревне дальше. Утром его бы обнаружили и вернули на место. Или, если следовать мнению деревенских, будто любая скотина знает, где ее дом, Лютик мог сам добраться до своего места дислокации. Но нет. Мы находились в Зеленухах. А Зеленухи прокляты. Факт этот уже известный.

Да ещё чертова груша. Почему это не могла быть яблоня? Дуб? Берёза? Что угодно. Хоть мексиканский кактус. Нет, же. Из всех возможных вариантов я выбрал именно грушу.

Поэтому, события не только не остановились, замедляя свой бег, но и ускорились, набирая обороты.

Некая гражданка Виценко, фамилию, само собой я узнал гораздо позже, из цитируемого участковым заявления, решила справить нужду. Все нормальные деревенские люди по ночам делают это в ведро. Самый оптимальный вариант.

Однако, гражданка Виценко, походу, имела тягу к романтике и не имела здравого смысла. Поэтому отправилась в туалет. Оказавшись во дворе, она услышала шум, который доносился со стороны деревенской улицы.

Что сделает нормальный человек? Правильно. Развернется, пойдет домой и закроет дверь на замок. Я бы поступил именно так. Но, уже было упомянуто выше, данная особа со здравым смыслом состояла в сложных отношениях. Поэтому она вышла со двора на улицу и отправилась посмотреть, что за сволочь не спит, наводя беспорядки в селе.

Каково же было ее удивление, когда возле соседнего палисадника она увидела того самого, всем известного колхозного быка, который буквально ещё днём считался без вести пропавшим. Или украденным, предположительно, племянником Щербакова Виктора, то есть мной.

Бык самым наглым образом стоял и жрал соседские груши. Бык стоял, а забор палисадника лежал. Просто забор был препятствием на пути Лютика к желанным грушам, а потому тот его просто снёс. Более того, на верхних ветвях сидел не кто-нибудь, а не к ночи упомянутый племянник Щербакова Виктора, хорошо известный всей деревне удивительной дурью и блажью, то есть я.

— Доброй ночи… — Культурно и вежливо поздоровался с женщиной.

— Сгинь, скотина… — Несмело прикрикнула гражданка Виценко.

Не понятно, кому именно предназначались эти слова, мне или быку.

Бык, кстати, гражданку Виценко тоже заметил. Несколько минут они просто смотрели друг на друга.

Несомненно одно, вдохновения и смелости гражданке Виценко добавляла близость родного двора, в который она могла убежать. Груша, хоть и соседская, но, как известно, в селе через одного каждый друг другу или брат, или сват.

Скотина сгинуть не собиралась. А я, к сожалению, не мог. Хотя в общем и целом против данного развития событий вообще ничего против не имел. С огромным удовольствием оказался бы сейчас в дядькином доме, а не верхом на груше, так сильно привлекающей быка.

Лютик задумчиво посмотрел на новую участницу нашей вечеринки.

Думаю, он расценил непонятную тётку в ночной рубашке и накинутом сверху домашнем платье, как угрозу своему кулинарному празднику. Лютик возмущённо замычал, а потом бросился к гражданке Виценко. Та, взвизгнув, рванула к родной калитке, но то ли спросонья, то ли с перепуга побежала совсем не в ту сторону, в которую надо было бежать. Стартанула не к своему двору, а наоборот, от него. Говорю же, у бабы несомненно проблемы со здравым смыслом.

Поняла гражданка Виценко, что направление выбрано неправильно, только после того, как пробежала несколько метров, а родной калиткой и не пахло. Зато впереди маячил огромный стог сена, накрытый брезентом.

На ходу проработав все возможные варианты, которых, сказать честно, вообще не имелось, дамочка обежала стог, бык — за ней.

Так они напару намотали три или четыре круга. Не знаю, в чем заключался гениальный план этой женщины. Возможно, она надеялась, что Лютик задолбается бегать кругами, у него начнется головокружение и морская болезнь. Потому как никакого другого логического объяснения ее поведению найти не могу.

Лютик уставать не торопился, он нажрался груш и чувствовал себя достаточно бодро. Ему вообще, походу, все происходящее очень нравилось. Весело, задорно, с огоньком.

— Жорик, слазь… — Позвал меня Андрюха из кустов.

— Нет уж. Тут очень даже хорошо. Пока эту огромную тварь не заберут, я хрен куда пойду.

Гражданка Виценко в этот момент, услышав наши голоса, громко, с завыванием, заголосила на все село.

— Да сделаете же что-нибудь, ироды!

Я так понимаю, морская болезнь и головокружение начались у дамочки. Быку было хоть бы хны.

В соседних домах стали загораться керосинки. Ну, потому что орала гражданка Виценко так, что, наверное, слышала ее вся округа.

— Эх… Бабу надо выручать… — Сказал вдруг дед Мотя из кустов.

Дальнейшие событий произвели на меня, честно говорю, неизгладимое впечатление тем героизмом, который внезапно проявил наш дед.

Матвей Егорыч, кряхтя и причитая о несправедливости жизни, выбрался на дорогу, а потом начал дразнить Лютика, привлекая его внимание. Много на это времени не потребовалось. Как только бык переключился на деда, тот рванул в сторону огородов, на ходу крикнув, чтоб мы будили зоотехника. Он, типа, Лютика, к пруду уведет. Там диких груш вообще полно́.

Ну, а дальше, собственно говоря, стало совсем весело. Народ выскакивал со дворов, потому что, с одной стороны — гражданка Виценко орала, как резанная, обвиняя нас во всех грехах, а с другой, где находились огороды, — доносился отборный мат Егорыча, ведущего неравный бой с быком. Деревенские заметив меня и Андрюху, я всё-таки с дерева слез, начинали возмущаться, требуя председателя, партию и родной колхоз избавить Зеленухи от напасти в нашем лице.

Было, между прочим, очень обидно. Мы, блин, быка им нашли. Я нашел! Рисковали жизнью, отвлекая его от мирных жителей, а они ведут себя, как хрен пойми кто. Эти мирные жители.

В общем, закончилась история нашего ночного похождения тем, что оказались мы в кабинете Ефима Петровича.

Участковый уже не злился. Он нас ненавидел. Искренне, всей душой. Это было заметно по желвакам, ходившим на скулах немолодого, кстати, мужика.

Для начала, тот факт, что именно наша троица стала причиной преждевременно начавшегося рабочего дня участкового, мало располагал к обоюдной любви. Как выяснилось, Ефим Петрович благополучно спал, когда к нему в окно дома с криком «Что творится то?! Что творится?! Конец света пришел!» начали ломиться особо впечатлительные местные жители.

Уже проснувшись и разобравшись, что именно происходит, участковый, как был, в трусах и майке, вскочил на свой служебный мотоцикл и помчал к дому зоотехника. Допустить, чтоб бык в противостоянии с дедом Мотей одержал победу, Ефим Петрович не мог. Не столько много в селе героев Советского союза, чтоб ими разбрасываться. Да ещё потом придется объяснять начальству, какого черта у него быки гробят героев войны.

А вот уже зоотехник, в свою очередь, разыскал по звукам мата Матвея Егорыча, который сидел в пруду и оттуда обызывал жрущего груши Лютика разными непотребными словами.

И вот теперь мы изображали из себя святую, оскорбленную невинность. Лучше всего, естественно выходило у Матвея Егорыча.

— Говорю же тебе, странный ты человек, спал я. Спал, как младенец. И вдруг снится мне сон. Главное, яркий такой, будто на самом деле оно происходит. Поле, рожь колосится…а издалека зовёт меня голос. Матвей… Матвеюшка… Вот так. Понял? Я и проснулся. Вышел на улицу. Чувствую, надо идти. Ну и пошел дальше. Шел, шел, а навстречу бык. Тот самый, наш, колхозный. Представляешь?

— Та-а-а-а-к… Ладно. — Участковый откинулся назад.

Перед ним, на столе, имелась печатная машинка, на которой он планировал запечатлеть наш рассказ. Два часа уже были убиты на беседу со свидетелями, допросом это не назову, а чистый лист был испорчен только одним словом «смеркалось…»

Хочу заметить, первые пять листов, уже скомканные, валялись в мусорном ведре. Причем пятый, был порван на мелкие части с особым остервенением. Когда Ефим Петрович его рвал, он смотрел прямо на деда Мотю. Было ощущение, что в этот момент участковый представлял, будто в его руках сам Матвей Егорыч. Мне кажется, он был готов даже отчитаться перед руководством за героя войны, которого в деревне больше нет. Ясное дело, хоть деревенский, но Ефим Петрович — мент. И он вполне понимал, над ним форменным образом глумятся, рассказывая всякую хрень.

Просто по началу участковый начинал печатать сразу, вслед за рассказом деда. На втором или третьем предложении понимал, подобную чушь он просто не имеет права записывать, хватал ни в чем не повинную бумагу, мял ее и швырял в сторону ведра.

— Значит, ты — спал. Хорошо. Щербаков Андрей Викторович, ты что имеешь сказать?

— Ефим Петрович, да что ж мы все по кругу ходим. Я ведь уже говорил. Спал, никого не трогал…

— Погоди. Дай угадаю. — Перебил братца участковый, — И тут снится тебе поле и рожь! А издалека зовёт голос?

— Нет. — Переросток покачал головой. — Что ж Вы меня сбиваете с мысли. Рожь снилась вон деду Моте. А я проснулся, потому что стало мне нечем дышать. Я ж и вышел во двор. Понимаете, прям воздуха не хватало.

— Понимаю, — Согласился участковый. — А Георгий Аристархович Милославский каким боком там оказался? Кинулся догонять и делать искусственное дыхание? Вы вдвоем, если верить показаниям Виктора Щербакова, спали на сеновале.

Естественно, дядька в кабинете участкового уже отметился. Нас с Андрюхой он наградил таким выразительным взглядом, что сильно захотелось поинтересоваться у Ефима Петровича, может, всё-таки есть обезьянник? Я совсем непротив пятнадцати суток за нарушение общественного порядка.

— Вот всегда говорил, Ефим, свое ты место занимаешь. Только глянул, сразу дело раскрыл. — Вмешался дед Мотя.

— Да как же раскрыл? Вот у меня заявление имеется. Поданое гражданкой Епифанцевой Марией Васильевной. Она утверждает, что проснулась около трёх часов ночи от шума, который доносился с огорода. Когда гражданка Епифанцева вышла в сад, она увидела, как … сейчас… цитирую, — Участковый взял один из листов, лежащих стопкой рядом. «Оказавшись в своем родном огороде, я заметила, как Матвей, чтоб ему, сволочи, пусто было, топчется по картохе и орет: „Сдохни, тварь!“».

Ефим Петрович отложил бумажку в сторону и уставился на деда Мотю.

— Это я не ей орал. И не топтал, а просто пробегал в сторону пруда. Слушай, товарищ старший лейтенант, ну что ты вот прицепился? Бык нашелся? Нашелся. Все. Закрывай дело и отчитывался об отличной работе. Скорее всего, кто-то хреново за скотиной смотрит. Не углядели за Лютиком. А тот по округе шлялся, в лесу мог застрять, когда выбрался, пошел домой. Пора нам. Делов куча. Меня Зинка сожрёт, что я все утро тут ошиваюсь.

— А часы? — Ефим Петрович перевел вопросительный взгляд на меня. — Часы, как там оказались?

Я молча пожал плечами. Типа, знать не знаю.

— Да хрен с ними, с часами. — Снова вмешался дед Мотя. — Вон, тренировка была, Жорик их с руки снял. Скорее всего, забыл, а кто-то подобрал. Ефим, мало ли, как они туда попали. Главное, что бык на месте, живой, здоровый. К нам вопросов больше нет?

Матвей Егорыч поднялся со стула. Меня поразила та перемена, которая с ним произошла. Это был все тот же дед, но какой-то другой. Ему будто надоело кривляться, изображая из себя дурачка.

— Ладно… — Участковый провел ладонью по лицу. — Только потому, что это касается тебя, Матвей Егорыч… Идите. Но! Если в селе опять что-то произойдет и в этом будет замешана ваша троица … Не обижайся. Понял?

— Да понял, понял. Не тупее остальных. Пошли, парни.

Дед Мотя кивнул, прощаясь, участковому и потопал в сторону выхода. Мы с Андрюхой, притихшие и немного ошарашенные тем, как закончился разговор, шустро двинулись вслед за Егорычем.

Когда вышли на улицу, он тут же взял меня за плечо, развернув лицом к себе.

— А теперь расскажи мне, Жорик, почему ты ночью Федьку вспомнил? Брехать не вздумай.

— Да блин… Ну, в общем, была ситуация, в тот день, когда мы в школьном саду первый раз тренировались. Я слышал, как Федор с друзьями говорил, будто ночью устроит мне какую-то задницу. И после этой задницы я точно из Зеленух пропаду.

— Федор, говоришь… — Дед Мотя задумчиво посмотрел вдаль. — Ну, вот и хорошо, что ты участковому это не рассказал. Скорее всего, так и есть, но если Ефим узнает, подобная дурь может Федьке жизнь сломать. Ну, ничего… Мы Федора по-своему проучим. Сначала узнаем, прав ты или нет. А потом проучим. И вспоминай. Как хочешь, вспоминай, где часы снимал. Ладно, пошел я.

Матвей Егорыч снова стал тем самым смешным дедом с хитрыми глазами и запахом самогона. Реально. Прям в секунду изменился. Он махнул нам рукой и потопал в сторону дома.

— Андрюх… Это чё щас было? — Я смотрел вслед деду Моте, офигевая от скорости метаморфоз, которые с ним происходили.

— Ты про Егорыча? Да ниче. Он очень уважаемый человек. Как думаешь, пехотой пройти до Берлина и остаться живым? Говорят, дед Мотя в атаку шел, как в деревенскую драку после литра самогона. Весело, «на дурака», в самую гущу. Ты не смотри, что он себя ведёт, как суматошный. Дед Мотя это… Это — дед Мотя. Идём, Жорик. Пожрать бы. Да тебе с девками надо встретиться. Тренировка же у вас. Договаривались в десять.

Честно говоря, по наивности, думал, получится поспать. По крайней мере, сильно на это надеялся. Ночка, так-то, выдалась очень бодрая. Куда там. Дядька, походу, снова вспомнил, что по заветам Макаренко дурь, как и пьянка, хорошо лечится трудотерапией, поэтому оставил нам кучу всяких домашних дел.

Во-первых, надо было до конца переносить в угол двора шпалы. Те самые, которые они таскали с Андрюхой в день моего появления. Это задание мы оставили на обед, рассчитывая, что займёмся физическим трудом, когда закончится тренировка. Во-вторых, почистить у скотины. Тоже решили, ближе к вечеру. Не горит. Думаю, свиньи как-то переживут несколько часов в нечищенном хлеву. При воспоминании о грязном, во всех смыслах, деле, сразу захотелось бежать к пруду. Хотя, мы ещё и не начинали этот занимательный процесс.

В-третьих, само собой, покормить курей. Это уже стало лично моей обязанностью. Есть ощущение, Виктор в данном вопросе пошел на принцип. Пока я и пернатые не преодолеем существующие между нами разногласия, быть мне куриным Запашным до победного конца. Главное, чтоб по итогу я выдрессировал несушек, а не они меня.

Ещё одно задание — полить огород. Такое чувство, что мы не в средней полосе находимся, а в пустыне. Честное слово. Но Андрюха сказал, если я хочу получить нормальный урожай, хотя с моей стороны, общем-то, такого желания не демонстрировалось, то надо «лить воду, а не выгребываться». Это была дословная цитата.

Последний пункт списка дел — наносить травы кролям.

Наконец, я увидел тех самых кроликов. Оказывается, прежде реально не обращал внимания. Их клетки находились там же, где и курятник. Просто мои взаимоотношения с куриным хозяйством всегда были сложные, волнительные, поэтому я не замечал в эти моменты ничего вокруг. Да и сидели они вполне спокойно. Кролики, имею, в виду.

Куры, наоборот, спокойно при нашей встрече сидеть не хотели. Они заметно нервничали и без конца кудахтали. Есть ощущение, количество яиц при моем появлении в курятнике, увеличивалось в разы моментально.

Первым делом, мы с братцем полили грядки. Чтоб процесс шел быстрее, потому как время поджимало, я делал это с помощью шланга, через который качалась вода из пруда, Андрюха таскал воду из бочек, стоявших в саду. Запомнил теперь на всю жизнь, поливать нужно либо утром, либо вечером. Благодаря Ольге Ивановне, запомнил. Она очень наглядно смогла донести мне эту мысль при первой встрече. Соседки, кстати, что-то не было видно. Даже удивительно. Второй день не появляется. Надо зайти, проведать. Мало ли.

Потом мы с Переростком насыпали жратвы в куриные кормушки. Петуху, который кружился рядом, братец, на всякий случай показал кулак. Тоже теперь на всю жизнь память братцу. А вывод простой. Нечего трясти своим хозяйством в хозяйстве другого мужика. Особенно, если это особо доминантный петух.

И уже потом, от души, напихали в кроличье жилище сухой травы. Кстати, эти существа оказались ужасно милыми. В одной клетке сидели три крольчихи, а в двух соседних — ушастые пацаны. Я хотел поинтересоваться у Андрюхи, почему такая несправедливость, но Переросток отвлекся на курей, которые попытались воспользоваться нашей занятостью и проскользнуть в сад. Так понимаю, дальнейшим местом назначения стал бы огород. Это не домашняя птица, это смертоносные командос. Так и норовят натворить какой-нибудь херни. Никогда не думал, что самыми проблемными в хозяйстве могут оказаться куры. Правда, я и не подозревал, что гуси, к примеру, — опасные типы́, которые держат в страхе весь район. А если вообще честно, то прежде я в принципе, ни про гусей, ни про кур не думал. Они мне на хрен были не нужны. Только если в виде готового обеда.

Пока братец воевал с курями, громким кудахтаньем возмущающимися против притеснения их свободы и прав, я, вытащив одного из кроликов, взял его на руки. Он был удивительно милым. Плюшевый заяц, только настоящий.

— Какой ты хорошенький, пацан… — Почесал его, как кота, за ухом.

— Жорик, отчипись от кроля. Давай шустрее, а то девки нас порвут, если опоздаем. У них там энтузиазма через край. Девать некуда. Тебя итак в прошлый раз не было. Испереживались все.

Я, не глядя, открыл одну из клеток, посадил кролика обратно, и пошел вслед за братцем собираться на предстоящую встречу.

Через полчаса мы уже топали к школьному саду. Место встречи оставалось прежним. Пока что оно подходило лучше всего. Хоть какая-то секретность в подготовке этого фееричного номера.

Девки обрадовались мне, как родному. Серьезно. Походу, предыдущая репетиция, которой руководил братец, произвела на них слишком сильное впечатление. А вот Андрюхино «симметричное» лицо чирлидерш веселило. Они постоянно косились с улыбкой в его сторону и хихикали. Переросток делал вид, будто ему на все эти смешки плевать и вообще он серьезный, взрослый мужик.

Естественно, были попытки выпытать страшную информацию, что же на самом деле происходило ночью. В том числе, как мы оказались рядом с Лютиком. Либо, в обратном порядке. Как Лютик оказался рядом с нами. Мы с Андрюхой по очереди отшучивались и делали загадочные лица. Потому как, естественно, сказать правду не могли. А то нам за эту правду так прилетит, что мало не покажется. Причем от всех. От дядьки, от председателя, от участкового. Но страшнее всего — от Зинаиды Стефановны. За то, что сбили Матвея Егорыча с пути истинного. Он на нем и не стоял, конечно. Но виноваты будем сто процентов мы.

Но в общем и целом тренировка прошла неплохо. Девки уже не изображали Пизанскую башню, не валились скопом, а мою ругань выносили с удивительной стойкостью. Я так понимаю, тренировку с Переростком можно в будущем использовать, как метод воспитания. Вон, все после нее, как шелковые.

Наташка тоже явилась. Но на меня не смотрела. Даже если я что-то говорил, она пялилась на Андрюху. В итог братец начал нервничать, думая, будто ситуация выходит из — под контроля. При первой же возможности он подошёл ко мне ближе и тихим шепотом принялся уверять, у него к Наташке ничего нет, а почему она с него глаз не сводит, он понятия не имеет. Причем, переживания Андрюхи были очень искренними. Он реально испугал, что я могу расценить все происходящее, как посягательство на свою территорию.

— Жорик, сегодня пятница, в клубе кино и танцы. Пойдем? Погуляем.

Как только закончили с тренировкой, Ленка сразу нарисовалась рядом. Очевидно, отступать от намеченной цели, то есть от меня, она не собирается. Остальные девки притихли, слушая наш разговор. Всем, наверное, было очень интересно, приведет ли эта история к романтичному финалу.

Я посмотрел на Наташку. Она единственная делала вид, что ей все равно. Уставивилась куда-то в сторону ближайших яблонь, словно никогда их не видела. Ну, ок. Меня опять зацепило ее поведение. Это какой-то замкнутый круг, отвечаю. То она меня провоцирует, то я ее. То она меня динамит, то я ее.

— Пойду. Чего не пойти? Танцы же. — Небрежно ответил Рыжей, наблюдая одновременно за Наташкой. Интересно, как она отреагирует.

Ленка расцвела улыбкой, а потом вдруг выдала.

— Ну, хорошо. Я тебя тогда жду. Приходи в семь. Встретимся возле калитки.

А потом развернулась и поскакала к подругам, которые поблизости изображали разную степень деловой активности. Хотя, на самом деле, подслушивали наш разговор.

— Андрюх, я не понял. Куда приходить? — Я оглянулся на Переростка, который тусовался неподалеку.

Братец с сочувствием похлопал меня по плечу.

— Это ты, Жорик, не понял, потому что городской. У вас, наверное, иначе. А у нас, ты только что дал понять, что непротив с Ленкой дружить. Вообще, обычно, парни девчат зовут. Но тут, видишь, она сама проявила симпатию. Отчаяная. Если бы отказал, выглядела бы Ленка некрасиво. Можно сказать, опозорилась бы.

Я чуть не окликнул Рыжую, чтоб изменить свой ответ. Девка она, может, и неплохая, но мне ее сейчас вообще некуда деть. У Лиды уже два дня не был. С огромным удовольствием сегодня снова наведался бы. Куда мне Ленка? Солить я их буду, что ли? Ещё Наташка…

Девчонка, словно чувствовала, что в данный момент думаю о ней. Промаршировала мимо нас с Андрюхой в сторону выхода из сада. Вид у нее был, как у руководителей партии на параде. Строгий, серьезный. Прям кремень, а не Наташка. Но щеки горели огнем. По сути, только что на ее глазах я согласился типа встречаться с другой. Вот так, наверное, это выглядит со стороны.

Тут же вспомнились слова Андрюхи. Если откажу Ленке, типа, опозорю. Епте мать… Как все сложно то у них. Обидеть Рыжую тоже не хочется.

Со всеми этими сердечными перипетиями, чуть не забыл про костюмы.

— Эй, подожди! — Бросился догонять Наташку.

Она топала вперёд, хотя от остальных девок всё-таки отстала. Те уже вышли из сада и разбежались в разные стороны. Ленка, впереди всех. Прямо с обеда, наверное, начнет готовиться к походу в клуб.

Девчонка мой окрик проигнорировала. Пришлось ускориться, догнать и схватить ее за плечо.

— Зову же. Глухая, что ли?

— Меня? — Наташка подняла одну бровь. — Своего имени не слышала, да. Кого зовут «эй», не в курсе.

— Что ж ты такая… — Прям зла не хватает, если честно. Невыносимая особа. Реально.

— Какая? — Она задрала подбородок, глядя на меня своими глазищами.

— Замечательная! — Ну не говорить же ей в лицо, что таких стерв поискать надо. А то ещё подеремся на почве абсолютного непонимания. В моей жизни прежде такого не бывало, но и никто не бесил столь сильно, как периодически бесит Наташка. Эта ухитряется довести до белого каления.

— Слушай, разговор по делу. Надо костюмы для девчонок сшить. Но я ткань подходящую не увидел в Универмаге. Там с выбором проблема конкретная. Думаю, может, поможешь. Всё-таки, Николаич твой отец. Ты, так сказать, лицо заинтересованное.

Председателя упомянул не случайно. Пусть сразу Наташка настроится на серьезный лад. Иначе из нашего разговора опять ничего не выйдет. А так хоть, может, чувство ответственности перевесит эмоции. Собственно говоря, моя задумка оказалась верной. Девчонка поджала недовольно губы, но момент все же оценила правильно.

— Что за костюмы? Как они будут выглядеть?

— Блин… На пальцах не объяснишь. Нарисовать могу. Чтоб ты модель представляла. Тогда и обсудим, как можно выкрутиться с их пошивом. Хочешь, пойдем к нам. Хочешь, к тебе. Займёмся этим вопросом.

Взгляд у Наташки потеплел. Походу, она даже была согласна на совместное времяпровождения. В принципе, когда наорал на нее в машине, был неправ, это факт. Но у меня имелась конкретная цель, добиться, чтоб Наташка не поперлась следом в сельсовет Воробьевки. Ну, да. Переборщил. Потом ещё в поле ее высадил. Короче, оба молодцы.

— Ну… я не знаю. Можно, наверное…

И вот тут нам очень даже к месту было бы помириться. Совместное дело, общие интересы. Но Зеленухи ведут со мной свой личный счёт. Вот такое уже ощущение складывается. Серьезно. Будто у нас соревнование. Только выберусь из очередной жопной ситуации, а мне сверху опять — на-ка!

— Жорик…

Женский голос раздался прямо за моей спиной. И звучал он совсем близко. Лидочка. Как не вовремя-то…

Я медленно развернулся к бухгалтерше. Она, видимо, шла или на работу, или с работы, потому что выглядела на десять баллов. Лёгкое платье было стянуто тонким ремешком на талии, туфли на платформе делали ее симпатичные ноги, которые и без того смотрелись превосходно в силу их стройности и загорелости, ещё симпатичнее. Лёгкий макияж, волосы уложены красивой волной. Лидочка — просто королева стиля на фоне девок. По крайней мере из общего ряда деревенских женщин, она точно выбивается. Может, потому что не местная.

— Секунду. Стой. Никуда не уходи, я сейчас. — Это сказал Наташке и направился к бухгалтерше.

Вот только «отправился» слишком громко сказано. Лида стояла, блин, в двух шагах. Сейчас весь наш разговор станет достоянием общественности в Наташкином лице. Да ешкин же ты кот… Только все начало со скрипом налаживаться с девчонкой… Даже сегодняшнее свидание, которое было обещано по незнанию Ленке, немного потеряло свою актуальность. А теперь…

— Ты два дня не появляешься. — С улыбкой сказала Лидочка, едва оказался совсем близко.

А я реально был близко. Подошёл почти впритык. Лишь бы Наташка не поняла ни слова из этой беседы.

Правда, надо отдать должное, бухгалтерша тоже говорила тихо. Но тут хоть шепотом, а Наташка все равно услышит, потому как не глухая. Расстояние между нами хрен да ни хрена.

— Да дела были. Кое-какие. — Спиной чувствовал горящий Наташкин взгляд.

В принципе, ничего сверхординарного в нашем с Лидочкой разговоре нет. Мало ли, о чем речь. Может, я воспользовался ее бухгалтерскими услугами. И главное, вот ведь тоже интересная дама. Сильно не палится, вроде, но с другой стороны, если что, из нас двоих — она, вообще-то, замужем. Все? Больше вопросы репутации ее не волнуют?

— Да уж наслышаны… — Лида снова улыбнулась. — Ну, если что… Сегодня приходи. Буду ждать.

Я молча кивнул. Какие, блин, страсть и влечение у женщины. Приятно, конечно. Но могла бы как-то иначе проявлять их, а не посреди деревни.

Бухгалтерша подмигнула мне и пошла в сторону сельсовета.

— Да это мы… — Я обернулся обратно к девчонке, набрав воздуха в грудь и планируя выдать ей версию, которая была бы правдоподобной.

Ага! Щас! Так она и дождалась. Чесала по улице, аж пыль столбом. Ушла уже метров на пятьдесят вперёд. Только что не бегом. Ясно. Значит, точно сделала свои выводы.

Я плюнул на землю, выматерился и махнул рукой Андрюхе, который тактично отирался среди яблонь школьного сада. Пока говорил то с Наташкой, то с Лидочкой, Братец тянул шею в нашу сторону, напоминая жирафа. Ему, похоже, было до задницы интересно, что тут у меня происходит. Но подходить не торопился.

— А чего это Лидка от тебя хотела? — Сразу же подскочил Переросток, получив «добро».

— Да так. Спрашивала кое-что. По работе, можно сказать. — Я снова посмотрел в дальний конец улицы, куда умчалась Наташка. Ее уже не было видно.

— Тебя? — Братец, не скрывая иронии, хохотнул над моими словами. — О чем?! Она же — бухгалтер.

Из уст братца это слово звучало с выражением глубочайшего уважения к профессии. Могу представить. Наверное, для деревенских все варианты экономистов, а бухгалтера тоже из их числа, на мой взгляд, — это что-то очень важное и умное.

— А я, вообще-то, учусь в Академии на дипломата. Прикинь? Заведение высшего уровня, на минуточку. Экономическая теория изучается нами в том числе. Как сопутствующая дисциплина. Ладно. Забей. Все равно опять хрень вышла.

На душе было немного муторно. Даже погано. Не знаю, почему. Тяжесть висела, хоть убейся.

— Эх, Жорик, липнут на тебя бабы, как мухи на мед. — Братец хлопнул меня по плечу.

— Главное, чтоб не как на дерьмо… Идём, нам ещё шпалы ваши носить. И в хлеву чистить. А потом клуб этот. Слушай, если я теперь Ленке откажу, это плохо?

— Ну… честно говоря, для тебя — нет. А вот ей… Разговоры точно будут. Знаешь, репутация у девок — дело очень хрупкое. Сломать в раз можно.

Я снова плюнул в сердцах на землю. Задолбали, блин, со своими странными правилами. Никакого покоя. Живут по каким-то своим, деревенским законам. Ну, пригласила она меня, что с того?

И это я ещё не знал, не догадывался даже, как интересно, а главное — неожиданно, повернется вечер.

От автора. Стартанул с новой серией. Это будет Боярка. Альтернативный мир. Герой — вообще не положительный тип. Насколько «такой» или «не такой», тоже не знаю. Но точно в моем стиле. Забегайте. Всех жду.

https://author.today/reader/240201

«Ничто не предвещало беды…» Эта фраза уже стала официальным лозунгом моей новой жизни. Пора заводить календарик и кружочками отмечать дни, которые проходят спокойно.

Мы с братцем, как дельные, пришли домой и занялись дядькиными заданиями, которые оставляли «на потом». Надо было постараться к его возвращению, потому что вечером разговора о ночных событиях не избежать. Взгляд, которым Виктор нас одарил в кабинете участкового, был многообещающим. Как бы опять не отхватить по спине ремнем. Его точно не особо напрягает, что мы уже сами мужики.

Я предложил сначала таскать шпалы. Это казалось мне логичным. Убирать у скотины до́льше, значит, лучше заняться в самом конце. Андрюха как-то странно посмотрел на меня, с чувством глубокого уважения, потом пожал плечами и сказал: «Ну, ладно. Давай так».

В тот момент я не понял его поведения. Пока мы не взялись за первую шпалу. Ощущение было мощное. Казалось, сейчас вылезет все и ото всюду. Глаза из орбит, а с противоположной стороны… тоже что-то вылезет. Это было охренеть, насколько тяжело. Стало понятно, почему моя фраза «щас мы их быстренько перекидаем» вызвала у Андрюхи скачок уважения сразу баллов на сто вверх.

Чтоб не скончаться в процессе переноса потенциального стройматериала, принялся отвлекать себя разными мыслями. Помогает.

Особо, конечно, волновал алкогольный бизнес и перспективы, связанные с ним. На данный момент — это самый насущный вопрос. Потому что жить дальше в светлом времени социализма я хочу хорошо. Если честно, конкретно беспокоила государственная монополия и внимание со стороны различных органов порядка. В любом случае этим вопросом надо будет озадачиться, как избежать проблем с законом. Они мне тут точно не нужны. Я, конечно, понимаю, лет через двенадцать страна получит новых героев, которые будут рассекать по улицам городов на иномарках и носить малиновые пиджаки, но не хотелось бы пополнить их ряды, имея за плечами реальные для того основания. В виде пары серьезных сроков.

Изначально был расчет на новоиспечённого папу, скрывать не буду. Волшебное сочетание слов «член политбюро» казалось мне определенной гарантией успеха любых начинаний. Теперь, большой вопрос, как обстоит дело с папой, потому что рядом кружит, прости Господи, мама. Есть подозрение, надеяться на Милославских — занятие неблагодарное. А в некоторых вопросах, вообще опасное.

Тут ещё осенило, что не за горами 1985 и «сухой закон». То есть спрос будет бешеный, но при этом и риски увеличатся. Потому что бизнес точно уйдет в тень. Короче, в любом случае пока говорить не о чем. Кроме сторожки с самогонным аппаратом и заначкой Матвея Егорыча, больше ничего нет. Для начала хотя бы процесс запустить в скромном, местном масштабе, а дальше будем посмотреть. Но тема волнительная, требующая четкого плана, это факт.

Второй момент — родители. Настоящие, имею в виду. Их надо свести вместе. Звучит, конечно, тихий ужас… Я, блин, все же не сваха так-то. И это пока ещё не загоняюсь о финансовом благополучии будущей ячейки общества, которая произведет меня на свет. Отцом по распоряжению Госпожи Милославской займётся Лиходеев. Это хорошо. Однако, надо все равно наведаться к Серёге. Из Дмитрия Алексеевича такой помощник, если учесть все прежние события, что хрен его знает, во что эта помощь выльется. С такими друзьями, как говорится, врагов не надо. Ну, и Аллочка. Ее тоже нельзя упускать из вида.

Новоиспечённая маман тоже беспокоит, если честно. Как-то она без последствий за откровенный шантаж с моей стороны исчезла. Я очень надеюсь, что родному сыну Светланочка Сергеевна гадить не станет, но учитывая концентрацию сучности в ее крови, вообще нет никаких гарантий.

С Наташкой надо мириться, как хочешь. Костюмы только ей могу доверить. Она — лицо заинтересованное. Правда, думаю, возникнут вопросы, когда модель ей представлю, но тут я выкручусь. Сошлюсь на их деревенскую дремучесть. Типа, отстали от жизни и новых трендов спортивной моды не знают.

И ещё… Часы. Дед Мотя велел обязательно вспомнить, где я мог их забыть. Но пока вариантов никаких. Были на тренировке. Вроде бы, смотрел время. Потом та ситуация между мной и Наташкой. Когда мы в саду тормоза отпустили. После нее пошел к Лидочке. Лидочка! Мысль пришла так резко, что я бросил конец шпалы на землю, и со всей силы шлёпнул себя ладонью по лбу. Вот дебил, так дебил! Снимал часы у бухгалтерши в доме! Старая привычка от прошлой жизни. Во время всех этих кувырканий и акробатических этюдов, они постоянно мешают. В основном, цепляются за волосы дамы. Поэтому, оказавшись с Лидой в койке, я сразу расстегнул ремешок и положил их, часы, на тумбочку.

— Еп…. Ой, мля… Жорик!

Андрюха, не удержав вес, присел и громко выругался. В нем что-то подозрительно хрустнуло.

— Блин, брат, прости! — Я подскочил к Переростку, пытаясь сообразить, что конкретно надо делать. Вид у него был такой, будто ещё немного, и уже точно ничего. Аж позеленел весь.

К тому же, он теперь напоминал участника танцевального коллектива, который вот-вот начнет исполнять «Казачок». Помню, на государственном празднике у нас в лицее выступали «народники». Вот Переросток сейчас был — один в один. Как присел, так и не поднимался.

Андрюха, может, и был готов меня простить, но, судя по лицу, очень не скоро. Его реально перекосило. Что ещё важнее, он почему-то не торопился выпрямиться. Так и застыл, оттопырив зад.

— Ты чего? — Я начал волноваться.

— Сними!

— Кого?

— Шпалу с меня! Щас сдохну! Спину свело.

Я принялся стягивать конец шпалы, который лежал на его плече. Его-то я снял, с горем пополам, но братец один хрен оставался в позе «полуприсядью».

— Ты чего? Вставай. — Реально стало волнительно.

— Жорик, иди в задницу! Честное слово. Не могу! Говорю, спину заклинило. Ты на хрена шпалу бросил.

— Вспомнил, где часы снимал. Вот и отпустил.

— Отлично! Мне то что делать? Чувствую, как позвонки в трусы сыпятся. Ей-богу… А где снимал, кстати?

Братец медленно начал разгибаться, но тут же громко заорал и снова застыл.

— Вы что тут делаете? Опять херню творите? На все село слышно.

Ольга Ивановна, как всегда, появилась «вовремя». Она стояла возле калитки, которая объединяла дворы, разглядывая нашу компанию. Особенно растопыревшегося Андрюху. Он, походу, вообще не мог двигаться, а я, как дурак, топтался рядом.

— Блин, человеку, вон, спину свело. Будьте добрее.

— М-м-м-м… А мозги на место у человека не встали? Ну, заодно. Мало ли. Знаешь, как бывает? В одном месте прострелило, а в другое выстрелило.

Соседка выглядела какой-то бледной и уставшей. О чем я ей сразу сообщил. Причем искренне. Подумал, может, приболела.

Вообще, если что, проявил заботу. Становлюсь мямлей, кстати. Раньше мне такая тревога о посторонних была не свойственна. Это все тлетворное влияние Зеленух. Сто процентов. Начал беспокоится о других. Вот Ленкина репутация, например. Хотя, положа руку на сердце, какая мне разница до ее репутации. А прокинуть девку стремно почему-то. Мне… Мне стрёмно прокинуть девку! Мандец. Теперь вот Ольга Ивановна.

— Смерти моей ждёшь? — Поинтересовалась она и подошла ближе, рассматривая Переростка с таким видом, будто у нее за плечами пять высших медицинский образований.

— Вы чего? Я волновался, может быть.

— Да? — Соседка обернулась ко мне, окинув скептическим взглядом с головы до ног. — А вот это, Жорик, не надо. А то ты когда за кого-то волнуешься, прям нервничать начинаю. От твоих волнений и правда загнуться можно.

Ольга Ивановна обошла Андрюху, остановилась у него за спиной, а потом вдруг резко обхватила руками и дернула вверх. Понятное дело, поднять его она при всем желании не могла, но это, похоже, и не было ее целью.

Сначала братец взвыл, но тут же с удивлением выпрямился в полный рост.

— Ого … — Он повернулся в одну сторону, потом в другую. — Это Вы как?

— Это я — кверху каком. А ты головой соображай. Такой вес. — Ольга Ивановна кивнула в сторону валяющейся на земле шпалы.

— Да мы вдвоем несли. С Жориком… — Братец начал оправдываться.

— А-а-а-а-а-а… С Жориком, тогда понятно. Удивительно, чего ты вообще не помер.

Я набрал воздуха в рот, собираясь ответить Ольге Ивановне что-то такое же едкое, но … не смог. Реально. Прям стоит у меня в памяти история ее жизни. Не знаю. Не хочу больше препираться, и все тут. Епте мать… Это уже напрягает. Я реально превращаюсь в тряпку какую-то. Нет, так дело не пойдет. Ладно, буду пока ее просто игнорить.

Зато она с интересом уставилась на меня, ожидая ответной реакции. Я выдохнул, а потом спокойным голосом поинтересовался, может надо что-то братцу помазать, обмотать.

— Слушай, себе помажь. Или обмотай. Что ты ему мотать собрался? Защемило малясь, да и все. Просто аккуратнее надо быть. В следующий раз так замкнет, белый свет будет не мил. Да смотри сам не вздумай этот фокус повторять за мной. Надо знать, как щёлкнуть. А ты его без ног оставишь. Откажут и все.

Я снова промолчал. Ольга Ивановна напряглась, прищурилась и посмотрела на меня уже с волнением.

— А ты чего это такой … странный?

Я пожал плечами. Типа, не понимаю, о чем речь.

— Жорик…Что происходит? Ты не споришь, не хамишь.

— Да ничего. Просто Вы — старше. А взрослых надо уважать. Да и вообще. Тоже часто бываю неправ. Головой надо больше думать.

— М-м-м-м…Ну, ладно… Пойду я. — Ольга Ивановна направилась обратно к калитке, но в последнюю минуту резко повернулась и быстро подошла ко мне. — Так. Что случилось? Я при смерти, но не знаю об этом?

— Да все нормально. Честно. Просто подумал, надо вести себя с Вам как-то уважительнее.

— Ну, мандец… — Задумчиво протянула Ольга Ивановна. — Наверное, что-то натворили. Пойду огород проверю. И скотину, на всякий случай.

Соседка снова бросила на меня подозрительный взгляд, а потом удалилась с нашего двора в свой. Оборешься, конечно. Вот и как быть с ней вежливым человеком?

Андрюха собрался идти к хозяйственным постройкам и заняться свиньями, но я упёрся намертво.

— Объясним ситуацию дядьке, он все поймет. Что ж теперь, сдохнуть посреди двора? А если опять заклинит. Ты совсем не соображаешь, что ли?

Братец, в ответ, доказывал мне, будто вполне хорошо себя чувствует и вообще, он не девка, из-за какой-то спины умирать не собирается.

Короче, пока мы спорили, снова вернулась Ольга Ивановна. С ещё большим подозрением во взгляде.

— Все цело. — Сообщила она куда-то в воздух.

Мы с Андрюхой молча смотрели на нее, ожидая продолжения.

— Странно… — Добавила соседка. Потом ещё немного подумала и сделала вывод. — Похоже, рванет, так рванет. Раз сейчас наступило затишье. Вы долго без приключений не можете. Так что ждём. Валерианой запаслась. Бинты, мази там, зелёнка — все имеется. А вы чего раскричались?

Я поделился с ней своими сомнениями насчет андрюхиного рвения, если не носить шпалы, то чистить хлев.

— Так пусть идёт. Чего ты его уговариваешь? Сейчас за вилы ухватится, говно выгребать, а его опять скрутит. Он мордой в него и манданется. В говно, само собой. Я об этом. Будет орать, булькать, а мы его не услышим. Так и пролежит мордой в говне, пока не спохватился кто — то.

Короче, Ольга Ивановна умеет быть убедительной. Это факт. Я на конкретной ситуации понял, учитель она от бога. Так просто и доступно разжевала Переростку тему урока, что тот и заикаться про хозяйство перестал.

Правда, надо отдать должное, когда дядька вернулся, соседка тут же нарисовалась во дворе и наш рассказ подтвердила. А ещё взяла на себя вину за недоделанные задания. Мол, сама запретила Переростку спину напрягать. Поэтому от Виктора нам даже не прилетело. А за ночную историю он спросил только одно: «Это когда-нибудь закончится?»

Мы с Андрюхой опустили головы, всем видом изображая раскаяние.

— Ясно… — Вздохнул дядька, — Никогда не закончится. Можно хоть без уголовщины? Эх… Всё-таки породу нам дед испортил своей дурью. Это факт…

Короче, закончилось все нормально в итоге. Я честно говоря, думал дядька по возвращению, за утреннее общение с участковым головы нам поснимает, но нет. Так понимаю, перекипел на работе. Да ещё андрюхина спина сыграла роль, конечно.

— Ты так и не ответил, где часы снимал? — Братец вспомнил о причине своей травмы, когда мы уже искупались и начали собираться в клуб.

Переросток напялил очередную отвратительную рубаху и красиво уложил свой чуб.

— Да… блин… на репетиции. В саду. Снял и оставил на траве. А потом мы ушли, их кто-то подобрал. — Не хотел я все равно Лидочку не перед кем светить. А теперь тем более.

Потому как очень интересная херня выходит. Часы я оставил у нее днём ещё. А потом, под утро, они на месте пропавшего Лютика всплыли. Есть связь? На первый взгляд — нет. Но точно знаю, так не бывает. Значит, в промежутке между этими двумя событиями было ещё что-то. И есть ощущение, мне это «что-то» сильно не понравится. Сам разберусь сначала.

— Вы там аккуратнее, на танцах. А то Андрюхе опять спину сведёт, потащишь на себе. В ночи кто увидит, снова участкового позовут. Решат, что ты его добить захотел. — Дядька, конечно, не мог промолчать и не поддеть нас с братцем обоих.

Он сидел во дворе на табурете, перебирая рыболовные снасти. Сказал, пойдем на ночную рыбалку завтра.

— Виктор! — тетка, которая проходила мимо, шлепнула его по спине. — Ты себя вспомни в их годы. Пусть идут. Кино посмотрят. Вон, Жорик с Ленкой Зыковой дружить начал. Глядишь, что-то и получится у них. Девка то она неплохая. Боевая. Да и семья приличная. В роду у них краснеть не за кого.

— Ой, мам, ну ты скажешь. Зачем Жорику Ленка? Что он, сюда к ней жить переедет? В деревню? Или с собой возьмёт? — Крикнула Машка из-за колодца. Она там что-то мыла или стирала.

— Может, и возьмёт. В городе нормальных невест уже и не осталось. Да, Жорик? — Ласково поинтересовалась у меня Настя.

Я на ходу чуть в ворота лбом не вписался. Это что, блин, за номер? Уже меня в женихи записали? А главное, слух распространился с такой скоростью, что слов нет. Растерянно посмотрел на братца.

— А я тебе говорил. — Тихо прокомментировал Переросток. — Тут у нас все так. Наверное Ленкина мать соседкам похвалилась. Вот и понесло народ в обсуждения.

— И чё? Выходит, надо было ей отказать тогда? Не соглашаться на встречу сегодня?

— Не. Отказал бы, все бы сейчас говорили, что Ленка сама парню навязывалась, который ее отшил. Понял? Отчаянная девка. Рисковая. Нравишься, наверное, ты ей серьезно.

— Ой, Мляха муха… Как же вы мне тут все… дороги.

— Ладно, идём, жених. Там Ленка уже ждёт. Тебе за ней зайти надо. Не забыл? Через пять дворов от нас живёт. Да погоди, ещё ее родители представление устроят. Я Ленкину мать хорошо знаю. Там уже, наверное, приданое собирает в Москву и пироги для сватов готовит.

После слов Переростка мне стало совсем нехорошо. Посмотрел на него внимательно. Думал, глумится. Хрена там. Лицо у братца было вполне серьезное.

Только вышли за ворота, уткнулись в Матвея Егорыча, который с загадочным видом отирался возле палисадника.

— Ну, чего вы так долго? Жду час уже. Состарился лет на пять. Вот так с вами все на свете просрешь.

— О как! — Андрюха оглянулся на меня, — Жорик, а мы чего, о встрече договаривались? Не помню такого. Вы ж утром ушли и все.

— Ты, Андрюх, здоровый, а соображалка у тебя маленькая. Сказал, Федьку надо на чистую воду вывести. И проучить заодно. Сегодня он Жоркины часы подкинул, а завтра? Не-е-е-е. Тут непременно требуется воспитательный момент. Чтоб беды какой не вышло.

Матвей Егорыч поправил свою кепку, и подстраиваясь под нас, пошел рядом.

Народу перед клубом было, не протолкнуться. Такое чувство, будто явилось все село и даже парочка соседних за компанию.

— Это потому, что «Ко мне, Мухтар!» сегодня. Его все любят. Каждый раз, как привозят, вся деревня собирается. — Пояснил Переросток. — Мамка с батей только не ходят. Не уважают суету. Ну, а потом танцы. Там уже только молодежь останется.

— В смысле, каждый раз? Так вы его уже смотрели? — Меня это реально удивило. Зачем идти на тот фильм, который видели?

— Конечно! — Братец глянул на меня, будто я спросил редкостную хрень. — Ты соображай! Это же «Мухтар»!

Деревенские стояли кучками, живо обсуждая какие-то очередные сплетни. Девки гоготали, взрослые тетки щелкали семечки, мужики в сторонке курили. Есть подозрение, не только курили. Потому что к их кружку периодически присоединился очередной глава очередного семейства, терялся в толпе, а потом снова появлялся, но уже с блестящим взглядом и довольной рожей. Короче, всем было весело и круто. Кроме меня.

Сильно напрягала Ленка, висевшая на моей руке. Она вышагивала рядом с высоко поднятой головой и такой светящейся физиономией, что можно фонари выключать прямо сейчас. Один хрен будет светлее, чем днём.

Женская часть присутствующих, заметив нашу компанию, тут же замолкала, провожая меня и Ленку завистливыми взглядами. Видимо, тот факт, что Жорик Милославский, как ни крути, сын партийной шишки, да ещё из Москвы, сильно перевешивал сложившуюся у меня в деревне репутацию. Некоторые взрослые тетки вообще откровенно толкали своих дочерей, стоящих рядом, в бок и кивали головой в мою сторону. Типа, смотри, бестолочь. Дурак, может он и есть, а в Москву Ленка поедет. Пока ты тут коровам хвосты крутишь. Отвечаю. Слово в слово сказала одна из мамаш. Я себя чувствовал, как кусок мяса на витрине магазина.

Дед Мотя с Андрюхой топали следом. Слышал их тихие смешки у себя за спиной и это раздражало ещё больше. Веселятся. Товарищи, блин. А у меня очередной стресс, между прочим. Я, между прочим, ещё от встречи с Ленкиными родителями не отошёл.

Когда мы двигались в сторону клуба и завернули к нужному двору, на который, похохатывая, указал братец, там присутствовала целая делегация в количестве трёх человек. Женщина в нарядном цветастом платье. Я так понял, мать. Мужик в пиджаке. Это оказался отец. И древняя бабуля. Назначение бабули пока оставалось неизвестным, как и вопрос, на кой черт они ее притащили. Бедолага была настолько старая, что дремала, сидя на лавочке, между тёткой и мужиком. У меня вообще возникло ощущение, держится бабка из последних сил, периодически заваливаясь на плечо Ленкиному отцу.

У всех были такие лица, будто к воротам с минуты на минуту должен подъехать сам Леонид Ильич. Не меньше.

Тетка держала в руках большую тарелку, накрытую полотенцем.

— Ну, все, Жорик… — Тихо прокомментировал Андрюха, — У тёть Иры рушник. Рушник — это серьезный момент. Щас тебя под белые ручки-то и загребут. В семью.

Слово «рушник» мне было незнакомо, но интонация, с которой его произнес братец, очень не понравилась.

— Да хватит тебе над пацаном издеваться. — Дед Мотя локтем толкнул Переростка в бок.

— Чего? Кто издевается? Все, как положено. Ну, Вы, тогда, Матвей Егорыч, затевайте разговор. Сами знаете. У вас — товар, у нас — купец……

Я не выдержал и пообещал братцу, если он сейчас не заткнется, придушу его. И по хрену, что при таком количестве свидетелей.

Просто и без того нервы на пределе. Обычный поход в кино, а меня тут в женихи уже записали. В общем и целом, против брака, как явления, ничего не имею против, но точно не сейчас, точно не в Ленкиной компании.

Мы подошли к воротам, у которых на лавочке сидело семейство, и застыли напротив. Ситуация, тупее не придумаешь.

— Здравствуйте… — Поприветствовал хозяев культурно. Хотя, имелось огромное желание развернуться на сто восемьдесят градусов и рвануть в другую сторону.

— Здравствуй, Георгий. — Теть Ира, как ее назвал братец, чинно кивнула головой.

Все. Дальше разговор потерял динамику. Стоим и смотрим. Мы — на них. Они — на нас. От меня явно чего-то ждут, а я хрен пойму, чего.

— Ленка-то дома? — Переросток решил взять инициативу в свои руки. Видимо, попасть на фильм ему очень хотелось, а пока мы возле Ленкиного двора глаза друг на друга лупим, все уже разойдутся из клуба по домам.

— Так, конечно. Собирается… Ленка! — Тетка гаркнула со всей дури.

Будто Ленка не за воротами, а где-то километров за десять от нас. С ближайшего дерева ошалевших птиц, как ветром сдуло. Ожила даже бабуля. Она резко подняла голову, которой до этого момента клонилась вперед, на грудь, а затем испуганно оглянулась. Ничего опасного на заметила, всхрапнула и снова ушла в нирвану.

— Пироги вот, свежие. Угощайтесь. — Теть Ира жестом фокусника сдернула полотенце. В тарелке и правда были пирожки. Лежали аккуратной горкой. — С крендалем. Ленка сама собирала.

— Кого собирала? Пироги? — У меня вырвалось против воли.

Вообще, если честно, был настрой ни с кем, ни о чем не говорить. Взять Рыжую и бежать быстрее в клуб, подальше от ее двора. Пока меня на самом деле здесь не захомутали. А потом, после фильма, поговорить с ней откровенно. Так, мол, и так, недопоняли друг друга. Мне это простительно, потому что местных обычаев не знаю. Девка она хорошая, но к серьезным отношениям не готов. Короче, придумал речь в лучших традициях, когда надо отмазаться от какой-нибудь приставучий особы. В прошлой жизни было проще. Я в такую ситуацию и не попал бы. Здесь же, в деревне, куда не плюнь, свои правила.

— Зачем? Нет. Пироги она пекла сама. И крендаль собирала сама. — Уточнила Ленкина мать.

— Андрюха… — Зашипел я братцу, стоявшему рядом. При этом старался сохранить на лице улыбку. Типа, все хорошо. Просто срочный вопрос возник. Личного, так сказать, характера, — Что, млять, за крендаль? Что это вообще такое? Это можно есть?

— Можно. Дикая смородина. Забыл? Мамка пекла такие. Вкусные с крендалем выходят пироги, пальчики оближешь, — Тихо ответил братец, а сам шагнул к Ленкиной матери и в наглую хапнул у нее из рук посуду.

Та явно не ожидала такой прыти от Переростка. Она, походу, планировала вручить семейное достояние в виде пирогов лично мне. Поэтому минуты две они просто тупо боролись за жратву. Андрюха тянул тарелку на себя, а Ленкина мать на себя.

— Да отдай ты уже! Хватит цирк устраивать. — Тихо ругнулся Ленкин отец.

Судя по всему, он не был сторонником происходящего, а инициатива встречать «жениха» принадлежала Ленкиной матери.

Андрюха в итоге получил все-таки эти дурацкие пироги. Вернулся к нам с дедом Мотей, довольный, до оду́ри. Ясное дело, ему лишь бы пожрать. Продаст за кусок пирога, хрен задумается. Бычок, блин, Переросток.

Так как вся Ленкина родня смотрела на меня внимательно, пристально, и даже в очередной раз проснувшаяся бабка, пришлось взять один пирожок. На нервах, я сунул его в рот весь, целиком и принялся тщательно пережёвывать.

Оказалось, реально вкусно.

— Ну, все, Жорик, — С серьезным лицом вдруг заявил братец, активно работая при этом челюстью. — Теперь точно не отвертишься. Пироги с крендалем — это традиция. Раз взял и ешь, значит согласен жениться.

Я подавился, отвечаю. Мне этот дебильный пирог встал поперек горла. Пока пытался прокашляться, дед Мотя несколько раз ударил по спине, при этом шепотом успокаивая прямо в ухо.

— Не ссы, Жорик, издевается он. Шуткует. Ничего это не значит. Сожрал, да и ладно. Людям приятное сделал.

— Не думал, что когда-то это скажу, но чтоб я без вас делал, Матвей Егорыч… — Ответил деду Моте, а потом кинул братцу выразительный взгляд. Отыграюсь за такие приколы Переростку.

— Так когда он придет-то? — Громко выдала вдруг бабка, сидевшая рядом с Ленкиным отцом. Она неожиданно резко подняла голову и принялась изучать всех присутствующих.

— Да кто, мама? — Ленкина мать смотрела на меня счастливым взглядом, прижимая руки к своей весьма объемной груди.

На ее лице блуждала лёгкая улыбка, а воображение уже рисовало, как дочь ходит по Московской квартире Милославских.

— Так Ленкин ухажер? — Бабуля, походу, снова заснула на несколько минут, пока мы тут проверяли Ленкины кулинарные способности, а потому выпала из реальности, потеряв нить событий.

— Да вот же он, мама, — Теть Ира недовольно покосилась на старушку. Та бессовестным образом портила всю красоту воображаемого будущего своими тупыми вопросами.

— Да где, вот? Это ж Андрюха. Витькин сын. Брешеть он, что из Москвы.

— Да рядом, мама. Вы смотрите лучше.

— Ты, Ирка, того? Совсем ополоумела? Рядом — Матвей. Он если кому в ухажеры и годиться, то только мне. А Зинка где? Померла? — Бабка, прищурившись разглядывала то братца, то деда Мотю.

— Да тьфу на Вас, мама, что ж Вы Стефановну раньше времени… Вон, между Андреем и Матвеем Егорычем.

— Ааааа… — Бабка наконец заметила меня. — Да какой-то… хиленький. Поприличней, что ли, не было?

Я подавился пирожком еще раз. Только успел второй засунуть в рот. Они реально были очень вкусные. Матвей Егорыч снова со всей дури шлепнул меня между лопаток, а потом повернулся спиной к хозяевам дома, чтоб они не слышали и выдал серьезным тоном.

— Андрюха, надо Ленку брать да уходить. Боюсь, потерям мы Жорика такими темпами.

К счастью, Рыжая как раз в этот момент выскочила на улицу. К нашей встрече она подошла основательно, поэтому на голове у Ленки была какая-то сложная прическа, по мне больше напоминающая завёрнутый бублик. Нарядилась она в жёлтое платье, украшенное различной формы рюшами, и, если честно, сильно походила на большой стог сена.

Братец шустро подхватил Ленку под локоть, подтолкнул ее ко мне, сунул пустую тарелку обратно в руки тёть Ире, а потом объявил всем присутствующим, что было вкусно, но мало, поэтому зайдём попозже.

Короче, от Ленкиного двора мы практически сбежали. Хотя дед Мотя назвал это стратегическим отступлением.

И вот теперь наша компания подошла к клубу, привлекая к себе внимание всех присутствующих.

Наташка, кстати, тоже была здесь. Стояла рядом с Федором, который крутил башкой, играл мускулами и сильно был похож петуха. Отвечаю. У того такой же важный вид, когда он по курятнику ходит.

Внутри опять засвербило. Не нравится мне, когда Федька трётся возле девчонки. Сразу возникает сильное желание подойти и сломать нос. Федору, ясное дело. Не Наташке.

Федька нас заметил и как-то погрустнел. Но при виде Ленки, которая в мою руку вцепилась намертво, повиснув на локте, снова вдохновился. Однако, предпочел Наташку увести в клуб. Наверное, от греха подальше.

Девчонка наоборот, вообще никак не отреагировала. По крайней мере, внешне. Окинула нас с ног до головы равнодушным взглядом, на мне даже не задержалась. Ну, не стерва тебе?

Я бегло осмотрел присутствующих. Меня интересовала ещё одна особа. Хотелось задать ей несколько вопросов.

Однако, Лидочки нигде видно не было. Или она в толпе, или вообще не захотела прийти. Не все же в Зеленухах ходят по пятьсот раз смотреть один и тот же фильм. У некоторых с головой все в порядке. Дядька вон с Настей, например, дома остались.

— Пошли, пошли! Не отстаем! — Засуетился дед Мотя. — Стоя хотите кино смотреть?

Он шустро устремился ко входу, при этом, стараясь не упускать из вида Федьку. Это было заметно. По крайней мере, нам с Андрюхой. Потому что Матвей Егорыч вытягивал шею то в одну сторону, то в другую, и пер вперед, рассекая толпу деревенских, как ледокол Северный Ледовитый океан.

Собственно говоря, я оказался прав. У деда Моти имелся какой-то конкретный план. Федька занял для себя и Наташка два места в предпоследнем ряду, а мы устроились на последнем, чуть в стороне от их парочки.

В клубе стало совсем шумно. Народ переместился с улицы внутрь и теперь рассаживался на деревянные кресла. Очень, кстати, неудобные. Через пять минут я начал крутиться на месте, пытаясь найти оптимальное положение, которого, походу просто не существует. Как ни сядь, было жестко и неудобно.

— Хватит возиться, — Прикрикнул Матвей Егорыч, — Скачаешь, как блоха на сковороде.

— Неудобно…

— Неудобно, Жорик, знаешь что делать? Правильно. При дамах сказать не могу. А ты угомонись. Вон, механик заряжает уже.

Сразу в клубе стало тихо. Все присутствующие уставились на белый экран, расположенный там, где было подобие сцены. Вообще, деревенские напоминали мне в этот момент детей, которые ждут чего-то удивительного. Я представил, что бы случилось с ними, окажись они в нормальном современном кинотеатре с хорошей акустикой и изображением хотя бы 3D.

Фильм начался, но я, если честно, вообще не следил за сюжетом. Взгляд то и дело возвращался к Федьке, который мимоходом закинул руку на соседнее кресло, где сидела Наташка. Ну-ну… Пионерская схема. Сейчас невзначай он положил свою конечность девчонке на плечо. Типа, случайно вышло. Желание встать и вырвать эту конечность стало очень сильным.

— Вот да! — Громко, а главное, неожиданно, вдруг сказал дед Мотя на все помещение. — Собака — это дело в работе милиции очень полезное. Ежели какое серьезное преступление, так она — первый помощник.

Я с удивлением посмотрел на Матвея Егорыча. К чему это было вообще?

— Вот не зря Ефим и к нам вызвал этих… кинологов… — Опять громко сообщил в пустоту дед Мотя.

— Егорыч, ты фильм дашь поглядеть? — Раздался мужской голос откуда-то с первого ряда.

— Смотри, кто тебе мешает? — Резонно ответил дед и замолчал.

Но не надолго. Я только отвлекся на Федькину руку, которая медленно начала перемещаться ниже, как снова сбоку, а сидел Матвей Егорыч через одно место от меня, опять послышались его размышления.

— Ты понимаешь, Андрюха, конечно, это из-за Жорика. Часы то его тю-тю… Вот оно, положение человека в обсчистве. А ты говоришь, не может быть, Андрюха.

Братец выглядел в этот момент прихреневшим, потому что вообще ничего не говорил. Он повернулся к Матвею Егорычу лицом и открыл рот, собираясь возмутиться.

— Так погодь… — Прилетел откуда-то с первых рядов женский голос, — Лютик то на месте. Зачем Ефиму эти… с собаками?

— Ну, ты даеш, Марусь! — Дед Мотя заметно оживился. Самое интересное, как он в полумраке опознал собеседницу по голосу, не понятно. — Лютик на месте, а Жоркины часы, нет. Их же кто-то подкинул. Это, знаешь, выходит, покушение на честь сына …. Ну, ты поняла, чьего сына… Тут разобраться надо.

В помещении снова повисла тишина, но какая-то напряжённая. Такое чувство, присутствующие теперь мало внимания обращали на экран, осмысляя животрепещущие события в родном селе. Почти детективная история с политическим уклоном.

— А чё, есть подозреваемые? — Раздался вопрос откуда — то с третьей стороны.

— А то как же! Ефим уже говорил со свидетелем. Ждёт теперь собаку. — Уверенно заявил Матвей Егорыч, а потом вдруг прикрикнул, — Чего раскагакались? Дайте кино посмотреть. Лишь бы потрындеть.

Только в этот момент я обратил внимание на Федьку. Он сидел, будто кол проглотил, с напряжёнными плечами, и свои руки больше по соседним креслам не раскидывал.

Прошло ещё минут десять, Федор наклонился к Наташке и что-то прошептал ей в ухо. Она небрежно пожала плечами в ответ. Федька встал на ноги, повернулся спиной и начал пробираться к началу ряда.

— Чего тебе не сидится! Да аккуратнее! Бугай! — Тут же ругнулся кто-то из зрителей. Походу, Федька наступил ему на ногу.

— До ветру я. Здесь, что ли, сходить? Хочешь, прям рядом с тобой. — Огрызнулся деревенский Отелло.

— Иди уже! — Сразу успокоился пострадавший.

Как только Федька исчез за дверью, Матвей Егорыч повторил его маневр. Вскочил на ноги и рванул в сторону выхода. При этом громким шепотом прикрикнув на нас с Андрюхой.

— А ну, бегом. За мной!

Мы с братцем послушно выполнили приказ. Тем более, Ленка все ближе жалась к моему боку, ухитряясь это делать даже через деревянную ручку кресла, об которую ребра можно сломать. Поэтому я, например, был очень рад, сбежать с сеанса фильма. Один хрен не смотрю.

Выскочили мы на крыльцо клуба почти одновременно, все трое. Вслед нам громко матерились. Подозреваю, Андрюха своим немаленьким весом, как и Федька, отдавил кому-то ногу.

— Вон он! — Дед Мотя ткнул пальцем в улицу, по которой удалялся темный силуэт. — А теперь перебежками за мной. Сейчас нас Федор приведет по назначению.

Легко сказать, «перебежками», если с координацией все нормально. Но в нашем партизанском отряде был Андрюха. Из Андрюхи шпион, прямо скажем, никакой. Поэтому «перебежки» выглядели так, словно голодный медведь-шатун ломится по лесу в поисках жратвы. Братец будто специально производил шума за всех троих.

— Я тебе сейчас сломаю ноги. Обе. — Пообещал Матвей Егорыч братцу, когда тот в очередной раз споткнулся и полетел в кусты с громким треском. — Ты нам все мероприятие портишь. Вот знаешь Андрей… Я бы не пошел с тобой в разведку, потому что ты…этот… Гиппопотам.

Федька до сих пор не заметил слежку и Андрюхины кувыркания только потому, что сегодня была пятница. Несмотря на присутствие большей части населения Зеленух в клубе, село все равно жило своей, активной жизнью. Просто если в рабочие дни народ уходил на отдых раньше и деревня засыпала, то сейчас было слышно с разных концов огромное количество звуков. Где-то раздавались голоса. Где-то — смех. Где-то даже играла гармонь.

Хотя, несколько раз, Федор все же оглянулся. Наверное, услышал треск. Но не заметив ничего подозрительного, снова топал вперёд.

К счастью, дед Мотя, будто предчувствуя этот момент, падал в траву, громким шепотом отдавая нам приказ: «Лежать!» Либо мы сами успевали присесть за палисадником очередного двора.

— Я чегой-то не пойму, куда он идёт… — Протянул Матвей Егорыч, задумчиво, глядя на Федькину спину.

Мы как раз высунули головы из очередных кустов, сидя на корточках за ними.

А вот я, в отличие от своих напарников, очень даже понимал направление Федькиного движения. Он уже был напротив Лидочкиного дома. Если Федька сейчас свернёт… Федька свернул. Приблизился к калитке, открыл ее и вошёл внутрь.

— Твою мать… — Я плюхнулся на задницу, облокотившись спиной о забор чьего-то палисадника.

— Не понял … Это же Лидки — бухгалтерши дом… — Дед Мотя устроился рядом, пялясь в темноту. — Это что ж я, просчитался? Думал, занервничает и пойдет туда, где его подельник. Ясно же, не один Федька это провернул. Часы, говоришь, в саду забыл… А Лидка тогда при чём?

— Не просчитались Вы. И не в саду забыл. Сбрехал я. Не хотел правду говорить. — Я провел ладонью по лицу. Блин. Неприятно. Охренеть, как неприятно.

Не сказать, что сильно переживал в этот момент. Не было удара под дых или кинжала, вонзенного в спину. Однако, все равно стало муторно.

Естественно, ещё в ту минуту, когда мы таскали шпалы и я вспомнил, где снял часы, уже предполагал возможный расклад. Чего уж там голову ломать. Все яснее ясного. Не надо обладать талантами Шерлока Холмса, чтоб разобраться в ситуации.

Как минимум, Федька бывает у Лиды дома. Причем, достаточно свободно. Он мог взять часы сам. Но тут вопрос, за каким хреном Федька бы оказался в ее спальне? Ответ очевиден. За тем же, что и я. Причем, сразу после моего ухода. Ну, хотя бы я был первый.

Как максимум, Лидочка вообще принимала непосредственное участие во всей подставе. И тут снова возвращается вопрос, с хера ли? И опять приходит в голову тот же самый ответ. Кружится бухгалтерша с Федором. Вот что. В обоих случаях. Вот уж точно думаю, вряд ли он вынудил ее шантажом и угрозами. Это смешно.

Сразу возникает следующая, очень логичная, по моему разумению, мысль. А в какой очередности были события? Сначала Лида запала на меня, а потом подключился Федька? Или… Или вообще с самого начала всё было по Федькиной просьбе. А что? Вполне может быть. Он приревновал Наташку и попросил бухгалтершу вмешаться, чтоб убрать конкурента. Типа того. Если у них свободные отношения, чисто, потрахались — разбежались, а других там быть не может, то Лида могла согласиться.

— Погоди… — Матвей Егорыч оторвался от палисадника и развернулся ко мне лицом. — Ты … Ты что? С Лидкой спутался?

Я молча пялился в пустоту. Что сказать? Ситуация — яснее некуда.

— Ох ты ж … Мляха муха… — Дед Мотя приподнялся, посмотрел на Лидочкин двор, убеждаясь, об одном ли и том же мы говорим, а потом повторил. — Ты с Лидкой… Молодец…

— Ты с Лидкой?! — До Андрюхи, наконец, дошло. — Ты с Лидкой! А сам мне за Клавку мозги компостировал!

Братец стоял перед нами с Егорычем, возмущённо прожигая меня взглядом. Только что дым из ноздрей не шел.

— Андрюх, вообще сейчас не время выяснять, кто с кем. — Настроение было отвратительное. Догадка подтвердилась, но я был бы гораздо больше рад, случись обратное.

— А Клавка при чем? О-о-о-о-о… — Дед Мотя на минуту завис, соображая, а потом вскочил на ноги. Он переводил взгляд с меня на Андрюху и обратно. — Ты с Клавдией?!

Матвей Егорыч ткнул пальцем Переростку в грудь.

— Вот же ж, етить-колотить… Жорик с Лидкой. Андрюха с Клавкой… Оба вы молодцы, парни. А я все думал, если Жорик в курятнике сидел, ты то там зачем оказался. А оно вон оно, как выходит. Ну, вы даёте.

— Знаешь, что? — Братец прямо распсиховался конкретно, — Тоже мне… комсомолец. Рассказывал про мораль. А сам вон с замужней бабой связался. Клавка хоть без мужика.

— Да погоди ты! — Матвей Егорыч снова развернулся к двору Лидочки. — Так это получается, она и есть подельник? Значит и Федор… Тьфу ты! Прошмандовка. Слышишь, Жорик, не переживай.

Я пожал плечами, в принципе, в глубине души, полностью соглашаясь с дедом Мотей. У меня к бухгалтерше вообще не было ничего серьезного, никаких чувств, кроме сексуального интереса. Это вполне понятно. Но мужское самолюбие было уязвлено. Причем, сильно. Не привык я подбирать за кем-то. И делиться тоже не привык. Уж тем более не привык, чтоб баба из меня лоха делала. Ясен хрен, оставить это просто так теперь не могу.

— Значится, парни… Слушай мой приказ. Сейчас ты, Жорик, идёшь в наглую к ней и задаешь все вопросы в лоб. Понял? Тем более, организатор в данный момент у Лидки. На месте, так сказать. Вот и поймаешь, так сказать, с поличным.

Дед Мотя решительно стукнул меня по плечу.

— Чего сидишь? Вставай.

— Не сижу. — Я поднялся на ноги.

Предложение Матвея Егорыча показалось мне вполне го́дным. Во-первых, действительно, интересно посмотреть на их рожи, когда я сейчас заявлюсь. Во-вторых, наконец, появится уважительная причина набить Федьке морду. Тем более, когда за спиной не стоят друзья — товарищи.

Отправился я вершить справедливость один. Гордый и несломленный. Так Андрюха сказал. Типа, Жорик, помни, ты — мужик, гордый и несломленный. Муть завернул, конечно. Где только набрался слов таких. Это он меня, вроде, пытался поддержать. Зачем — не знаю. В поддержке я точно не нуждался. Я нуждался в хорошей, основательной, душевной драке. Аж руки чесались. Злость требовала выхода.

Дед Мотя и Андрюха остались в засаде, сменив дислокацию с соседского палисадника на Лидочкин. Типа, если что, они рядом. Сели оба прямо под окном, которое выходит на улицу. Конспираторы.

Какое «если что» имелось ввиду, не знаю. Думаю, вряд ли Федькина свита там же, где и сам Федька. А при другом раскладе мне помощь не понадобится. Только если бы деревенский Отелло был не один.

Лидочка, конечно, совсем не пионерка на фоне всего произошедшего, но не настолько же, чтоб ещё и друзей его привечать.

Матвей Егорыч взял меня за плечи, посмотрел долгим, внимательным взглядом, а потом глубокомысленно сказал.

— Ну… давай!

Было ощущение, сейчас перекрестит. Для большего эффекта. Даже рука как-то у деда Моти пошла вверх, а пальцы сложились щепотью.

Но, нет. Обошлось.

Я открыл калитку и прислушался. Во дворе было тихо. Значит, встреча влюбленных сердец происходит в доме. Ну, ладно. Так, даже лучше.

Подошёл к порожкам, поднялся, стараясь делать это тихо, и дёрнул входную дверь. А вот она оказалась заперта. Интересный поворот. Обычно деревенские вообще не помнят про замки, будто их не существует.

Ну, ладно. Не получится скромного появления. Значит, будет нескромное.

Короче, в дверь я долбил так, что задержись Лидочка ещё на пару минут, она бы улетела с петель. Дверь, естественно.

Когда створка распахнулась и бухгалтерша увидела меня, ее лицо сто́ило многого. Лида в этот момент сильно напоминала сову. Которая вдруг узнала, что она не сова, а какая-то… не знаю… мышь, к примеру. Потому что глаза у бухгалтерши стали круглые. Совсем.

— Жорик…А я днём так поняла, ты не придешь…

— И тебе не болеть. Хотел бы поболтать на пороге. Но в некотором роде, я не к тебе. Так что, сорян.

Взял Лидочку за талию двумя руками и натурально, как куклу, отставил в сторону. Она даже пискнуть не успела. Я совершенно беспардонно протопал в дом.

А в доме было пусто. Обошел все комнаты. Целых две. Никого.

— Не понял… Где наш общий друг?

— Какой друг, Жорик? Ты чего?

Первый шок отпустил бухгалтершу, поэтому теперь Лидочка воплощала собой гнев и возмущение. Она бежала за мной следом, пытаясь заглядывать через плечо. Что там, впереди, хотела увидеть, не знаю. Я лично очень сильно хотел увидеть Федьку. Хоть где-нибудь.

А Федьки хрен было.

— Куда он делся?! — Я обернулся к хозяйке дома.

— Так кто, Жорик? Кто?

— Хер в пальто! Федька где?

— А зачем ему тут быть, Жорик?

— Слушай, вот это я точно знать не хочу. Зачем он к тебе ходит. Наверное, вы читаете стихи. Может, вышивание крестиком. По хрену.

— Ты подозреваешь, будто мы с Федором…О-о-о-о-о… — Лидочка открыла рот и приложила к нему ладошку. Очень натурально вышло.

— Заметь, ты не спросила, какой конкретно Федор. Думаю, вряд ли он один в селе. Правда? Вот уверен, найдется ещё, как минимум, несколько Федоров. Но тебе прям сразу стало понятно, о ком речь. Удивительно, да? — Меня распирало от злости.

Честно говоря, не столько на саму бухгалтершу. Баба. Что с нее взять? Но вот Федька… Его я в данную минуту почти ненавидел. Ещё и за то, что он, получается, Наташке тоже по ушам нормально ездит. Любовь, все дела. А сам ныряет к Лидочке в гости. Хотя Наташка уже несколько раз пресекала всякие поползновения с моей стороны именно из-за этого мудака. Типа, непорядочно. А Федору вон, очень даже нормально.

— Лида, давай опустим ту часть разговора, где я требую, что ты сказала правду. А ты доказываешь мне, что вообще «не такая» и трамвай не твой. Поэтому, коротко, по делу. Куда делся Федька? Я знаю, он тут. Про часы тоже, если что, знаю.

Здесь, конечно, приврал. Более точной была бы формулировка, предполагаю. Но, во-первых, все те факты, которые имелись, указывали на достоверность моих слов. А во-вторых, то, что Федька кружится с Лидочкой, однозначно правда. Даже если в истории с быком она принимала косвенное участие.

— Ну, знаешь, Жорик… это уже ни в какие ворота не лезет. — Лидочка обхватила себя руками за плечи и уставилась куда-то в угол комнаты, изображая всем своим видом скорбь.

Судя по напряжённому лицу, она активно выдавливала слезу. Слеза, походу, выдавливаться не хотела, поэтому, если имелся расчет на трогательный момент, то случиться ему была не судьба.

Епте мать… Ну не обыскивать же мне дом. Да и кто разрешит? Все равно Лида — хозяйка. Против ее воли не попрешь.

Короче, следствие зашло в тупик. И не известно, куда бы оно вышло из этого тупика, если бы вышло, но в этот момент с улицы, в то окошко, которое смотрело на палисадник, раздался тихий стук.

Лидочка вздрогнула, однако упорно продолжала таращиться в угол.

Мандец. Она боится, что кто-то ещё явится? Федька, я и… ещё третий? Нет, мне то известно, что под окном сидят Андрюха и Матвей Егорыч. Раз они подают признаки жизни, значит случилось то самое «если что». Но Лидочка не знает, кто скребётся по стеклу. А при этом делает вид, будто не слышит.

— У тебя там стучат. — Ткнул пальцем в сторону, откуда доносился звук.

— Да где стучат, Жорик?

— Лида… Я сейчас в рифму отвечу и эта рифма тебе точно не понравится.

Стук в окно стал громче, причем был он каким — то нервным.

Я плюнул на приличия, подскочил к окну и отодвинул шторку. По стеклу расплющилась Андрюхина физиономия. Это было так неожиданно, что я матернулся. Не сам Андрюха, ясное дело. Я понимал сразу, это либо он, либо Матвей Егорыч. Просто братец, чтоб лучше рассмотреть происходящее в доме, реально прижался рожей к стеклу, а поэтому выглядел так, будто его по этому стеклу размазало.

— Что случилось? — Приоткрыл створку окна и с раздражением уставился на Переростка, который, пользуясь случаем, хотел сунуть нос в образовавшуюся щель. Любопытно ему, типа. Наверное, думал, посреди комнаты уже лежит растерзанная туша моего соперника.

— Плохая новость. Борька тут.

Только хотел спросить, что за Борька ещё. Я знаю одного. И этот Борька с высокой колокольни плевал на Лидочку, потому что он — козел. В полном смысле этого слова. Однако, едва Андрюха произнес имя, бухгалтерша громко охнула, а потом бросилась к окну, чуть не затоптав по дороге меня, между прочим. Трепетная лань со слезами на глазах, которая страдала от моих претензий буквально несколько минут назад, куда-то сразу исчезла.

— Как Борька?! — В голосе Лидочки звучала самая настоящая паника.

— Вот так. Его дед Мотя заметил ещё, когда тот в конце улицы появился. Побежал навстречу, отвлекает сейчас. Сразу сообразил, что к тебе несётся на всех парах. Оно и ясно. — Андрюха многозначительно покосился на меня. — Донесли, наверное. А то ты, Лидия, не знаешь, как слухи разлетаются. Вот пока от Зеленух до Квашино дошло, как раз и Борька появился.

— Да кто такой Борька?! Может, объясните? — Я поморщился и попытался отодвинуться от окна, потому как, Лидочка топталась возле него, заламывая руки, как раз по моим, блин, ногам.

— Брат ее мужа. — Андрюха кивнул на бухгалтершу. — У мужика голова отбита вообще. Лютика помнишь? Вот Лютик — невинный козленок.

Совсем рядом, где-то возле соседского палисадника, послышались голоса. Один принадлежал деду Моте, второй был мне незнаком. И голоса эти приближались.

— Идут, — Сообщил Андрюха очевидную вещь, а затем, присев, начал отползать к ближайшим кустам.

Лида закрыла окно и уставилась на меня испуганными глазищами.

— Что делать-то?

— Ты меня спрашиваешь? — Я охренел от ее наглости, — Думать надо было головой, а не… сама знаешь, чем. Давай, огородами уйду.

— Не успеешь. Матвей Егорыч его отвлек, чтоб Андрюха предупредить успел, но они рядом. Не успеешь…

Бухгалтерша посмотрела на дверь, ведущую в сени, вздохнула тяжело, махнула рукой, потом сказала загадочную фразу «Зато живая…» и принялась толкать меня к двери.

— Давай, быстрее. Лезь наверх.

— Куда, наверх? — Я особо не сопротивлялся, но план бухгалтерши пока не мог понять.

— Да наверх. На чердак. Бегом!

В сенях, там, где в доме Виктора, например, имелся большой сундук, стояла лестница, упирающаяся в квадратный люк, который вел под крышу.

— Да быстрее, говорю тебе. Если увидит, смерть нам обоим. Пока благоверного нет, Борька следит за моим моральным обликом.

— Хреново следит… — Сказал я, просто не мог смолчать, но по лестнице взлетел шустро.

Одно дело набить морду Федьке, и совсем другое бодаться с левым мужиком. Который, кстати, предъявит мне за дело.

Мы с Лидочкой успели буквально за секунду до того, как дверь громыхнула от удара по ней кулаком. Стоумовая бухгалтерша догадалась ее снова закрыть после моего появления.

Я заскочил на чердак, опустил люк, а Лидочка отодвинула лестницу. Когда на пороге появился очередной гость, все было уже прилично.

— Боря? Ты чего по ночам шатаешься?

Я слышал происходящее внизу хорошо, несмотря на деревянную преграду. Голос у Лидочки звучал сонно. Типа, только что ее разбудили. Актриса, блин.

— Да так… Случайно мимо проходил…

Мужской бас был колоритным. Это факт. Могу представить, как выглядит его обладатель. Осторожно приподнял люк, буквально на пару сантиметров. Очень хотелось посмотреть на этого Борьку.

Лучше бы не смотрел. Рядом с двухметровым мужиком даже далеко не хилые Переросток и дядька показались бы пацанами. Какой-то гигант, отвечаю. Он проскочил в комнаты мимо Лидочки и, судя по грохоту, принялся двигать кровать. Или шкаф. Или одновременно всю мебель. Не знаю.

— Борька… Ну все. Мандец. Теперь до утра куковать тут будем.

— Думаешь? — Я оторвался от щели, которая была между полом и створкой люка, посмотрел на сидящего рядом на корточках Федьку, а потом снова принялся изучать, что творилось внизу.

В этот момент до меня дошло. Федька! Я медленно опустил крышку и уставился на этого мудака. Так вот куда Лидочка его засунула. Как и меня. Просто, когда встал выбор, встречусь я с Федькой на чердаке или встречусь с этим Борькой в ее спальне, первый вариант показался бухгалтерше более безопасным.

— Ну, ты, блин… и козел… — Протянул я шепотом. При этом соображал, как ухитриться набить Федьке морду, чтоб нас не спалил этот мужик, который сейчас, в данную конкретную минуту ищет следы Лидочкиных измен.

— Сам… козел. — Так же шепотом ответил Федька.

— Я? Да я тебя вообще не трогал. Понял? А ты то корешей подговорил, чтоб против меня одного вас компания была, то часы подкинул и Лютика скомуниздил.

— А ты докажи. — Федька нагло улыбнулся.

Ну, вот на этой улыбке меня и сорвало.

— Странная наблюдается в селе тенденция… Я бы даже сказал, подозрительная.

Ефим Петрович грустным взглядом изучал нашу значительно увеличившуюся, по сравнению с прошлым посещением, компанию. Его лицо кривилось то в одну сторону, то в другую, и выглядело так, будто у мужика одновременно заболели все зубы.

Мы же сидели рядком, как воробьи на ветке, привычно сложив руки на коленях. Глянуть со стороны — невинно пострадавшие от произвола власти.

Первый стул занимал Матвей Егорыч, затем — я, потом — Андрюха, за Андрюхой пристроился Федька. Бориса отделили от нас, посадив его в угол. Как особо отличившегося.

— Так какая тенденция, гражданин начальник? — Борис поднял руки, на которых красовались металлические браслеты. Нам, кстати, такого счастья, слава богу, не досталось, — Сними, гражданин начальник. Я у тебя тут впервые засветился.

— Ты — да. Тут — впервые. Но мы, помнится, в Квашино с тобой уже беседовали. Да? Припоминаешь? А вот эти… — Участковый посмотрел на меня, Андрюху и деда Мотю по очереди, — Эти скоро, как к себе домой, ходить будут. Итак, вопрос. За каким чёртом все вы оказались в доме колхозного бухгалтера Лидии Ивановны Сердюковой?

— Меня там не было. Не наговаривай. — Встрял дед Мотя.

— Не было. Да. — Согласился Ефим Петрович. — Потому что ты в это время организовывал драку в клубе. А если выражаться более точными формулировками, то за ним.

— Ды как? Ты чего-то путаешь, Ефим Петрович. Точно тебе говорю. — Матвей Егорыч стянул кепку с головы, скомкал и прижал ее к груди.

— А-а-а-а-а-а… ну, да … Путаю … Хорошо. Сейчас. Погоди…

Участковый развернул веером кипу бумаг, лежащих перед ним на столе, схватил первую, поднялся со стула и подошёл прямо к Матвею Егорычу.

— А вот показания гражданина Митина. Киномеханик. Знаешь такого? Он все прекрасно видел. В этих показаниях гражданин Митин утверждает, что во время сеанса, на самом, между прочим, интересном месте, в помещение забежал Матвей Егорыч и принялся громко, истошно орать на весь клуб: «Наших бьют!» Было такое?

— Чой то истошно? И прям сразу орать… Ну, да. Заскочил, мужикам клич дать.

— Какой клич, Матвей?! Какой, на хер, клич?! — Участковый в сердцах швырнул бумажку обратно на стол. — Драки не было! Ты забежал в клуб, крикнул, что якобы кто-то бьёт «наших». Затем, пользуясь наличием второго выхода… если кто не знает из присутствующих, он находится в противоположной от главной двери стороне… Принялся часть деревенских мужиков подталкивать туда. Со словами, мол, тут ближе, давай в эту. Поэтому, народ, рванувший на помощь неведомым «нашим», разделился на две части. Первая часть выбежала через главный вход, а вторая — через запасной выход. В итоге, две эти кучки встретились за зданием клуба, в темноте не разобравшись, кто есть кто. Да ещё некоторые были в подпитии. Хотя бьют себя кулаком в грудь и доказывают обратное. Вот тогда, да, тогда началась драка. У мужиков то ума не хватило сообразить, что рожи знакомые. Кто-то кого-то задел, кто-то кого-то, не разобравшись, стукнул, и все. Понеслась неразволошная.

— Да? А что, до этого не было драки? — Матвей Егорыч задумчиво потёр подбородок. — Это как же я так… опростоволосился… Возраст, наверное… Ты понимаешь, нет-нет, а находит что— то…

Участковый закрыл глаза, постоял минуту, потом вернулся обратно к столу.

— Ладно. Пусть. Пусть тебе привиделось. Но вот дальнейшие твои действия, как объяснить? Убедившись, что теперь действительно пошел мордобой, ты побежал к дому гражданки Сердюковой. Это подтверждает часть женского населения, которая тоже побежала, но к ближайшему колодцу за водой. Говорят, мужиков остудить. И вторая часть женского населения, которая побежала будить меня. Там, в доме Сердюковой приключилась своя, загадочная история. Как рассказывает соседка, сначала были крики и грохот. Потом из окна чердака, маленького, между прочим, окна… Как пролезли то, кони? В общем, оттуда вывалились двое. Непосредственно Федор и…

Участковый посмотрел на меня. Скривился ещё больше. Такое чувство, будто я вообще во всем виноват. Оборешься.

— И вот, ещё гражданин Милославский. Вслед за ними из двора упомянутой гражданки Сердюковой выбежал Борис с лестницей наперевес. А точнее, с ее половиной. Часть лестницы была почему-то отломана. Борис!

Борька, в этот момент, задумчиво рассматривающий свои запястья, которые крепко соединяли наручники, вскинул голову.

— Чего, гражданин начальник? Тут я.

— Вижу, что тут. Хотелось бы услышать объяснения. За каким чёртом ты поперся к Лидке домой?! Опять началось?

— Да что началось то, Ефим Петрович? Пришел проведать. Так сказать, по родственному.

— Слушай, — Участковый погрозил Борьке указательным пальцем, — Твое «проведать» все село знает. Опять явился с проверкой? Я тебе уже говорил. Ты ей не муж! Понял? Вот как брат твой соизволит вернуться обратно с заработков, он и будет проверять. И то… В рамках закона и уголовного кодекса. Ясно? Так понимаю, тебе кто-то напел про Лидкин моральный облик в очередной раз?

Борька недовольно засопел, отвернувшись к стене.

— Ну, вот… Ты приехал в Зеленухи со своим товарищем. Пока товарищ ждал тебя возле клуба, пошел проверять Лидку. А там обнаружились эти двое.

Мы с Федькой переглянулись. У Федьки на морде расплылся радующий мое сердце фингал. У меня, к сожалению, тоже.

— Вас туда за каким хреном занесло? Вас!

Ефим Петрович многозначительно поиграл бровями. Так понимаю, намекал, что могли бы найти поинтереснее причину для драки. Ни я, ни Федька, само собой, не признались ему, что «причина» вообще выглядит иначе и сейчас благополучно спит дома у председателя.

— Понимаете, роковое стечение обстоятельств… — Я решил отдуваться за двоих, пока тупой Федька не ляпнул лишнего. — Лидия Ивановна ведь бухгалтер. То есть хорошо обращается с цифрами. И понимаете, мне срочно надо было, чтоб она рассчитала некоторые траты…

— Ты! — Участковый ткнул пальцем в мою сторону. — Ты вообще молчи. Пока тебя не было, Зеленухи жили спокойно. Тихо. У меня тут сроду подобных проблем не имелось. А теперь что? Каждый день творится сумасшедший дом. Федор! Тебя туда как занесло? Тоже рассчитать?

Федька тяжело вздохнул и опустил голову.

— Ясно… Счетоводы херовы. И как же вы тогда оказались на чердаке? Там считается лучше?

— Да не… — Федька пожал плечами. — Просто мы стояли, уходить уже собирались, а тут Андрюха говорит…

— Вот! — Ефим Петрович со счастливой, но немного пугающей улыбкой посмотрел на братца. — Андрюха… Каким боком он тут?

— Так это… — Федька шмыгнул носом, из которого до сих пор сочилась сукровица. — Провожал нас. За компанию.

— А-а-а-а-а-а… Как я сразу то не понял. Ну, конечно. Вас обязательно надо провожать. Без сопровождения, заблудитесь. Ну, ладно. Хорошо. Собирались уходить. Чего не ушли?

— Так я же говорю, Андрюха крикнул, мол, Борька бежит. Злой. А все же знают Борьку, хоть он и с Квашино. Увидит нас в доме у Лидки… Лидии Ивановны… не отвертишься потом и ничего не докажешь. Ну, мы с перепугу и полезли на чердак. Думали, смоется, так мы домой пойдем. А он начал по дому бегать. Кричать. А тут мы с Жориком…

Федька снова посмотрел в мою сторону.

— В общем, мы с Жориком поспорили малясь. А Борька себе сразу придумал всякую… Ерунду придумал, в общем. Он схватил лестницу и полез наверх. Ну видно же, человек совсем не соображает. Мы и выскочили через окно. Там же яблоня, прям ветками упирается. А Борька … расстроился. Лестницу сломал и за нами побежал. А тут Матвей Егорыч. Борьку увидел, говорит, там драка. Похоже, твоего бьют. Ну, Борька как был, с лестницей, уже к клубу бросился. И мы тоже. Драка ведь.

— Что? В морду дать не терпелось? — Участковый наклонился вперёд, почти распластавшись грудью на столе.

— Да ты что, Ефим Петрович, исключительно чтоб разнимать. — Тут же вмешался дед Мотя.

У меня, если честно, было ощущение, участкового сейчас хватит удар. Но прежде, чем его хватит удар, он все таки не содержится и оторвет мне голову. Потому что на меня, из всех присутствующих, он смотрел с особым выражением.

По сути, приблизительно, все так и вышло. Когда мы с Федькой сцепились, Борис, ворочавший мебель в поисках Лидочкиного любовника, услышал. Рванул наверх, но на нём повисла бухгалтерша, которая голосила не своим голосом.

Мы сообразили, дело пахнет писюнами. Кинулись к окну. Я глянул, яблоня и правда близко. Вообще, если что, выбор был не особо большой. Упадем мы с дерева или нет, большой вопрос. А вот тот факт, что Борька оторвёт нам яйца — вопросов вообще не вызывал. Так что думали мы недолго.

Борис, сообразив, что жертва, даже две, уходят, реально сломал каким-то образом лестницу. Не знаю, может, об голову себе бил, там все равно ума не особо много. И бросился нас догонять с этим сомнительным орудием. Лидочка, идиотка, блин… бежала следом, продолжая голосить. Естественно, все соседи повыскакивали на улицу. А там ещё у клуба драка. Дед Мотя только на улице появился, заорал Борьке, типа, местные его друга мордуют. Знал, наверное, что друг для этого психа важнее чем репутация Лидки.

Ну, а тут уж мы с Андрюхой и Федькой подключились. Все-таки, «своих» же там били.

Только бабы, которые особо умные, догадались разбудить участкового. Потому что таких масштабных драк у них, походу, прежде не бывало. Тем более, когда вообще не понятно, кто, кого и за что.

Ну а вот уже Ефим Петрович остановил всю эту ночную тусовку. Кстати, остановил в пять минут. Реально. Правда, когда стал выяснять на месте, что вообще за херня происходит, мужики указали на деда Мотю. Мол, он сказал, мы и поверили. Тут ещё Лидочкины соседи…

— Время — четыре утра. — Ефим Петрович провел рукой по волосам. — Четыре, етишь твою мать, утра. А я опять с вами. Механика пришлось опрашивать, ему уезжать надо было. Вас сюда тащить. А по чьей вине? А? По чьей?

Данная фраза, так понимаю, предназначалась мне, Андрюхе и Матвею Егорычу.

— Так иди отдыхать. — Дед Мотя наклонился вперёд и заглянул своему товарищу в лицо.

А они реально были товарищи. Это я теперь понял на сто процентов. Даже, наверное, друзья. Потому как в любом другом случае, разговор сложился бы иначе. Это факт. Конечно, участковый прекрасно понял, что произошло на самом деле. И у Лидочки в доме, в том числе. Может, не в курсе про Наташку, это, да. Но он ведь знает, что Лютик к себе кроме зоотехника подпускал только Федьку. И прекрасно понимает, не мог никто в колхозе бросить быка без присмотра. Настолько без присмотра, что он сбежал.

Уверен, насчёт часов Ефим Петрович тоже вкурил. Просто решил, наверное, будто мы с Федором бухгалтершу не поделили. Хотя, все село в курсе, что Федька за Наташкой ухаживает. Короче, если бы не дед Мотя, думаю хреново пришлось бы нам всем. А мне и Федьке втройне.

Ефим Петрович посмотрел в окно, за которым уже светало, потом открыл ящик стола и протянул мне те самые часы.

— На. Не взял при прошлой встрече. Да и я забыл. Смотри, больше не разбрасывай. Но если что, теперь каждый раз, когда где-то случайно найду твои вещи, знаю с кого спросить.

При этом он на Федьку не смотрел, но тот прекрасно понял о чем речь.

— Значит так…Все сейчас подробно пишите, как, где и для какой цели оказались. А ты, — Участковый посмотрел на Егорыча, — Пишешь, каким это чудесным образом тебе померещилась драка. И все с завтрашнего дня — на исправительные работы.

— Да ты что, гражданин начальник! У меня же сезон! Самая пора, ты знаешь. — Борька вскочил с места, но к участковому ближе подходить не стал.

— Я все сказал! — Ефим Петрович стукнул кулаком по столешнице. — Есть другой вариант. Но он тебе, Борис, точно не понравится. Так что, исправительные работы. На благо общества и родного колхоза. Утром сообщу, какие конкретно.

Следующий час мы добросовестно расписывали те версии, которые рассказали участковому. Иногда тихо переговариваясь, чтоб совпадали детали. После чего, Ефим Петрович выпроводил нас на улицу.

Я вышел на порог сельсовета, ожидая, пока появится Федька. Хотелось сказать пару слов.

— Ну? — Федор понял сразу, о чем пойдет речь.

— Короче слушай сюда, Отелло. Прекращай. Усек? Она — взрослый человек и сама разберётся, кто ей нужен. Будешь продолжать в том же духе, расскажу ей, что сегодня было. Где ты шляешься и в чем причина произошедшего. Ясно?

— Ясно. — Федька смачно сплюнул на землю, обошел меня и направился к дороге.

Имени не называли ни я, ни он, но оба поняли, что разговор о Наташке.

Бориса ждал тот самый товарищ. Он дремал на мотоцикле, периодически падая головой на грудь.

— Ещё раз к Лидке сунешься… — Борька посмотрел на меня со значением. Чтоб я точно понял.

— Ни в коем случае! Отвечаю.

Ясное дело, после всего этого, на хрен мне нужна Лидочка. Пока мы с Федькой катались по грязному чердаку, он всё-таки успел сказать, что бухгалтерша изначально вроде на самом деле увлеклась мной. И что надо было мне, дураку, на ней остановится. Но вот уж точно я к Лидочке больше не сунусь. Увлеклась? Молодец. Но мне такая история даром не нужна.

— Что, Жорик… — Андрюха посмотрел в сторону где был дом, — Пошли сдаваться. Сейчас нам батя все популярно объяснит. И за жизнь, и за поведение. Гораздо подробнее, чем участковый.

Удивительное дело, но очередная увлекательная ночь, сто́ившая деревне и участковому нервов, нам, на самом деле, особо не сто́ила ничего. Серьезно. Это было неожиданно.

Даже дядька не догнал. Он бежал, конечно. Долго. Быстро. С ремнем. Все, как положено. Матерился на бегу так, что из калитки выглянула растрёпанная Ольга Ивановна. Она, походу, заволновалась. Решила, кто-то посягает на ее звание лучшего знатока русского языка.

Заметила Виктора, который несся по огороду, перепрыгивая вёдра и сельскохозяйственный инвентарь, хмыкнула себе под нос. Особо ее порадовал вид ремня в дядькиной руке. Он крутил им, словно ковбой лассо.

Ну, хоть не с вилами. Переросток, если честно, предполагал именно такой исход нашего возвращения от участкового. Было вполне понятно, родственникам уже все донесли. В красках и деталях. Пока шли к дому, братец подробно описал мне, куда и какой стороной нам эти вилы воткнут.

Дядька гнался… однако мы с Андрюхой были быстрее. Успели смыться к пруду и забраться на дуб, который стоял рядом с баней. Виктор пытался выманить нас. Упрямый. Не сдавался до последнего. Так понимаю, терпение закончилось.

Сначала пугал угрозами, потом давил шантажом, затем соблазнял обещаниями. Клялся, будто ничего не сделает, чисто поговорим. Ага. Нашел лохов. Причем, если я в какой-то момент поверил его искренности и хотел слезть, то Андрюха нет. У него опыт явно побольше. Братец ухватил меня за шиворот, удерживая на ветке, а дядьке крикнул, что мы полностью осознаем свое вину, согласны с определениями «дебилы», «безголовые придурки» и «в кого вы, сволочи, пошли», но вниз спустимся, когда он уберет ремень. А ещё лучше, для надёжности, в понедельник. Когда Виктор уйдет на работу.

Потом дядька, вроде, отошёл. И морально, и физически. Но недалеко. Ещё почти час из зарослей камыша вел переговоры. Это была очередная тактика. Притаился, ожидая необдуманных действий с нашей стороны. Как назло, в субботу ему не надо было вообще никуда. То есть времени — предостаточно.

Спасение появилось в лице Насти. Я уже, если честно, представлял, как мы с братцем останемся ночевать на этом дереве. Голодные. Измученные. Слишком уж Виктор был злой.

Тетка пришла в хорошем настроении и со смехом припомнила мужу пару историй про того самого знаменитого деда, который испортил якобы нам породу.

— Забыл, как дед Вовка с женой познакомился? Это ж история у вас вместо наследства передается. Брось ремень! Иди, давай, сюда. Хватит в кустах прятаться. Парням завтракать пора.

— Завтракать?! — Гаркнул дядька из камыша, распугав уток, которые чинно-благородно плыли вдоль берега, и двух рыбаков, которые за километр от нас все равно с опаской косились на все происходящее.

Деревенские вообще теперь вздрагивали и тайком крестились, если громкие крики доносились со стороны нашего дома, справедливо предполагая, у Щербаковых на генетическом уровне природная тяга к авантюризму. Причем, тяга у Щербаковых, а расплачивается все село. Странная закономерность.

— Да, завтракать. Ты же не собираешься ждать, пока они, как жёлуди посыпятся. — Тетка была спокойна. С мужем говорила тихим, равномерным голосом. В одном ритме.

— Мам, так а что с дедом-то? Интересно… — Андрюха высунул физиономию из листвы.

— Деда уже нет. С него спроса никакого. — Снова донеслось из камыша. — А ты — есть. И раз я тебя в детстве не научил ничему, то придется сейчас наверстывать. И Жорика заодно…

Вот это «заодно» меня сильно волновало. Я совсем не хотел, чтоб дядька что-то со мной наверстывал. Особенно, когда в его руке разные посторонние предметы.

— Дед… Дед с бабкой Юлей вашей познакомился оригинально. Хотя, для вас это вообще нормально. Времена то были… Не во всем благополучные. Работал Владимир Викторович на скотобойне. Сёстры у него имелись и родители. Большая семья, значит. Ну, он под шумок, однажды прихватил телячье вымя. Кусок мяса не возьмёшь. Сразу заметят. А тут, вроде, есть шанс всех накормить. Получить в то время за такую выходку можно было по-серьезному. Чтоб не поймали, спрятал его себе в штаны, такие спецовые с пуговичками. Так вот… Возвращался дед Вовка домой с хорошим куском в штанах… А работал в райцентре. Уже в автобус сел и не заметил, что одна пуговичка расстегнулась, телячий сосок вывалился из ширинки. Бабка ваша тоже ехала в том автобусе. Сидела напротив. Ясное дело, заметила это… м-м-м-м… вялое болтание у него между ног. Прости Господи… Но она, как порядочная, стала деду глазами показывать, чтоб ширинку застегнул. Люди же вокруг. Неприлично. Дед Вова со смущением поспешил этот сосок обратно запихнуть. Испугался, сдаст его сейчас девчонка. А девчонке совсем другое померещилось. Пока он теребил свою ширинку, пуговицы, как назло, не хотели застёгиваться, у него вываливается второй срок. У бабки вашей глаза уже итак на лоб вылезли, а тут — вообще черти что. Она сидит, рот открыла, явно девке не хватает воздуха. Мотыляются у парня между ног два… ну, вы поняли. А дед то не поймет, в чем дело. Второй сосок ещё не видит. Думает, странная какая-то девица. Больная, наверное. Бабка Юля принялась махать руками в сторону деда. Намекала. Слов у нее больше не было. Он в этот момент сообразил, вся эта страсть обратно лезть не хочет, а наоборот, того и гляди, вообще вывалится наружу. Ну, не стал мучиться и со словами: «Да чтоб они провалились!», вынул складной ножичек, а потом отчирикал соски. Пряча их в карман, он, с довольным видом посмотрел на бабку Юлю и добавил: «У меня еще есть!» Но она этого уже не услышала, потому что, закатив глаза, с грохотом рухнула посреди автобуса…Прям, как сидела, так в бок и завалилась. Так вот… в чем смысл?

Тетка задрала голову и посмотрела на нас с Андрюхой.

— Смысл в том, что драть их надо обоих! — Снова крикнул дядька из камыша. Садист какой-то, честное слово.

— Нет. Смысл в том, что из любой ситуации надо выйти достойно. Дед Вовка свою будущую супругу на руки подхватил и из автобуса на улицу вынес. А про «драть»… Точно вы в деда пошли. Все, причем. Слышишь, Вить? Все, говорю, пошли в него. Щербаковы, что с вас взять… Меня вон мамка тоже за Виктора сначала не хотела отдавать. Говорила, род с придурью.

Короче, благодаря дипломатическим способностям Насти, перемирие было достигнуто. Дядька выбрался из камышей уже с ремнем, который был на месте, где ему и положено.

Мы, конечно, старались искупить вину. Искренне. Ясное дело, две ночи подряд устраивали то корриду, то коллективную драку. Вина есть, это точно.

К тому же, участковый, например, вообще решил, самый лучший вариант наказания — отправить нас на исправительные работы всех вместе. Типа, это уберет недопонимание и сгладит острые углы. Ещё один, блин, Макаренко. Просто не село, а скопище самородков педагогики. Поэтому я, Андрюха, Матвей Егорыч и Федька с понедельника занялись ремонтом школы к новому учебному году. Хоть Борьку к нам не приставил. На том спасибо.

Девки из-за репетиции приходили, как обычно, в школьный сад. Это было, кстати, очень удобно. Пока мы с Андрюхой отлучались на два часа, чтоб тренировать будущую команду чирлидерш, дед Мотя следил за Федором. Иначе Отелло поперся бы подсматривать. Его аж передергивало от мысли, что я там в саду рядом с Наташкой. Потом, закончив подготовку к игре, я и Переросток снова возвращались в здание, продолжали приводить в норму учебные кабинеты.

Что интересно, между Федькой и Наташкой явно случилась ссора. Я так понимаю, все же вопрос ночного присутствия Отелло в доме Лидочки стал камнем преткновения. Потому как официальная версия о коллективных математических расчетах, которые никак не могли потерпеть до утра, не выдерживала никакой критики. А Наташка, хоть и психованная, с заворотами, но далеко не дура. Заподозрила своего ненаглядного в неверности. По крайней мере, когда девки приходили на тренировку, Федька смотрел на нее грустным, собачьим взглядом, но она даже не говорила ему «привет».

В мою сторону чирлидерши вообще косились с восхищением. Потому что репутация — мощная сила. А у меня она была… мандец, насколько испорченная. Одних баб — со счету можно сбиться.

Вот если собрать всех в кучу. Для начала — Клавдия, которую я, типа, очень любил. Настолько, что готов устроить засаду в ее курятнике. Я же псих. Что мне среди Клавкиных курей не потусоваться? Кто-то серенады поет под окнами, кто-то платочек с ароматом любимой ворует. А меня медом не корми, дай почувствовать себя счастливым среди любимых кур любимой женщины.

Тем более, во время нашей трудовой деятельности в школе, продавщица почти каждый день ходила туда-сюда мимо открытых окон. Подозреваю, скучала по Андрюхе и таким образом напоминала ему о себе. Вообще, конечно, тоже без палева. Нацепит нарядное платье и дефилирует по улице. Но кроме меня и деда Моти никто не знал, ради кого этот спектакль. Все думали, кружит баба вокруг влюбленного Жорика.

Дальше — Наташка, которую ревновал Федор. Это ведь тоже все понимали. По факту предъявить не могли, но в селе как считают — дыма без огня не бывает. А раз Федька совсем крышей на своей ревности поехал, значит что-то есть.

Естественно, была еще Ленка, оказавшаяся вообще чудом в этом замесе. Никому в голову не пришло, что я просто, без всякого умысла согласился пойти с ней в кино. Да ещё Ленкина мать в тот день половине села рассказала, будто Рыжая вот-вот за сынка Милославского замуж выйдет.

Ну, и теперь Лидочка. Потому как ночные события в ее доме для деревни стали признаком очередного увлечения Жорика. Не Андрюхи, не Федьки, а меня. Нормально?

Короче, в глазах женского населения Зеленух я выглядел этаким Казановой. Разбивателем чутких дамских сердец. Самое обидное, в прошлой жизни всё было именно так. В этой — за одну только бухгалтершу можно что-то говорить. Там хотя бы действительно имелась кратковременная связь. Но кого это волновало?

С Ленкой разговор у нас, кстати, состоялся. Правда, в данном случае, я послушался совета деда Матвея. Неожиданно было услышать что-то подобное от него. Уж кем-кем, а знатоком женской натуры представить деда сложно.

— Запомни, Жорик, если бросаешь бабу, ни в коем случае не оставляй у нее чувство вины и этой… как ее …

— Заботы? — подсказал Андрюха.

— Хероты! Чувство вины и неполноценности.

Прониклись и я, и Переросток. Моментально. Тем, что Матвей Егорыч вообще такие умные слова знает.

— Главное, Жорик, чтоб женщина осталась в уверенности, она — королева. Понимаешь? А ты ее недостоин. Ты — козел, мудак и скотина. В принципе, это у тебя достоверно выходит.

Совет деда Моти я принял близко к сердцу. Подумал. Оценил. И в первый же день ремонта, когда девки явились на тренировку, отвёл Рыжую в сторону.

— Лена… — Смотрел на нее проникновенно, с грустью, тоской, страданием. — Ты слишком хороша для меня. Видишь, я крайне ненадежный социальный элемент. Мое будущее темно́, непонятно. А ты…Умница, красавица, комсомолка… Не могу… Просто не имею права вот так вторгаться в твою жизнь. Поэтому с болью в сердце отпускаю тебя…

Ленка открыла рот, собираясь, наверное, спорить. По глазам понял. Знаю эту бабскую привычку, спасти неспасаемое, вытащить не тонущее. Я резко прижал указательный палец к ее губам, так, что их расплющило, а потом, с надрывом, дрожащим голосом продолжил.

— Нет! Лена, нет! Уходи молча. Ты навсегда останешься в моей памяти светлым пятном…

Замолчал. Мне показалось, что «пятно» как-то сомнительно звучит…

— Светлым образом…

Опять замолчал. Тоже как-то не очень… Будто Ленка померла. Короче, плюнул и подвёл итог.

— Просто уходи. Молча.

Рыжая осторожно убрала мою руку. Походу, не очень приятно, когда тебе под нос суют палец, от которого воняет краской. Я только закончил малярные работы с одной из стен.

— Куда идти-то? А тренировка…

— Тренировка… Да. Тренировка — дело нужное. Я имею ввиду, образно.

Ленка хлопала глазами, вообще потеряв смысловую нить нашего разговора. Чем я и воспользовался. Добил, так сказать, до конечного результата.

— Короче… Иди. Прыгай. А я буду страдать в одиночестве.

Вот так закончилась моя неудавшаяся, слава богу, женитьба. Но в глазах девок я стал не просто Казановой, я стал человеком с разбитым сердцем.

Сильно радовало одно, Наташка пошла на контакт. Причиной нашего восстановившегося общения стали костюмы, конечно. Мы подробно обсудили с ней модель. Я нарисовал эскизы. Насколько мог.

Шить их девчонка решила из ткани, которая имелась у нее про запас. Сказала, мать приобрела во время посещения города, ещё давно.

Сложнее всего было объяснить, почему длина у юбок слишком короткая. Но и тут я выкрутился. Заявил, мол, под юбками будет специальное трико. Наташка засомневалась, но в итоге поверила. Так что, пошивом костюмов девчонка занялась с энтузиазмом.

Короче, со всех сторон вроде всё было неплохо. Кроме двух огромных минусов.

Во-первых, я никак не мог выбраться из Зеленух в Квашино. Ефим Петрович под страхом смертной казни, которая будет мучительной, запретил нам четверым покидать Зеленухи. А если такая необходимость у меня, например, возникнет, то на здоровье, но под его контролем. Типа, родное село на уши поставили, ещё не хватало по всему району его позорить. Что порядка нет совсем.

А мне кровь из носа требовалось увидеть родного отца. Узнать, что там и как. Подтянул ли его Лиходеев к работе, говорил ли с его родителями. Да и вообще. Нужно владеть ситуацией в подобных вопросах, когда эти вопросы сто́ят моей будущей жизни, как таковой.

Во-вторых, никто из нас троих не имел теперь возможности вырваться к месту базирования алкогольного производства. То есть, на кладбище. Потому как рядом отирался Федька, а вечером появлялся участковый, который сопровождал нас чуть ли не к порогу дома. Дед Мотя сказал, надо что-то придумать. Ему от мысли о самогоне, стоявшем просто так, становилось ду́рно и начиналась тахикардия. Это ещё одно умное слово из лексикона Матвея Егорыча. Зато Зинаида Стефановна была счастлива. Она, как служба доставки, приносила нам обед, довольная, будто выиграла миллион. Ясное дело. Дед Мотя был целую неделю трезвый. Ходил из дома в школу, а из школы — домой. В итоге, Егорыч заявил нам с Федькой, если мы ничего не придумаем, он сойдёт с ума. А с ума ему сходить нельзя, так как секрет приготовления идеального самогона знает только он.

— Так что, Жорик, соображай. Как хочешь, но нам надо вырваться. Ещё одну такую неделю я не вынесу. Сегодня утром проснулся с мыслью, а не пойти ли мне сено покосить. Сам. Понимаешь? А потом, вообще… — Матвей Егорыч наклонился близко и сказал мне шепотом, — Захотелось Зинке стихов прочесть.

Все это, конечно, было понятно, у самого крыша ехала от праведной жизни и активной работы. Но делать-то что? Участковый больше нас не простит. Это факт. Дядька сразу прибьет. И никакими воспоминаниями про деда Вову Настя уже не спасет. Тем более, велик шанс, что всю свою биографию нам сам дед Вова и расскажет. После того, как Виктор головы поотрывает.

И вот так продолжалось целую неделю.

Я, честно говоря, начал не просто нервничать. Я впал в депрессию. На пару с Матвеем Егорычем.

Да ещё приближался день игры. Тот самый. Скоро команда Зеленух встретится с командой Воробьевки. Внутри росла смутная тревога. Когда Дмитрий Алексеевич рассказал мне историю Ольги Ивановны и всей их компании, я злился на Николаича. Правда. Считал его виноватым, как и Лиходеева. Но потом… Приключился один момент. Сильно изменивший мое внутреннее состояние и мои мысли о перспективах дружеского матча.

Неделя подошла почти к концу, а я не находил себе места. Тревога становилась сильнее. Больше всего беспокоил тот момент, что не имелось у меня идей, как вырваться из-под пристального внимания участкового, который поставил своей целью воспитать в нас либо гипертрофированное чувство ответственности, либо маляров-профессионалов. После его педагогического подхода можно было точно не переживать, получится ли в тяжёлые времена заработать себе на кусок хлеба. Получится. Крашу теперь стены так, что Малевич нервно вздрагивает на том свете. Ключевая фраза — «кусок хлеба». А я очень сильно желал иметь возможность этот самый кусок намазать сверху черной икрой. И вот чтоб данная возможность у меня была, нужно суетиться. Но хрен куда дернешься. Со всех сторон обложили. Дядька тоже бдит. Кружит, как ворон. Ждёт подвоха. Руку с ремня вообще не убирает.

Мы даже не пошли с Андрюхой в пятницу на очередной киносеанс. Чем, я так подозреваю, сильно порадовали жителей Зеленух.

Наступило воскресение, а мыслей не было никаких. Походу, так и буду красить эту чёртову школу до конца лета. Хотя, мне уже кажется, до конца жизни. День сурка какой-то. Потом вернусь в Москву, а там — Светланочка Сергеевна. Которая сейчас притихла, словно террорист в засаде. Я уже понял, эта женщина ничего не оставляет на самотёк. И то, что она молчит — очень, очень настораживающий признак. Пугающий.

Когда в глаза сказал мамочке, будто знаю всю мутную историю, случившуюся много лет назад, ожидал, она начнет торговаться. Вообще, это было в ее интересах и подобным образом поступил бы любой адекватный человек. Адекватный. Понятно, да? В конце концов, с такими темными пятнами, которыми заляпано прошлое Светланочки Сергеевны, надо хоть немного подсуетиться. Но нет. Ничего. Она просто развернулась и ушла. Как понять, к чему такое удивительное спокойствие?

Короче, вечером, после ужина, спустился к пруду. Возникло странное, удивительное желание посидеть на берегу, посмотреть на воду. Серьезно. Чтоб тишина, деревья отражаются в водной глади, и никого вокруг. Меня это желание даже напугало. Никогда ничего подобного не испытывал.

Однако, место, где планировалось погрузиться в дзен, оказалось занято.

— Николай Николаевич? Здравствуйте. Вы чего тут делаете?

Председатель сидел на краю мостика, закатав обе штанины брюк и опустив ноги в воду. Вид у него был задумчивый. Даже, наверное, грустный.

— О, Жорик. Здоро́ва. — Он оглянулся через плечо, но вставать или уходить не спешил, — А ты чего?

— А Вы? — Я подошёл ближе, снял кеды и пристроился рядом с председателем, так же, как он, задрав штаны выше колен.

— А я… — Николаич задумчиво посмотрел вперёд, — А я вот захотел прийти сюда. Странное, внезапное желание. Просто… это место оно, вроде как, мне дорого. Именно это.

— Место силы, типа? — Я мотылял ногами, опустив голову и разглядывая, как волной расходится вода.

— Место силы? — Председатель хмыкнул. — Ну, можно и так сказать. Интересно ты назвал. Хотя, удивительно верно. Оля тут всегда ведь жила. Это дом ее родителей.

Председатель так резко перескочил на Ольгу Ивановну, что я сначала вообще не понял, о чем речь. При чем тут наша стервозная соседка. Даже оглянулся на всякий случай. Мало ли.

— Мы встречались здесь. На берегу. Родители у нее были строгие. Особенно отец. Иван Пахомович… Вспыльчивый. С характером. Да его все село знало. И близлежащие тоже. Там такая забавная история получилась… Мать Оли вышла замуж за Ивана Пахомыча… Ладно. По порядку. Семья у тети Фени была бедная. Звали так Олину мать. Феодосия. Родители умерли с голодухи. Оба. Осталось три дочери. Феодосия, то есть тёть Феня, потом, значит, Лукерья и Саня. Александра, если полностью. Лукерья и Саня постарше, их родня быстро замуж спровадила. А тёть Феня была ещё маленькая. Так ее отдали в поповскую семью. Имелся в Зеленухах в те времена священник. Вот она помогала попадье с детьми, по дому. Взамен получала полное довольствие и грамоту. Поп ее учил, почти как своих детей. Теть Феня поэтому умела читать и с арифметикой у нее неплохо было. Для деревни это прям ого-го сколько. Грамотная. Ну, а как подросла, надо было ее тоже замуж отдавать. Вечно же не могла она в поповской семье жить. И вот взял ее Петр Селиванов. Были у нас такие. Хорошая семья. Только Петр — единственный сын, остальные девки. И мать с Петром жила. Так положено. А мать… Характер, не дай бог. Главное Феня и Петр друг друга прямо полюбили. Знаешь, редко такое бывает. Но мать Петькина, как сбесилась. Она невестку буквально со свету сживала. Феню. Била даже. Да…Представь себе. А Петр сделать ничего не мог. На мать голос не повысишь, запретить не запретишь.

— Почему? — Я не выдержал, прервав рассказ председателя. — Как это не запретишь? С хрена ли она жену сына била? Это как, вообще? А он, тряпка, выходит? Не мужик.

— Городской ты, Жорик, не понимаешь… — Николай Николаич покачал головой. — Сейчас свободнее с этим стало. Вон, Андрюха твой. Исполняет. Знаешь, что ему за это лет сорок назад было бы? Да его отец вожжами в усмерть бы измочалил. Но Андрюха головы бы не поднял. Нельзя. Родители — это святое. С ними только на «Вы». Конечно, говорить то Петр пытался, но что толку. Мать его одно по одному, и руки у Феньки кривые, и жратва невкусная, и сам она дура дурой. Ну, понял. В общем довела до того, что молодые поняли, не жить им вместе никак. Да еще Феня забеременеть не могла. Вообще. Представь, для деревни девка, которая понести не может, это позор. Вся вина на нее, естественно. Ну… решили они провернуть такую аферу. Официально вроде как разойтись. А потом Петр планировал приводить новых невесток в дом, но таких, которые точно матери не приглянутся, да еще и в ответ могут поспорить. Тут видишь, какое дело. Феня то она с детства в чужой семье, поэтому и не спорила, не могла себя отстоять. Привыкла подчиняться, да голову клонить. Петька, соответственно, матери перечить тоже не мог. И уйти не уйдешь, мать с ним жить должна. Мало того, единственный сын, так еще и младший. У нас как принято. Младший при родителях всегда до последнего. А вернее, они при нем. Закон такой. Ну, в общем, не об этом речь. Феня ушла, Петр стал таскать новых невест, значит, в дом. И все, как запланировано. Одну покажет матери, та начинает носом вертеть и характер показывать, а в ответ — такой же гонор. Петька специально девок из соответсвующих семей выбирал, чтоб одна дочь, да еще малясь избалованная.

— Погодите… Так а Феня куда ушла? У нее же семьи не было? К попу опять? — Не знаю, зачем мне председатель рассказывал эту историю, но на самом деле стало интересно.

— Зачем к попу? Как взрослая баба к попу пойдет? Ты чего? Там ещё поподья имеется. Это начало лета было. В таборе жила.

— В таборе? У цыган что ли?

Против воли фантазия моментально нарисовала мне неведомую Феню, которая в цветных юбках и с бусами на шее, скакала по полю с песнями «ай-на-не».

— Жорик, ну, какие цыгане? У нас их тут и не бывает даже мимоходом. Полевой стан так называли. Люди работали в поле. Чтоб не возвращаться в село с техникой, или, к примеру, жил кто-то далековато, были такие дома. Ну, больше на хлев, конечно, похоже. Транспорт туда-сюда тогда не ходил. И вот имелся полевой стан. Там и механизаторская часть, и людская, так сказать. Жили, пока сезон. У нас в основном местные работали, поэтому Феня одна и обустроилась в таборе. Ну и вот… Время шло, дело к осени. Петр пока этих невест таскает, а сам украдкой с Феодосией встречается. Мать еще не оценила первую невестку. Требовалось ее проучить до конца. А тут еще такое дело вышло… Времена были в некотором роде серьезные. В общем, Петр, когда домой шел, положил горсть зерна в карман. Зачем? Тут уж сказать не могу. Не было такого, чтоб с голоду они пухли. А его проверили и нашли. Следили шибко. Это, чтоб ты понимал, уголовный срок. Не меньше десяти лет.

— В смысле? За горсть зерна? — Я в изумлении уставился на председателя. Может, путает что-то. Нет, я помню там, первые годы становления колхозов и все такое. Но блин… Десятка? Серьезно?

— Да, Жорик. За горсть зерна. Но опять же, не в этом суть. Петр успел Феню предупредить. Чтоб не ждала его. Сказал, живи дальше, устраивай судьбу. Ну, и забрали его в областной центр. А тут же еще один человек появился. Иван Пахомович. Вдовец. Остался сын при нем. Подростком уже был пацан. Вот Феодосия то Ивану сильно приглянулась. Он и так, и так крутился рядом. Но та ни в какую. Петьку ведь ждала. А уж когда Петра забрали, Иван, грубо говоря, воспользовался ситуацией. Пришел к Фене и говорит. Так мол, и так, у меня сын, хозяйство, нужны женские руки. Не хочешь замуж идти, так хоть давай в помощницы. Содержать буду, платить что-то за работу. И еще … У Ивана брат работал как раз в городе, куда Петьку увезли. С органами связано там было. Или с управой… Сейчас точно не скажу. Вот Иван пообещал посодействовать в ситуации с Петром. Да и лето уже заканчивалось. В полевом стане зиму не проживешь. Условий для этого нет. В общем, Феня согласилась. Пошла в работники. Сам понимаешь, она — баба молодая, Иван — мужик не из последних. В общем… Вышло у них дело, все-таки. И вот что интересно. С Петькой Феня жила, никак забеременеть не могла, а тут — раз, и все. Представляешь? Понесла.

— Ну, вот! Видите. Значит, не ее вина была. Значит, Петька этот ваш виноват, что детей не было.

— Может и так… — Председатель почесал затылок. — Только в деревне в данном случае вся вина всегда на бабе. Особенно тогда. Ты чего? Признать, будто мужик это…недееспособный? Да ни в жизнь! Ты дальше слушай. И вот представь, она забеременела, а тут Петр возвращается. Иван действительно его смог выручить. Да так выручить, что его еще и отпустили. Ну, и Петр прямой наводкой к Фене. Идём, мол, за тобой пришел. Та говорит, куда ж я теперь? На сносях. Так Петр был готов ее с ребенком забрать. Любил сильно. Но тут уж Феня уперлась. Ты говорит, как это представляешь? Все село знает, что от Ивана дите. Да меня, говорит, твоя мать вообще живьем закопает. Хотя свекровь то уже поспокойнее стала. Во-первых, на невесток нагляделась, которые ей поперек были, да и с Петькой вон какая ситуация вышла. Но Феодосия Петру все равно отказала. Петька и к Ивану ходил. В лицо ему говорил, мол, так и так, моя женщина, будь добр, верни. Все одно ее добиваться буду. Но нет. Феня так и осталась с Иваном. Ольга у них как раз и родилась. Потом, сам знаешь, война. Оля уже взрослая была. Иван в первые дни войны погиб. И сын его тоже. Старший. Тот самый, кого Феня воспитывала, как родного..

Председатель замолчал, разглядывая что-то вдали. Я тоже сидел тихо. Ясное дело, не просто так мне Николаич эту историю в лицах повествует. Он всегда если что-то говорит, то со смыслом.

— Я Олю сильно любил. Очень. Она вспыльчивая, как и отец. Ивана Пахомыча все село знало. Горячий мужик, страсть. Вот Ольга в него пошла. Но…знаешь, когда мы были вместе, рядом, я прям покой в душе чувствовал. И еще уверенность, что это мой человек. Именно с ней мне надо всю жизнь до последнего дня.

— А что ж бросили?

— Когда письмо это пришло… Не знаю… Сложно объяснить. Такое помутнение было. Казалось, свет немил. Наверное, я потому и с войны вернулся живой. Бежал в самую гущу. Как атака, так я — впереди. Не то, чтоб сильно хотел умереть…Просто… Ну, вот так. Сложно объяснить. А потом вдруг понял, что хочу все равно быть где-то рядом. Простить не могу, конечно. И не прощу. А вот рядом хочу быть. В одном селе. На одной улице. Уже в 1945 познакомился с Валентиной. Она шибко меня полюбила. Даже и не знаю, за что. Я подумал, раз с Олей мне не быть, так и пусть. Валентина очень хороший человек. А потом когда вернулся домой, когда вскрылось, что это ошибка получилась, что Митька не разобравшись, письмо накатал… Поздно уже было. Валентина моей женой стала. Ну, вот как ее бросишь? Нельзя так с человеком. Да и Ольга замуж вышла. Дочь у нее появилась. Как ломать то все? Снова. Но вот знаешь, что скажу. Почему я теть Феню вспомнил. Она всегда Ивана Пахомыча уважала. Всегда. Чтила его, как супруга. Он, конечно, человек сложный был. Когда война началась, уходил, обнял ее, просил дождаться. Сказал, вернётся, совсем иначе будет себя вести. Но…не вернулся. Так вот мы с Олей сначала скрывались. Иван Пахомыч нас бы прибил. А вот теть Феня знала. Случился у меня однажды с ней разговор. И вот она сказала мне тогда. Если любишь человека, надо быть с ним. Несмотря ни на что. Потому как, только один раз даёт тебе судьба твоего именно человека. Понимаешь? По-настоящему твоего. Вот она, теть Феня, неплохо жила. Хорошо даже. Но сказала тогда, будто не ее это жизнь. И дня не прошло, чтоб она Петра не вспоминала. Надо было придумать другой выход. Надо было научиться противостоять матери Петькиной. Надо было сообразить, как, но быть вместе. Потому что, если ты свой шанс упустишь, судьба его второй раз точно не даст. Не оценил подарок, значит, твой выбор. Не нужен, значит, он тебе… И вот я тебе знаешь, что скажу. Оля — мой человек. Валентине за все благодарен. Лучшей жены и не бывает. А вот… с Ольгой все равно не сравнить. Понимаешь? Не должен был я это письмо вот так на веру принимать. Надо было дождаться, приехать, поговорить, разобраться. А я…

Председатель махнул рукой.

— А я, как дурак, себя повел. И знаешь… Думаю, не спроста у нас с Валентиной детей не было. Своих, имею в виду. Это меня бог наказал. Точно тебе говорю. Именно меня. С Олей вон как вышло. И Валентина. Она ведь могла своего человека встретить. Быть по-настоящему счастливой. Со мной-то Валя все эти годы знала, тут, — Николай Николаич, стукнул себя кулаком в грудь, — Тут у меня не она. Тут у меня Ольга. Хотя, виду никогда не показывал. Но… как-то так, в общем. Ладно. Нашло что-то…

Председатель поднялся, потопал ногами по доскам мостика, стряхивая воду, одернул брюки и пошел на берег. Велосипед стоял рядом с дубом, там же валялась обувь Николаича.

— А Петр то что?! — Крикнул я ему вдогонку. Реально интересно, кстати.

— Петр…Да что Петр? Женился потом. В другое село уехал. И ведь уехал. Терпение кончилось. Плюнул, рукой махнул и бросил мать тут. Одну. Сестры каждая при семье были. Хотя, это вопреки всем законам человеческим и божьим. Не принято у нас так. Совсем не принято. А мать с ума сошла. Резко как-то. На самом деле. Опасной не была, но все шаталась по селу, как кого из детей увидит, к себе тащит. Мол, ужин готов, кушать надо. Если девка, так косы заплетать. И до самой смерти к теть Фене ходила. Представь себе. Просила, чтоб она ее хоронила. Сказала, никто лучше теть Фени не сделает. К дочерям отказывалась идти. Еду их отказывалась есть. Требовала, чтоб Феню позвали. Только она умеет правильно, как положено. И готовит вкусно только она. И в доме порядок навести только она умеет. Феня. Вот такая вот история вышла… Ладно. Правда, нашло что-то. Бывает. Иногда вот с посторонним человеком поговоришь, и вроде как легче. Все равно у меня Наташка есть зато. Смысл жизни моей. Но… Если бы можно было вернуть время назад, я бы иначе поступил. Совсем по-другому. Жаль, что невозможно это.

Председатель натянул сандали, сел на велосипед и поехал по тропинке вдоль берега, виляя рулём. Я тупо пялился ему вслед. В голове было пусто, на душе́ —гадко.

На самом деле, ничего не происходит просто так. Вот, что я осознал в итоге. И моя встреча с председателем тоже имела смысл.

Утром проснулся с четким пониманием, хрен я сдамся перед всеми этими сложностями. Жорика Милославского не сломать! Потом с ужасом подумал, что по привычке начал называть себя чужим именем даже в своей голове. Похоже, мое подсознание смирилось с новым телом и новой жизнью. Стало грустно. Вспомнился Денис Никонов. Хороший был парень… Веселый, самоуверенный, наглый… Следом появилась мысль: чего это я думаю о себе в третьем лице? Этак скоро в моей голове будут жить две личности. Хорошо, если две…

А вообще, здраво рассудить, мое положение выигрышное со всех сторон. Реально. Просто я смотрю не с того ракурса на происходящие события. У меня есть опыт, которого здесь не имеется ни у кого. У меня есть знания, какие-никакие. Может, я не профессор, но и не дурак. Да, в академии раздолбайничал, но мозги все равно работали. Учился не хуже остальных. Где-то договаривался, но где-то вникал. Кроме того, у меня есть хватка современного человека, жившего в эпоху развитого капитализма. Когда тебя могут сожрать в любой момент, если ты торгуешь лицом. Все те пробелы, которые сейчас присутствуют в плане советских реалий, можно восполнить. Необходимо просто грамотно подойти к этому вопросу. Будущее, опять же, мне тоже известно. А это охренеть, какой бонус. В общем, надо двигаться. Не сидеть, не ныть, а по-настоящему заняться делом. Мы ещё посмотрим, кто выиграет в этой войне: Зеленухи против Жорика Милославского. Короче, слова Николая Николаича о единственном шансе крепко засели мне в голову.

Вечером, когда вернулся в дом после встречи с председателем, завалился в постель сразу же. Спал крепко. Хотя, всю ночь снились странные сны. Откровенная муть, честно говоря.

Сначала по полю бегала красивая девка, но один хрен в цветастой юбке. Трясла плечами, махала мне рукой, стреляла глазками. А потом вообще крикнула издалека.

— Я не цыганка, я просто в таборе живу.

Мать Ольги Ивановны никогда не видел, но предполагаю, это была она. Такой ее нарисовало мое богатое воображение.

Потом ещё снился родной отец. Он смотрел на меня строго и говорил.

— Запомни, Денис, шанс даётся только один раз. Просрешь, будешь до конца жизни в говне плавать.

Связи между Феней и отцом не видел, но его фраза про шанс еще больше вдохновила меня на конкретные действия.

Тем более, что ситуация снова поменялась. В моей голове и в моем восприятии, конечно.

Я точно понял, не хочу делать плохо Зеленухам вообще и Николаичу в частности. Мне его даже было жаль. Если тот же Дмитрий Алексеевич все свои махинации творил осознанно, то председатель, можно сказать, жертва обстоятельств. И обстоятельства эти имеют конкретное лицо. Лицо Лиходеева. Вот тот, несомненно, мудак и сволочь.

Появилась мысль, а не рассказать ли, на самом деле, и председателю, и Ольге Ивановне про Серёгу. Но мысль эта была вялой из-за одного очень большого сомнения. Как отнесётся Николаич к информации, что Ольга Ивановна их ребенка в детском доме оставила. Вот думаю, вряд ли положительно. Короче, решил не торопиться с такими новостями. Люди они пожилые. Хрен его знает, что случится, если я им на голову все это вывалю. И опять же, как объяснить, откуда мне известно про внука? Потом ещё, возникнет вопрос, где дочь? Внук же есть. Значит, и дочь должна быть. А дочери нет. Соответственно, велик шанс, что вскроется, кто прожил с их дочерью больше двух лет. Нашел ее, но никому не сказал. Боюсь, Лиходееву это будет стоить сломанных частей тела. Я бы на месте Николаича, точно сломал бы. Руку или ногу. Дмитрия Алексеевича не жаль совсем. А вот Николаича посадят за членовредительство. Так что, нет. Нельзя пока рассказывать Ольге Ивановне и председателю о внуке. Чревато последствиями. Надо для начала с матчем решать.

Тут вот какой момент. Команда Зеленух просто физически не сможет выиграть. Никак. Если только случиться чудо. Потому как, факт известный, глава сельсовета Воробьевки втянул в дело профессионалов. Значит, выходит, мы не сможем получить победу честно. Далее — логично сделать вывод, нам нужна нечестная победа. Похрену. Тут не до реверансов. Пока не знаю, как надурить систему, но обязательно придумаю.

Если Зеленухи проиграют, Николаич будет вынужден уйти с должности. Не хочу такого поворота событий. Дурак он, что на это условие согласился.

В то же время, Лиходеева тоже надо оставить на месте. От него зависит будущее отца. Если что-то пойдет не так, и Дмитрий Алексеевич окажется крайним, его «снимут». Мало ли. Кого-то ведь должны будут назначить виновным. Событие выйдет громкое, яркое, но мало соответствующее духу советского спорта. И что? Не известно, кого поставят нового на место главы сельсовета. Сможет ли в данном случае Светланочка Сергеевна подсуетиться насчет Сереги? Не известно. Может, жене Милославского и не откажут. Но как она объяснит левому человеку, не знающему всей этой истории, с какого хрена ей интересен пацан? Выглядит странно, так-то.

Короче, финальная мысль была следующая. Мне надо, чтоб команда Зеленух выиграла, но все остались на своих местах. Задачка, прямо скажем, не из простых.

— Ты чего задумался, Жорик? — Голос братца вырвал меня из размышлений.

Мы с Андрюхой красили фасад школы. Дед Мотя находился неподалеку. Он уселся под стоящее рядом дерево и оттуда руководил процессом. Его об этом, как бы, никто не просил, но Матвей Егорыч заявил, что без контроля мы, жопорукие салаги, ни черта не можем. В итоге он прохлаждался в тенечке, пока мы с Переростком работали. Федька внутри здания наводил порядок. Его вообще не было видно и слышно. К счастью. Один вид Федькиной рожи вызывал у меня нервный чес и желание эту рожу разбить.

— Да так. Соображаю. — Я вытер пот со лба. Жарило прилично, а мы с братцем были на самом солнцепёке. Зато Матвей Егорыч выглядел вполне довольным. Конечно, ему-то что. Сидит, кайфует.

— Ну, ты соображай. Дело хорошее. Только сейчас в этом месте дыру протрешь. Придется школу не ремонтировать, а заново строить. Ты же валиком туда-сюда тридцатый раз елозишь. — Андрюха поправил бумажную шапку на голове. Слепил ее из газеты. Себе и мне заодно.

Тренировка с чирлидершами, кстати, прошла сегодня на «ура». Это радовало безмерно. Особенно, если сравнить с первыми днями. Конечно, профессионалами девки не стали, но зато я смог добиться от них синхронности в прыжках. Правда, когда все они подпрыгивали и одновременно приземлялись, было ощущение, что сейчас земля пойдет трещинами. Лёгкости добиться так и не смог. В остальном зато все было хорошо.

Они даже простую пирамиду научились делать. Двое стояли внизу, третья — на их плечах. Правда, с таким выражением лица, будто сейчас ее долбанет током и она об этом знает. Глаза у нее таращились от страха, зубы были сцеплены намертво, губы сжаты в узкую полоску. Цвет физиономии перетекал от бледно-зеленого к пурпурно-алому и обратно. Видимо, оттенок зависел от уровня адреналина в крови. Чего бояться, не знаю. Там если подать, так невысоко.

Да и хрен с ним. Зато стояла конструкция крепко. Даже практически ровно. Три пирамиды — сзади, впереди солировала Ленка. Решили, в руки ей для выступления сунуть импровизированный флаг с эмблемой команды. Когда девки уходили домой, дал им задание, сообразить и флаг, и эмблему. Название нагло скоммуниздил. Динамо. А что? Мало ли Динамо в Советском Союзе? Зато эмблема — проще простого. Буква «Д». Наташка на выходных съездила в Воробьевку и приобрела футболки для игроков. Так что, в этом плане, все было неплохо.

Пирамиды из девок, по моему замыслу, должны были фееричное заканчивать их номер. Сначала девки прыгали с помпонами…

— Твою мать…. — Бросил красить стену и в нее же, в эту стену, уставился взглядом.

— Что опять? Ты когда так говоришь, я жду чего-то волнительного. — Андрюха завис с валиком в руках, испуганно глядя на меня. — Просто сразу скажу, имей в виду, батя до конца не отошёл.

— Вспомнил. Нам нужны помпоны.

— Кто-о-о-о? — Братец свободной рукой подёргал мочку уха. Наверное, проверял слышимость.

— Помпоны. Такие… блин, как бы объяснить. Пушистая херня. Девки должны их в руках держать.

— Зачем? — Переросток лупился на меня с абсолютным непониманием во взгляде. Прямо большими буквами оно было написано. В каждом его глазу.

Теперь завис я. Как объяснить, для чего чирлидершам помпоны, если сам не знаю. Просто никогда не озадачивался этим вопросом. Машут да машут. Весело, задорно.

— Для красоты, Андрюх. Отвали, честное слово. Нужны, короче, помпоны.

— Вы чего там трындите?! Школа сама себя красить будет? — Подал голос дед Мотя.

— Жорику помпоны нужны. — Андрюха пожал плечами. Типа, херню я какую-то требую.

— Хт-о-о-о? — Матвей Егорыч даже соизволил подняться с земли и подойти ближе к нам. — Жорик, что это за странный зверь?

— Ой, все. Забейте. Просто девкам для выступления необходимы пушистые такие штуки в руках. Они ими машут.

— А ты дай им вон веники берёзовые. Отлично выйдет. Пусть они машут и друг друга ими лупят. Вот веселье будет, так веселье.

— Очень смешно… — Я с укором посмотрел на Матвея Егорыча. Типа, взрослый, серьезный человек… Блин, ну, ладно. Просто взрослый. Насчёт серьезного я сильно загнул.

— Все это, конечно, здо́рово. Надо думать, как Жорика с кладбищем связать… — Выдал вдруг Матвей Егорыч.

Он наклонился к нам с Андрюхой совсем близко и начал говорить шепотом. Зачем, на знаю. Один хрен никого рядом не было. Но со стороны смотрелось так, будто мы заговор вселенского масштаба затеваем. Ещё Переросток постоянно оглядывался на предмет свидетелей. Пока его дед Мотя в бок не ткнул, чтоб он слушал, а не башкой крутил.

— С каким, блин, кладбищем? Не надо меня связывать. Я ещё молодой, если что. Вас вон давайте. Вам уже можно налаживать контакт. — В идеях Матвея Егорыча, на опыте всех предыдущих гениальных задумок, мне уже мерещился подвох.

— Я те щас налажу! — Дед Мотя зыркнул в мою сторону, — Хочешь леща отцовского? Мигом оформлю.

— Да что-то до хрена вас, отцов. Один с ремнем бегает, обещает жизни научить. Тоже по-отцовски. Искренне и от души. Говорит, он мне, как второй батя. Теперь Вы. А у меня, если что, свой в Москве имеется. Многовато выходит.

— Твой, Жорик, в Москве дюже занят. Решает серьезные вопросы союзного уровня. Ему не́когда на тебя, дурака, время тратить. Понял? — Матвей Егорыч слегка шлепнул меня ладонью по лбу. — Муха… Была. Я сейчас говорю про сторожку. Пора официальную причину для твоего там появления придумать. Ты сегодня участковому, когда он за нами придет, начни рассказывать, что, мол, очень тебя заинтересовала разрушенная церковь. С исторической точки зрения. Хотел бы изучить. Посмотреть. Может, архивы какие остались. Их, конечно, нет. Но ты главное, тему эту заведи. Потому что, подсказывает мне интуиция, даже когда пройдут эти две недели, Ефим нас в покое не оставит. Вот посмотрите. Так и будет постоянно приглядывать. Да ещё Зинка моя…Совсем баба чокнулась. Я же в первый день после всей истории с клубом, хотел ночью смыться. Так кобыла моя сидела, караулила. Ты, говорит, куда, Мотечка? Говорю, в сортир я, Зиночка. Она со мной поперлась. На следующую ночь опять попробовал. Хрена там. Сидит, зеньки свои вылупила. Я уже и лунатика из себя изображал. Хватит ржать! Кони. Пришлось импровизировать. Ни черта. Теперь перед сном Зинка каждый вечер тащит кровать к двери. Там спать ложиться. Говорю, чокнулась баба. В общем, мне не вырваться пока что. А нам надо воды наносить. Много. Надо сырье, так сказать, приготовить. Брагу поставить.

Матвей Егорыч резко вдруг осекся и отстранился. Из входной двери школы появился Федька. Как дед Мотя его только заметил?

Шел Федор, как всегда, с недовольной мордой. Зря, конечно, Ефим Петрович надеялся, что мы тут все подружимся. Бредовая идея. Никогда нам с Федькой не быть даже товарищами.

— Чего это вы собрание устроили? — Отелло с подозрением посмотрел в нашу сторону. — Я там работаю, а вы прохлаждаетесь. Вечером Ефиму Петровичу все расскажу. А то интересно получается. Кто-то языком трепет, а кто-то вкалывает.

— Ты иди Феденька, куда шел. Пока есть на чем идти. — Ласково ответил Матвей Егорыч. — А ты куда, кстати?

— Воды хочу в колодце набрать. Жарко. Жажда замучала.

— Это ты молодец. Это ты хорошо придумал. И нам заодно принеси. — Дед Мотя сменил гнев на милость.

— Ага. Конечно! Я вам нанимался, что ли? Воды, пожрать, а потом на шею сядете. Кто вашу троицу не знает?

Федор промаршировал мимо нас, направляясь к ближайшему колодцу. Красиво шел. Гордо. Ровно пару метров. Потом вдруг резко взмахнул руками, матернулся и плюхнулся на задницу. При этом, он ещё вперёд на одной ноге проехал. Недалеко, но все же.

— О, мля… — Усмехнулся Матвей Егорыч. — Чистый фигурист. Вишь, какие пируэты пишет.

— Чего это он? — С умным видом поинтересовался Переросток.

Федька сидя на траве, продолжал материться. Только теперь адресно. Конкретно. Припоминая всех родственников местных коров. При этом, внимательно рассматривая свою обувь.

— Дык, похоже, в коровью лепешку наступил… Забрела, наверное, какая-то утром. Когда стадо выгоняли из деревни. Вот Федька и поскользнулся. — Сделал вывод дед Мотя. А потом громко крикнул. — Что такое, Феденька? Никак в родную стихию потянуло?

Именно в этот момент подул лёгкий ветерок и мы получили подтверждение слов Матвея Егорыча. Запах был характерный. Отелло молча зыркнул в нашу сторону, снял ботинок, а затем тщательно принялся тереть его о траву.

В этот момент меня реально осенило. Мысль пришла внезапно, но удивительно вовремя. Я понял, что надо сделать, чтоб команда Воробьевки проиграла матч.

— Андрюх… нам нужно коровье дерьмо. Много коровьего дерьма…

— Вот смотрю на вас, и мне уже страшно. А я в органах уйму лет. Думал, не напугать ничем. Прямо четкое ощущение, что три рецидивиста замышляют побег. Даже нет… Сначала ограбление, потом побег. Предчувствие какое-то нехорошее. Лютика, что ли, проверить…Или вообще спать не ложиться… — Голос Ефима Петровича прозвучал у нас за спиной, на приличном, правда, расстоянии. К счастью. Хотя, было это все равно неожиданно.

— Ой, да конечно! Не перегибай палку! — Матвей Егорыч сразу оглянулся, проверяя, насколько мы далеко друг от друга. — На кой черт нам твой Лютик? Одного раза хватило. Это вообще было… как там говорится… роковое стечение обстоятельств. Разобрались же. Станешь теперь Лютиком до конца жизни по глазам стегать? Я, между прочим, вообще рисковал жизнью. Вот так! И ещё… Знаешь поговорку? Кто старое помянет, тому глаз — вон.

— Если бы я твое старое припоминал, уже никаких глаз бы не хватило. Не то, что моих. Все село слепое ходило бы. Ты же, Матвей, не человек, а сплошное приключение. Жизнью он рисковал… Это как? Что от быка в свои под сраку лет по огородам бегал? — Участковый усмехнулся.

— Нет! Что в пруду стоял. Как цапля. А сом, кстати, чтоб ты понимал, правда водится. Вот так отгрыз бы мне что-нибудь важное.

— Что, Матвей? У тебя из важного только героическое прошлое. Но за твои бурным настоящим его очень плохо видно. Все. Заканчивайте посиделки. Домой пора. Устал я.

Участковый остановился возле школьного забора, На территорию не заходил. Наблюдал за нашей компанией со стороны.

Я так понимаю, подошёл он тихо, а значит, прекрасно заметил прения, которые активно шли между мной, Матвеем Егорычем и братцем. Это хорошо, что Ефим Петрович не подкрался ближе. Очень сильно удивился, если бы услышал тему споров.

Споры эти продолжались с обеда. Андрюха, сволочь такая, категорично отказывался участвовать в спасении родного села. А именно — собирать коровьи лепехи. Брат тоже, называется. Ладно я. Понять можно. Где навоз и где Жорик Милославский. Достаточно кормления кур, работы в огороде и всякой такой херни. Спасибо тебе, Господи, что никто этого никогда не узнает из моих прежних знакомых. По причине их отсутствия, пока ещё даже в проекте. Если Жорик Милославский, сгребающий лопатой дерьмо, это — нонсенс. То Денис Никонов шатающийся по свиному хлеву в галошах, или кормящий бешеных кур, или нарезающий круги от психованного быка по ночному селу — это просто постапокалипсис в чистом виде. Конец света. Отвечаю.

Но тем не менее, Андрюха упёрся, как баран. Я приводил кучу обоснований, насколько нам нужно, просто жизненно необходимо, к субботе обеспечить себя большим количеством того, что позволит команде Зеленух выиграть матч. Бесполезно. На каждый мой довод у него был один ответ. Типа, он, конечно, парень деревенский, и все понимает, но бегать по селу, подставляя коровам под хвост ведро, точно не собирается.

— Да как ты не вкуриваешь! — Горячился я. — Другого варианта нет. Ты не видел команду Воробьевки. А я видел. Там вполне себе нормальные игроки. И посмотри на наших! Калеки! Матвей Егорыч! Да скажите Вы ему!

Дед Мотя сидел рядом, между мной и братцем. По факту, мы с Андрюхой переругивались через его голову.

Закончив дела, устроились во дворе школы. Подложили под задницы старые газеты, чтоб уж не совсем на земле. Сегодняшние работы были выполнены, а участковый на тот момент ещё не явился.

— Что? Я вообще имею аллергию. — Невозмутимо заявил Егорыч.

У меня от злости чуть приступ бешенства не случился. Как положено, с капающей слюной. Издеваются, что ли?

— На коровье дерьмо? Аллергия на коровье дерьмо?! Серьезно?! — Я понимал, ещё немного, и начну их лупить чем-нибудь по голове. От избытка эмоций. — С хера ли? Вам сто лет в обед. Как Вы жили-то в деревне при таком диагнозе? А главное, кто Вам его поставил? Пчёлка Майя? В Зеленухах фельдшер и слова такого не знает, наверное.

— Ты Жорик, соображай, что говоришь. Аллергия, а не эта… не шизофрения. Какая пчёлка? Я, по-твоему, совсем ку-ку? — Дед Мотя покрутил у виска указательным пальцем, ноготь которого, как и кожа на кончике, был почему-то жёлтым. — Аллергия. Да. Имею право. Я в него, в дерьмо, и не лезу каждый день. Но точно знаю, аллергия есть. Все. А ты, Андрюха, не кочевряжся. Чай не девка.

И вот этот разговор ходил у нас по кругу половину дня. Когда закончили красить фасад, сели ждать участкового.

Федьку Матвей Егорыч отправил на другой конец двора. Под предлогом все той же, внезапно возникшей аллергии. В том числе и на запах. Не только на вид. Поэтому Отелло сидел на расстоянии.

Дед Мотя посмеявшись, сказал, типа, как Ленин в Шушенском. Только тот делом занимался, а Федька просто бестолково воняет на все село.

Конечно, Федор один хрен усердно косился в нашу сторону. Да и уши напрягал так, что они у него покраснели. Обрывки фраз до Федьки долетали, но я не опасался, что он мог услышать. Тема спора — коровье дерьмо и кому его собирать. Мало ли, о чем это. Может, мы с Андрюхой родной огород удобрять планируем.

Тем более, судя по кислой роже Федора, он так ничего и не понял. Поэтому в итоге плюнул, отвернулся и задремал, облокотившись о дерево плечом. Стоя. Позавидуешь человеку.

А я настолько вдохновился возникшей идеей, спасибо Федьке, что реально готов был, хоть силком, но заставить своих горе-партнеров принять участие в ее реализации. В моем понимании она выглядела гениальной. Потому как другого варианта заполучить победу, тупо не видел. Да и не имелось его. Это точно.

А расклад был следующий. У нас в наличии — футбольные команды — две штуки. Футбольное поле — одна штука. Сразу встаёт вопрос, кто на какой половине играет. Встаёт по-любому, так как с этого все и начинается.

Матч в Зеленухах не «Еврокубок». Вариант жеребьевки один. Судья бросит монету. Уверен. Вряд ли здесь, в 1980, это будет какой-то другой способ. Не бумажки ведь тянуть игрокам. И не считалочкой играть на выбывание.

Значит, одна команда назовет «орла», а вторая — «решку». Кто выиграл, получает возможность выбрать ворота. Тут, именно в моменте жеребьевки, конечно, мой план пока не идеален. Это несколько усложняет путь к всеобщему счастью в виде финальной победы. Но! Если я буду полагаться на судьбу, то да. Вывезти может в любую сторону. Судьба, как известно, баба непостоянная, где-то даже гулящая.

Поэтому, задача номер один — сделать так, чтоб жеребьевку выиграла команда Зеленух. Это — первый шаг к победе.

Затем, соответственно, «наши» уходят на нужную половину поля. Потому что «ненужная» половина поля будет готова для соперников во всех смыслах этого слова.

Падение Федьки направило ход моих мыслей, куда нужно. Поле усеяно травой. Траву можно аккуратно в некоторых местах снять и туда положить заготовленные «мины» в виде свежих коровьих лепех. А сверху — слегка присыпать зеленью. Что у нас выйдет в итоге? Правильно. Балет и акробатика. Потому что бегать по полю противники не смогут чисто физически. Вернее, бегать как раз только и смогут. Им точно не представится возможность забить гол. А уж если команда Зеленух ещё и ухитрится отличиться в первом тайме, то вообще огонь. Ну, а в перерыве состоится звёздное появление моей команды чирлидерш. Этим я всех просто добью. Там вообще не до игры станет окончательно.

И главное, не подкопаешься. Деревня. Коровы. Все. Какие вопросы? А то, что в одном конкретном месте столько насрали, так мало ли. Может у них случилась массовая диарея. Пока противники будут падать и кататься по земле, следы преступления скроются за размазанным ими лепехами.

Насчёт девок я тоже придумал уже оправдание. Нелепое, но думаю, с ним разбираться никто не будет. Типа, скажу, что те самые трико должны были прийти почтой, а не пришли. Ну, и все. А девки, рискуя честью и достоинством, все равно вышли поддержать команду.

В итоге, Зеленухи — победители. Николаич и Лиходеев вроде не особо виноваты. Хотя, Дмитрию Алексеевичу больше профессиональных игроков точно никто не даст. Ну, может, поругают председателя за плохую организацию. Опять же, все остальное сделаю на уровне. А за коров отвечать сложно. На то они и коровы. Скотина безмозглая, ешкин ты кот. В этот момент мне вспомнился Лютик и его ехидный взгляд. Когда я сидел на дереве, а он, совершенно по-сволочному, жрал с этого дерева груши. Ладно. Не безмозглая.

Короче, в моем понимании план был со всех сторон идеален. Однако, в одно лицо мне его никак не осуществить. Чисто физически даже не справлюсь. По-любому нужна помощь. Потому как имеются два маленьких нюанса.

Первый — жеребьевка. У судьи будет своя монета. Явно не одна. А нам нужна определенная, конкретная. Желательно с двумя «орлами». Или «решками». Без разницы. Шанс, что судья увидит косяк — огромный. Если только, к примеру, ему будет не до этого. Если он не отвлечется на что-то.

А ещё, как вариант, можно одну сторону поля немного испортить. Нарыть ям. Небольших, но заметных. И Зеленухи, как порядочные хозяева, предложат лучшую часть, которая будет смотреться в разы адекватнее, гостям.

Короче, этот момент я до конца ещё не подумал. Но решение найдется, не сомневаюсь. Главное — результат. Команды должны встать — каждая на нужную сторону.

Второй нюанс — непосредственно отходы коровьей жизнедеятельности. Сам я столь мощную штуку точно провернуть не смогу. Нереально. Это добро надо закинуть на поле, непосредственно в ночь перед матчем. Чтоб оно было свежее и скользкое. Тут без Андрюхи и деда Моти никак не обойтись. А кроме этих двоих больше никто не подпишется. Да я больше никому и рассказать не смогу. Братец прошел уже все возможные проверки. Свой человек. Ну, а Матвей Егорыч… Он просто за любой кипиш. Ему сам процесс по душе. Будто скучно жить.

Короче, пришлось рассказать свою задумку подробно. Без второго дна, конечно. Про все очень сложные семейно-родственные связи, про причины, по которым нельзя и Николаичу дать проиграть, и Лиходееву уйти, само собой умолчал. Даже представить не могу реакцию Матвея Егорыча и Переростка. Хотя… Почему же… Могу. В дурку бы отправили и все.

Поэтому в своем рассказе делал упор на огромное желание помочь Николаю Николаичу. Типа, классный мужик, все дела. Додумался из-за личных амбиций на кон поставить свою должность.

— Председатель… Ага… — Дед Мотя хитро прищурился. — У председателя нет таких красивых глаз. И это… Выдающихся успехов.

Он тут же обрисовал руками в воздухе что-то условно похожее на женскую фигуру. Очень условно. Больше напоминало, если честно, многоугольник. Я по его лицу догадался, что речь о Наташке. Андрюха гнусно подхихикивал рядом.

Я ответил, пусть думают, как хотят, главное — помогут мне набрать снарядов для минирования. В конце концов, что бы не руководило моими поступками, они, вообще-то, должны беспокоится о чести села.

И тут у нас снова случился «затык». Дед Мотя утверждал, что он всей душой с нами. Ещё больше — с селом и его честью. Но душой. А душа гораздо важнее. Поддержать, сопровождать в экспедиции готов. Ровно как и руководить всем процессом.

— Ой, да что Вы… Руководить чем? Как дерьмо под траву прятать? Это мы и без Вас разберемся. Не совсем дураки. Вопрос в другом, где его столько набрать. Нет. Не где. Как?!

Андрюха уже использовал «мы». Отлично. Значит, психологически он готов.

В общем, когда пришёл участковый, чтоб сопроводить нас домой, дебаты немного стихли. Даже Федор спокойно дремал у дерева. Правда, уже устроившись на земле. Мы больше не пугали его своими криками, от которых он тревожно вскидывался и оглядывался по сторонам с фразой: «Чё то затеяли, сволочи».

— Ефим Петрович, рад приветствовать. — Матвей Егорыч вскочил на ноги и подошёл ближе, протягивая руку. — А то и не поздоровались даже.

— Да? Прям рад… — Участковый снова окинул нас внимательным взглядом. — Вот и говорю, подозрительно. Чему ты рад? Ко мне сегодня Зинаида приходила. Просила продлить срок исправительных работ. Говорит, чудо чудное случилось. Диво дивное. Ты всю неделю трезвый, как стёклышко. В доме — тишина. По деревне не бегаешь. Не позоришься. Да и я спал спокойно столько ночей. Хотя, первые две, брехать не буду, вздрагивал от каждого шороха.

— Не имеете права! — Дел Мотя аж захлебнулся от возмущения. — Это где видано, чтоб советского человека подвергали таким гонениям?

— Прям уж и гонениям… — Ефим Петрович усмехнулся. — Ладно, гонимые. Идём по домам.

Мы собрали газеты, отнесли их в предбанник школы, и гуськом потопали за участковым.

Дед Мотя, пока мы шли, раз двадцать больно пхнул меня в бок. На мой удивленный взгляд он принялся трясти головой в сторону погоста. Так предполагаю, это был намек на разговор о храме. В какой-то момент я понял, он мне сейчас просто-напросто сломает ребро.

— Ефим Петрович, вот что хотел спросить… У вас там церковь разрушенная. Это какое-то историческое наследие?

Участковый посмотрел на меня с лёгким удивлением. Походу, в его восприятии Жорика Милославского могло интересовать, что угодно. Выпивка, драка, очередные приключения, но только не остатки храма. И уж тем более, не вера.

Однако, все же ответил. Типа, осталось ещё с войны. Мой следующий вопрос о возможных архивных сведениях вызвал у Ефима Петровича окончательный стресс и даже какой-то ступор. Он подманил Федьку, который топал чуть в стороне.

— Слышь, Федор, к ним никто кроме Зинаиды Степановны не приходил? Ничего не приносил? Бутылку там, например. Или бидончик?

— Да хватит Вам. Ну, что вообще из нас алкоголиков сделали. Правда, интересно. С научной точки зрения. — Я ответил вместо Отелло.

— Жорик, из вас, наоборот, людей делаю. Ты мне брось такой интерес. Стоят эти руины и пусть стоят. Если ты влезешь, боюсь ничего вообще не останется. Ни руин, ни погоста, ни половины Зеленух. Итак, вон те, кто рядом с кладбищем живут, утверждают, будто заметили какую-то странную активность. Вроде, неделю назад, может, чуть больше, бегали непонятные темные силуэты и стонали. Даже кричали. Мол, тяжко им на том свете приходится. Местные говорят, даже упокоенным покоя нет. Как ты тут появился.

Мы с Андрюхой и дедом Мотей украдкой переглянулись. Это, наверное, было в ту ночь, когда от Лютика по кладбищу убегали. Участковый ведь так и не узнал, где мы его нашли. А главное — при каких обстоятельствах.

— Издеваетесь? Ещё и это на меня повесьте. Ходячих мертвецов. Я просто заинтересовался, потому что осенью на учебу возвращаться. А у меня, там предмет будет, связанный с историей.

— Историей чего? Кладбища Зеленух? — Ефим Петрович скептически поджал губы.

— Нет, конечно. По истории родного края. Вот сейчас, например, идём домой. Поужинаем мы с Андрюхой. Дела поделаем. Если не поздно будет, вы не против, пойду посмотрю?

Участковый остановился. Уставился на меня. Я изо всех сил в ответ делал такое честное лицо, что глазные яблоки изнутри заболели. Отвечаю. От напряжения.

— Ну … ладно. Сходи. Только, смотри мне! — Ефим Петрович погрозил пальцем, — Дай мне слово, что туда-обратно. Часик полазишь по руинам, изучишь и уйдешь. Если на самом деле надо, выделим тебе потом специальное время.

— Конечно, обещаю!

Участковый удовлетворенно кивнул и снова пошел вперёд. Он же не знал, что я в момент обещания, за спиной пальцы на обеих руках скрестил. Наивный тип.

Зато дед Мотя выглянул из-за Андрюхи и конкретно так подмигнул мне хитрющим глазом. Ясно. На кладбище я, походу, отправлюсь не один.

— Слышали? Народ говорит, по кладбищу покойники ходят… Отродясь такого у нас не бывало. А теперь, вон оно чё…

Дядька крякнул и выразительно посмотрел на Ольгу Ивановну, которая произнесла это вслух. Вернее, сначала дядька подавился борщом. Просто пенсионерка выдала свою фразу в тот момент, когда он набрал полную ложку гущи и закинул ее себе в рот. Услышав удивительные новости, Виктор, естественно, поперхнулся и закашлялся. Да мы все прихерели, честно говоря. Только по разным причинам. Нас с Андрюхой, в отличие от родственников, сильно волновал набирающий обороты интерес к погосту.

Главное, ела Ольга Ивановна борщ, спокойно, молча, а потом вдруг отложила ложку и ни с того, но с сего, произнесла этот бред.

Настя, которая сидела рядом с дядькой, несколько раз стукнула мужа по спине. А вот уже потом он крякнул и посмотрел на соседку. Серьезно так посмотрел. Весомо.

— Ольга Ивановна… ты — взрослый человек. Учитель. Партийная. Какие, к черту, покойники? Бабы опять брешут, что ни попадя. А ты слушаешь.

Виктор покачал головой и снова ухватился за ложку.

— Вот и я говорю. Ерунда какая-то… Но Ленка, которая сестра Ивана, который деверь Нинки, говорит, будто сама ночью слышала. — Соседка наклонилась чуть вперед, и понизив голос, сообщила, — Стонут они. Ох, как стонут… Маются…

Мы с Переростком принялись стучать ложками о тарелки так, что можно было устраивать военный марш. Но зато лица сделали, не подкопаешься. Второй раз поднимается эта тема. Хреново. В итоге местные могут сунуть свой нос на кладбище. Вот и выбрали секретное место, блин. Спокойное. Это все из-за ночи с Лютиком. Конечно, мы по кладбищу неслись, как табун сайгаков. Странно, что еще в тот момент никто не явился.

— Да хватит Вам, Ольга Ивановна, — Андрюха даже тарелку отставил. А ему с едой расставаться, ой, как тяжело. — Слухи какие-то глупые. Нинка Ваша вечно придумывает чушь всякую. Помните, от нее же разговор пошел, будто она лично Гагарина знала. Ага. Дальше Зеленух никогда не была, а тут ни много, ни мало, самого Гагарина. Когда? Не понятно. Во сне, если только. Так что, и на этот раз сочиняет. Мы вот, нормальные люди. Да, Жорик? В покойников не верим. Особенно в тех, которые по ночам из-под земли лезут. Не бывает этого. Жорик вообще сегодня пойдет развалины храма изучать. С разрешения, между прочим, Ефима Петровича.

Я пнул братца под столом. Вот кто его за язык тянет? Адвокат дьявола, блин. Так защитил, что как бы теперь не посадили. Дома. Дядька и без того не обрадовался перспективе, что я, на ночь глядя, попрусь куда-то шляться. Тем более на погост.

— А-а-а-а-а-а… — Соседка выпрямилась, зыркнула в мою сторону, а потом взяла ложку и нырнула в свою тарелку, снова занявшись теткиным борщем.

Настя пригласила ее на ужин еще до того, как вся семья уселась за стол. Мол, одинокая женщина. Пусть с нами проведет вечер. Тем более, прибаливает последнее время. С тоски, наверное. Это тетка так решила, что с тоски. По мне, просто концентрация яда в крови у соседки слишком плотная. Интоксикация пошла.

— Ну, теперь все понятно. — Ольга Ивановна по-деловому кивнула головой, при этом вполне шустро закидывая в себя борщ. — Тогда точно лезут. С перепугу. Узнали, что к ним Жорик собрался и бегут, куда глаза глядят. Бедолаги… Тут и осудить их не осудишь.

В принципе, я, например, к соседке теперь относился особо. С сочувствием и пониманием. Но характер у нее… Не знаю, в кого. Может и правда в отца, как рассказывал Николай Николаич. Однако, язва такая, ещё поискать.

Машка хихикнула, за что тоже получила. Как Андрюху, ее пинать не стал, просто толкнул локтем. Один решил пооткровенничать, другая ржет, будто резвая кобылка.

— Нет, Ольга Ивановна. Это Вы зря. Просто в научных целях хочу изучить церковь Зеленух. Пригодится для курсовой. Хватит уже из меня делать какой-то ужас деревни.

— Ты не ужас, Жорик. Ты ее бич. Наказание за наши грехи тяжкие. Вот дождемся осени, когда ты уедешь, считай все грехи искупили. Если доживём, конечно…

Как же любит соседка, чтоб последнее слово оставалось за ней.

К счастью, тема с кладбищем заглохла, и ужин закончился без лишних разговоров.

— Дядь Вить, ну, пойду я. Итак задержались, пока дела домашние делали.

Поднялся из-за стола, взял тарелку и положил ее в таз, где тетка мыла посуду.

— А чего такая срочность? Нельзя подождать, пока ваша ссылка закончится? — Виктор снова нахмурился. Не нравилось ему все это.

— Так еще неделя. А потом, в субботу, у нас матч. Помните? Да и Ефим Петрович намекнул, будто важное дело мне нашел, чтоб я просто так ерундой не занимался.

Ничего там, конечно, участковый не намекал. Хотя, дед Мотя точно был уверен, свободы нам долго не видать. Но это оправдание моей поспешности звучало вроде бы логично.

— Ладно… Тогда, раз уж все равно в ту сторону, зайди к Николаичу. Он дома должен быть. Предупреди, Настя завтра утром уедет. Срочные дела образовались, надо председателю сказать, ее не будет на работе. Пусть оформит как положено, что ли.

— Бать, я тоже пойду с Жориком. Ладно? — Переросток вскочил на ноги, планируя двинуться следом за мной.

— Сядь! — Дядька тут же пресек его инициативу. — Тебе там точно делать не хрена. Ты курсовую писать не будешь. Если только на тему: «Почему в нормальной рабоче-крестьянской семье родился вредитель». И вообще… Когда ваш этот матч состоится, снова со мной на завод начнёшь ходить. Надо работать, Андрей. А ты ерундой маешься. Про твои приключения в курятнике вроде забыли. Если и вспомнят, то ненадолго.

Переросток вздохнул и вернул свой зад обратно на лавочку. Когда я уходил, мне в спину он смотрел грустным собачьим взглядом.

На деревенской улице было пустынно. Время так-то к ночи скоро. Девять часов. Как ещё дядька меня рядом с Андрюхой не посадил. Наверное, сказалось то, что все же он мне не отец. Да и волшебное имя участкового сыграло свою роль. Уж если Ефим Петрович разрешил, значит, все нормально. Опять же, Виктор думает, я туда-сюда. А вот хрен там. Сейчас неспеша зайду к Николаичу. Заодно узнаю у Наташки, как дела с костюмами. Мы последние дни вообще спокойно разговариваем. Правда, все равно как-то маятно, если она рядом. Но это ерунда. Пройдет.

Короче, настроение у меня было даже позитивное. Поэтому к дому председателя я подошёл насвистывая себе под нос хит из прошлой жизни. А точнее, из будущей. Эх… Не отказался бы сейчас потусить в клубе. Не в деревенском, само собой. В нормальном ночном клубе. Выпить нормального бухла. Позажигать с телочками. Покататься по ночной Москве.

Снова вспомнились родители. Интересно, каково им было узнать, что я умер. Второй раз эта мысль приходит в голову. Но я реально многое отдал бы, чтоб увидеть все со стороны. Вдруг им вообще пофигу. Нет, ну, попереживали там немного. Всё-таки сыночек любимый. И все. Смирились, живут дальше.

Задумавшись, не обратил внимания, как оказался во дворе председателя. Тут же на меня налетел лохматый ураган. Чуть с ног не свалил. Не собака. Реально. Лошадь.

— Мухтар, привет. — Я погладил кобеля. Ухватил за уши и помотылял его морду. — Запомнил меня?

— Да. Тебя сложно не запомнить.

Наташка стояла на порожках дома, наблюдая за мной и собакой. Появилась еле слышно. Даже не заметил. А вот эта фраза в ее исполнении звучала сомнительно. С намеком. Кто-то не в духе, походу.

— Чего явился? Вроде, не договаривались. Костюмы почти готовы. Все нормально.

— Да я к твоему отцу. Дядька просил передать, что Настя завтра не выйдет на работу. Какие-то там проблемы или дела срочные. Не знаю точно.

— М-м-м-м… — Наташка пристально оглядывала меня со всех сторон. Будто пыталась рассмотреть каждую деталь. — Специально пришел сказать? Отца нет дома, но я передам.

— Да нет. Не специально. По делам вот иду. Ну, и завернул. — Я решил, не буду реагировать на ее раздраженный тон. Хрен у нее получится вывести меня на эмоции. Прям старается, главное. Не знает, чем зацепить.

— По каким делам? — Девчонка так быстро задала вопрос, что я опешил. Будто ждала этой возможности, поинтересоваться приказным тоном, куда я хожу вечерами.

— Да по своим делам. Надо мне.

— Сложно рассказать? Секрет? Тайна? — Она сбежала с порожек и подошла совсем близко.

— Да не сложно. Просто, зачем? Мои дела и все. Я же в твои не лезу.

— Ещё бы ты в мои лез. Ты вон в Клавкины, в Ленкины, в бухгалтерские лезь.

Я понятия не имел, как на все это реагировать. Вообще, она точно сейчас странная. Главное, днём, на репетиции, всё было нормально. А это завелась, как трактор. Бу-бу-бу… Дыр-дыр-дыр… Валить надо, пока опять не посрались. Наташка прям нарывается на скандал. Или меня провоцирует. Зашло что-то опять у нее.

— Ладно. Пойду я. Ты отцу не забудь передать. А то нехорошо выйдет.

— Угу. Иди. Иди, а то опоздаешь.

Вот что, блин, за девка? Всю душу вымотала. Отвечаю. То нормально говорит, то как звезданутая. Честное слово.

Я вышел со двора председателя и даже оглянулся. В приоткрытую калитку за мной наблюдал Мухтар. Морда у него была грустная, как совсем недавно у Андрюхи. И такое выражение, типа, прости брат. Бабы — дуры. Но эта моя, вроде. Не бросать же. Хозяйка.

Я покачал головой, поражаясь бабской неадекватности и направился в сторону кладбища. Странно, что ещё нигде не обозначился дед Мотя. Он так мне подмигивал, когда мы шли по улице с Ефимом Петровичем, чуть не окосел. Тем более, договорились, сегодня проверить дедову заначку. Долго на кладбище отираться пока не буду. Предпринимать сильно деятельное, тоже. Надо сначала, чтоб участковый, да и остальные деревенские, привыкли, что я туда хожу. Начали относится к данному факту, как к обыденному явлению. Недельку пошатаюсь, а потом займусь церковью, типа, всерьез. Дабы не выглядело странно мое пребывание на кладбище с утра до вечера.

С трудом, конечно, представляю, как объяснить свой увеличившийся интерес. Может, сказать, я нашел там доказательства, будто их храм реально имеет историческое значение, поэтому нужно аккуратно разбирать завалы? А что? Версия нормальная. И селу, вроде, польза. Наведу порядок. Все же, как ни крути, храм, все дела. Мне плюсик в карму. Вот я в ноль и выйду. С одной стороны, на кладбище самогон гнать собираюсь. Это плохо. Но зато с другой, благое дело затею с церковью. Это очень хорошо. По итогу уравняется одно на другое. Тем более, уж я точно должен о карме заботиться. Вон она как меня завернула. В бублик.

До кладбища идти было недалеко, поэтому добрался я быстро. У самого входа на территорию погоста снова появилось это ощущение, как и в тот раз. Будто за мной кто-то наблюдает. Долбаная мнительность. Ещё, как назло, один приперся, а на улице смеркается. С дедом Мотей, Андрюхой и волшебной флягой было как-то веселее.

Вот умом ведь все понимаю, нет там ничего страшного. Чисто психологические штуки сейчас срабатывают.

В этот момент из ближайших кустов раздался тихий, но очень неожиданный свист. Меня аж подкинуло. Это как фильм ужасов. Смотришь, ждёшь, когда из-за угла выскочит маньяк — убийца или ещё что похуже, но один хрен вздрагиваешь.

— Кто там? — Вышло у меня слегка нервно.

Кусты затрещали, а потом явили на свет божий взъерошенного Матвея Егорыча. Он шел как-то бочком, прихрамывая.

— Вы чего, блин, пугаете? Так и обосраться недолго.

— В засаде сидел. От Зинки еле убёг. Так тебе скажу, Жорик, если баба поставила себе цель не выпустить мужика из дома, все. Пиши-пропало. А моя вообще… Зверь в юбке.

Матвей Егорыч потянулся, хрустнул спиной и тихо застонал.

— Она Вас била, что ли?

Я с подозрением рассматривал деда Мотю на предмет увечий. Зрительно, вроде цел. Только сильно помятый.

— Знаешь, лучше бы била. Стервь…Я как домой вернулся, все думал, какую причину сообразить, чтоб из-под Зинкиного контроля вырваться. Ну, и, значит, к ужину, хожу по двору, страдания изображаю и боль во всех частях тела. Она, вражина, хитро подошла к энтому вопросу. А что это, говорит, с тобой Мотечка? Да, отвечаю, Зиночка, видать переработал. Свело спину, не разогнуться…

В этом месте рассказа Матвея Егорыча я, не удержавшись, многозначительно хмыкнул. Переработал он. А то как же… Дед Мотя сурово нахмурил брови. Это был явный намек засунуть комментарии, личное мнение и всякие порочащие его честь рассуждения себе в задницу.

— Так вот… Значит, говорю ей, пойду, мол, к фельдшеру дойду. Может, подмогнет чем. И знаешь, что? Не ходи, голубь мой ясный, отвечает она мне. Сейчас я тебя разомну, как рукой снимет. Ну, то есть Зинка меня разомнет. Понял, да?

— Что-то не похоже, будто у вас рукой все сняло. Прощались, и то бодрее выглядели.

— Так ты слушай, Жорик. Уложила она меня, значит, на лежанку…

— Куда?

Незнакомое слово уже звучало страшно. Почему-то сразу представилась дыба, на которой Зинаида Стефановна решила родного мужа от всяких болезней лечить. Возможно, путем отправки его на тот свет. Чтоб наверняка.

— Ды что перебиваешь? На лежанку. На печи. Щас, говорит, Мотечка, станет тебе хорошо. Вот уже в этот момент надо было, Жорик, вырываться и бежать. Когда это такое приключалось, что Зинка в здравом уме хотела мне «хорошо» сделать? Начала, главное, с шеи. На этом этапе я уже понял, в общем-то, живым не уйду. Всегда знал, Зинаида — женщина с фантазией и крепким здоровьем. Попадись ей Лютик, к примеру, ночью, как нам, она б его одним ударом отправила в этот… как его…

— Нокаут?

Дед Мотя поморщился, посмотрел на меня с укором, заподозрив в матерном выражении, но согласился.

— Наверное. В общем, когда Зинаида перешла к спине, у меня, Жорик, через рот вышла душа. Потому что орал я так, соседские кошки подумали, снова март наступил. За конкурента приняли. А ещё, Жорик, я понял значение фразы «глаза лезут на лоб». Просто Зинка мне их натурально выдавливала, медленно двигая кулаками от жопы к голове. Слыхал в детстве сказку? Буржуй какой-то написал. Как портняжка обдурил злого великана. Сказал, что выжмет из камня воду, а вместо этого, незаметно, подменил камень на кусок сыра. Слыхал? Ну, вот. Великан, конечно, не смог выдавить воду из камня. А Зинка, сука, смогла бы. В крайнем случае, она бы выдавила самому великану печень через рот. Чтоб не трындел. Потому что у меня так и было. Что ты напряжен, говорит, Мотечка. Расслабь свои мышцы. А там какие мышцы? Там, млять, уже фарш. Мои мышцы теперь не могут напрягаться, в принципе. Эта функция уничтожена. Вместе с печенью. А спина, я так подозреваю, выглядит, словно меня протащили несколько метров по насыпи. Видел, как бабы белье о доску железную стирают? Вот она меня стирала, понимаешь? Зинаида. С лица Земли. Я чувствовал себя морковью на тёрке. Мне хотелось поскорее потерять сознание или, чтобы сознание потеряла Зинаида, от перенапряжения. Но она оказалась крепкой бабой. Вырвался я, Жорик, чудом. Борька спас. Родной мой Борис. Заорал не своим голосом во дворе. Просто, наверное, решил, чего уж мне одному орать. Или понял, того и гляди останется он с Зинаидой один на один. А Зинка подумала, он брагу опять нашел в кухне. Бросила все и побежала. Я тоже Жорик побежал. Только не за ней, а со двора. Так быстро за все свои годы никогда не бегал. Клянусь тебе. Еле смылся. И по кустам сюда. Сижу, уже час ожидаю. Ключ то у тебя. От сторожки.

Я не знал, плакать мне или смеяться от рассказа Матвея Егорыча. Но для себя решил, как только встречу такую же, как Зинаида Стефановна, сразу женюсь.

— Ладно. Идем. Страдалец.

Пошел вперёд, похохатывая себе под нос. Даже настроение снова поднялось. Приключения деда Моти вытеснили мысли о Наташке. Сам же Егорыч шел следом и бормотал.

— Не баба. Чистый зверь… Угробит, только в путь. И главное, все одно, Мотечка, да Мотечка. Ехидна, мляха муха… Ну, сейчас хоть выдохну. Лекарства приму. Надеюсь, станет легче.

— Да конечно, Матвей Егорыч, все страшное позади. А вдвоем, так мы вообще отлично время проведем.

Как же глубоко я ошибался.

От автора. Вот такую иллюстрацию к главе про ночную погоню с Лютиком создала нейросеть). Мне понравилось.

Сначала все было хорошо. Мы с Матвеем Егорычем благополучно дошли до сторожки. Тихо, мирно, без приключений.

Замок по-прежнему имелся на двери, а значит, наше тайное место пока ещё оставалось тайным, несмотря на слухи о погосте, которые бродили по деревне.

Я сразу, пока не стемнело окончательно, залез в старые развалины и принялся изучать их на предмет объема предстоящей работы. Прикинул, что можно сделать и сколько уйдет времени на процесс наведения порядка. Судя по всему, получалось, что много. Дай бог в два месяца уложиться. Повсюду валялся кирпич, грязь и крошево. В некоторых местах проросла трава. Об остатках жизнедеятельности всякой живности вообще молчу. Отлично. Если впрягусь в это дело, до осени точно никто не усомнится, что на кладбище хожу исключительно для общего блага и ради сто́ящей цели.

Немного подумал, подобрал с пола кусок какого-то темного камня и сунул его в карман. Представлю, так сказать, участковому доказательство. Типа, это древнее строение, которое требует однозначного ухода и более тщательного изучения. Думаю, вряд ли он разбирается в этих тонкостях.

Пока возился среди руин, Матвей Егорыч за каким-то чёртом бродил среди могил, изучал надписи, если было, что изучать. Понять мотивы действий деда Моти я уже не пытался. Там своя логика в голове. Периодически с его стороны доносилось громкое бормотание.

— Здесь покоится…, Здесь лежит…, Здесь спит…. Никто работать не хочет!

— Матвей Егорыч, Вы там место приглядываете? Ищите хорошее расположение на будущее? Чтоб соседи не шумные?

— Ты, Жорик, в грязи ковыряешься? Вот и ковыряйся. А мне любопытно. Я тут, считай, никогда особо и не был. Представь себе. Даже пацаном. В детстве мы с ребятами страсть как боялись ходить ночью на кладбище.

— Ого. Прям боялись? Имелись, наверное, местные легенды какие-то, страшилки? Типа, бугимена.

Я хохотнул над своими словами, но машинально оглянулся. Чем темнее становилось на улице, тем атмосфернее выглядела окружающая нас действительность. И атмосфера, ясное дело, была совсем не жизнерадостной. К веселью мало располагающей. Снова поползли по могилам какие-то длинные, черные тени.

— Ага. Легенды.

Дед Мотя сказал это так серьезно, что я против воли напрягся. Руины церкви уже не казались мне особо интересными. А вот желание смыться побыстрее увеличилось многократно.

— Особо известной, Жорик, была легенда, что на кладбище можно выхватить старых кладбищенских мандюлей от старого кладбищенского сторожа. Он в то время ещё работал здесь. Широкой души человек, кстати. Широкой души и тяжёлой руки. Ежели поймает за непотребством, так выдерет… Неделю на задницу не сядешь. Поп его где-то в городе нашел. Ездил по делам своим и привез Василия. Бездомный, что ли он. Ни семьи, ни родных. Лет пятидесяти от роду. Точнее не сказать. О прошлом Василий никогда не рассказывал. Так и обосновался в сторожке. Попадья его подкармливала. Да и бабы наши тоже. Жалели. Он не только кладбище сторожил, да в порядке держал, мог и по хозяйству, если надо, помочь. А потом случай произошел…В то время за самогоноварение срок имелся. До пяти лет. И что? Да ничего! Один хрен гнали за мое-мое. Все. Даже руководство и попы. А что делать? Жить как-то надо. Тем более тогда. Времена были очень тяжёлые для деревни. А самогон… Дороже денег был. Себестоимость выходила два рубля. Продавали за восемь. Где-то и за десять. Ежели, опять же, кого пригласить на работу, самогоном и расплачивались. И вот Васька крепко однажды все село выручил. Был он мужик мелкий, щуплый, какой-то обоженный. Худущий, страсть. Думаю, пока в городе скитался, обморозился не один раз. Про голодуху вообще молчу. И вот произошла следующая история. По жалобе, уж не знаю, какая сука сподобилась, прислал уездный уголовный розыск к нам своего, так сказать, агента. Для борьбы с самогоноварением. У нас в то время почти в каждом дворе курили. Не прям во дворе, конечно. Чаще в кустах. Агент тот приехал и прямиком к председателю. А председатель, как раз, самогон гнал. С секретарем ячейки рабоче-крестьянской партии. Тогда еще дождь прошел такой сильный, на своих двоих обратно из деревни не выберешься, не то, что на лошади или на телеге. Ну, естественно, председатель стол накрыл и зелия своего налил, как полагается. Выпили. Ещё раз выпили. Снова выпили. А потом — слово за слово. И за церковь значит разговор. Мол, как себя поп ведёт? Что он тут говорит? Или не говорит? В общем, приезжий товарисч, самый прыткий, самый идейный, начал доказывать, мол, на кой черт нам вообще это. Религия — опиум для народа, все дела. Председатель говорит, как же ж. Деревенские люди — простые, им нужно это. Ну, слово за слово, опять же, идейный товарисч с нетрезвых глаз решил идти попа к порядку призывать. Иначе, чего приехал. С самогоном борьба сразу не задалась, так хоть тут приложить усилия. Отчитаться ведь придется по возвращению. А дом поповский, чтоб ты понимал, ровно за кладбищем был. Ну и направился этот идейный к попу. Через кладбище. И главное, сам-то он идейный, а один хрен было мужику крепко не по себе. Ещё дождь размыл все. Грязь. В темноте шел, шел, оступился и поехал назад. Да со всего размаху, в яму и манданулся, спиной. То ли свежевырытая была, то ли осталась старая. Хрен его знает. Сейчас не скажу уже. Сидит товарисч в яме. Ночь, кладбище. Что делать, не понятно. Давай орать. Два часа орал, пока голос не сел. Уже просто хрипит. И вдруг слышит, цокот копыт. На кладбище. И дыхание такое, шумное, тяжелое. Самогон крепкий у председателя был, основательный. Хоть два часа прошло, а он не отпускает. Товарисч напрягся. Ну, кто по кладбищу ночью ходить будет? Уж точно не лошадь. Да и звук такой… Характерный. Маленькие копытца. Слышно ж ведь. Он голову поднял, а сверху на него рогатый черт смотрит. Не поверишь… Мы тоже потом не поверили, когда доктор идейного забирал в город… Выскочил он из этой ямы, что снаряд из пушечного ядра. По земляной стене руками, ногами, за корни… Выскочил и бежать. Сам грязный, мокрый. Бежит и думает, мол, а чего это он панике поддался. Он! Большевик. Вот позорище! Кто увидел бы, со смеху помер. Да и звука погони сзади не слыхать. Ощупал, значит, карманы, достал самокрутку. Она у него завернутая в пакетик лежала, со спичками. Любой нормальный человек знает, дело это важное, его беречь надо. Остановился, закурил. Руки все равно дрожат.

А тут из кустов хриплый голос.

— Закурить есть?

Идейный так и замер с цигаркой во рту. Смотрит, а прямо на могиле сидит кто-то черный. Только теперь без рогов. Ну, думает, хренушки вы меня напугаете. Бежать, больше не побегу. Молча залез в пакетик, достал оттуда еще одну, протянул. А тут рука, значит берет самокрутку. Как у скелета. Тонкая, кожей обтянутая.

— Огоньку дашь? — Спрашивает этот силуэт.

Идейный ему и огоньку поджег. Смотрит, а лицо натурально, как у скелета. Щеки впалые, губы синие и кожа от времени потемнела. Пятнами прямо. Да еще и воняет чем-то затхлым, противным. Чистый мертвяк, короче.

— Ты чего трясешься? Замерз? Или боишься? — Спрашивает этот мертвяк, значит, идейного.

Идейный от стресса отвечает, мол, и замерз, и приятного мало. Обитатели кладбища не самый приятный коллектив.

— Мы то? Нормальные. Песен, конечно, не поем, но так-то, не хуже всех. К вам не лезем. Это вы к нам вечно толпой ходите.

Идейный как это услышал, молча развернулся и пошел. Обратно к председателю. А потом побежал. Да только потерял направление. Куда не бежит, везде могилы и кресты. Так и метался бедолага почти до утра. Его уж, как светать начало, председатель сам разыскал. Пришлось уездного доктора привозить. Идейный, одно по одному, про чертей и живых мертвецов рассказывал. Но зато потом, к нам в село вообще больше никто не приезжал. На предмет самогоноварения проверять. Так местные Ваське крепко благодарны были.

— А Васька при чем? — Я снова оглянулся. В ближайших кустах было совсем темно. Прямо чернота скопилась.

— Ты чем слушаешь, Жорик? Задницей? Васька ночью вышел на улице посидеть, заметил, чья-то коза в кустах запуталась. Мелкая. Потерялась, наверное. Он пока эту козу вытаскивал, весь в сырой земле извозился. Да еще воняет мокрая козлиная шерсть, не приведи господи. Животину, значит, освободил и восвояси отправил. Скотина всегда знает, где дом. И сидит, дальше красотой ночи наслаждается. Была у него эта склонность к романтизму. А тут из темноты — товарисч идейный. Васька, пользуясь случаем, закурить и попросил. Городской в ответ начал что-то про его место жительства бормотать. Василий ему честно ответил, мол, я тут живу, никого не трогаю. Не нравится, не ходите. А идейный чего-то вдруг побежал. Это Василий сам уже потом подробности рассказывал Ну, Васька подумал, мало ли. Хрен их городских разберет. С придурью они, и пошел спать.

— Тьфу на Вас! Я ж и правда поверил, он чертей встретил. Или мертвецов.

— Дурак, что ли? А ещё комсомолец… — Дед Мотя покачал головой. — Ладно. Закругляйся. Пойду пока в сторожку. Надо оценку ситуации сделать.

Егорыч потопал к домику, почти полностью скрытому темнотой. Ещё, как назло, ночь выдалась непривычно темная. Обычно все небо звёздами усыпано, а тут — хоть глаз коли.

— Матвей Егорыч…

— Ась?

— А с Василием то этим что стало?

Дед Мотя остановился, почесал голову, вспоминая.

— Да ничего. Прожил, сколько отмерено, а потом помер. Бабы говорят, иногда на могилу приходят, а там прибрано. Мол, Васька до сих пор по кладбищу бродит. Порядок наводит. Да брешуть, конечно. А ты говоришь, бугимен…

Матвей Егорыч открыл дверь и исчез в сторожке. Буквально через пару минут, в маленьком окошке появился огонек керосинки.

— Василий…Бродит… Ага.

Я усмехнулся. Это мне Егорыч за прошлый раз мстит. Точно. За бугимена. Только я облегчённо выдохнул, убедив себя, что дед Мотя специально атмосферу нагнетает, в ближайших кустах что-то тяжело завозилось и вздохнуло.

— Эй! Прием!

Я выбрался из руин и подошёл к месту, откуда донёсся звук. Прислушался. Присмотрелся. Никого. Чертовщина какая-то… Или глюки на фоне страшилок деда.

— Матвей Егорыч… К Вам, наверное, присоединюсь. Что ж Вы там все один, да один…

Короче, не то, чтоб я испугался. Нет, конечно. Чего бояться. Во всякую такую чушь не верю вообще. Это было мужское волевое решение, сменить дислокацию и заняться другим делом. С церковью все ясно. Да и деду Моте надо помочь… Так я мысленно себя успокаивал.

Быстрым шагом направился к сторожке. Она казалась мне в этот момент очень даже симпатичной. Оглядываться не стал. Ну, его к черту. Эта темнота с ее кривыми тенями влияет хреново. Вообще, не замечал прежде за собой склонности к фантазиям.

Матвей Егорыч в сторожке был занят активным, очень важным делом. Оценкой ситуации. Как он сам выразился. Причем у него от этой «оценки» один глаз уже блестел, а второй, на автомате, игриво подмигивал.

— Так, Жорик. В углу, за сторожкой стоят три бочки. Завтра придешь, надо будет их от мусора освободить и сюда транспортировать. Потом ещё, наверное, штуки три раздобудем. Подумаю, у кого можно взять.

— Куда нам столько бочек? Мы же самогон планируем гнать, а не общественную купальню тут организовывать. — Я прошёлся по комнате, которую наметили основной для производства. После уборки выглядела она очень даже уютно.

— Нужно. Сказал, значит, так оно верно. Охлаждать. Для процесса производства незаменимый фактор. Вот к концу недели надо будет уже придумать, как нам с водой быть. Таскать ведрами — замудохаться можно. Не натаскаемся. У вас с Андрюхой, конечно, дури намерено, пахать и пахать, но здесь надо, чтоб процесс был налажен. В общем, будем соображать. Ближайший колодец у нас рядом с двором Нинки…

— Погодите, какой Нинки? У которой деверь Иван? — Я вспомнил слова Ольги Ивановны. Соседка вроде упоминала аналогичное имя.

— Она. Баба редкостной глупости. Ежели честно, так просто дура. Но это нам на руку. Думаю, от нее и будем отталкиваться. Там в любом случае должна быть зацепка…

В этот момент за дверью сторожки послышался шорох. Не совсем, конечно, за дверью. Чуть дальше. Но от этого вообще не было легче. По улице кто-то бродил. Учитывая, где мы находимся, тихие звуки пугали сильнее, чем громкий мат.

Мы с дедом Мотей одновременно посмотрели друг на друга. Глаза у нас обоих немного округлились.

— Чёй это? — Спросил Матвей Егорыч меня. Будто я тут на кладбище каждую собаку знаю и по шороху могу определить, точно ли собака. Умрешь.

— В душе не имею понятия.

— Ты с улицы заходил, ничего странного не было?

Матвей Егорыч на цыпочках подкрался к окошку и припал одним глазом к мутному стеклу. Но, что вполне логично, за этим стеклом не было видно ни черта.

— Жорик… Иди глянь, кого там носит? Вдруг кто-то приперся.

Дед Мотя оторвался от окошка и уставился на меня, заодно подмигнув в очередной раз. Правда, думаю, теперь это было нервное.

— Ага! Конечно. Вы идите. Вас все равно тут скоро, как родного, встретят. Один хрен пора связи налаживать. А я в сторожке побуду. Подожду. Вообще никуда не тороплюсь.

— Вот… Одно слово — городской пижон ты, Жорик. Как с тобой в разведку идти?

— Не сочиняйте. Вы в пехоте служили. Я в курсе.

Матвей Егорыч бросил на меня взгляд, который точно намекал, что отсутствии рогов не снимает звание «козел».

— Идемте вместе.

Такая перспектива мне казалась справедливой и честной. Если уж попадем в замес, то оба. Пока, если честно, не представлял даже близко, какой может случится замес на кладбище ночью, но от мысли, что дед Мотя будет рядом, как-то становилось легче.

Егорыч поморщился, потёр лоб, а потом махнул рукой.

— Черт с тобой! Пошли. Только дверь надо сразу закрыть. Возвращаться смысла нет.

Он потушил лампу и мы выбрались на улицу, в темноту. Вокруг — никого. Только привычный ландшафт, естественно.

— Значит так. Слушай мой приказ. Ты иди в одну сторону. Кружок сделаешь, и на выход. Понял? Посмотри, что да как. Никого постороннего не носило? А я пойду в другую. Если будем снова толпой тут разгуливать, можем внимание привлечь. Итак дюже много ненужных разговоров. Да и вообще. Вдруг правда занесло случайных людей. Если кто встретиться, объяснишь свое присутствие разрешением Ефима. Мол, церковь изучал. А я, если встречу … уж как-нибудь выкручусь. Вот двоим это сделать будет точно сложнее.

План Матвея Егорыча я находил разумным. Но умом. В душе наоборот присутствовало очень сильное нежелание остаться одному. Хотя, дед Мотя, несомненно, прав. Увидят нас двоих — все, хрен отмажешься. Начнут выяснять, что мы тут делаем.

С тяжёлым сердцем пришлось согласится.

Я двинулся вперёд. Дед Мотя — куда-то в сторону.

Чем дальше отходил от сторожки, тем мрачнее и чернее мне казалось вокруг. Ноги стали задевать за все кочки и проваливаться во все ямки. Прямо странная неуклюжесть появилась.

Ещё, конечно, сложно ориентироваться, когда двигаешься не по прямой, а зигзагами.

Вроде бы, вокруг был тихо. Чужого присутствия не замечал. Показалось, может? Обоим. Блин… Обоим показаться не могло.

Я остановился перевести дух. Подумал, надо двигаться к выходу. Достаточно изображать из себя Кентервильское приведение. Сторожку мы закрыли. Делать тут больше нечего. Матвей Егорыч сейчас круг даст, тоже выберется на дорогу. Там с ним и встретимся.

В этот момент за моей спиной, в густых кустах, кто-то глубоко и протяжно вздохнул. Так глубоко, так сильно человек не вздыхает. Сто процентов. Аж со стоном.

От неожиданности по моей спине густой волной пробежали мурашки. Рука самопроизвольно сложилась в щепоть и потянулась ко лбу. Вовремя вспомнил, что я, вроде, неверующий. Был.

В следующую секунду почувствовал, как на мое плечо легло что-то тяжёлое.

Осторожно, не поворачивая головы, я скосил глаза в сторону своего плеча. Никогда не думал, что вообще возможно сделать такое. Когда башка повернута четко вперёд, а ты ухитряешься оценить ситуацию, практически, за спиной. Хамелеон, у которого глаза вращаются, не смог бы круче. Жаль, не умею цвет менять и сливаться с обстановкой.

Черный силуэт снова тяжело вздохнул и обдал меня волной теплого воздуха. Воздух был теплый, а мне внезапно стало холодно. Спину будто ледяной коркой покрыло.

— Кто здесь? — Голос мой звучал сдавленно и приглушённо.

Причем, я к этому вообще не стремился. Если честно, хотелось, на самом деле, заорать. Сдерживало это желание только одно. На крик сбежится половина села. Все узнают, кто опять отличился. А главное — вмешаются дядька и участковый. Вот тут встает конкретный вопрос, кто страшнее: Ефим Петрович, он обещал за очередную выходку наказать по полной, дядька, меня от него уже ни одно дерево не спасет, или потенциальный мертвяк. Этот хоть просто убьет и заберёт душу в ад. После Зеленух, очень даже может быть, мне там понравится. Спокойно и тепло. Светланочка Сергеевна, опять же, не доберется.

Черный силуэт шевельнулся, а затем оставил в покое плечо. Мое плечо, естественно. Потому что никого кроме нас двоих не было. И это прискорбно. Невольно вспомнился Андрюха. Хрен я куда теперь пойду без братца. С ним точно надежнее.

Опять попробовал посмотреть назад. Не знаю, почему не повернулся лицом. Затрудняюсь объяснить. Наверное, это психологический заскок. Типа, если я его не вижу, то и оно меня тоже. А глянуть прямо в глаза страху…. В то мгновение даже не подумал об этом.

Существо было каким-то огромным. Даже при боковом осмотре исподтишка окосевшим глазом. Я, здравый, современный человек. Который не особо верит во всякую мистическую хрень. При том, что, по факту, сам сейчас нахожусь за двадцать лет до своего рождения. Но в эту секунду в моей голове истерично билась лишь одна мысль. Черт. Это — черт. На зомби не похож. Слишком волосатый. Или вообще, вон, Василий. А что? Оброс, пока в земельке лежал. И пахнет, честно говоря, не очень. Все совпадает.

Мы в его угодьях ходим тут по ночам, делишки свои темные творим. Он и разозлился. Вот так вот, Дениска. Явились по твою душу всё-таки. Слишком заигрался. И без того дали второй шанс, а я на святое посягнул. Пришло время расплачиваться.

Силуэт одну секунду стоял не шевелясь, а потом бахнул мне чем-то между лопаток. Очень, кстати, тяжёлым. Прям ощутимо бахнул. И снова грустно вздохнул.

Наверное, ему было жалко меня. А может, себя. Беспокоился, что придется потом убираться. Сейчас грохнет Жорика и получит головную боль в виде тела, которое куда-то нужно деть.

Какими бы крепкими не были ваши нервы, но когда на кладбище в полной тишине вас по спине лупит что-то вздыхающее и огромное, начинаешь верить не только в зомби, но и в то что стометровку можно пробежать менее чем за 5 секунд. Я пробежал.

Мчался так, что ветер свистел в ушах. Причем, когда за моей спиной в прошлый раз труси́л Лютик, не было страшно. Присутствовало только понимание, надо валить, пока в задницу не впились бычьи рога. Сейчас же, точно казалось, что на кону не много, не мало, моя жизнь. Лучше уж рога в задницу. Честное слово. Это, хотя бы, лечится.

Преодолев бо́льшую часть расстояния, я понял, что бегу уже долго, а выхода с территории кладбища пока не видать. Походу, с перепугу, ношусь кругами. Остановился. Оглянулся. Никого. Только все те же черные тени погоста. Дыхание сбивалось. Воздуха не хватало. Так, блин, реально загнешься. Без всяких чертей. Я наклонился вперёд, уперевшись руками о колени, и попытался успокоится.

Сзади тяжело вздохнули. Да твою мать! И вот тут, от неожиданности, я заорал. Просто секунду назад никого же не было! В стороне, совсем рядом, тоже заорали. По-моему, это крикнул Матвей Егорыч. В моем воображении сразу сложилась картинка. За дедом тоже, наверное, гонится такая же страшная мутотень. А значит, их двое. А значит, с хрена я стою?

Стартанул с места, тупо ломанувшись вперёд. Где-то ведь должно закончится проклятое место. Рядом трещали кусты. Я искренне надеялся, что это — Матвей Егорыч сориентировался по моему крику, и теперь бежит по соседству. Короче, все происходящее сильно напоминало форменную панику.

Потому что, паника — это когда один знает в чём суть ужаса, а другие орут и бегут за компанию, будучи уверены, что орущий и бегущий рядом, точно уж в курсе ситуации.

Я рассчитывал на деда Мотю. Потому как точно знал, он на меня вряд ли может рассчитывать. В конце концов, кто из нас местный?

Мимо пронеслись деревья, деревенская улица. Я пересёк ее, не останавливаясь ни на секунду.

В домах, находившихся рядом с погостом, зажглись огоньки ламп. Причина для этого имелась конкретная. Следом за нашим с Матвеем Егорычем криком раздался ещё один. Женский. Нас то вряд ли было хорошо слышно. Деревенских разбудила надрывающаяся белугой баба. А главное, ей что орать? За ней никто не гонится.

Когда обогнул крайний дом и по бугру помчался вниз, туда, где начинался пруд, из соседних кустов выскочил дед Мотя.

— Ты чё кричишь, придурошный? — Спросил он на бегу.

Однако, скорости не сбавил и очень резво двигался рядом со мной, ноздря в ноздрю. Кстати, при этом, Матвей Егорыч выглядел гораздо менее уставшим, чем я. Бежал, как страус, высоко подкидывая колени.

— А Вы?

— А я решил, ты внимание отвлекаешь. Встретил кого-то. Или в мою сторону кто-то пошел. Вот ты и начал верещать. Ну и я закричал, чтоб сбить с толку.

— Да. Это был стратегический ход. Показалось мне, идёт кто-то. И ещё ногу подвернул. — Не мог я признаться Матвею Егорычу, что тупо испугался. Вот не мог и все. Засмеет. Потом будет при каждой возможности глумиться.

— Жорик… Показалось ему… Подвернул ногу. А орал так, будто тебе эту ногу оторвало к чертям собачьим. Там вон Нинка, похоже, теперь тоже надрывается. С ее двора вроде доносилось. Сейчас начнется… эта… Ну… — Он щёлкнул в воздухе пальцами, пытаясь вспомнить слово.

— Варфоломеевская ночь. — Подсказал я Егорычу.

— Ага. Она. Да сворачивай ты к пруду. Там — дамба впереди. Куда прешь? Ох, сейчас и Зинка моя объявится. Жопой чую. Свербит все. И пятка чешется. Точно появится. Давай к вашей бане. Туда надо успеть. Главное, чтоб нас со всей этой кутерьмой не связали. Иначе, мандец.

Кутерьма и правда понеслась по всему селу. Причем, набирая обороты. Как телега, которая, перескакивая с кочки на кочку, мчится по косогору в обрыв. Проснулись не только те, кто живёт возле кладбища, но и ближние к центру села дома. Потому что неведомая Нинка, а Матвей Егорыч уверил в итоге, точно она, продолжала голосить с подвыванием. Это какие же у бабы голосовые связки, что слыхать по всей деревне.

Вдалеке затарахтел мотоцикл.

— Ну, все… — Со знанием дела заявил дед Мотя, — Ефима подняли.

Честно говоря, был уверен, все, нас спалят. Сейчас крики разбудят Виктора, меня дома хрен есть. А я как раз рассчитывал на то, что родственники улеглись спать и про Жорика никто не вспомнит до утра.

Я недооценил Матвея Егорыча. Не знаю, почему он служил в пехоте. Ему прямая дорога в разведку, это факт. Дальнейшую часть этой истории я узнал в нескольких вариантах от разных людей. Но позже. Утром.

Итак. Зеленухи стояли на ушах, встревоженные криком Нинки. Дурная баба убеждала с пеной у рта, уверен, там точно была пена, потому как, тетка однозначно бешеная, что якобы, она встала ночью и подошла к окну, посмотреть на кладбище.

— На кой черт? — задал один короткий вопрос Ефим Петрович.

Участковый понимал в этот момент, что с каждым днем начинает тихо ненавидеть родное село. Либо он раньше не замечал его удивительных особенностей и тяги к апокалипсису в любых его проявлениях, либо, что скорее всего, прежде такого и не бывало. А началось повальное сумасшествие с момента, как в Зеленухах появился один очень неожиданный гость. Если говорить более конкретно, сынок члена политбюро, товарища Милославского. У Ефима Петровича даже грешным делом мелькнула мысль, а не под него ли это копают. Мало ли. Поверить в то, что люди, с которым он бок о бок прожил столько лет, способны на удивительную, крайнюю дурь, было как-то сложно.

— Так поглядеть покойников. — Вполне резонно, на ее взгляд, ответила Нинка.

Народ из ближайших домов собрался возле нинкиного двора, сонный и злой. Теперь все это со стороны выглядело, как летучий, незапланированный митинг.

— Зачем? Думаешь, у них летняя миграция началась? — Не выдержав абсурдности происходящего спросил участковый.

— Что такое «миграция», не понимаю, но хотела глянуть, не шатаются ли опять. — Невозмутимо ответила Нинка. — А там… батюшки святы… Кладбище на ушах стоит. Чистая вакханалия.

Что примечательно слово «миграция» Нинке было незнакомо, а вот «вакханалию» она знала.

— Так. Ясно. А орала то зачем? Соседи подумали, убивают тебя.

— Страшно было. Да и они тоже орали.

— Кто? — Участковый понял, близок тот момент, когда от обычных разговоров он перейдет к рукоприкладству.

— Покойники. Покойники же и орали.

— Это они Нинку разглядели… — Донеслось из кучки соседей, которые начали понимать, известная всему селу сплетница и брехушка снова придумала какую-то ересь.

А вот участковый призадумался. Вспомнил, что сам, лично, разрешил вечером Милославскому посетить кладбище. Вспомнил, вздоргнул, посмотрел в искренние, честные в своей бестолковости глаза Нинки, и пошел к мотоциклу. Уже возле «Урала» обернулся и многозначительно сказал.

— Нин…мужика бы себе завела, что ли…

Через пять минут участковый уже был возле дома Виктора Щербакова. Тот появлению Ефима Петровича сильно удивился. Потом удивился, услышав вопрос, где его сын и племянник. Андрюха обнаружился в своей собственной постели, а вот Жорика не было. Тут Виктор удивился в третий раз. Но по другому поводу. Причиной удивления стала мысль, интересно, как ещё до сих пор он не прибил столичного родственника за все его выкрутасы.

Однако, стоило всем выйти во двор, они услышали вдалеке тихие голоса.

— Там кто? — Спросил участковый. Он уже представлял, как утром выпишет любителю отечественной истории по самый не балуйся, но спросить был обязан.

— Не знаю. — Виктор пожал плечами, а потом направился к саду.

Голоса доносились с той стороны. Сказать, что в итоге участкового, дядьку, Настю и Переростка, который бежал следом, ожидала удивительная сцена, это не сказать ничего. Они прошли сад, огород, спустились вниз и увидели, как возле бани, у стола, за которым обычно Виктор наслаждался красотой родных мест, сидел Жорик. Вокруг, размахивая руками, вышагивал Матвей Егорыч. Сбоку, поворачивая башку вслед его движению, развалился Мухтар, пёс председателя. На столе были разложены какие-то камни, шишки, жёлуди и непонятная грязь.

Со стороны этой очень странной компании доносились рассуждения деда Моти. Причем, достаточно громкие. Он явно был вдохновлён беседой.

— И вот понимаешь, Жорик, это — условный враг. — Матвей Егорыч подскочил ближе, схватил комок грязи и шлепнул его об стол. — А это, значится, мы.

Следом такая же участь постигла шишки.

— Не было у нас выбора. Соображаешь? В обход никак. Только напрямую. Ни одного танка поблизости…

При виде организовано шагающей группы, мы с дедом Мотей уставились на дядьку и Ефима Петровича удивлёнными взглядами.

— Вы что здесь делаете?

Участковый спросил это таким тоном, будто на столе лежал труп и мы его разделывали на части, скидывая заодно куски Мухтару.

— Про войну говорим. Вернее, как оно вышло. Я с кобылой своей разругался и пришел сюда. Нервы, так сказать, успокоить. Смотрю, Жорик шурует вдоль пруда. Стал меня про церковь расспрашивать. Ну, и слово за слово, вспомнили войну. Пацан интересуется. Как тут не рассказать…Погоди. А вы чего здесь делаете?

Матвей Егорыч ткнул пальцем в участкового. То есть Настя в ночнушке и накинутом сверху платке, Переросток в одних штанах и дядька в семейных трусах его вообще не удивили.

— А мы… Ты когда с кладбища ушел? — Резко переключил внимание на меня Ефим Петрович.

— Да кто ж его знает… — Я пожал плечами. — Часа два, наверное, назад. Очень интересные развалины. Нашел специальную кладку. Ее ещё до революции делали. Понял, что церковь ваша — древняя. Пока домой шел, соображал, как заняться ее изучением.

— А чего по улице не ходилось? Зачем на пруд поперся? — Прищурился участковый. Сканировал, наверное.

— Так прогуляться перед сном хотел. Красотища-то какая…

— М-м-м-м… — Ефим Петрович перевел теперь взгляд на Мухтара. — А этот что тут делает? Он со двора один никогда не уходит. Если Мухтар на улице, то только или с Николаичем, или с Наташкой. Они его просто так не выпускают.

— Да я откуда знаю. Вы уж совсем… За чужих собак ответственности не несу. — Я развел руками. — Пока шел вдоль пруда, смотрю, Мухтар у воды отирается. Может, сбежал?

— Может и сбежал… — Согласился Ефим Петрович. — И что вы, два часа тут сидите?

— Вот ты даёшь, конечно… Не ожидал от тебя… — Матвей Егорыч с осуждением посмотрел на участкового. — Мы не сидим, Ефим. Мы об истории говорим. Не слушаешь меня совсем? Сначала про церковь. Я вспоминал, что знаю о ней. А потом как-то беседа наша перешла к тому, как немцы город брали. Пусть, один берег сдали, но другой-то отстояли. А я тут был же. Сам знаешь. Пришлось повоевать за родную землю. Ну, вот Жорик заинтересовался, я и рассказываю. Или что? Про войну говорить нельзя?

Дед Мотя спросил это таким тоном, будто следующей его фразой станут слова: «А ну-ка отдайте ваш партийный билет, товарищ участковый».

— Можно. И нужно. Ты что, Егорыч. Конечно. Просто… лучше бы днём. У нас тут ситуация приключилась… Нинка криком половину села разбудила. Говорит, покойники бегали…

— Нинка? Ну, ты даешь, Ефим. Дурная баба. Ее же каждая собака знает.

Мухтар поднял башку и посмотрел на участкового. Выражение морды у него было, ну, ты чего, начальник. Конечно, знаем.

— Ясно. Ладно. Извиняюсь за беспокойство.

Ефим Петрович глянул на дядьку, типа, прости, что разбудил, и пошел к тропинке, собираясь подняться.

— Идите уже спать…Вставать скоро. — Настя широко зевнула, а потом двинулась следом. Дядька просто молча погрозил мне кулаком. Один только братец смотрел с недоверием.

Как только родственники и участковый исчезли из вида, он тут же подскочил к нам с Матвеем Егорычем.

— А ну признавайтесь! Что это было?!

В двух словах мы рассказали Андрюхе всю историю. Он сначала слушал, широко открыв рот, а потом начал ржать.

— Очень смешно… — Я понял, терпеть мне приколы про черта ещё очень долго.

Просто в момент, когда мы с дедом Мотей добежали к бане, сзади послышался топот, а затем последовал тот самый грустный вздох. Я сначала просто охренел. Да ну как вообще это может быть? Но с Матвеем Егорычем было уже не страшно. Можно представить мое состояние, когда, обернувшись, я увидел довольного Мухтара. Реакция была соответствующая.

Поэтому и деду Моте пришлось рассказать правду. Иначе как объяснишь, с чего это я вдруг стал обзывать собаку председателя матом и тащить к воде, чтоб утопить. Эта сволочь, Мухтар имею в виду, каким-то чудом разыскал меня на кладбище. Так как нас с ним, по мнению самой псины, объединяла крепкая мужская дружба, он и бегал следом. Думал, игра такая.

— Ты что, не мог гавкнуть, — Вычитывал я кобелю.

— А ты что? Не мог посмотреть? — Тут же заступался дед Мотя. — Мухтар никогда голос не подаёт. Только если из родного двора кто-то без хозяев выйти пытается. И все.

Но больше всего меня удивили слова, которые, вслед за Матвеем Егорычем, повторил участковый. Потому что появление Мухтара вызвало такие же комментарии у деда.

— Не понял… Он по деревне один никогда не шляется. Значит, где-то неподалеку Николаич. А это вряд ли…

Однако, никого не было. Никто так и не появился. Вот, что странно. Ни хозяев. Ни хозяйки. Либо…Она просто не решилась нам показаться. Ну, ничего. Дождусь утра.

От автора. А вот так сеть увидела Наташку)

Итак. Вывод по ночной ситуации. Очень странный, кстати, вывод. Где-то рядом со мной тёрлась Наташка. Точно она. С трудом могу вообразить, будто председатель Зеленух прятался в кустах, бросив Мухтара на произвол судьбы. Вернее, после того, что происходило, вообразить могу вообще все. Это не деревня, сплошная аномалия. Но Николай Николаич пока в неадеквате замечен не был. Значит, есть надежда. Остаётся только Наташка. Так выходит.

При этом, дед Мотя категорично заявил, пёс никогда бы не бегал по деревне один. Ни ночью, ни днём. Он с «приветом». Пёс. И факт это известный. А вот взять его с собой за компанию, чтоб страшно не было, девчонка вполне могла.

Получается, она следит за мной. Так, что ли? Зачем? Вот чего не понимаю.

Главное, в случае с Наташкой предполагать можно, что угодно. Она, как петарда китайская, неизвестно когда долбанет. Ждёшь одного, исполняет совсем другое. В ее голове — настоящая Нарния.

Сначала хотел прямо на тренировке выцепить девчонку и задать вопрос в лоб. Конкретно. Типа, чего ей надо от меня? И с какой целью разыгрывает из себя деревенского следопыта. Потом вспомнил, чем у нас подобные разговоры заканчиваются. Если не ссора, так скандал. Если не скандал, так выяснение отношений. А мне сейчас ругаться с Наташкой вообще ни к чему.

Поэтому решил, нетушки. Поступлю иначе. Она следит за мной, а я прослежу за ней. Для чистоты эксперимента, так сказать. Только чуть позже. Не сейчас. В данный момент на носу — игра, которая волнует меня очень сильно. Пока нет ни одной здравой мысли, как реализовать свой план с полем. Тем более, помимо матча, встал ребром ещё один вопрос.

— Заходил на кладбище. Проверил. Посмотрел. Все обычно. Никаких мертвецов там, конечно, нет. Нинка во сне, наверное, страсть такую увидела. Только сторожка чего-то закрыта. Не знаешь, Жорик? Сто лет стояла никому не нужная, а тут — замок.

Выдал вдруг участковый, когда утром проверял наше присутствие на рабочем месте.

Мы с дедом Мотей одновременно уставились на Ефима Петровича, ожидая продолжения, Андрюха во все свои оба глаза уставился на нас.

Братец, как всегда без палева. Конечно. Он же по-другому не умеет. Что, блин, за человек? Вот реально. Росту — под два метра, а ума на десять сантиметров не найдется. Он бы ещё вслух спросил: «Ребят, что делать будем? Нас застукали».

— Так я это замок повесил. Понимаете, вчера принес туда кое-что из инвентаря. Лопату там, кисти. Буду приводить в порядок храм. А точнее, его остатки. Слишком ценное наследие. Ну, и замок для сохранности прицепил.

— Во как… — Ефим Петрович покосился на меня с интересом. — Думаешь, людям делать кроме нечего, как по кладбищу ходить, твои лопаты тырить? У меня, Жорик, все в порядке…

Участковый сообразил, что утверждение это очень сомнительное, поэтому тут же исправился.

— Было. В порядке… Говоришь, старая церковь. Я, конечно, знал, что строили ее ещё в прошлом веке, но насчёт наследия как-то не подозревал. А…кисти зачем? Ты рисовать собрался?

— Нет. Это нужно для раскопок.

— Каких раскопок? Ты что удумал, Милославский?

Участковому поплохело. Он аж в лице изменился. Мне кажется, после моих слов Ефим Петрович сразу представил, как я активно рыхлю погост, перебирая останки предков. Пришлось успокоить, что выражение это образное. Тем более, сам в теме археологии, если честно, не особо разбираюсь. Слышал, будто должны быть какие-то щёточки, и все. Хорошо, Ефим Петрович знает ещё меньше, чем я. Начал бы расспрашивать, хрен выкрутишься.

— Смотри мне! — Он погрозил пальцем, утер покрывшийся испариной лоб, а потом удалился, оставив нас во дворе школы.

Как-то очень быстро удалился. Чуть ли не бегом. Есть ощущение, недолюбливает меня Ефим Петрович…

— Ну, мандец… Хрен нам с редькой, а не тихое место. Теперь так и будет туда нырять. Надо менять опорный пункт. — Матвей Егорыч сдвинул на затылок свою кепку.

— Почему? — Удивление Переростка было искренним.

— Потому! Ефим в любой момент может на кладбище объявиться. Нинка, зараза… — Дед Мотя сплюнул на землю с такой злостью, будто представил себе виновницу краха нашего мероприятия в натуральном обличии перед собой.

Короче, мои надежды и планы на глазах превращались в дым. Матвей Егорыч прав. Про кладбище можно забыть. Во-первых, Нинка так и будет подглядывать, даже по ночам. Во-вторых, участковый хренушки теперь отстанет от погоста. А это тот ещё выйдет номер. Явится он, когда у нас процесс в разгаре. Что сказать тогда? Мы тут опыты ставим? Развиваем науку? Может, Ефим Петрович в археологии не разбирается, но точно поймет что раскопки должны выглядеть иначе.

— Есть ещё варианты, куда приткнуться?

Матвей Егорыч покачал отрицательно головой.

— Нету, Жорик. В том и дело. Это — деревня. Нигде не спрячешься. Сразу прознают. Первые десять литров, к примеру, выгоним, все село будет моментально в курсе. По запаху, сволочи, найдут. В очередь выстроятся.

— Да какие десять? Нам нужно гораздо больше.

— Погоди, — Дед Мотя остановился посреди двора, разглядывая меня несколько минут с загадочным выражением лица. Потом снова двинулся к школе, продолжая распрашивать на ходу. — А ты сколько хочешь вообще? В идеале, так сказать.

— Ну, не знаю… Хотел прямо на поток поставить. Чтоб был хорошо налаженный канал. В столице, думаю, напиток домашнего производства хорошо пойдет. Нам в неделю литров сто хотя бы.

Матвей Егорыч крякнул, споткнувшись на ходу. Потом опять остановился и повернулся ко мне лицом.

— А-а-а-а-а-а… Ну, да…Ну, да… Пойдет производство. Ага… И производство пойдет и ты пойдешь. По этапу на лесоповал. — Заявил Егорыч, чем вызвал у меня ступор.

Я тоже замер напротив деда. Андрюха, почувствовав, что за спиной происходит интересное, остановился, оглянулся, а потом вернулся обратно к нам.

Егорыч прикалывается? Нет, ну, ясное дело, государственная монополия. Однако, это же не откровенный криминал. Наркота там, к примеру. Не знаю…

— Вы чего такое говорите? Раскаркались. — Братец, услышав прогноз деда, суеверно поплевал через левое плечо. — У него отец вон кто. Неужто не поможет?

— Чем поможет? Вот ты, Андрюха, вроде, взрослый…

Матвей Егорыч посмотрел на Переростка, наверное, собираясь добавить к «взрослому» ещё одно слово — умный. Но понял, случай не тот.

— Взрослый ты, Андрюха, а соображаешь, как дитё малолетнее. Отец? Что он, по-твоему, на уголовную статью глаза закроет? При его то положении. Забыл историю Якова Джугашвили? Тоже сын. И что? Тут, мил человек, репутация на кону.

— Ой, ну Вы сравнили. Там — война была. И фрицы. А тут — просто самогонка.

— Да подождите вы… — Я упомянутый случай с сыном генсека знал. Кто не знает? Фразу про генералов, которых не меняют на рядовых слышал. Но правда, что-то Матвей Егорыч прям очень категорично.

— Чего ждать, Жорик? Нечего ждать. Это, выходит, тебя… — Дед Мотя оглянулся на Федора, который уже в пятидесятый раз елозил валиком по одному месту. Отелло снова пытался подслушать наш разговор, потому его и заклинило.

— Бог тебя уберёг. Понял? — Закончил тихо Матвей Егорыч свою мысль. — Вот оно и не шло у нас с самого начала. Ясно? Ох, везучий ты… Знаешь, Зинка моя, хоть и дура, а иной раз верно говорит. Все происходит так, как до́лжно произойти. Понял? Это не я сказал. Это — Зинаида. Ты куда такой размах взял? Думаешь, если в Москве неожиданно появился бы цельный воз самогонки, так никто на это не обратил бы внимания? Ты чего? Ну, дурак, конечно. Замечал за тобой. Однако, не в свою же сторону. Сам себе на кой черт на голову срать собрался? Отец тогда тебя ещё похлеще определит. Деревня курортом покажется.

— Так а Вы поддержали же!

Федька сместился чуть с сторону, ближе к нам. Видимо, моя фраза, сказанная достаточно громко, увеличила его интерес раз в сто.

— Чего я поддержал? Я думал, ты так, скромно. Здесь, на месте решил затеять торговлю. Это — одно. Тут — все свои. Разобраться всегда можно. Да и не в объеме озера Байкал. А ты вон оно как разогнался. Сто литров в неделю. Соображаешь вообще? Это нам надо не сторожку, а цельный амбар. И не один аппарат. А… Не знаю даже… Точно тебе говорю, Жорик. Уберёг тебя этот…

Матвей Егорыч закатил глаза куда-то вверх, намекая, походу, на защиту высших сил.

— Федька! — Гаркнул он вдруг неожиданно, повернувшись лицом к Отелло.

— Га! — Федор вздоргнул и ответил машинально, так же на всю деревню.

— Хрен на! Сейчас внутрь школы провалишься. Чего ты ее натираешь, как бабу в бане! Хватит носом крутить. Делом занимайся!

— Да я то делом занимаюсь, а вы уже час лясы точите… — Отелло насупился, но работать валиком стал активнее.

Мы, загрустили окончательно. Отправились к зданию школы, осмысляя ситуацию. Тем более, и без того Федька смотрел на нас с неодобрением, видимо, переживая, что кто-то работает, а кто-то прохлаждается. Ещё донесет Ефиму Петровичу. Хотя, вслух больше не решился возмущаться. Наверное, выражение наших лиц однозначно говорило о том, что сейчас любая его фраза будет очень ни к месту.

Настроение у всех троих по итогу разговора — гаже некуда.

Как-то ни черта не лепится у меня ничего, не складывается. Да ещё в последнее время чаще стали одолевать мысли, зачем вообще все произошло? Зачем я оказался в 1980 году? Зачем меня втянули в сложную историю массового предательства всех и всеми? Кто-то кого-то кинул, кто-то кого-то надурил, кто-то кого-то поимел. Морально, естественно. Хотя… Как посмотреть. Большой вопрос, только ли морально. И вот к чему я во всей этой круговерти? Ведь не просто так мне не дали спокойно отправится на тот свет. Точно не просто так.

Отец? Дело в нем? Но толку от меня, надо признать честно, вообще никакого. Даже не могу вырваться в Воробьевку, чтоб встретится с Серёгой. А ведь обещал. Что он там теперь думает? Мать по Квашино ходит-бродит тоже без контроля. Сейчас влюбится в очередного Переростка. И что? Короче, ни черта не понятно. Теперь ещё и тема с алкоголем полетела в бездну. А жить то как? Наследства ни от кого ждать не приходится. Тут хоть бы последнего Светланочка Сергеевна не лишила. Молчит, змея, притаилась.

— Во…Сейчас Зинаида явится… — Выдал вдруг дед Мотя, привлекая наше внимание. Он смотрел через плечо в сторону стоявшего неподалеку дерева.

— Это Вы с чего решили?

Я проследил за взглядом Матвея Егорыча. Там сидела знакомая кошка. Вот её точно теперь ни с кем не перепутаю. А говорят ещё, они все одинаковые. Только окрас разный. Хрена там! Морда у нее была хитрая, взгляд — выразительный. В нем прямо отчётливо читалась мысль: «Я вас помню, идиоты».

— Лизка отирается тут. Значит, сейчас моя кобыла прискачет. Они же, как эти … Штепсель с Тарапунькой. Все время вместе. Не каждая собака так следом ходит, как Лизавета за Зинкой.

Матвей Егорыч окунул валик в ведро с краской, а потом со всей силы плюхнул его на стену и принялся с остервенением красить. С таким остервенением, что во все стороны летели брызги.

— Поругались? — Переросток с сочувствием посмотрел на Егорыча, попутно свободной рукой стирая капли краски с лица. К деду Моте он находился ближе, чем я.

— Поругались? Нет. Зачем ругаться? Чуть не прибил ее. Без всякой ругани. Она Бориса собралась продать. Борьку моего! Дура, а не баба. Утром смотрю, собирается сама и козла, значит, во двор вывела. Верёвку вяжет. В соседнее село намылилась. К родственнице дальней. А все потому, что я дома не ночевал. Ну не стервь тебе? Отыграться решила на самом дорогом.

— Ага … — Андрюха хохотнул. — Ясное дело, в соседнее. В нашем-то его никто не купит. Дураков нет.

— Я вот тебе сейчас морду то раскрашу… под хохлому… — Матвей Егорыч угрожающе поднял валик и направил его в сторону братца.

— Да ладно, чего Вы? Ну, ведь правда. У Бориса характер не сахарный. А толку никакого. Он не коза, молока не даёт. Производитель из него… Сами понимаете… — Переросток пожал плечами.

— Знаешь, что… — Дед Мотя в сердцах швырнул рабочий инструмент на газетку, лежащую рядом, а потом посмотрел вдаль грустным взглядом. Вид при этом у Егорыча был трогательный. Не знал бы, что речь о козле, решил бы, близкого человека теряет.

— Борька — это товарищ мой. По несчастью. Мы с ним, как Парижская коммуна, того и гляди, падем в борьбе против врага. А ты говоришь, польза…Какая польза может быть от друга? Дурак ты, Андрюха. Точно дурак. Кыс-кыс… Иди сюда, гадина.

Матвей Егорыч сел на корточки, резко сменив тему, и позвал Лизку.

Та в ответ только что не подняла лапу и не показала деду «fuck». Отвечаю. Прям было четкое ощущение, точно пошлет его расхожим в современном мире жестом. И это при том, что у кошек даже пальцев нет. Очень уж усатая морда выразительно о Лизкином настрое говорила.

— Нет…Ты посмотри, что делается. Вся в хозяйку. Не признает мой авторитет никак.

— Да отстаньте Вы от нее… — Андрюха положил свой валик на край ведра и направился к дереву.

Лизка заметно напряглась. Переросток у нее, походу, ассоциировался с полетами, дурью и очень плохими последствиями для ее кошачьего организма.

Она смотрела на братца с явным опасением. Судя по всему, память у Лизки была отличная.

Андрюха, подошёл к кошке, резко наклонился и хапнул ее на руки. Это было роковой ошибкой с его стороны.

Лизка, поняла, злодейка-судьба снова свела ее с этим странным человеком. Финал может быть неожиданным. А потому мгновенно взбесилась. Начала громко мяукать, вырываясь из Андрюхиных лапищ. Судя по заоравшему ей в тон Переростку, биться Лизка решила до последнего. Поэтому использовала все возможности своего организма, данные природой, для борьбы с врагом: когти, зубы, убийственно противный визг.

Переросток такого сопротивления тоже не ожидал. Он матернулся и выпустил рвущееся на свободу животное. Но так как оба они были сосредоточены на борьбе, то Лизка, прыгнув с Андрюхиных рук, скакнула вперёд, не глядя. А впереди стояло ведро с краской. И валиком, который лежал на самом краю этого ведра.

Вот я бы удивился, сложись все иначе. Серьезно.

В итоге, с громким, смачным щлепком Лизка приземлилась на валик и он, закономерно, упал внутрь ведра. Вместе с Лизкой.

— Дура! — Заорал дед Мотя, рванув к кошке.

Мы с Федькой ничего заорать не успели и просто смотрели на это сумасшедшее веселье, широко открыв рот. Андрюха продолжал подвывать, мотыляя рукой. Кошка его или поцарапала, или укусила. Хотя выл братец так, будто ему печень вырвали. Не меньше.

Однако, только Матвей Егорыч подскочил к ведру, собираясь вынуть животину, она сама, пулей вылетела наружу. Сделала несколько шагов вперёд, развернулась и плюхнулась на задницу.

Я ожидал, что итог будет более плачевным. Но кошка даже выглядела вроде прилично. На морде только виднелись следы краски. И взгляд у нее стал какой-то пьяный.

Лизка встряхнулась. Открыла пасть, собираясь, наверное, вылизать шерсть, но тут же закрыла обратно. Сообразила, походу, что это ни хрена не грязь и жрать ее не надо.

— Матвей… Что у вас тут происходит?

Я, Переросток, дед Мотя и даже Федор поняли в этот момент с удивительной ясностью одно. Вот как выглядит фраза, мандец подкрался незаметно. У входа на территорию школы стояла Зинаида Стефановна. Вид у нее был решительный и явно не мирный.

Матвей… А я не по́няла…Что тут творится? — Зинаида Стефановна повторила свой вопрос, пристально глядя на всю нашу компанию. Ошалевшую от краски Лизку она пока ещё не замечала. Но все мы понимали, это пока… Казнь оттягивается буквально на минуты. Она неизбежна.

Вот бывает такое, когда перед лицом смертельной опасности даже самые заклятые враги объявляют временное перемирие.

Федька бочком шагнул ко мне, прижавшись плечом. То же самое сделал дед Мотя с другой стороны. В итоге, мы практически изображали небезызвестную сцену из старого фильма. Причем, я даже понимаю, кто из нас Балбес, кто Бывалый, а кто — Трус.

— Ничего не творится, Зиночка. Вот — школу красим. А ты чего пришла? До обеда ведь ещё времени много. Ты ж обычно еду приносишь в обед. Первое там… второе..

— И компот. — Добавил за каким-то чёртом Федька, заслужив с моей стороны тычок локтем в бок. Вроде, по делу сказал, но вообще не вовремя.

Сейчас, если Зинаида Стефановна увидит, что ее обожаемая кошка в краску мордой нырнула, не знаю насчёт компота, а второе точно будет. Гуляш. Из нас четверых.

Очень удивительно, что за странная любовь у нее к Лизке. Честно. Это же, блин, деревня. Здесь этих кошек, собак… Бери любую. Не в городе, где хозяева трясутся над своими питомцами. Но у Зинаиды Стефановны к Лизке присутствовало прям особое отношение. Как к родному человеку.

— Да я хотела про Бориса… Поговорить…

Баба Зина явно видела подвох и ощущала интуитивно, ничего хорошего ждать не приходится. Особенно, учитывая, что от нас вообще уже никто ничего хорошего не ждет. Обидно даже, между прочим. Вот сейчас, например. Мы же не специально кошку уронили. Она сама свалилась. А поди докажи. Хрен кто поверит.

Зинаида Стефановна вытянула шею, пытаясь рассмотреть, что происходит за спинами деда Моти, Федора и моей. Мы, как камыш на ветру, медленно качнулись вслед движению ее головы, загораживая обзор.

— А с Андрюхой чегой-то? Странный он…

Зинаида Стефановна, поняв, что с дураков спроса нет, переключилась на братца, который продолжал трясти рукой. Даже на приличном расстоянии я заметил несколько глубоких царапин и следы укусов. Такое чувство, будто братец не кошку схватил, а дикого койота. А потом между ними состоялась кровавая битва.

Переросток моментально прекратил тихо подвывать и спрятал свою конечность за спину.

— Да ничего со мной. Что со мной? Ничего. Вот. Стою.

— Ага… Я вижу… Что стоишь…

Зинаида Стефановна сделала шаг в нашу сторону, планируя миновать преграду. Мы, не сговариваясь, сдвинулись влево. Оттуда враг хитростью решил проникнуть в тыл. А в тылу сидела Лизка. Хотя, может, уже и не сидела. Может, лежала, откинув лапы. Хрен ее знает, успела она краски хлебануть или нет. Тем более, краска ядреная. Не современный вариант экологического продукта.

В общем, выбора у нас особо не было. Это Кутузов мог оставить Москву и отойти. А нам — ни шагу назад. Баба Зина не Наполеон, ей благородные способы войны незнакомы. Если она увидит испачканную кошачью морду, боюсь, вся оставшаяся краска уйдет тоже на морды. Только наши. Историю с берёзой она чудом проглотила, поверив, будто Лизки там не было. Сейчас — вряд ли прокатит.

— Матвей… — Баба Зина произнесла только имя.

Но в этом единственном слове было столько много всего. Вопрос, упрек, обещание оторвать голову, если что… А возможно, и не голову вовсе… И возможно не только одному деду Моте.

Ну, а дальше, судьба, как оно и бывает, все решила за нас.

Сначала сзади послышался характерный звук. Кто-то громко и смачно икнул. Зинаида Стефановна подскочила прямо к нам, растолкав в разные стороны. Рядом с ведром, «копилочкой», но при этом покачиваясь из стороны в сторону, сидела счастливая Лизка. Не знаю, умеют ли кошки улыбаться. Эта улыбалась.

Заметив хозяйку, она икнула ещё раз. Громко. С выражением. Потом очень нетвердо встала, перебирая лапами, развернулась и уставилась задумчиво на школьное окно, которое находилось напротив.

В голову Лизке явно пришла какая-то мысль. Она вообще в данный момент напоминала мне «шальную императрицу», которая после принятых горячительных напитков решила, что ей море по колено.

Судя по дальнейшим событиям, мысль была интересной, и где-то даже увлекательной, как и поведение кошки.

Для разогрева публики, наблюдающей представление, она раза три пыталась попасть в прыжке в раскрытое школьное окно, но каждый раз промахивалась. Натурально вхерачивалась в стену, прямо рядом с оконной рамой, а потом с урчанием, сползала по ней, как цветное пятно. Наконец, Лизка попала… В форточку… Вообще не понимаю, каким образом. Повисла. Повисела минуту, затем ухитрилась извернуться и как-то осоловело уставилась на нас громадными глазами.

Зинаида Стефановна наблюдала все это непотребство таким же обалдевшим взглядом. Молча. Мне кажется, у бабы Зины был стресс.

Мы очень сильно, искренне, хотели исправить ситуацию. Ну, как хотели… Чувство самосохранения никто не отменял. Попытались достать кошку — безрезультатно. Честно сказать, пытался Федька. Как только кто-то из нас троих, я, дед Мотя или Андрюха, делал шаг в сторону окна, Лизка начинала орать, как потерпевшая. Приблизиться смог только Отелло. И то, был бы толк.

Вместо того, чтоб благополучно выбраться в заботливо подставленные руки, Лизка вдруг в прострации стала что-то напевать. Отвечаю. Реально мявкала мотив, сильно напоминая мне одну звезду из современного времени. Так же противно и так же не в ноты.

Федька понял, что кошка даже не собирается участвовать в процессе собственного спасения, матернулся, взял пустое ведро перевернул его и забрался сверху. С трудом он смог отцепить Лизку от форточки.

Что делает нормальная кошка после особождения? Правильно. Ноги. Она делает ноги, причем очень быстро. Но Лизка оказалась не из таких. Кремень, а не кошка. Она взбрыкнула задними лапами, при этом, походу, поцарапав Федьку, и с противным скрежетом сползла по окну. Судя по всему, досталось Отелло не меньше, чем братцу. То есть, сильно. Потому как Федька отчётливо, очень конкретно, сказал, что думает о кошке.

— Едрит твою в рот ноги!!!

Он отдернул руку и прижал ее к груди.

Лизка же не твердой походкой переместилась по подоконнику за раму, встала на задние лапы, прислонился к стеклу, уставилась отчего-то прямо на меня и… начала мне периодически подмигивать левым глазом! Почему объектом ее внимания стал я, затрудняюсь ответить. И даже, в некотором роде, боюсь предположить. Как говорится, рыбак рыбака… Психованная кошка выбрала близкого себе по духу. Круто.

Стало очевидно, дело пахнет керосином. Зинаида Стефановна пока в ступоре. Но это — пока.

Зато Андрюха и Федька активно принялись спорить, сходят ли кошки с ума. Самое подходящее время.

— Лизонька… — Отмерла, наконец, баба Зина, взволнованная ещё больше предполагаемым диагнозом, — Что эти изверги с тобой сотворили?

Кошка, услышав свое имя, отлепилась от стекла, снова обошла по подоконнику открытую раму, но теперь в обратную сторону, а затем прыгнула вниз. Прыгнула, да … Но в полете, видимо, забыла о начатом действии и шваркнулась о землю с каким-то обреченным мявом. Растопырив все четыре лапы. С трудом поднялась, покачиваясь, потом вдруг снова посмотрела на меня с выражением «Мужчина, Вас тут не стояло» и как-то бочком начала пятится в сторону ведра. Не иначе решила догнаться.

Баба Зина, глядя на свое блаженное животное, ещё раз ласково позвала Лизку по имени… Кошка, с диким воплем, это был именно вопль, встала на вытянутые лапы, выгнулась дугой и замерла…

А далее… Наверное, никогда не смогу это забыть. Хочешь, не хочешь, а снова пришла в голову мысль сначала о проклятии Зеленух, потом об экзорцистах. На манер заводной игрушки Лизка на прямых лапах, подвывая, двинулась в сторону ближайшего угла школы.

Добралась до намеченной цели, опять развернулась и, вернувшись в привычное для кошек состояние, а именно, встав, наконец, на четыре лапы, в несколько прыжков оказалась возле дерева. Не успели и глазом моргнуть, как она уже сидела на самой высокой ветке, высунув морду из густой листвы.

Зинаида Стефановна резко повернулась к деду Моте. Явно виновный во всем случившемся был бабой Зиной уже назначен.

— Лизка, слезай, кис-кис…

Матвей Егорыч, здраво рассудив, что спасти его можно только живая — здоровая кошка, причем у хозяйки в руках, взметался рядом с деревом, задрав голову кверху.

Как только он ее не называл. Лизку само собой. На Зинаиду Стефановну дед старался вообще не смотреть. Каждая фраза Егорыча сопровождалась злым кошачьим ором, доносящимся из листьев. Мы бестолково топтались рядом, не зная, чем помочь. А помочь хотелось.

Баба Зина замерла рядом, сложив руки на груди, испепеляя нас всех гневным взглядом. Что было страшнее всего, она делала это молча.

В какой-то момент у деда Моти кончилось терпение. В сердцах, чуть ли не криком, он выдал.

— Ну тогда, млять, не ори! Вей гнездо, ложись спать!!!

Все. Это был тот самый рубильник, который привел механизм в действие. Не успел Матвей Егорыч договорить, как Зинаида Стефановна ожила.

— Гнездо? Гнездо, Мотенька?

Она медленно наклонилась, не сводя глаз с мужа, подняла палку, валявшуюся рядом, а потом выпрямилась и сделала шаг в его сторону.

— Зинаида…

Матвей Егорыч отступил назад.

— Матвей…

Баба Зина продвигалась к своей цели не торопясь. Маленькими шажочками.

— Зина…

Не знаю, что конкретно хотел добиться Матвей Егорыч, повторяя имя супруги. Наверное, у него имелся какой-то план, но он сто процентов не работал.

— Беги, дед Мотя. Беги… — Я не выдержал накала и ляпнул первую, пришедшую в голову фразу.

Надо отдать должное. Не знаю, откуда у Егорыча столько сил и прыти. Стартанул он так, что пыльный столб взметнулся. А на школьном дворе, вообще-то, росла трава. Откуда пыли взяться?

И это, между прочим, при том, что мы с ним бо́льшую часть ночи провели сначала без сна, а потом в очередных гонках. Мне кажется, я начинаю понимать значение того самого выражения, которое любили повторять пожилые люди в моем прошлом. Типа, раньше и трава была зеленее, и небо чище, и деды резвее. Ясное дело! На деда Мотю посмотреть, аж зависть пробирает.

В секунду он скрылся за углом школы. Том самом, куда рвалась Лизка. Намазано им там, что ли?

Правда, надо отдать должное, баба Зина не сильно отставала.

— И что делать? — Я смотрел вслед этой парочке, соображая, выживет ли Матвей Егорыч.

— Да ничего. — Федька махнул рукой. — Они все время так. Чего только уж не было. Матвей Егорыч вечно от бабы Зины получает. Пошли стены красить. Закончим быстрее, глядишь участковый сократит срок. Мне ещё в пятницу в город ехать. Из-за матча. Генку надо забрать. А я уморился за это время, силов нет. Все из-за вас…

Отелло явно давал понять, что конкретно из-за меня. Типа, не лез бы я к Наташке, так и жили бы спокойно. Вот дебил, блин. Как человек не понимает, не любит его девчонка. Может, привыкла, жалеет, боится обидеть, но не любит. Иначе в мою сторону она бы и не глянула.

— Кто такой Генка?

Не то, чтоб мне очень было интересно узнать про дела Отелло. Если бы не прозвучало волшебное слово «матч», внимания бы не обратил.

— Генка… Да он — брательник мой троюродный. Его Лиходеев пригласил игру судить. Спортивный судья, в общем, Генка у нас.

У меня аж сердце остановилось от счастья. Да ладно? Неужели фарт попер? Поверить не могу!

— Дмитрий Алексеевич пригласил судить матч между Воробьевкой и Зеленухами человека, который родился и вырос в Зеленухах? Что за странная фигня? Что за аттракцион неслыханной щедрости или глупости? — Я посмотрел сначала на Андрюху, потом на Отелло.

Просто за недолгое общение с Лиходеевым точно понял, дерьмо-человек он. Подлый. Хитрый. С чего бы ему так самому себе нагадить? Тем более, когда на кону столь важная для него цель.

— Да ты не знаешь, просто. — Андрюха подошёл ближе, рассматривая заодно пострадавшую руку. — Генка тот ещё … м-м-м-м… сучоныш. Вот он кто. Так что Лиходеев все правильно сделал. Генка родное село ненавидит. Сбежал отсюда в свое время. Будет засуживать. Это точно. Глянь, заражение крови, наверное, будет…

Братец протянул руку, чуть ли не сунув ее мне в лицо.

— Ага. Непременно. У тебя из писюна кровь хлестала, не помер. А то прям рука. Пошли красить. Хватит трындеть. — Федька взял свой валик, ведро, в котором совсем недавно ныряла Лизка и пошел к следующему участку стены.

— Ой, да ты что… Хлестала. Тебя там не было, ясно? А все остальное — это бабы языками треплят. Как обычно. — Тут же завелся Андрюха. — И вообще, у нас тренировка, если что. Сейчас уже девки придут.

Федька даже не повернулся. Хотя, я видел, его спина напряглась. Как и плечи. Походу, любые разговоры о том, что хоть как-то касается Наташки, были для него болезненными.

Мы с Андрюхой, переглянувшись, потопали следом. Если объективно, время ещё есть. Красили дальше молча, не разговаривая с Федькой. Как и он с нами. Смертельная опасность отступила и белый флаг убран. Так я понял его настрой.

Когда подтянулись девки, он тоже никак не отреагировал. В этот раз на Наташку даже не глянул.

А вот я — наоборот. Пока репетировали, исподтишка наблюдал постоянно. Начал бы таращиться в наглую, скорее всего, она бы поняла, что имеются подозрения насчёт прошедшей ночи. Однако, ничего особенного в поведении девчонки не заметил. Если бы не Мухтар, вообще откинул бы идею о ее причастности. Ладно. Игра пройдет, разберусь.

После тренировки мы с Андрюхой снова присоединились к Федору. Деда Моти все ещё не было и я начал переживать. Но сильнее всего голову занимали мысли о том, что сказал Федор. Про неведомого Геннадия.

Значит, судья — мудак. Однако, ночевать с пятницы на субботу он будет в Зеленухах. В моем мозгу начал складываться план. Как всегда, идеальный.

Дед Мотя вернулся где-то через час после того, как мы с Андрюхой проводили чирлидерш. Запыхавшийся, с царапиной через всю щеку, но довольный. Схватил свободный рабочий инвентарь и сразу, с ходу, присоединился к нам.

Мы вопросов задавать не стали, с пониманием, переглянувшись. Живой, значит, разобрались они там с Зинаидой Стефановной. Нам можно не боятся мести с ее стороны.

Правда, Лизка по-прежнему сидела на дереве, периодически напоминая о себе криками и ором. Постепенно интонация этих звуковых эффектов становилась все спокойнее, а потом вообще кошка затихла.

— Да не ссы, Жорик, — Матвей Егорыч заметил мой очередной взгляд, брошенный в сторону кошачьего убежища. — Живая она. Дождется, когда мы уйдем, и слезет. Видать, краски нанюхаться успела, вот и вела себя, как алкаш в белую горячку. В принципе, любая животина, она умная. Не конкретно Лизка, а вообще. Лизавета у нас в хозяйку пошла. Там воспитание сказалось. Но любое другое животное, оно, знаешь, какое умное? Ужас просто. Не то, что люди. Среди животины дураков и не бывает вовсе. Вот ты думаешь, Борис мой дурак? Нет. Так тебе скажу, он может изображать из себя дурака, но на самом деле…

— Да ну конечно. — Засмеялся Федька.

Несмотря на гробовое молчание в отсутствие Матвея Егорыча, он один хрен больше от нас особо не отделялся и постоянно тёрся рядом. Не знаю, с чего бы подобные перемены. Пугает, если честно. Не люблю столь внезапные повороты. Типа, осознал вину? Очень сомневаюсь. Не тот случай. Притаился? Вот тут, вполне возможно. Однако, пока я с наездами не торопился. Хочет наладить общение, ок. Посмотрим.

— Я тебе точно говорю! — Дед Мотя начал горячиться. Недоверие слушателей сильно ранило его сердце. — Вон у Виктора моего был этот…попугай. Мало́му завели. То ли Какаду, то ли Ара. Не разбираюсь в них. Здоровый, как пингвин. Только серый. Кошку или собаку в городе особо не приобретешь. Это — издевательство над животным, держать его в квартире А всякие там попугаи, черепахи, прямо тютелька в тютельку. Рыбки ещё…

Матвей Егорыч, замолчав, пожевал губами. Похоже, оценивал рыбок, как домашних питомцев.

— Не. Рыбки, конечно, чехня! Что это за животные? Чему они дитя научить могут? Прикармливать правильно? Это, да. На рыбалке потом пригодится.

— Почему? — Я усмехнулся. У них, как и у хомячков, есть определенная миссия. Показать ребенку, что все мы не вечны.

— Вот тут ты прав! — Дед Мотя задумался над моими словами. — Точно прав. Я своим тоже так говорил. У них, как первая рыбка сдохла, они мало́му правду не сказали. Сочинили историю, будто рыбка к нам с Зинкой в гости уехала. Потом крыса была. Мохнатая такая… Свинка морская. Хрен его знает, почему свинка. Кто только придумал? По мне — чисто обожравшийся волосатый крыс без хвоста. Тоже сдохла. Они опять, мол, уехал к нам с Зинкой этот…Как звали… Не помню. Да и не суть. И что? Потом, мало́го в деревню везти, а он криком кричит. Не пойду, говорит, и мандец. К ним все уезжают, а обратно не возвращаются. Понял? Вот так вот, правду скрывать.

— Матвей Егорыч…Попугай… — Андрюха повернул мысли деда в нужную сторону. А то мы, походу, от начала истории очень далеко ушли.

— А, да…Попугай…Так вот. Витька купил мало́му попугая. Говорящего, значит. Прям фразы выдавал. Я тебе говорю. Звуки изображал — один в один. Матерился, что Ольга Ивановна. Если не хлеще. Но это он начал, после того, как мы с Зинкой погостили у них. Назвали его Кешей. Он долго прожил, между прочим. Лет десять. Не суть. И вот, значит. Про ум. Сначала у Кеши была старая клетка. Ну, решили ему, годика через два, новую приобрести. Красивую, просторную. Все, как полагается.

В общем, клетка была выдающаяся. Шоб я так жил. Точно тебе говорю. Огромная, хромированная, с кучей причиндалов. Все были в восторге. Кроме Кеши…Посадили они попугая, значится, в клетку, а он устроил им театр одного актера. Да… Сначала, заорал: «Суки!» и выдрал себе из крыла огромный пук перьев вместе с кожей. Потом, с тем же кличем, стал производить следующий трюк. Циркач хренов…Со скорбным взором самоубийцы Кеша карабкался по боковым прутьям под потолок клетки, закатывал глаза, провозглашал: «Суки все!» и падал вниз, причём на спину. Дергая лапами. Чистый Андрей Миронов. Говорю тебе. Витька обалдел. Мало́й — вообще в шоке. Всё это повторялось до тех пор, пока они не сообразили, что у птички — протест против принудительной смены среды обитания. Понял? Тогда Кешу быстренько поместили в старую клетку. Хорошо, хоть не успели её выбросить. Восторгу не было границ. Он перетрогал клювом каждый прутик в клетке, с блаженным видом тёрся о них головой, а потом заорал: «Ура!» Вот так! Понял? А ты говоришь.

Дед Мотя со значением посмотрел на меня, будто спорю с ним. Хотел сказать, что вот, как раз, я то ничего и не говорю, но промолчал. Тем более, интерес вызвало другое.

— Матвей Егорыч, а кто такой Витька?

Рука деда Моти на секунду застыла, а потом снова принялась двигаться вверх-вниз.

— Да сын мой, Жорик.

В бок что-то сильно ударило. Я повернулся. Андрюха таращил глаза и качал головой из стороны в сторону. Походу, меня просят заткнуться.

Я удивленно поднял брови. Типа, что не так? Но братец снова затряс головой. Даже Федька выглянул из-за Переростка и посмотрел на меня так, будто я сейчас Леонида Ильича плохим словом назвал.

Странная история. Выходит, нельзя Матвея Егорыча про сына спрашивать. Так что ли?

— А расскажите что-нибудь ещё. Например, как Ваш друг… Помните, который боевой товарищ. Как он к Вам в гости приезжал. — Подал голос Отелло. Федька очевидно постарался сменить тему разговора.

Я вообще чувствовал себя дебил дебилом. Вроде, ничего страшного не сказал, а прям будто посреди двора нагадил.

Уже потом, когда мы закончили красить школу и явился Ефим Петрович, я узнал причину.

Участковый пришел под самый конец дня. Фасад школы блестел, как яйцо Фаберже. Кое-что, правда, оставалось внутри доделать, по мелочи. В первую очередь, собрать остатки мусора, вымыть дощатые полы, их мы тоже покрасили, ещё в начале своей каторги. Окна привести в порядок, опять же. Однако, по сравнению с проделанным объемом работы, это и правда — ерунда.

Если смотреть на картину в целом, Федька оказался прав. Общими силами, в восемь рук, все остальное было сделано полностью. Ефиму Петровичу придется либо придумать нам новое задание, либо сократить срок. Новое задание если затеемся, хрен уложимся до конца недели. А продлевать — нужно основание. Так что, удивительно, но Федор был недалек от истины в своих дневных размышлениях о близкой свободе. И это не могло не радовать.

Первым делом рвану в Воробьевку к отцу. Надо проверить, что там с ним. Обещание выполнить. Пацан сказал — пацан сделал. А я, как трепло, понаговорил Серёге и пропал. Он же не знает, чем тут занимаюсь.

Участковый с довольным видом, «цокая» языком, как лошадь копытами на параде, обошел здание вокруг, посмотрел, потрогал, даже понюхал. Хоть не лизнул, слава богу. А то видели мы, эффект от местной краски. Она, кстати, даже сохла очень долго.

Короче, походу, малярно-покрасочные работы подошли к концу.

— Эвоно как вы быстро. Не ожидал… Не ожидал… Месяц тут ничего с места не двигалось. Директор вечно жаловался, мол рабочих рук не хватает. Некому ремонт делать. Учителей-то, раз-два и обчелся. Новый наш математик заодно и физику, и химию, и даже труд преподавал. Сейчас, пока каникулы, в город уехал на какое-то там обучение. Остальные — бабы. Тоже не разбежишься. Зато сто́ило пригнать вас, считай, в полторы недели уложились. Как я раньше не додумался?

Участковый сосредоточенно наморщил лоб и задумчиво поглядел куда-то вдаль. Взгляд его не понравился нам всем. Было в нем что-то многообещающее. Но если я, Андрюха и Федька не рискнули высказаться, только загрустили, понимая, в голове Ефима Петровича идёт глубокий мыслительный процесс по подсчёту того, сколько ещё насущных вопросов он решил бы дармовой рабочей силой в нашем лице, то дед Мотя церемониться не стал.

— Ты мне это брось! — Тут же среагировал он. И даже снял кепку, вытер ею потное, грязное лицо, а потом той же кепкой махнул перед носом участкового. Сегодня работал и он. Причем, в полную силу. Видимо, делать это исключение правилом дед Мотя точно не собирался.

— Чего? Я просто задумался. — Ефим Петрович изобразил брови «домиком».

Как в том анекдоте, когда муж сурово хмурится и спрашивает: «Где деньги?». А жена — удивлённо говорит: «Какие деньги?». Вот точно так же смотрелись дед и участковый в эту минуту.

— А то я тебя, Ефим, не знаю. Уже соображаешь, куда нас ещё впихнуть. Ты давай, делай скидку на чистосердечное раскаяние. Вида́л, как старались! Не́чего! Понял? А то сейчас начнется. Того же Николаича спроси, так он на год вперед дело́в разыщет.

— Ладно, ладно… — Участковый похлопал деда Мотю по плечу. — Молодцы! Собирайтесь. Можно и отдохнуть теперь. Андрей, а куда родители твои уехали? Я чего-то не понял?

— Да не знаю. — Переросток пожал плечами. — Батя сказал, дела срочные. И сам отпросился с завода, и мамку отпросил.

— Дела… Я утром в Воробьевке их видел. Они ждали кого-то. Сказали, мол, машина должна приехать за ними. Это что ж за дела, интересно? А? Наши люди в булочную… Дальше помнишь?

— Помню. Не дурак. — Братец насупился. — Но мне батя не отчитывался. Я, Ефим Петрович, не дожил ещё до того момента, когда родители разрешения спрашивают.

— И не доживешь уже. — Матвей Егорыч, собирающий рядом с Андрюхой кисти и валики в пустое ведро, толкнул братца локтем. — Ежели дураком к таким годам остался, так надёжи мало.

— Матвей! Что ж ты парней все время поддеваешь?

Как интересно выразился Ефим Петрович. Поддеваешь… Я бы сказал, что дед Мотя нас кошмарит, поддрачивает, глумится, имеет мозг. А он «поддеваешь»… Дипломат, блин. Мент, что с него взять?

— Ясно… — Участковый почесал затылок, — Да я так. Ради интереса. Любопытно стало, что за дела могут быть у Виктора.

— Ага. Любопытно … — Засмеялся Матвей Егорыч. — Тебе аж дурно, что ты в родном селе о чем-то не в курсе.

Я, кстати, тоже задумался. На самом деле, куда это дядьку понесло? Сказать бы, семейные дела, так у нас-то, вроде, и родни больше нет. Хотя, раз взял с собой Настю, может, ее родственников касается? Я про тетку вообще ни черта не знаю. Наверное, приличные люди ее родные, если их не видно, не слышно. Это моя мамочка наследила, хрен отмоешь.

Однако, мысль, куда уехали Виктор и Настя, как-то быстро выветрилась из моей головы. Я про неё тут же забыл. Просто Ефим Петрович с сожалением в голосе сообщил, срок нашей ссылки окончен. Типа, мы — молодцы и он готов пойти на послабления. Особенно, если все выводы о плохом поведении в процессе покраски школы были тоже сделаны в правильную сторону.

От радости, что больше не придется испытывать все прелести рабочего процесса, я больше ни о чем в тот момент не думал.

Зато, когда мы уже двигались с Андрюхой к дому, распрощавшись с Матвеем Егорычем и участковым, вспомнил о реакции Переростка на вопрос, который задал деду днём.

— Слушай, а что это за кривляния были? Когда про сына Егорыч рассказывал? Ты дёргался, будто тебя током шибает.

— Эх… да больная это тема для него. — Братец «цикнул» и сплюнул в сторону.

— О, блин… Умер, что ли? — Стало как-то неудобно. Конечно, о семье деда Моти ничего не знаю, но все равно разбередил такую глубокую рану.

— Кто? — Андрюха бестолково вытаращился на меня.

— Сын. Или там ещё кто-то? В принципе варианта два. Либо сын, либо дочь. Виктором девку вряд ли бы назвали. Несмотря на неординарный характер Матвея Егорыча.

— Типун тебе на язык. Нет. Не умер. Хотя… Может, оно и лучше было бы… — Переросток снова «цикнул» и снова плюнул.

— Да е-мое… Что ты, как верблюд. Харкаешь. Хорош! Бесит аж. Что случилось-то?

— Да краски этой надышался. Или на язык попала. Когда дед Мотя валиком размахивал. Весь день во рту, будто кошки насрали.

— Андрюх… Очень переживательная история, но я, вообще-то, имел ввиду, что случилось с сыном Матвея Егорыча?

— А-а-а-а-а-а… Так ты ж говоришь непонятно. Инженер он у него. Был. Вернее, и сейчас есть. Наверное… Не скажу точно, чего именно инженер, но, вроде, очень серьезный специалист. Сложилась какая-то рабочая командировка за границу и Виктор попросил политического убежища у англичан. В Лондон его страна отправила, доверие оказала, а он… Ну, в общем, предатель. Жена и сын потом тоже ухитрились выехать. Подробностей особо никто в деревне не знает. Матвей Егорыч на эту тему вообще не разговаривает. Это — странное сегодня случилось, что он случай из их прошлого рассказал. Вообще вспомнил о сыне. Лет пять не вспоминал. Понял? Отказался дед Мотя от Виктора. Сказал, мол, предателей в его роду отродясь не бывало. Так что, ты больше не спрашивай. Даже если сам Матвей Егорыч на эту тему заговорит. Понял?

— Да понял, понял… Слушай…Прям отказался? Вообще? Сын же. Как так-то?

— Ну, да. Когда стало известно, сразу отказался. Матвея Егорыча в райцентр вызывали. Точнее, приехали даже на машине. Такие люди… Мужики в костюмах… Странные. Рожи какие-то серые. Ничего примечательного. В толпе увидишь, внимания не обратишь. Ну, и потом, когда дед вернулся, Зинаида Стефановна криком кричала. Соседи отпаивали лекарствами. Думали, сляжет вконец. Фельдшер прибежал, укол ей делал какой-то. А дед Мотя смотрел, смотрел на всю суету, а потом кулаком по столу долбанул. Встал, посмотрел на нее и говорит: «Сын твой, Зина, умер. Вот сейчас, сию секунду умер. Чтоб имени его в этом доме не вспоминала. Нет больше Виктора.» И все. Вышел. Мы его три дня не видели. Вроде, на станции у кума самогонку пил. Так говорят. И все. А ты понимаешь, в чем дело… Внук ведь их единственный тоже, получается, там. То есть, по логике Матвея Егорыча, сразу двоих он похоронил в тот день…Так что не надо, Жорик. Правда. Дед Мотя уважаемый человек. Несмотря на всю его показную дурь, отличный мужик. Умный. Ветеран. Ты представь, он кровь проливал, а тут такое…

— Да я понял. Не знал же. Чего заладил?

За разговорами мы не заметили, как оказались у дядькиного дома.

Едва открыл калитку, сразу ёкнуло сердце. Хотя, пока ещё не понимал в чем причина. Ее, эту причину сердечного волнения, увидел только, когда мы прошли дальше, к летнему столу. Видимо, сработал инстинкт. Подобное случается, если рядом притаилась смертельная опасность. Картина маслом, как говорил один киношный персонаж. Вот в данную секунду так оно и было. Картина маслом…

Я даже протер глаза. Не в переносном смысле. Реально протер. Обеими руками. Тщательно. Зажмурился, в надежде, что мне мерещится. Не помогло.

На столе стоял самовар. Я даже не знал, что он вообще в этом доме существует. Рядом — тарелочки с печеньем и конфетами. Чашки, само собой, тоже были. Причем, не те, из которых мы пьем обычно. Нет. Красивые, аккуратные, предназначенные для дорогих гостей.

Но не это меня повергло в шок. Что я, самоваров не видел? На картинке, имею ввиду. И в кино. И в интернете. Короче, дело было не в самоваре.

За столом, по-семейному, расположились Виктор, Настя, Светланочка Сергеевна и наш с Жориком младший брат. Тот самый Семён, который перед отъездом из Москвы дразнил меня ослом. Возле колодца стояла недовольная Машка. Сестрица, видимо, вступила в конфронтацию. Она всем своим видом демонстрировала осуждение. Уж не знаю, кому именно, родителям или госпоже Милославской. Однако, стало даже как-то приятно, что Машка с правильной стороны фронта.

При нашем с Андрюхой появлении, родственники замолчали, уставившись в мою сторону.

— Едрит твою налево… — Вырвалось у Переростка.

В принципе, я был полностью с ним согласен.

— Жорик… — Светланочка Сергеевна вскочила на ноги и бросилась ко мне, планируя упасть в мои крепкие сыновьи объятия.

В глазах — слезы, в голосе — дрожь. Дежавю… Отвечаю. Только недавно она демонстрировала столь же сильные чувства. Разговор по итогу закончился совсем в других эмоциях. Зачем опять этот цирк? А главное, для кого? Она же в курсе, я знаю, что за опасная гадина передо мной.

В этот раз я не стал ничего изображать или притворяться. Вообще не видел в этом смысла.

Сделал шаг назад и выставил одну руку, чтоб маман притормозила. А то раскочегарилась, как паровоз. Намек с моей стороны был конкретный. Типа, благодарю, но оставьте свои показные материнские чувства для лохов. Сорян, себя лохом точно не считаю.

Госпожа Милославская споткнулась и замерла, растерянно переводя взгляд с меня на Переростка и обратно. Вот если бы не знал о ее настоящей сущности, даже поверил бы этим прекрасным глазам, которые наполнились слезами обиды. Актриса, ешкин ты кот.

— Это что за прикол?

Мой вопрос предназначался конкретно дядьке. На мамочку я даже не смотрел.

— Жорик… — Виктор как-то смущённо прятал глаза и нервно теребил в руке ложку.

Реально теребил. Она аж прогнулась в двух местах. Видеть дядьку в подобном состоянии было непривычно.

— Что, Жорик? Что, Жорик? Я двадцать один год Жорик! Дядь Вить, Вы чего? Это же мать моя. Светка. Ваша сестра. Та самая, которая Вас подставила. Уж не знаю, как, но точно уверен, по полной программе. Вы же ее совсем недавно видеть не хотели в своем доме. Тёть Насть…А Вы? Что происходит?

— Жорик…Мы все знаем… — ласковым голосом заявила Анастасия.

Она поднялась, обошла Светланочку Сергеевну, монументом застывшую посреди двора, приблизилась ко мне и положила руку на плечо. При этом взгляд у нее был такой… Подозрительный… У меня прямо во всех местах засвербило от нехорошего предчувствия.

— Так… круто…А что знаете? Если не секрет, конечно. Тоже хотел бы пополнить общество просвещенных.

Меня просто колбасило от злости. По всей ситуации, которая имелась на данный момент перед глазами, я точно понимал, госпожа Милославская замутила очередную херню. Причем херню, которая выйдет боком именно мне. Вот она и притихла на время. Соображала, как побольнее ужалить.

— Понимаешь, твоя мать…Да, Света не самый желанный гость в нашем доме. Но…Мы очень полюбили тебя, Жорик. Именно тебя. Ты стал частью нашей семьи …

Светланочка Сергеевна жалобно хрюкнула и провела пальчиками, утирая слезу. Вот сука…Нет, она несомненно достойна восхищения. Если оценить высоту планки уровня ее сучности. Как они с Виктором могут быть родственниками? Хоть и двоюродными. Там ведь вообще не рядом! Дядька, нормальный, честный мужик. Грубоватый, в чем-то жёсткий, но порядочный. Эта же… Реально змея.

— Пойми, мы пошли на это только ради тебя. Ради твоего блага. Светлана…она приехала несколько дней назад к Виктору на работу. Все ему рассказала. Мы сначала не поверили. Поэтому сегодня она возила нас в Москву. Да. Мы встретились с твоим врачём. Он все нам объяснил подробно. Особенно то, как важно тебе сейчас находиться в кругу близких. И что лучше всего, если мама и брат тоже будут рядом. Только по столь важной причине мы согласились.

В этот момент мне стало совсем дурно. К какому, на хрен, врачу?! Приблизительно, я начал понимать, куда идёт весь разговор. И такое понимание меня не радовало совсем.

— Подождите… Согласились, на что?

— Жорик… — Дядька тоже выбрался из-за стола и направился в мою сторону. Он мялся, краснел, тяжело вздыхал. Это пугало ещё больше.

Теперь они с Настей оба смотрели на меня, будто я — раненный, подбитый олень, который с минуты на минуту сдохнет. Олень…Подходящее сравнение. Реально олень. Подумал, что Милославская испугается и притихнет. Ага! Щаз!

— Мы с Анастасией решили пойти на встречу твоей матери. Она и Семён проведут с тобой столько времени, сколько понадобиться. Для терапии. Я сначала подумал, Светка врёт. Есть за ней такой грешок. Но ты же — родной сын Светке. Не совсем же она… Поэтому и согласился на предложение убедиться лично. Ты извини, что сразу не сказали. Нужно было знать наверняка. Просто были случаи, когда Светка вела себя… непорядочно.

— Да в чем убедиться то? Не пойму, про что вообще вы говорите!

— Ну… про этого парня… Которого ты покалечил. Про твои приступы агрессии и злости. Про психологическую травму… Про настоящую причину, по которой тебя отправили к нам. — Ответила вместо мужа Настя.

Словосочетание «психологическая травма» в исполнении тетки звучало как «шизофрения». Отвечаю.

Я чуть не засмеялся вслух. Это было нервное. В реальности, конечно, ни черта не весело. Мне только Светланочки Сергеевны сейчас под боком не хватает. Для полной глубины задницы.

Ну, госпожа Милославская …Ну, красава…Вот оно, значит, как.

Получив от меня информацию, что слишком многое из тайного стало явным, она, походу, отправилась в Москву, дабы переварить все это. А потом придумала такой план. Оставлять меня наедине с опасными сведениями госпожа Милославская побоялась. Мало ли, что и кому я расскажу.

Виктор никогда бы не разрешил ей жить в своем доме. Настя — тем более. Поэтому Светланочка Сергеевна выставила собственного сына психом с какими-то проблемами в башке. Врача, так понимаю, тоже намутила она. Врач, соответственно, рассказал дядьке про заскоки племянника и велел помочь в объединении семьи, которое является частью лечения. Почему доктор, по моему мнению, участвовал в заговоре? Почему я вообще думаю, что это — заговор? Да потому что я, блин, в теле Жорика. Это сложно объяснить, даже самому себе, но за все время ни разу не мелькнуло мысли, будто с ним что-то было не так. Не ощущал я этого. Даже те случаи, которые происходили, например, наша драка с Андрюхой, это мои эмоции. Мои! Дениса Никонова. Милославский, на самом деле, больше был избалованным маменькиным сынком. Охреневшим, да. Возомнившим себя черт знает кем, однозначно. Но Жорик не псих. Уверен в этом на сто процентов. Я словно очень, очень, отдаленно чувствую его натуру. Так, что ли, можно сказать.

Просто во многом мы совпали. Я тоже далеко не пионер, не одуванчик. Был, по крайней мере, на момент нашего с ним объединения. Однако… Покалечить Жорик никого не мог. При том, что многие черты характера у нас с ним схожи, он — трус. Стремно данный факт признавать, но так и есть. Понял это в те моменты, когда была велика вероятность мордобоя. Мое сознание привычно требовало крови и доказать, кто тут главный, а Милославский, будто где-то на самом краю восприятия, пытался этого избежать. И сейчас мне рассказывают про какого-то типа́, искалеченного Жориком? Про приступы агрессии? Даже не смешно.

— Дядь Вить… — Я хотел сказать все это Виктору, честно и откровенно.

Не про Дениса Никонова, конечно. А то вообще за сумасшедшего примут. Тогда точно хрен отмажешься от психушки. Про мамочкину хитрожопость хотел ему пояснить. Про то, что все это она специально устроила ради возможности жить в его доме некоторое время. Уж не знаю, в чем главная фишка ее плана. Почему ей нужно находиться рядом. Но смысл в таком поведении точно есть. Ещё вон братика притащила.

— Не надо, Жорик… — Дядька шагнул ближе и крепко меня обнял. — Это ради твоего блага. Побудете вместе. Здесь именно. На природе, на свежем воздухе. Врач сказал, должно пойти на пользу. Это доктор посоветовал отправить тебя сюда, к корням, к родной земле. Ты, конечно, всю жизнь провел в Москве, но кровь не водица… И видишь, за время, пока здесь, ни одного срыва. Ты прости, Жорик…Я же не знал. С ремнем за тобой…

Виктор несколько раз хлопнул меня по спине, а потом, наконец, ослабил свою медвежью хватку и отодвинулся. Рядом сопела носом тетка. Походу, она собиралась заплакать. Твою мать…

— Да, Жорик…Все для твоего блага. Погостит у нас Светка. Ничего страшного. Потерпим. Главное, чтоб с пользой. — Настя, не выдержав, зарыдала и бросилась мне на шею.

Ну, все. Мандец. Обработала их мамаша полностью. Хрен они теперь поверят, будто это ее выдумка и она их просто-напросто использовала. Сейчас точно бесполезно говорить. Ничего не изменю в ситуации. Начну упираться, только подтвержу слова Милославской и этого ублюдочного доктора. Покажу, как раз, агрессию. Нет. Надо успокоиться. Выждать.

— Ну, ладно… — Я в ответ тоже обнял тётку, попутно осторожно отцепив ее руки от своей шеи, пока не задушила в порыве эмоций.

Чего рыдать-то? Даже интересно, каких ужасов им нарассказывали Светланочка Сергеевна и добрый доктор Айболит?

— Отлично. Давайте пить чай. — Радостно сообщил Виктор.

Ему явно полегчало. Подобные душевные разговоры дядьку сильно нервировали. Не особо он склонен к столь откровенному выражению эмоций.

Виктор снова неуклюже хлопнул меня по плечу, а затем пошел обратно к столу. Тетка, всхлипывая, засеменила следом. Светланочка Сергеевна тоже прекратила изображать статую. Хотя, перед тем, как она развернулась и двинулась в сторону семейного междусобойчика, я успел заметить ее насмешливый взгляд. Вот сука…Реально позавидуешь тому, насколько циничной она может быть. И это при том, что Милославская понятия не имеет, сыночка давным-давно нет. Осталась только его оболочка. Интересно, если бы она узнала об этом, как долго бы я прожил? Чисто технически, да, Жорик ее ребенок. Но по факту, я ей — чужой, посторонний человек.

— Вот сейчас ни хрена не понял … — Тихо выдал Переросток, который стоял рядом. Братец пребывал в состоянии полного офигевания. — Батя с мамкой с ума сошли?

— Не ссы. Позже объясню. Спать на сеновал пойдем. Переговорить требуется. Пока просто молчи, Андрюх. Пей, вон, чай.

И это не было пустыми словами. Хрен его знает, что мутит наша с Жориком маман. Ясно понимаю лишь одно, выйдет из этого полное дерьмо. Для меня, естественно. Значит, соратники в этой борьбе нужны, кровь из носа. На дядьку и тётку пока никакой надежды. Обработали их нормально. А дальше, посмотрим. Но сейчас, в эту именно минуту, рассчитывать могу лишь на Андрюху и Машку. Сестрица, кстати, удивила. Серьезно. Она глазами готова госпожу Милославскую разорвать. Почему-то, несмотря на юный возраст, не повелась на мамочкины игры. Машка сейчас в моих глазах выросла на две головы. Вот тебе и хохотунья-веселушка. А шарит больше некоторых.

Родственники расселись обратно и теперь ждали нас с братцем. Пришлось топать к столу. С одной стороны расположились Виктор, госпожа Милославская и Настя. С другой — Семён.

— Двинься! — Я пхнул младшенького в бок.

Тот недовольно фыркнул, но послушался. Хотя, в отличие от маман, у Семена на лице были написаны искренние, настоящие чувства. Если вспомнить мою первую реакцию на деревню, вполне понимаю, пацана сейчас конкретно колбасит. Он жил в Москве, в шикарных условиях, а тут — Зеленухи. Но, походу, Светланочке Сергеевне, для достоверности, нужен был и второй сын. Вот, типа, вся семья старается помочь придурошному Жорику. Ну, ну…

— Ох ты ж мляха растудыт…

На фоне коллективной драмы, никто не заметил, как открылась калитка и во дворе обозначилась Ольга Ивановна.

— А я думала, показалось. Когда машина приехала. Нет, не показалось. — Соседка подошла ближе, сложила руки на груди и уставилась на Милославскую.

— Ты чего приперлась? А? Звал кто?

— И я Вам рада, Ольга Ивановна… — Светланочка Сергеевна мило улыбнулась.

— Ты не манди! Ясно? Рада она! От твоей радости у меня гастрит открылся. Зачем приперлась, спрашиваю? Виктор! Что за дела? Ты почему эту змеюку в дом пустил. За стол посадил. Потчуешь.

Я посмотрел на соседку с уважением. В некотором роде, в этот момент даже ее полюбил всей душой. Хоть кто-то говорит правду.

— Ольга… давай отойдем. — Настя опять вылезла из-за стола и потянула соседку за собой к дальнему углу двора. Чаепитие явно не задалось.

Тетке так и пришлось толкать Ольгу Ивановну вперёд, потом что та упорно таращилась на госпожу Милославскую, постоянно оглядываясь в ее сторону. Пенсионерка, с которой у меня было столько стычек, которая издевалась над городским пацаном, сейчас оказалась наиближайшим товарищем и соратником. Она всем своим видом демонстрировала презрение к Светланочке Сергеевне. Да уж…Мамочка умеет оставить о себе незабываемые воспоминания. Ее тут лет двадцать на было. Последний приезд не считаю. Милославская появилась на час и исчезла. И при этом, вон какая реакция.

— Кто?! Жорик? Да он здоровее вас всех вместе взятых! — Донеслось через две минуты из угла, где тетка что-то втолковывала соседке.

Причем, Настя реально объясняла ситуацию. Видимо, факт присутствия Светланочки Сергеевны в Зеленухах вообще и в доме Виктора в частности, был настолько возмутительным для местных, что просто сказать «не ваше дело» тетка не могла.

— М-м-м-м… Ну, ну… Ладно. Я тоже с вами чаю попью. — Гаркнула вдруг соседка на весь двор, прерывая Настю. — А вот эту херню ты потом Мотиному Борьке расскажешь. Хотя, и козел в нее вряд ли поверит.

— Просто у тебя предвзятое отношение к Светке. У меня тоже. Она плохую память о себе оставила. Но пойми, это ради Жорика… — Настя пыталась успокоить Ольгу Ивановну и косилась в нашу сторону с выражением вины на лице. Типа, мне бы этого лучше не слышать.

Тем более, за столом все сидели молча, с интересом наблюдая ход переговоров. Один только Семён забил на весь этот цирк. Поняв, что окружающая действительность точно не кошмарный сон, и к ней надо привыкать, он осторожно, двумя пальцами взял чашку с чаем, ухватил горсть печенья, сунул его в рот, а затем принялся с громким хрустом пережёвывать.

Ольга Ивановна фыркнула, демонстративно выдернула руку, за которую ее придерживала тетка, и строевым шагом протопала к столу. Плюхнулась на скамейку, как раз напротив Милославской. Маман продолжала улыбаться, но уже с меньшим задором. А вот я любил соседку все сильнее. Поддержка пришла, откуда не ждал.

— Значит так… Тебе здесь не рады, ты это знаешь. Прежде чем уехать, перед всеми успела обосраться. Что уж там у вас с Виктором вышло — тайна за семью печатями. Но я знала его родителей. Видела Витьку, когда он с голым писюном по двору цыплят гонял. И тебя тоже. С голой жопой видела. Поэтому знаю обоих, как облупленных. Ради Жорика? Хорошо. Но имей в виду. Если приехала опять гадить, я тебе ноги сломаю, подол на голове завяжу и юлой пущу по полю…

Семён подавился и закашлялся. Ясное дело. Думаю, он никогда прежде не слышал, чтоб с госпожой Милославской кто-то так говорил. Я со всей дури двинул младшенькому по спине.

— И ещё… — Ольга Ивановна взяла пустую чашку, заварник, налила темную ароматную жидкость, поднесла к кранику самовара, открыла его, налила кипяток.

Все это время Светланочка Сергеевна не сводила глаз с рук соседки. Будто ожидала, что сейчас содержимое чашки полетит в нее.

— Виктор тебя принял. Но Зеленухи… Они могут и не принять.

Я в этот момент шлёпал Семена по спине, потому как, тот печенье поглотил, но все равно покашливал. Последний удар вышел особ сильным. Со стороны смотрелось, будто Жорик решил младшего брата просто угробить, пользуясь случаем. А все из-за слов Ольги Ивановны. Они звучали как отличный план!

Госпожа Милославская считает себя очень хитрой. Такую схему проработала. Но… Зеленухи — особое место. И если кто сможет вынудить маман уехать обратно в Москву, то только эта деревня с ее психованными обитателями. Светланочка Сергеевна, конечно, тут родилась. Не вопрос. Но за столько лет, скорее всего, воспоминания стёрлись. Ничего. Я их освежу.

Ночь на сеновале выдалась жаркой. Звучит многозначительно, но в реальности, просто Андрюха мою ситуацию принял близко к сердцу.

Он, из-за бурлящих в его простой, открытой, деревенской душе эмоций, периодически вскакивал на ноги, забывая, где мы находимся. Дело в том, что выглядел сеновал, как теремок, только пошире и побольше, а спали мы наверху, под крышей. Каждый раз братец об эту крышу и бился головой. Матерился, потом снова укладывался. Было реальное опасение, Переросток пробьет либо деревянное перекрытие, либо свою башку. Хотя, в андрюхину башку, кстати, я верил гораздо сильнее.

Естественно, рассказал ему только то, что мог рассказать. Сильно «причесанную» версию. Особое место в повествовании было отведено Светланочке Сергеевне.

Озвученную Андрюхе историю оформил следующим образом. Мать, которая лучше бы мне матерью и не была,(в этом месте Переросток с пониманием кивал головой, активно поддакивая), сотворила много лет назад плохое дело. Практически — преступление. Очень обтекаемо, не называя имён, я передал Андрюхе суть. Мол, у отца появилась пассия, которая забеременела и родила. Вот маман ее по неосторожности отправила в праотцам. Потом, пользуясь положением, обстряпала все, как несчастный случай, а мальчика, условно говоря, практически моего брата, засунула в приемную семью, которая отбыла на дальний, очень дальний север. В принципе, все именно так и произошло. Не соврал. Умолчал лишь о том, что этот мальчик сейчас живёт в Воробьевке. И, само собой, о том, что в перспективе он должен жениться на Андрюхиной Алке, потом, спустя много лет, родить меня. А вообще, если что, сами мы не местные. И даже не Жорик, а вообще Денис. Короче, все вот эти фантастические завороты вселенной остались при мне. Естественно, ни о чем подобном братцу даже не заикался.

— Ох ты ж… Как назвать то… Блин! — Выдал в итоге Переросток. Похоже слово, часто мной используемое, прилепились и к нему. — Жорик, как ты узнал? Это ведь… Представить не могу, что было бы, выясни я такое про батю. Или мамку…

— Узнал. Случайно. Поэтому и сижу в Зеленухах. Испугалась она. Понимаешь? — Тут я, конечно, немного поменял ход событий. Ну, как немного… Совсем. В реальности было наоборот. Сначала — Зеленухи, а потом — горькая правда о маман.

— Отец что говорит?

— Какой? — задумавшись о Серёге, я не сразу понял суть вопроса. Что там Серёга может говорить? Он не знает ни черта и выглядит, как стопроцентный колхозный лох.

— Да твой же. Этот… Аристарх… Отчество не помню.

— Николаевич он… Вроде… Не знаю. В том-то и дело. Есть подозрение, отец не совсем в курсе событий. Думаю, мать вывернула трагедию так, как ей было удобно. Очень сомневаюсь, будто рассказала всю правду, с деталями, и батя такой, да нормально, Светка. Давай, мочи ещё. Потому и боится она. Опасается, сунусь к отцу с подробностями. Они уж точно не Ромео и Джульетта. Вряд ли отец решит в этом случае массово самоубиться ради спасения чести и репутации. Вот маман спровадить подальше, это вполне может быть. А то и развестись.

— Черт… Так. А зачем сюда приехала? Тебя убрала с глаз, понятно. И то, до осени. Потом как объяснять, почему ты в деревне сидишь и обратно не возвращаешься? Думала, успокоишься?

Что меня ужасно радовало, Андрюха даже на секунду не усомнился в моих словах. Он сразу, без оговорок, поверил в то, что я говорю правду, и левый, придуманный маман вместе с продажным мозгоправом, диагноз, действительно лишь попытка прижать меня сильнее к ногтю.

— Не знаю. И от этого нервничаю. То, что явилась неспроста, это факт. Конченая тетка… Ты не смотри на ее кукольное личико и образ избалованной домохозяйки. Там, блин, внутри обитает маленький Ганнибал Лектор. Псих и маньяк.

Переросток тяжело вздохнул. В его голове сложно укладывалось, что к родителям можно относится вот так. Там крепко сидела вбитая намертво мысль, родителей надо уважать. Но при этом, слушая мой рассказ, он и поспорить не мог. Понимал, Павлик Морозов когда-то был не так уж неправ. Да, родили. Да, воспитали. Но что делать, если подобная грязь вскрывается?

— Ладно. Что думаешь предпринять? — Братец выглядел, как член мафиозного клана, который ждёт решения от крестного отца. Будем врага закатывать в цемент или пусть ещё небо коптит?

— Не знаю, Андрюх…Пока четкого плана нет. Есть лишь понимание, госпожа Милославская что-то затевает.

Переросток поморщился от моей «госпожи» но промолчал. Видимо, честь и совесть, взрощенные сначала пионерией, а потом усиленные комсомолом, побеждали в нем деревенские устои. Как говорил мужик в одном старом, любимом родным отцом фильме: «Вор должен сидеть в тюрьме». Убийца тоже. Пусть Светланочка Сергеевна не выстрелила в жертву, не вонзила нож. Тем не менее, она была виновата. Это факт. Я так считаю. А наказания не понесла. Более того, продолжила подстраивать ситуацию под свои интересы.

— Слушай, Жорик… А кто такой этот Ганнибал Лектор?

Я с сочувствием посмотрел на братца. Думаю, с такими героями современного кинематографа ему знакомиться рано. У них тут любовь, голуби и светлое будущее на подходе.

— Да так. Забей. Один очень плохой чувак, который буквально готов был сожрать всех, кто рядом.

Короче, по итогу, наше бурное обсуждение особого результата не принесло. Кроме понимания, Андрюха на моей стороне. А это, между прочим, значило ничуть не меньше четкого плана действий. Даже, наверное, больше. Останься я вообще без поддержки, можно сразу с разбегу в пруд. Камешек прихватить потяжелее и нормально. Или валить в бега. Не знаешь, что лучше.

По итогу разговора, мы решили, следить за Светланочкой Сергеевной и держать ухо востро. С тем и улеглись благополучно спать.

Проснулся я от того, что меня кто-то усердно теребил за плечо, дергал за ухо и пытался зажимать одновременно и нос, и рот.

— Жорик! Жорик, проснись.

Открыл один глаз. На улице только светало, а рядом сидел лохматый и очень нервный Семён.

— Чего тебе надобно, старче? — Спросил я сквозь сон, а потом перевернулся на другой бок.

Мало ли, по какой причине пацана коротнуло с утра. Может, строит план побега? У самого такие же мысли были в первые дни. Может, решил, что маман с ее махинациями не так уж сильно ему дорога и гораздо приятнее остаться сиротой. Он ведь соображает, что будь Жорик психом на самом деле, спалился бы давно. А чего? Притопил ненормальную женщину по-тихому и adiós. Гены — страшная вещь. Милославские, как уже понятно, имеют тенденцию решать вопросы радикально.

— Жорик, где здесь туалет? Я умру сейчас… А дядьку боюсь. Злой он какой-то. Мать дрыхнет, без задних ног.

В голосе младшенького отчётливо звенели слезы. Ну, что за дела? Двенадцать лет, а он рыдает, что поссать негде. В деревне. Тут в сад вышел и ходи, удобряй, куда на душу ляжет. Даже если с уличным толчком не знаком. Вот что значит, избалованный блага́ми городской жизни пацан.

— Туалет…Ох, брат… Не все просто. Топай в сад, потом — в огород. Спустишься к пруду. Потом направо, по дорожке. Иди, пока не увидишь буквы «Эм» и «Жо». Понял?

— Чёт ты заливаешь… Как это, в доме нет туалета? У них только общественный, что ли? На все село?

— Сенька, погоди, привыкнешь. Тут, знаешь, не Москва. Думал, в сказку попал? Мамочке спасибо скажи. Кстати…

Я приподнял голову и уставился на младшенького уже в оба глаза.

— А чего она тебя-то притащила?

— Не знаю. Сказала, я, как брат, обязан поддержать. Чего тебя поддерживать, не понятно. Ладно. Побегу. В сад, в огород, вниз и направо. Понял…

Семён пополз к краю, где притулилась деревянная лестница, по которой он поднялся к нам с Переростком. Причем, не развернувшись, а как стоял, на коленях и на руках. Задом. Но очень шустро. Похоже, приперло его уже нормально.

Как только светловолосая голова исчезла из поля зрения, я закрыл глаза, собираясь ещё поспать. А то потом начнется, то одно, то другое. Хрен выспишься в деревне. Откуда у них столько бодрости? Поражаюсь. Встают чуть ли не с восходом солнца.

Однако, не успел задремать, как с улицы раздались громкие голоса, ругань и характерные подвывания. Последние, судя по знакомым интонациям, принадлежали младшенькому. Матернувшись, поднял руку и посмотрел на часы, которые снова красовались на моем запястье. Прошло меньше часа. Что опять могло случиться?

— Жорж!!!

Истеричный крик маман разнёсся по всему селу.

— Сейчас же иди сюда!

— Да етит твою налево… — Я поднялся, принял сидячее положение и прислушался.

Во дворе кто-то спорил. Андрюха рядом продолжал храпеть. Вот у человека железный организм. Позавидуешь. Если вдруг начнется конец света, Переросток его пропустит просто потому, что не заметит. Тупо будет дрыхнуть дальше.

— Жорж Аристархович Милославский! Немедленно иди сюда!

Я понял в этот момент, что, помимо мерзкого характера и подлой натуры, данная особа ещё обладает удивительным упрямством. Стало ясно, отстать от меня никто не планирует. Проще сразу отозваться и выяснить, что там происходит. Тогда есть шанс подремать ещё часок.

Поэтому я сполз с одеяла, на котором лежал, подобрался к лестнице, спустился вниз.

Во дворе и правда было до хренища народу. Дядька, уже собранный и ожидающий завтрак. Настя, Машка, сама Светланочка Сергеевна, в какой-то нелепой пижаме, украшенной перьями, будто на нее выпотрошили павлина, и злая тетка, которая держала крепко за плечо Семена. Вид у младшенького был… даже не знаю, какие лучше термины подойдут. Побитый, несчастный, униженный, зареваный. Короче, не пацан, а черти что.

Госпожа Милославская сильно нервничала, глядя на теткину руку, вцепившуюся в Семена, но вступать в бой за спасение сына, всё-таки сильно не торопилась. Понимала, тут и огрести можно. Люди простые, без изысков. Им, что Милославская, что Петрова, что Сидорова.

— Ну? — Я зевнул, потянулся, а потом принялся стряхивать соломинки, повисшие на одежде.

— Баранки гну! — Содержательно высказалась злая тетка, которая держала в заложниках Сеньку.

Лицо у нее, кстати, было знакомое. Кто-то из наших соседей.

— Дело нужное, наверное. — Согласился я. Спорить со злыми тётками себе дороже. — От меня что требуется? Яснее ситуация не стала. Если что, никуда не ходил, никого не видел, спал всю ночь, как убитый. Просто имейте в виду.

— Ну-ка, повтори. Что тебе сказал Георгий. — Велела Сеньке маман, при этом глядя на меня так, будто я стою в крови по колено, а в руках держу голову врага.

Учитывая, что врагом была сама госпожа Милославская, так понимаю, свою голову она, как раз, и представила. Во взгляде Светланочки Сергеевны плескалась почти ненависть. Удивительно крепкие между нами родственные связи. Именины сердца просто.

— Чего повторять? Жорка сказал, идти нужно в сад, потом в огород, потом вниз до пруда и направо. Там будут «Эм» и «Жо». Но их не было. Я не нашел. А в туалет хотелось так, что сил не было терпеть…

— Неужели? — Соседка со всей силы тряхнула Сеньку за плечо. — И поэтому ты встал на берегу и принялся мочиться в пруд? Где мои уточки плавают. А я иду такая, уток выпустила. Смотрю, стоит это чудо без штанов. В воду мне ссыт. Это где ж вас учат такому?

— Ты! — Маман ткнула в меня пальцем.

Ее распирало от злости. Того и гляди, рванет. Лицо перекосилось и покраснело. Очевидно, из двух сыновей, младшего она реально любит гораздо больше. Вон как растаращило женщину. Даже маска тупой куклы слетела.

— Ты издеваешься над ребенком! — Смогла, наконец, Светланочка Сергеевна сформулировать свою истеричную мысль.

Тетка, которая держала Семена, с большим сомнением уставилась на младшенького. Несмотря на свой юный возраст, ребенка Сенька точно мало напоминал. Там на полной скорости уже приближался период гормонального карнавала и вакханалии тестостерона. К тому же, на здоровье пацан явно не жаловался. Румянец — во всю щеку. Пахать на Сеньке можно.

— Слушай… — Я посмотрел прямо на младшенького. — Ну, вот ты дурак? Или что? Допускаю, не был в деревне. Вполне понятно. Сам офигел от всего увиденного. Но как можно было поверить в общественный туалет? С головой, оно нормально? Ладно я. Мне простительно…

— Почему так говоришь? Что значит, ладно ты? — Тут же вскинулась Светланочка Сергеевна.

Я мысленно надавал себе подзатыльников. Не иначе, как спросонья, не слежу за языком вообще. Честно говоря, имел ввиду, что мне, современному человеку, живущему на сорок лет вперёд, в семье очень большого чиновника, ни черта кроме своей богатой, очень богатой жизни не видевшему, было крайне удивительно наблюдать весь деревенский быт. У нас в 2023 уже, наверное, в провинции если и остались уличные толчки, то больше «на всякий случай». Надёжные они. Есть вода, нет воды, есть свет, нет света — ничего не меняется. Хоть апокалипсис случится. Выживут в этом случае, походу, тараканы и деревенские туалеты. Но Семён, блин… Он в другом времени рождён. Как повелся на мой прикол?

Хотя, если обратить внимание, как госпожу Милославскую в данный момент телепает, я так понимаю, младшенького вообще с детства в попку целовали. Золотой горшок следом носили.

Что интересно, чувствую сейчас внутри какое-то недовольство, обиду, ревность. И точно понимаю, это не мое. Мне на Сеньку и на Милославскую вообще плевать. Уж тем более, плевать, что маман от младшего брата буквально фанатеет. Соответственно, эмоции эти не мои. Остаточное явление настоящего Жорика, которого, наверное, сильно задевало, что Семена мать боготворит, а его … Ну хоть не утопила, как котенка, и на том спасибо.

Почему-то именно в эту секунду я понял, Жорик Милославский был очень сильно одинок. При жизни, естественно. Отцу вообще не до него. Мать плясала вокруг мужа, посвятив ему все свое время. А потом появился младшенький. С ним Светланочка Сергеевна вела себя совсем иначе.

— Ладно я? Да. А что такое? Псих же. Сама вчера тут разорялась перед Виктором с Настей. Так что, с меня спросу нет. Скажите спасибо, что под себя не хожу. Ясно? — Я в наглую уставился на маман.

— Он ведь твой брат! — Она выкрикнула эту фразу с интонацией трагизма и страдания.

— И что? Я пошутил. Ясно? Пошутил! А ты орёшь, будто убил его. Лучше бы тебя беспокоило, что этот идиот бегал по селу в поисках общественного толчка. Не забывай, из нас двоих, меня и Семена, диагноз, по твоему утверждению, только у одного… А тут такие новости.

— Да ладно… — соседская тетка, крепко держащая Сеньку, резко разжала пальцы и отдернула руку. Вроде даже немного попятилась. — Ещё один Милославский?! Нет! Да куда ж вас столько… Мы к первому только начали привыкать! То-то Светка разоралась. А я не поняла сразу, чего это она. И пацан фамилию то не назвал. Сказал, к Виктору приехал и все. А оно…вот что… Ох, грехи наши тяжкие… За что, Господи?

Соседка три раза перекрестилась, поплевала через плечо, потом нервно спросила у Насти, не могла бы та дать ей горсть соли. Прямо сейчас.

— Мне в туалет надо. — Выдал вдруг Семён.

— Ты издеваешься? — Поинтересовалась хозяйка уточек.

Виктор вообще махнул рукой и, сказав, что с этой бабьей суетой опоздает на работу, вышел со двора.

— Чего?! — Младшенький как-то подозрительно жался. Походу, не врёт.

— Да ты только что мне весь пруд зассал!

— И что? А у меня от переживаний началось расстройство желудка. Мне теперь … по-серьезному надо. — Резонно ответил пацан, потом шмыгнул носом и вытер его рукавом.

— Семён! — Светланочка Сергеевна аж побледнела. — Всего лишь сутки мы в деревне, а ты уже нахватался отвратительных привычек. Георгий! Срочно отведи его в… по назначению отведи. Понял? И только попробуй!

Госпожа Милославская показала мне кулак.

— Да ладно. Чего ты, мамуль. Пойдем, засранец. И заметь, пацан, это даже не образно.

— Георгий! — прилетело мне в спину.

Но я уже развернулся и шуровал мимо хозяйственных построек. Судя по топоту, который слышался сзади, Сенька тоже не стал задерживаться. Вот он сейчас охренеет, когда увидит, где ему предстоит совершать утренние процедуры очищения организма. Кстати, можно это использовать в своих интересах. Маман очевидно обожает младшенького. Если тому станет в Зеленухах совсем тяжко, она может отказаться от своих планов. Или хотя бы отложить их до осени.

— Вон. Видишь деревянное строение? Оно и есть. Иди.

Я отодвинулся в сторону, пропуская младшенького вперед. Тот, в свою очередь, увидев, на что указывает моя рука, сначала замер, потом повернулся и подозрительно прищурил глаза.

— Побожись! Оно вообще не похоже на туалет!

— Господи, пацан… Тебя держали в сказочном замке? Как спящую принцессу? Иди, говорю. Толчок это! Гадом буду.

Семён двинулся вперёд. Проходил он как раз мимо вишни, стоявшей прямо возле тропинки. На нижней ветке колыхалась огромная паутина. Видимо, второй край оторвало ветром, вряд ли это была задумка создателя полотна, прицепить его лишь с одной стороны. Теперь данное творение природы напоминало здоровенное паучье знамя, которое переливалось бликами из-за попадающих на него солнечных лучей. На паутине, что вполне логично, висел огромный паук. Здоровеный паук. Просто гигант. По-моему, таких называют «крестовиками». На спине я отчётливо видел рисунок, сильно похожий на крест. Выглядел он, конечно… Впечатляюще.

— Ничего себе, паучара…

— Где?! Где паучара?! — Взметался Семён.

В этот момент, мне кажется, он даже забыл, куда шел и зачем. Причем, взметавшись, младшенький закономерно в ту самую паутину и угодил. Прямо физиономией.

Я, конечно, могу ошибаться, но по поведению Семена Аристарховича, а точнее, по его истошному: «А-а-а-а-а-а!!!!» стало понятно следующее.

Во-первых, он вообще ни разу не юннат. Во-вторых, к паукам у него особое отношение. В третьих, это, без всяких преувеличений, самый страшный момент в жизни пацана. На радость от встречи с живой деревенской природой его прыжки, крики, истеричное требование «снять тварь немедленно!» были очень мало похожи.

Если бы мы сейчас стали свидетелем конца света, взрывов водородных бомб и падения метеорита, уверен, это не ужаснуло бы Семена в той же мере, как гребаный паук, у которого, наверное, у самого случился разрыв сердца.

Первые пару секунд я был просто в ступоре. Не ожидал такого. Младшенький сильно напоминал одержимого, в которого вселился злой дух Зеленух. Он орал, колотил себя в грудь, как та огромная обезьяна из фильма. Потом вообще предпринял отчаянную, дерзкую, но неудачную, попытку спасти себя.

Сенька собрался снять одежду. Однако, паук был родом из Зеленух. Он оказался не так прост и, видимо, решил идти до конца. Как только пацан схватил майку за горло, он, паук, перескочил на его пальцы. Семен, каким-то чудом почувствовав на коже маленькие лапки, рухнул на землю, стал кататься по ней, и, в конце концов, закатился под виноград в какие-то колючие кусты.

Именно в этот момент в сад выбежала маман с бешеными, круглыми глазами. Она ведь не знала, что стало причиной дикого крика ненаглядного чада. Следом за Милославской неслась соседская тетка, за тёткой — Настя, которая, в отличие от Виктора, сбежать на работу никак не могла и была вынуждена принимать участие в очередном дурдоме, организованном Милославскими. Это мы можем. Несомненно. Поставить всех и вся на уши.

— А чё это тут у вас происходит?

Раздался голос Андрюхи, который, хлопая сонными глазам, замер у калитки, с удивлением рассматривая толпу баб, меня и подвывающего из-под винограда Сеньку.

— Семён пойдет с тобой. Это не обсуждается!

Маман сидела на табуретке, с прямой спиной и гордо задранным подбородком. Как долбаная королева на троне. Одной рукой она держала блюдце, второй — чашку с кофе. От чашки шел умопомрачительный запах. Так понимаю, сырье госпожа Милославская притащила с собой. Что-то я за все время пребывания в Зеленухах, ни разу не видел у дядьки в доме кофейных зёрен. А кофе был только что сваренный, ароматный. Правда, если раньше это запах меня безумно обрадовал бы, обожаю вкусный кофе, сейчас он означал новый этап в моей и без того непростой жизни. В Зеленухах произошел дворцовый переворот. Власть захватили ухоженные, аккуратные ручки госпожи Милославской.

Сначала Светланочка Сергеевна совершенно беспардонным образом заняла для личного пользования комнату, которую, вообще-то, с первого дня выделили мне. Их, комнат, в принципе, в доме было не сильно много. Теперь, благодаря новой гостье, мы с Андрюхой по итогу семейного совета, оказались на улице. Условно говоря.

В моей спальне поселилась маман, Семена определили к Машке. Андрюха, который прежде обитал в одном помещении с сестрой, как и я, остался не у дел.

Настя заявила, что мы, настоящие мужики, обязаны считаться с женщинами и детьми, а делать это удобнее всего на сеновале. Я лично считаться ни с кем не хотел, тем более, женщины и дети были представлены семейством Милославских, но тетка с такой мольбой посмотрела мне в глаза, что сил спорить не нашлось.

С одной стороны, находиться в одном доме со Светланочкой Сергеевной я в глубине души даже опасался. И совершенно был не против оказаться, как можно дальше от нее. Мало ли. Вот так встанет ночью, положит подушку на лицо и все. Привет. Потом объявит, будто у старшего сына случился приступ шизофрении, он все сделал сам. Я вообще не знаю, что можно от этой дамочки ожидать. С другой стороны, сеновал… солома, пыль, трава, грязь. Переночевать там ради приватного разговора с братцем, куда ни шло. Но на постоянку… Ещё одна причина сделать так, чтоб маман быстрее свалила.

После того, как вытащили подвывающего Семена из кустов, Светланочка Сергеевна ощупала его со всех сторон, кинула в мою сторону очередной злой взгляд, а потом утащила пацана завтракать.

Настя, пользуясь передышкой, быстро сбежала на работу. Причем, с соседской злой тёткой они реально бежали. Наперегонки. Опасаясь, как бы ещё что-то не произошло.

Мы с Андрюхой отправились в летнюю кухню, приготовили себе яичницу, сбегали на пруд, и теперь собрались идти на тренировку.

Когда вышли во двор, там как раз восседала на своем деревенском троне маман. Семён переминался с ноги на ногу рядом и особой радости от того, что она отправляет его с черт знает куда, не демонстрировал.

— В смысле со мной? — Я замер рядом с Милославской после ее фразы про младшенького. Мой возмущенный взгляд мало ее задевал, если честно.

— В прямом. Что здесь непонятного? Семён идёт с тобой. Мы ведь приехали для того, чтоб семья стала ближе. Чтоб твоя болезнь… — Маман стрельнула глазами в сторону Андрюхи, — Перестала прогрессировать.

Ну, ясно. Очередной спектакль. Просто Светланочка Сергеевна не в курсе, что Переросток на моей стороне и знает правду. Частично.

Братец только открыл рот, собираясь, видимо, заявить о своей позиции, я тут же незаметно толкнул его в бок. Благо, стоял он рядом. Ни к чему Милославской эта информация. Пусть думает, будто всё у нее схвачено.

— Семён будет мне мешать. Я вообще-то планирую заниматься важным делом.

— Правда? Это куда ж ты собрался? Что за дела, где младший брат может оказаться помехой?

Маман поднесла чашку к губам, сделала глоток и зажмурилась от удовольствия. Эх…У меня аж слюна побежала. Но виду не показал. Как там в старой песне поется? Врагу не читается наш гордый Варяг… Особенно за порцию кофе…

— Хоть какая-то радость в сегодняшнем утре… — Протянула Милославская.

Фраза ее, естественно, предназначалась ароматному напитку.

— Ну, хорошо. Идём, — Я кивнул младшенькому на калитку. Выбора нет. Маман не отстанет. Или, что ещё хуже, попрется с нами сама. Лучше уж пацан.

— На кой черт он нам? — Тихо поинтересовался Андрюха, когда мы вышли со двора.

— Погоди. Есть план… — Успокоил я братца.

План действительно имелся.

Когда до школы оставалось всего-ничего, приступил к его реализации. Ясное дело, мне Семён сто лет рядом не нужен. Тем более, и дураку понятно, в этом кроется смысл его присутствия в деревне. Маман здраво рассудила, что сама ходить за мной, подглядывать не сможет. Это странно бы выглядело. А вот Сенька — оптимальный вариант. Хренушки! Нашли дурака.

— Ой… слушай…К председателю забыл заскочить. Помнишь, собирались? Надо Наташке сказать, чтоб она эмблемы на правую сторону пришила…

Андрюха посмотрел на меня, как на идиота. Он точно знал, что никуда мы не собирались, а эмблемы пришиты уже неделю назад. А ещё Переросток однозначно понимал, что, судя по времени, девчонка уже должна быть в школьном саду вместе с остальными чирлидершами.

— Ты чего, Жорик…

— Надо, говорю. — Осек я братца, — Семён… Видишь вон зелёные ворота? Забеги во двор. Это дом председателя. Самого Николаича, скорее всего, нет. Найдешь там Наташку. Дочку его. Вот ей передашь про эмблемы.

— А ты чего сам? — В голосе младшенького звучало сомнение. Видимо, доверия между родными братьями нет.

— А мы вон пока с Андрюхой… — Я покрутил головой, соображая, — А мы вон тёте поможем.

От колодца, который стоял неподалёку, шла одна из деревенских баб. В каждой руке она держала по ведру. Не знаю, почему, но колодцы в Зеленухах были определенным шиком. Не у каждого вода имелась во дворе, как у дядьки. Ольга Ивановна, например, ходила к нам. Вот и эта тетка, походу, набрала воды для себя, а теперь двигалась в сторону дома.

— Зачем ей помогать? — Поинтересовался Семён.

— Ты дурак? Здесь так принято. Идёт женщина, несёт тяжёлые ведра. Нужно все бросить и помочь. Уважение! Ох, ты и тормоз… Нет, ну хочешь, к председателю я сбегаю, а вы с Андрюхой тогда…

— Не хочу! — Младшенький, как оказалось, был далёк не только от юннатов, но и от Тимуровцев. — Вы это… помогайте… Чего сказать? Эмблемы направо?

— Ага. Идём, Андрюх.

Я развернулся и широким шагом направился к тетке с ведрами. Переросток, слава богу молча, топал следом. Хотя, судя по выражению лица, вопросы у него имелись. Ну, ничего. Минут через пять и до Андрюхи дойдет. Среднее время обработки информации.

— Что ты задумал, Жорик? — Тихо поинтересовался братец.

— Да все отлично. Председатель сто процентов уже в сельсовете. Или по своим председательским делам шатается. Наташка должна быть в школьном саду. Значит, дома никого.

— Ну?

— Гну! Никого нет, кроме Мухтара. Врубаешься?

— А-а-а-а-а-а… — Протянул Переросток, а потом помолчал и добавил. — Нет. Не врубаюсь. Кому Семён передаст то информацию? Собаке?

— Да е-мое… Он во двор зайдет, пёс его пустит. А обратно… Ну! Соображай!

— О-о-о-о-о… Ну, ты Жорик, этот… Сунь-Дзы…

Я с удивлением покосился на братца.

— Андрюх, во-первых Сунь-Цзы. Так правильно. А во-вторых, ты откуда вообще знаешь это имя?

— Да к нам в клуб с лекцией приезжал мужик. Интересно рассказывал, кстати. Слайды там всякие включал…

— О Господи…Ясно.

Уже на подходе к тетке, оглянулся. Семён практически зашёл во двор, но тоже остановился на минуту, чтоб увидеть наши с Андрюхой действия. Хотел убедиться в искренности старшего брата. Видимо, сомнения у него оставались.

Пришлось чуть ускорится, чтоб догнать жертву нашей потенциальной помощи.

Она, услышав, наконец, шаги за своей спиной, тоже обернулась через плечо. Заметила нас с братцем и как-то внезапно ускорила шаг. Мы, естественно, тоже. Тетка откровенно занервничала. Она уже не шла, а почти бежала ко двору. Ведра мотылялись в ее руках, расплескивая драгоценную воду. Было ощущение, женщина сильно хочет скрыться за родной калиткой, а потом закрыть ее на замок. На амбарный замок. Чтоб наверняка.

— Теть Лен…Да стойте Вы. — Окликнул ее Переросток.

— Это с чего бы?! — Она даже не оборачивалась больше. Просто неслась вперёд.

— Мы это… помочь хотим… — Чистосердечно признался братец.

— Не надо мне помогать! Себе вон помогите!

Я снова посмотрел в сторону председательского дома. Семена не было видно. Значит, вошёл.

— Все, Андрюх. Отбой. Видишь, не нужна помощь человеку. — Я тормозную Переростка за плечо.

Тетка услышав мою фразу, почему-то побежала ещё быстрее. На ходу, не останавливаясь, влетела во двор, захлопнула калитку. Буквально через секунду послышался грохот щеколды.

— Идите к черту, помощники! — Донеслось со двора. — Задумали какую-то гадость очередную. А вот нет! Нашли дуру!

— Да теть Лен! Мы честно хотели помочь. — Андрюха даже обиделся.

— Ага! — Из-за ворот донёсся нервный хохот. — Знаю я вашу помощь. Вся деревня уже знает. Идите, говорю, куда шли.

Переросток посмотрел на меня с видом оскорбленой невинности.

— Да ладно. Пойдем, в самом деле. Наша птичка уже в клетке. Если через пять минут нас не догонит, то план сработал.

— Какая птичка?

— Андрюх…Образно. Выражение такое. Птичка — это Сенька. Клетка — двор председателя. А замочек, который захлопнулся — Мухтар.

Через пять минут нас никто не догнал. Через десять тоже. Значит, все хорошо. Мы благополучно добрались до школьного сада, где нас уже ждали девки. Наташка была среди них. Вот и чудесно.

Репетиция прошла, как по маслу. Чирлидерши прыгали, скакали, делали пирамиду. В некоторых местах кривоватую, но тем не менее. По сравнению с первым разом сейчас это был верх мастерства. В наличие имелся даже тот самый флаг, которым Ленка должна была размахивать. Подсуетились мои спортсменки. Правда, выглядел он специфически. Девки просто взяли черенок от лопаты и присобачили к нему кусок ткани, на котором синей краской написали слово «Динамо». Но в конце концов, мы не чемпионате мира. Пойдет. Да и не будет там никому дела до этого флага. Как и до Ленки, которая с гордым видом вставала в позе звёзды перед тремя пирамидами и мотыляла этим произведением деревенского искусства из стороны в сторону.

Тренировка уже закончилась, когда меня окликнула Наташка.

— Жорик, ты говорил, должны быть ещё трико. Костюмы-то готовы. Только они… ну … без этого трико прям неприличные.

— Не переживай. Будут. Я их жду. Должны почтой прийти.

— Куда? — Наташка искренне удивилась, — У нас же нет почты. Ааааа… В Воробьевку? Почтальон оттуда письма возит и газеты.

— Ага. В Воробьевку. Вот завтра попрошу у твоего отца машину и поеду.

Отличная мысль. Есть повод смотаться в райцентр и проведать отца. По сути, до субботы, когда состоится матч, осталось два дня. Причина уважительная. Не подкопаешься. Потом вернусь, скажу Наташке, типа ничего не пришло. Это же почта… Не думаю, что сейчас она работает продуктивнее, чем через сорок лет. Придется, правда, девчонке сильно на совесть надавить. На чувство ответственности. А ещё лучше, признаюсь непосредственно перед матчем. Чтоб выбора не было у них. Короче, придумаю, как отправить девок в том виде, который нужен для победы.

— Ой, как здорово. А возьмёшь меня с собой? — Наташка оживилась.

Да что ты будешь делать? Не сидится им всем на месте… Конечно, не возьму. Вслух, ясное дело, сказал совсем другое.

— Наташ, я не против. Просто со мной брат поедет. Младший. И Андрюха. И Матвей Егорыч. Куда ж мы все? Машина не резиновая.

— Брат? Да, слышала. Бабы трепались. Правда твоя мать приехала?

— Угу. Мама. Мамуля моя. Любимая. А Семён так соскучился за это время, ни на шаг не отходит.

— Так, Матвей Егорыч тебе зачем? С Андрюхой.

Девчонка повернула голову в сторону Переростка. Тот стоял рядом с девками, что-то живо обсуждая.

— Ну, дед Мотя просто очень просил его прихватить, как случай выдастся. Какие-то дела в Воробьевке. Андрюха… Андрюха. А! Так мы на обратной дороге в Квашино заскочим. Ему по личному вопросу надо.

— По личному? — Наташка усмехнулась. — С Алкой, что ли, надумал мириться? Это он молодец. Давно пора. Алка хорошая. Знаю её неплохо. Мы вместе в школу ходили, в старшие классы. В техникум она, правда, не поступила. Что-то не вышло там. Но, думаю, в этом году опять попробует.

Я засмеялся. Вышло нервно и странно. По крайней мере, Наташка точно посмотрела на меня, как на дурака. А я бы не смог объяснить свою реакцию девчонке. Просто… Реально? У матери не хватило ума поступить в техникум? Черти что… В голове тут же нарисовался ее образ. Тот, из прошлой жизни. Уверенная в себе, разбирающаяся во всем, что только есть, депутат партии… Мы точно об одном человеке говорим?

— Слушай, ну, у вас все равно местечко остаётся. Ты, Андрей, Матвей Егорыч и брат. Поеду с вами. Нужно мне в Воробьевку. Очень.

Девчонка, не дожидаясь моего ответа, развернулась и пошла к своим подружкам.

Вот настырная, блин. Естественно, я вообще никого с собой брать на собирался. Тупо соврал. Лишь бы сплавить Наташку. А теперь как быть? Реально тащить весь этот цыганский табор?

— Жорик, чего задумался? — Переросток, заметив, что я остался один, нарисовался рядом.

— Думаю, Андрюх. Думаю… Мне завтра надо смотаться в райцентр. Дела там важные. А Наташка на хвост упала. Да ещё так упала, хрен скинешь. И машину брать только у председателя. Мимо этой девчонки не проскочить.

— Так ты придумай, как тебе ее по дороге потерять.

— Ага! Чемодан тебе, что ли? Как я ее потеряю? Итак сказал, что ты, дед Мотя и Сенька со мной поедите. Вообще параллельно ей. Место есть, говорит, я с вами. Куда, блин, с нами? Она любопытная. Нос свой сует везде. И вообще, есть подозрение, следит за мной.

— Зачем ей это? — Андрюха сначала хохотнул, но потом, глядя на мое серьезное лицо, сам проникся настроением. — Ты без шуток говоришь?

— Без шуток. Когда с Матвеем Егорычем ночью на кладбище ходили. Помнишь? Мухтар к нам потом прибился.

— Ну. — Переросток кивнул.

— Вот тебе и «ну». Теперь вспомни, что сказал Егорыч. Не мог пёс один по деревне бегать. Значит, с ним изначально был кто-то из хозяев. Кто? Не председатель же? Правда?

— Наверное, ты прав, Жорик… Николаичу незачем ночью куда-то ходить.

— Не наверное, а точно. Сам подумай. Если только Николаич страдает лунатизмом. Вышел с собакой со двора, а потом упал в кустах и продолжил спать.

— Ого! А такое бывает? — Андрюха аж рот открыл от удивления.

— Нет! Не бывает, конечно! Это сарказм. Как раз имею в виду, что такого точно не бывает. Мухтара со двора вывели. И могла это сделать только Наташка. Следила за нами с Матвеем Егорычем. Отвечаю. А когда Мухтар спалился, она просто не стала себя афишировать. Пришлось бы объяснять, какого черта шляется в ночи по селу, ещё и за нами следом. А перед этим я заходил к ним домой. Наташка мне прямо сцену закатила. Всех припомнила. И Ленку, и Лидию. И даже Клавку твою …

Услышав имя продавщицы, Андрюха резко погрустнел. Походу, память о прелестях Клавдии была ещё свежа.

— Ты мне это брось! Понял? — Моя, кстати, память, тоже не увяла. Только помнил я не о самой продавщице, а обо всем, что с ней связано. — Второй раз дураком выглядеть не собираюсь. Все. Закончилась ваша жаркая любовь.

— Да я понимаю… — Андрюха тяжело вздохнул. — Но … как увижу ее со стороны…Помнишь, мимо школы ходила? Аж сердце замирает.

— Знаешь, что… Во-первых, это не сердце. То, что у тебя замирает, находится гораздо ниже и называется иначе. Во-вторых, замути с какой-то девчонкой. Смотри, их сколько. Куча просто. А тебя вечно тянет куда-то в дебри. То в другое село. То вообще вон…к Клавдии.

Братец опустил голову, рассматривая свои ноги. Хотя, особого чувства вины или раскаяния, честно говоря, я не заметил.

— Смотри мне… Отвечаю, если что-то опять намутишь, я прикрывать тебя больше не буду.

— Да понял, понял!

— Эй, пацанва!

Мы с Андрюхой обернулись одновременно. Возле школьного забора стоял довольный Матвей Егорыч. В руках у деда были удочки и ещё какие-то снасти. Рядом с ним стоял зареваный Семён.

— Это ваше? — Дед Мотя с усмешкой кивнул на младшенького.

— Иду я, значится, мимо председательского дома, а там… мать моя дорогая… воет кто-то не своим голосом. Ты понимаешь, аж мороз по коже. Думаю, это что ж за зверь такой…

— Не выл я. — Вскинулся Сенька.

Младшенький сидел на перевёрнутом вверх дном ведре, в которое, по заверениям Матвея Егорыча, мы скоро накидаем нереальный улов, и держал в руках консервную банку, полную червей. Черви у Семена вызывали с одной стороны — шок и стресс, с другой — вполне нормальное мальчишеское любопытство.

Как оказалось, прежде на рыбалке он никогда не бывал. Вот не удивлен, если честно. Сам я, правда, об этом процессе в условиях деревни тоже имел представление слабое. В моей прошлой жизни рыбалка случалась. Но обычно с друзьями в заповедном месте. И мы там точно не рыбу жарили по итогу. Водка, девочки, веселье. Ещё пару раз бывало нечто подобное в далёких странах. Имею в виду, реально рыбалка, а не перечисленное выше. Но там мы получали в руки спиннинг, рядом стоял опытный человек, который, по сути, основную часть мероприятия делал за нас. Это не с берега удочку кидать. Происходило все на борту катера или яхты.

— А-а-а-а-а-а… Ну, да. Не выл, значится… Это был такой стратегический ход. Довести Мухтара, чтоб он сам тебя за ворота выкинул. Поэтому и звук ты издавал ужасный. Слышал, как выпь орет на болоте?

Семён отрицательно покачал головой.

— Очень похоже. На выпь, которую заклинило. Она орет и остановиться не может. Понял? Вот так и ты голосил. — Матвей Егорыч взял две удочки и подошёл к краю берега.

На крючок каждой, было насажено по червю. Затем, с широким замахом, дед Мотя закинул их в воду.

— А слезы ручьем лились? Это что? Устрашающий маневр? — Егорыч тихо засмеялся над своим же словами.

Вообще, мы уже почти час сидели на берегу пруда, на противоположной стороне от той, где находился дядькин дом. Практически в самом начале водоема. Поблизости вообще никакого жилья не наблюдалось. Огороды Виктора, Ольги Ивановны и остальных соседей выходили прямо к воде. На этом берегу, где мы расположились сейчас, жилая улица находилась совсем не близко. Поэтому, в основном, тут росли дикие груши, деревья и дохренища кустов крендаля.

Матвей Егорыч, закинув удочки, уложил их на высокие рогатули, воткнутые в землю. Это были толстые палки с «вилками» на конце.

Покончив с первым этапом, дед Мотя снова подошёл ближе к нам и принялся крутиться возле здоровенной лодки. Фокус с ее появлением остался для нас секретом. Когда мы оказались возле пруда, она уже была в наличие. На вопрос, откуда дед Мотя притащил лодку, последовал ожидаемый вариант: «От верблюда». Причем, учитывая, что вопрос задал как раз Андрюха, я точно понял, прежде у Матвея Егорыча лодки не было. Иначе братец так сильно не удивился бы.

— Ну и что… — Продолжил дед свой рассказ, попутно занимаясь приготовлением остальных удочек. — Пошел я, значит, за вами. Думаю, ну, сейчас парни там свои дела закончат, можно рыбки половить. Тяжёлые дни выдались. А тут — и отдых, и приятная компания, и услада для души. Вдруг — вой…

Матвей Егорыч посмотрел на Семена, который сидел рядом, с интересом наблюдая за действиями главного рыбака. Пацан периодически вздыхал, вспоминал пережитое во дворе председателя и вытирал покрасневший нос рукой. При этом банка, доверенная младшенькому, добавляя в его собственных глазах значимости. Этакий хранитель червей.

— Ну, ладно… Не вой это был, как мы выяснили. Глубоко замаскированный крик дикого орла. Просто раненого. Или подыхающего. Думаю, пацан хотел довести Мухтара до ручки. И ведь почти смог. Понимаешь? Никогда председательского кобеля не видел таким несчастным. Этот изверг… — Дед Мотя кивнул на Семена, — Тянул звук на одной ноте. Когда я открыл калитку и заглянул, Мухтар бросился ко мне. Тут понимаешь, в чем дело, привычка не позволяла ему выпустить сопляка, но при этом, жить даже собаке охота. И что?

Матвей Егорыч опустил удочку, затем повернулся ко мне.

— Что? — Я переспросил ради приличия. Для поддержания, так сказать, разговора.

— То! Мухтар специально отвернулся в угол. Представь себе. Натурально отвернулся и смотрел в другую сторону, чтоб я этого изверга забрал. Тогда, вроде, все правильно получается. Мухтар его не выпускал. Это пришел Матвей и пацана увел. Он даже погавкал мне вслед.

— Кто погавкал? Пацан? — Андрюха испуганно посмотрел на Семена, заподозрив, видимо, что у младшенького в обществе Мухтара потекла крыша.

А Сенька всё-таки — Милославский. Выходит, если что, Переросток тоже приложил руку к помешательству сыночка партийной шишки.

— Кобель погавкал. Ясен пень. — Матвей Егорыч закончив приготовления, сложил две удочки в лодку. Не знаю, зачем две. Может, с обеих рук будет ловить. — Кобель погавкал нам вслед, когда я завывающего героя за шиворот со двора вытащил. Вроде, добычу у Мухтара увел из-под носа. Так… Андрюха, останешься на берегу. Следи вот тута.

Матвей Егорыч кивнул на удочки, которые стояли, опираясь на рогатули.

— А мы с Жориком поплывём. Пусть наш городской пижон хоть посмотрит, как оно ощущается. Настоящая рыбалка.

— Я с вами! — Семён вскочил на ноги, едва не опрокинув банку с червями, за что тут же был возведен Матвеем Егорычем в ранг «Жопорукой бестолочи».

Походу, Младшенький получил от маман чёткое указание, везде следовать за мной. Вот на что она рассчитывала, когда брала его с собой. Ещё раз убеждаюсь в правильности своей версии. Тем более, в одном случае Сенька уже успел обосраться. Пропустил тренировку. То есть понятия не имел, чем я занимался почти три часа.

— На кой черт ты нам там нужен? — Дед Мотя недовольно крякнул.

Нянчиться ещё с одним Милославским ему точно не улыбалось. Тем более, из кармана штанов Егорыча выглядывала подозрительно знакомая крышка. Походу, волшебная фляжка, которой мы спасались ночью на кладбище, когда нашли Лютика.

— Я с вами. — Упрямо повторил Сенька и, насупившись, решительно подскочил к лодке.

Пришлось взять его с собой. Пацан выглядел очень целеустремленным. Наверное, если бы мы с Матвеем Егорычем отчалили вдвоем, он зубами вцепился бы в лодку и плыл следом.

Вообще, если честно, идея с рыбалкой уже не казалась мне такой глупой, как с самого начала, когда дед Мотя только нарисовался возле школьного сада и озвучил свое предложение.

Солнышко приятно пригревало. Рядом не было ни души, кроме нас четверых. Тишина и благодать. Обстановка, на самом деле, расслабляла. Такое чувство, будто мы и не в Зеленухах вовсе.

— Сейчас будем щуку ловить. — Подмигнув мне, заявил Егорыч, когда отчалили от берега, — Да ты греби, Жорик, не спи. Энергичнее. Раз-два… Раз-два…

Ясное дело, оба весла вручили мне, хотя я, как бы, и не предлагал себя в качестве рабочей силы. Семён сидел почти на носу, крепко держась за борта. Лодка покачивалась и лицо у младшенького выглядело слегка зеленоватым. Морская болезнь или тупо страх, не знаю. Очевидно, на подобном транспорте он перемещался впервые.

— Прям щуку поймаем? — Недоверчиво спросил Семен у деда Моти, при этом перегнувшись через край и заглядывая в темную воду. Такое чувство, что слово «щука» для него было равносильно слову «акула».

— Поймаем. — Утвердительно кивнул дед Мотя. — Главное — наживка. В крайнем случае… вот на тебя и будем ловить.

Егорыч кровожадно усмехнулся и поиграл бровями. Лицо младшенького сменило оттенок с нежно-зеленого на девственно-белый.

Он занервничал, а потом вообще подвинулся ближе ко мне. Наверное, думал, я не дам родного брата в обиду. Зря.

— Не хочу быть наживкой. Вон, червей сколько, — Младшенький продемонстрировал деду консервную банку, в которой копошилась грязно-розовая масса.

— А щука на червей не ловится. Ей живая приманка нужна. Мы тебе штанцы скинем и в воду засунем. Щука твой писюлек увидит, приплывёт. Тут-то мы её и поймаем. — Сообщил дед с серьёзным видом.

В последний раз, когда я слышал от председателя историю про рыбалку Матвея Егорыча с учителем, который приехал работать в Зеленухи из города, там фигурировал сом. Видимо, дед Мотя решил, что до сома писюлек Семена ещё не дорос. Вполне хватит щуки.

— Я не дамся… — Заявил Младшенький, двигаясь ещё ближе ко мне. Скоро на голову залезет. Отвечаю.

Мы добрались до середины пруда и я, наконец, бросил вёсла. Нелёгкая, между прочим, это задача.

— Не ссы… — Приободрил его дед. — Шутю я. На твоего червячка даже пескарь не клюнет, не то что щука.

Семён нервно засмеялся, но всё-таки немного успокоился. Он быстрее готов был признать, что не дотягивает до нужного уровня, чем отстаивать мужское достоинство.

Минут десять мы сидели в тишине. Матвей Егорыч закинул удочку и теперь гипнотизировал глазами поплавок. Однако, младшенькому очевидно было скучно ничего не делать. Андрюха на берегу тоже извелся от тоски и одиночества. Он бросал в нашу сторону завистливые взгляды, но за своими удочками следил внимательно.

— А давайте играть в рифмы? Я вспомнил игру. — Воодушевился своей же идеей Сенька, — Тоня научила. Говорила эта игра что-то там развивает. Мышление. Или память.

— Ну, за память ничего не могу сказать… А с мышлением у тебя точно беда. — Согласился Матвей Егорыч.

Я вообще сидел молча. Лодка мерно покачивалась и меня начало клонить в сон.

— Надо к слову, которое говорю, придумывать рифму. Или вы говорите слово, а я придумываю… Только с рифмами не очень выходит… Так что давайте, я говорю слово, а вы — рифму.

— Херифму, — Тут же среагировал Матвей Егорыч. Видимо, так он обозначил свое согласие на предложение Семена. Пацан покрутил башкой, определяясь с темой.

— Солнце — Довольно выдал он, наконец.

— Херонце… — С таким же радостным лицом ответил Матвей Егорыч.

— Камыши.

— Херуши.

— Так нечестно! — Возмутился Сенька. — Вы все одним словом рифмуете. Совсем в поэзии не разбираетесь.

— Ну, давай признаем оно и ты не Пушкин. Так что, сиди молча и не муди. — Отрезал Матвей Егорыч. А потом с важным видом кивнул на удочку, которую держал в руках. — Видишь, Жорик, какой мне спиннинг на юбилей подарили. Даааа…Уважили, конечно. На всю деревню ни у кого нет такого. Я давно хотел, но Зинка разве ж даст? Хрена там. А тут Николаич, конечно, прям порадовал.

Пришлось поцокать языком, покачать головой и всем своим видом показать, какой классный у деда спиннинг. Типа, сам бы мечтал о таком, но взять негде. В реальности, я почти задремал сидя, и был готов на все, лишь бы дед Мотя отвязался.

— Я пи́сать хочу… — заныл Семён.

— Завяжи в узел и не муди под руку. — Буркнул дед Мотя. — Сколько ж от тебя шуму. Ты так всю рыбу распугаешь. Сидят там, поди, на дне, да тебя, придурка, слушают. Смеются.

— Я щас описаюсь. — Не унимался Младшенький, чем, видимо, породил в душе Матвея Егорыча твердую уверенность, не надо было ему к председателю заходить. Мало ли, кто там воет. Прошел бы мимо, сейчас рыбачили бы спокойно.

— Вот народили кале́к безмозглых… — Дед Мотя раздражённо мотнул головой. — Встань вон и поссы с лодки. Вокруг — вода. Совсем не соображаешь?

— Ага! Я сегодня уже поссал. Спасибо. Прибежала какая-то ненормальная тетка. Орала так, будто я вообще не в воду это сделал, а прямо на нее. — Семен из утренней ситуации несомненно вынес урок и теперь точно знал, все потребности организма надо справлять в строго отведённом для этого месте.

— Так ты ж, придурок, хрен посмотрел, что у берега ее утки плавали. Слышал, конечно эту историю. Все слышали. Вся деревня уже в курсе. Как Зойка тебя на месте преступления поймала. Утки, пацан, это тебе не абы что. Тут лучше бы на саму Зойку. А за уток, скажи спасибо, что вообще при своем интересе остался. За уток она и оторвать могла этот интерес. — Дед Мотя кивнул за борт. — Сейчас тут никого кроме нас нет. И уток нет. Ты что предлагаешь, к берегу грести? Хочешь, давай в воду. Не хочешь, дуй в штаны. Но если попадет в лодку, я вместо Зойки тебя уму-разуму научу. Понял?

Семён подумал, вздохнул, но потом пришел к выводу, воспользоваться советом деда гораздо разумнее, чем бояться Зойки, которой поблизости не видно. Он осторожно развернулся лицом к носу, встал коленями на деревянную скамейку и спустил штаны. Подниматься во весь рост не рискнул. Лодка была добротная, но особо резкие движения качали ее из стороны в сторону сильнее. В это время у деда началось какое-то оживление. Леска натянулась и спиннинг резко дёрнулся. Я тоже дёрнулся и не хуже Сеньки, ухватился за борт, так сильно лодку качнуло. Возникло твердое ощущение, Матвей Егорыч реально поймал что-то очень большое и сильное.

Семён в тот роковой момент присесть не успел, потому что, как раз, делал свои дела в воду и подставы от вселенной никак не ожидал. Естественно, он просто повалился, как кулёк, за борт, не успев сказать ни слова.

— Ешкин кот!! Неужто правда щука!!! Так ведь на червя не идёт она, зараза! — Заорал дед Мотя, не замечая, что одного рыбака мы потеряли.

— Аааааа!!! — Заорал следом не своим голосом Семён.

Не знаю, что повлияло сильнее. Может, он испугался внезапного падения. Всё-таки это реально было неожиданно. Может, не умел плавать, хотя на тонущего тоже был не сильно похож. А может, крик «Щука!!!» выстроил в голове пацана страшную картину. Он в воде, без штанов и является хорошей приманкой со своим писюльком для этой ужасной рыбины. Все, как Матвей Егорыч и говорил. Судя по бешеным глазам младшенького, он вообще заподозрил, будто его за борт выкинули специально.

— Твою мать! — Я потянул футболку, собираясь прыгнуть вслед за Сенькой. Паники не было. Внутренний голос настойчиво говорил, пацан умеет плавать, просто с перепугу исполняет.

К тому же, он точно не собирался тонуть. Барахтался целенаправленно, организованно, а не просто долбил руками по воде. Было похоже, Семён изо всех сил лупит конечностями по невидимой ему щуке. А так как, понятия не имеет, откуда ждать беды, то просто вертится в воде и старается попасть во все стороны. Ну, и несомненно, был он в панике, а значит, рассчитывать на адекватное решение проблемы не приходится. Его надо просто вытащить на берег. Чтоб успокоился. Пока лодку не перевернул.

Тут Матвей Егорыч, который тянул спиннинг на себя и пытался заодно намотать катушку, обратил внимание, что с одной стороны, кого-то не хватает, а с другой стороны, кто-то орёт в воде. Потом до деда Моти дошло, причем очень быстро, орет не просто «кто-то», Семён Аристархович Милославский собственной персоной.

— Ох ты ж, млять! — Гаркнул Матвей Егорыч, сунул мне спиннинг в руки со словами: «упустишь, прокляну», и, как был, в одежде, прыгнул за борт.

Я только рот открыл, собираясь сказать ему, что ничего страшного не происходит и что пацана вытащу сам, а голова Матвея Егорыча уже появилась рядом с Сенькиной. При этом Семён, увидев подмогу, сделал самое правильное, что можно сделать в сложившейся ситуации. Естественно, с точки зрения самого Семена. Он принялся карабкаться на Матвея Егорыча, чтоб спасти свой ненаглядный писюлек. Дед уходил под воду, выныривал, матерился, а потом снова уходил. Семён упорно шел, а точнее лез к своей цели, в панике решив, что голова Егорыча — самое безопасное место на земле. Я понял, если сейчас не вытащу их обоих, кто-то один точно утонет. Причем, судя по перекошенному, злому лицу Матвея Егорыча и отборному мату, который прерывался только в момент, когда дед пропадал под водой, фамилия Милославских уже не казалась ему столь опасной. Больше напрягала реальная перспектива утонуть в родном пруду на смех всем жителям Зеленух. Поэтому, у меня возникло реальное опасение, что из них двоих, дед выберет в итоге себя.

Я бросил спиннинг на дно лодки, прижав его ногой. Никуда не денется, в конце концов. Не касатка же там, реально. Короче, плюнул на рыбу, кем бы она там не была, вытащил одно весло и попытался протянуть его Матвею Егорычу. Лодку снова резко качнуло. В итоге, весло плашмя тюкнуло Матвея Егорыча по голове.

— Да вы, сволочи, совсем охренели! — Сообщил нам с Семёном дед Мотя, прежде, чем в очередной раз вынужденно нырнуть.

Я понял, первым надо тащить младшенького.

Сдвинулся ближе к краю, приноравливаясь к орущему без остановки Сеньке.

— Держи! Держи, придурок. Деда брось! Брось деда, говорю, утопишь его на хрен!

Не знаю, каким чудом, но Сенька либо услышал мои слова, либо чисто машинально отцепился от Матвея Егорыча и вцепился в весло. Я медленно подтянул его к лодке, помогая забраться внутрь. Следом из воды появился дед Мотя. Когда оба эти товарища уже сидели в лодке, Егорыч поднял на меня взгляд и спокойно, тихо, спросил.

— Где спиннинг, фашист недобитый?

— Как день прошел? Молчите, ничего не рассказываете. Мне ведь ужас, как интересно. — Милым голосом сообщила госпожа Милославская.

Аппетит испортился моментально. Будто яда в тарелку накапали. Отвечаю. А жрать, между прочим, хотелось очень даже. Потому что я, Андрюха и Семён точно знали, день прошел весьма насыщенно. Проголодались мы, естественно, сильно. А эта женщина покоя не даёт вообще.

Особо ярко из всех приключившихся событий отложилось в памяти, как Матвей Егорыч, матерясь, бегал по берегу и обзывал меня разными словами. Потерю драгоценного спиннинга он принял слишком близко к сердцу.

Сначала вообще пытался выпихнуть из лодки, требуя, чтоб я немедленно, прямо сейчас разыскал эту долбанную удочку. Еле отбился, честное слово. Чуть не перевернулись, к чертовой матери, в очередной раз. А как ее найдешь? Она вывалилась за борт на середине пруда. Я же, блин, ни хрена не Аквамен. Да и деревенский водоем, тоже не Аравийское море Мальдив. Где каждый камешек на дне видно. Успокоился дед Мотя только услышав от меня клятвенное заверение, что взамен непременно куплю ему спиннинг ещё круче. Не знаю, на какой хрен, денег нет, но Матвею Егорычу ведь об этом не известно.

Оказавшись на берегу, сразу разделись до трусов и развесили на кустах мокрую одежду. Возвращаться в таком виде было опасно для жизни. Подозреваю, если бы Светланочка Сергеевна узнала о случившемся, была бы нам верная смерть. Чуть не утопили ребенка. Ребенок, правда выглядел довольным, как конь, но кто бы нас стал слушать.

А вот Андрюха смотрел свысока, гордо. Башку задрал так, будто клад нашел. Просто, в отличие от чудо-команды рыбаков, он сумел даже что-то поймать. Не иначе вся рыба с перепугу, рванула от сумасшедших, которые орали, плескались и матерились, к берегу. Вот тут братцу повезло.

Короче, отирались мы у пруда ещё часа два. Пока не высохли все вещи. Заодно натрескались до отвала дикой смородины. Правда после нее захотелось жрать ещё больше.

Семён успокоился окончательно и даже начал оживлённо расспрашивать деда Мотю, могла ли быть это реально щука. Заткнулся, только когда тот пообещал отправить пацана обратно, чтоб тот проверил лично.

В итоге, дома мы появились ближе к вечеру.

Светланочка Сергеевна, услышав голоса, выскочила на крыльцо. Вид у нее был бледный и взволнованный. Правда, переживала она точно не за обоих сыновей. Первым делом бросилась к Семёну, снова проверяя его на предмет присутствия всех частей тела. Даже любопытно, как строились у Жорика отношения с младшим братом, раз эта женщина реально считает, будто Милославский-средний мог навредит Милославскому-младшему.

Настя, Машка и Виктор появились следом, буквально через десять минут после нашего возвращения.

Тетка тут же начала суетиться, накрывая на стол. Хотя, так-то, гостья тоже могла подготовиться к возвращению хозяев. Позаботиться об ужине. А не сидеть с видом королевы, ожидая, когда ее покормят. Настя вообще-то с работы пришла. Устала. А Милославская весь день провела, задрав ноги к верху. Я, конечно, понимаю, она привыкла жить в комфорте и ни черта не делать, но родилась ведь здесь, в деревне. Уж жратву разогреть знает, как.

Дядька, что интересно, с сестрой даже не поздоровался. Он вообще старался на нее не смотреть. Избегал любых контактов. Походу, и правда согласился на присутствие Светланочки Сергеевны в доме только из-за меня. От этой мысли становилось как-то маятно. Вернее, от понимания, что племянника Виктор на самом деле любит, несмотря на показную строгость.

Когда уселись за стол, маман задала свой вопрос. Очень ей было интересно, чем мы занимались.

Андрюха испуганно посмотрел на меня. Я — на Семена.

Прежде, чем вернулись домой, пообещал младшенькому, если он расскажет госпоже Милославской правду, костьми лягу, но больше никуда со мной он не пойдет. Так и будет сидеть возле мамкиной юбки. Не знаю, как, но способ найду.

Сеньку это задело сильнее всего. Когда прошел страх пережитого, оказалось, что более удивительного дня в его жизни не было. И вообще, отказаться от приключений и сюрпризов Зеленух он, вроде как, уже не готов. Естественная реакция любого двенадцатилетнего пацана. Тем более пацана, которого держали в золотой клетке, не позволяя насладиться теми условными опасностями, которые всегда сопровождают подростковый возраст.

Я, правда, ничего подобного тоже не переживал, честно говоря. В прошлом. Но за мной и не ходила мамочка с носовым платком. Она и без платка за мной не ходила. В то время мне казалось, круто быть самостоятельным. Няньки, гувернантки и охрана в расчет не брались. Их я ни о чем не спрашивал. А если надо было скрыть косяки от родителей, мы всегда могли договориться.

Но сейчас я невольно задумался о том, что, наверное, родная сестрица не так уж была неправа, когда постоянно доставала меня рассказами, как весело они проводили раньше время в семейном кругу. Вот, типа, у нее было настоящее детство. Наверное, все же я бы хотел, чтоб мы вот так с батей поехали на рыбалку. На настоящую рыбалку. С червями, удочками, хрен его знает, чем ещё. Что там требуется для человеческой рыбалки с отцом? Чтоб с матерью мы вместе готовили на берегу реки уху. Чтоб ночевали в палатке, забравшись в спальные мешки. Короче, вот такая нереальная глупость лезла в голову.

— Да все хорошо. Здо́рово прошел день. — Радостно сообщил мамочке Семён. — Сначала готовились к матчу. Да! Тут в субботу будет настоящий футбольный матч! Представляешь? Потом на рыбалку ходили. Вон, видишь же, что принесли.

Пацан кивнул в сторону ведра, где на самом дне одиноко лежали три рыбины. Улов мы с Матвеем Егорычем поделили по-братски. Андрюха пытался спорить, типа, не совсем честно делить на два, когда нас трое, а дед Мотя один, но мнение его никто особо не слушал.

— Вижу… — Светланочка Сергеевна недовольно поджала губы. Вид живой рыбы ее вдохновлял мало.

Когда счастливый Сенька протянул маман добычу, она тут же уволокла его в душ, где оттирала мочалкой полчаса. С мылом оттирала. Умрёшь. Будто он не в пруду купался, а в яму с дерьмом провалился.

— А потом заходили в сельсовет. Я познакомился с председателем колхоза. — Продолжал вдохновенно делиться впечатлениями Младшенький.

На самом деле, по дороге домой, посетили Николая Николаича. Надо было договориться, чтоб завтра он дал машину.

Короче, по взаимовыгодной договорённости, мы с Семёном пришли к консенсусу: он расскажет маман только то, что ей можно знать, а я добровольно беру его в нашу компанию. Про два с лишним часа в обществе Мухтара было решено умолчать. Ни к чему госпоже Милославской такие волнения. Как и про коллективные купания в пруду. Взамен хитрожопый малолетний вымогатель потребовал не оттягивать с обещанным и прямо завтра взять его с собой в Воробьевку.

Учитывая тот состав, который собирался по стечению обстоятельств, потенциальное присутствие младшенького среди нас, меня уже не особо пугало. Тем более, Наташка поторопилась заранее сообщить председателю, что мы планируем ехать в райцентр большой компанией. Хорошо, я успел Матвея Егорыча предупредить. Как задницей чувствовал, девчонка трепанет отцу. А то стоял бы он перед Николаичем с удивлённым видом. Председатель прямо с порога поинтересовался, какого черта мы опять затеяли?

Уже подошли к сельсовету, когда я сообщил деду Моте, что он пока об этом не знает, но точно завтра у него запланирована поездка.

— На кой ляд мне в Воробьевку? — Такая была первая реакция Матвея Егорыча.

— Да блин… Я хотел от Наташки избавиться, поэтому и соврал, типа вы с Андрюхой тоже едите. А она один хрен прицепилась, как репей. Будет очень странно, когда в результате никто из обозначенных мной персон не появится. Да и вообще…Скорее всего потребуется ваша помощь. Мне надо наведаться к одному человеку, но дело это секретное. Боюсь, если даже придумаю, по какой причине вы отказались ехать, девчонка потащится за мной. Вы же знаете баб…

— Ясно… — Дед Мотя привычным жестом сдвинул кепку на затылок.

Она, правда, после нашего купания выглядела немного помятой. Как ещё не потерялась в воде, удивительно.

— Хотя… Знаешь, а чего бы не поехать? Поеду. В музей краеведческий зайду. Приятель мой там работает. Сто лет не виделись. А тут такой случай. Да! Отлично все сложилось.

— Ага. — Поддакнул довольный Семён. — И я тоже поеду. Музей — это очень полезно.

Вот так начались наши переговоры с младшеньким о взаимовыручке и братской любви. В итоге пришлось согласится, что он отправится с нами.

Зато, следуя соглашению, мамочке в уши он лил сейчас очень даже нормально. Добросовестно. Светланочка Сергеевна, конечно, ещё наедине его будет расспрашивать, но пацана возможность находиться с нами сильно привлекала. К тому же, из ситуации с Мухтаром он сделал верный вывод. Если мне понадобится, я найду способ, как избавится от общества брата.

Госпожа Милославская слушала рассказ сына с каменным лицом. То ли она не ожидала восторгов, которые он демонстрировал, то ли вообще, в принципе, не способна искренне радоваться ни за кого.

В общем, ужин, несмотря на поведение маман, прошел даже неплохо. Под конец только всю атмосферу испортил участковый. Своим появлением.

— Добрый вечер, семейство…

Он появился во дворе как-то бесшумно. Хотя, может быть, за громким голосом Семена, который ухитрялся и еду уплетать за обе щеки, и говорить без умолку, мы просто не услышали скрипа калитки.

— И тебе всего хорошего, Ефим Петрович. Присаживайся. Машка, ну-ка уступи место.

Дядька указал рукой туда, где сидела сестрица. Народу нас теперь была целая куча, и даже при том, что Настя постоянно суетилась, перекусив вообще на ходу, пока металась между летней кухней и столом, обе скамьи были заняты.

— Спасибо, но я быстро. К Жорику пришел, честно говоря. Он мне конкретно нужен. — Ответил Ефим Петрович.

Участковый был в форме, и, услышав мое имя, госпожа Милославская еле заметно вздрогнула. Похоже, ее мозг тут же принялся разрабатывать варианты взаимодействия старшего сына с ментами. Она ведь не знает предыстории моего знакомства с Ефимом Петровичем. Я, правда, тоже напрягся. Да и остальная семья как-то подобралась. Дядька сразу уставился на нас с Андрюхой.

— Что опять случилось? — Спокойным голосом поинтересовался Виктор. Хотя я уже понял, к чему потом приводит вот такое его показное спокойствие. Видели уже. Знаем.

— Ты чего не пришел на погост, Георгий? Говорил, будешь заниматься. Я тот кусок, который ты притащил, сегодня отнес в музей. Так они обрадовались, сказали будто на самом деле церковь старая, надо ее изучить. Мол, давно пора. — Участковый вынул из кармана носовой платок и вытер лоб.

Я завис, соображая, что ответить. Вообще-то тема с погостом нужна была из-за сторожки. Но так как Матвей Егорыч популярно разъяснил мне некоторые нюансы, она, эта тема, на данный момент застопорилась, слегка утратив свою актуальность.

— Ну… Не знаю. Просто Вы ничего не ответили. — Как выкрутится, идей не было. Сам ведь рвался на кладбище.

— Вот. Отвечаю. Давай, теперь церковь на тебе. Понял? Можешь, кстати, взять с собой привычную команду. Вы, судя по школе, отлично сработались. В общем, смотри, завтра, чтоб был, как штык.

Ефим Петрович пожелал ещё раз всем доброго вечера, с тоской посмотрел на еду, наверное, дома ещё не был, а затем откланялся. На маман перед уходом бросил заинтересованный взгляд, но ничего ей не сказал.

— Какая церковь? Это что за цирк? Почему сын Милославского связан с какой-то церковью? И школой. Что тут вообще происходило у вас? — Спросила Светланочка Сергеевна, как только мы снова остались в узком кругу.

Пришлось ввести ее в курс дела. Частично. Да и остальных тоже. Сказал, что чудом выяснил, будто разрушенный храм — историческое наследие. Хорошо, маман пребывала в слишком глубоком шоке, а потому не стала выяснять, это каким же именно чудом я мог подобное определить. Без всяких экспертиз, проверок и работы специалистов.

— Ну, все. Теперь, значит, будем на кладбище ковыряться, — Загрустил Андрюха.

Мне тоже особо радости приход участкового не добавил. Одно дело, когда во всей этой хозяйственной деятельности был смысл и выгода, совсем другое — разбирать завалы просто так, задарма.

Но загоняться не стал, решив, утро вечера мудреннее. Уже не в первый раз убеждаюсь в верности этой пословицы. Поедем в Воробьевку, выберу момент, посоветуюсь с дедом Мотей, как соскочить с этой почетной должности главного уборщика погоста. Тот по-любому что-то придумает.

Закончив ужин, все незаметно рассосались по разным углам.

Светланочка Сергеевна отправилась с Семёном в дом. Она заявила, будто у младшенького режим и Сеньке пора отдыхать. Как-будто не дают ему. Умрёшь. На самом деле, уверен, маман собралась устроить пацану допрос с пристрастием, чтоб убедиться в достоверности его рассказа.

Виктор с Настей, пошли на пруд. Машка заканчивала наводить порядок, а мы с Андрюхой полезли на сеновал. Купаться не было желания вообще. Накупались выше крыши. Только переоделся в свежую футболку и штаны, потому что вещи, побывав в пруду, однозначно требовали стирки.

— Слушай, а тебе зачем в Воробьевку? Что за секретное дело? — Сразу поинтересовался Переросток, как только мы остались одни.

Я решил ещё немного ввести братца в курс дела. Тем более, завтра нужен кто-то, на кого можно положиться. Дед Мотя потащит Сеньку в музей. Мне кажется, это самый оптимальный вариант, чтоб отвлечь мамочкиного соглядатая. А вот Наташку пусть возьмёт на себя Андрюха. Причину придумаем. Она, конечно, уверяет, будто у нее там дела. Но знаем мы наташкины дела. Потом опять из кустов где-нибудь вылезет. Как всегда, не вовремя.

— Помнишь пацан, который мне почти брат? Мать которого госпожа Милославская на тот свет отправила?

— Ну! — Переросток повернулся на бок, глядя на меня в оба глаза. Он явно чувствовал себя в центре увлекательной детективной истории.

— Так вот…Сейчас этот парень живёт в Воробьевке. Хочу посмотреть на него.

Не договаривал я, конечно. Но опять же, причина остаётся прежней. Как рассказать братцу все? Слишком фантастическая история выходит. Представить не могу, как он отреагирует, если скажу, что переселился в Жорика из будущего. Нет. С этим жить мне одному.

— Ого…Ну, вообще … Вот это дела творятся… Он знает, кто ты ему?

— Нет, конечно. Ты что? О подобном мимоходом не скажешь. Извини, моя мать убила твою? Ты сам подумай, Андрюх.

— Это да… — Переросток покачал головой. — Я бы за такой рассказ нос сломал бы. Хоть ты и не виноват, за родителей не отвечаем, но… Не знаю… Все равно сломал бы.

— Ладно… Давай спать. Завтра встанем пораньше. Пока то да сё, уже ехать пора будет. Так что, отбой.

Братец послушно улёгся, закрыл глаза и через пять минут уже храпел. А вот я никак не мог заснуть. В голове почему-то упорно крутились картинки из прошлого. Из моего прошлого. Дениса Никонова.

Был ли я счастлив? Тогда думал, что да. Мне казалось, нереально круто иметь бабло и связи. Статус, дорогие шмотки, тачки, шикарный дом. Но вот сейчас, лёжа на сеновале в Зеленухах, я тужился, пытаясь вспомнить моменты, когда по-настоящему чувствовал себя счастливым. И что? Да ни хрена. Не на чем зацепиться. Все однотипно. Гулянки, пьянки, ночные клубы, телки. Да, родители не лезли, да, я по максимуму разруливал все сам. Даже если выходило обосраться, тут же подтирал за собой.

Но самое неожиданное, я вдруг отчётливо понял одну вещь. Повернись сейчас колесо сансары в другую сторону, окажись я обратно в своем времени, в своем теле… Первым делом нашел бы отца, того, настоящего, привычного мне, отнял бы у него телефон, разбил бы его об стену, а потом утащил куда-нибудь, где мы смогли бы провести хоть одни выходные вместе.

— Наташка, да убери ты свои яйца! Ей богу, сил уже нет.

— Знаешь, что, Андрей? Это не яйца. Это — пироги. Мамка велела бабушке передать. А яиц там всего-ничего.

— Не знаю, что у вас за пироги, а мне сейчас ноги откажут. Тяжёлая, зараза…

— Ну, ещё молоко. Банка одна всего лишь. И масло. И сметаны немного.

— Да хорошо! Рад за вас. Только, почему оно все на мне?

Вот так весело, громко и незатейливо мы ехали в сторону Воробьевки.

Народу в машину набилось, как в последний раз. На заднем сиденье устроились Семён, Наташка и Андрюха. Девчонка держала в руках здоровенную корзину. Вернее, сначала в руках, а потом у Переростка на коленях. Сенька все время ныл, что ему тесно, и Наташкина поклажа плавно переехала к сидящему рядом Андрюхе. А это была не простая корзина. Это была корзина — монстр. При желании, туда можно было бы запихнуть Семена целиком. Видать, совсем у Николаича мать оголодала. Жратвы, как на цыганский табор.

Она, эта корзина, если честно, была таких размеров, под нее хоть отдельную машину заказывай. Естественно, Сеньку Наташка жалела и основная тяжесть гостинцев для бабушки,(Красная шапочка, блин), пришлась на Андрюху, которого девчонке точно не было жаль. По крайней мере, стонал братец так, будто ему бетонную плиту на ноги положили.

Матвей Егорыч занял пассажирское место рядом со мной, соответственно, чувствовал себя прекрасно. Даже окошко открыл и высунул голову.

Хотя, по идее, логично было бы посадить вперёд Андрюху. Он самый здоровый. А так, мы ехали, периодически цепляя задом кочки. Деревенская дорога это не автобан. Да и Семён — крепкий малый. А вдвоем с Переростком они вообще создавали заметный перегруз.

Наташка, увидев всю нашу компанию, сначала обалдела. Она ждала нас возле сельсовета. Наверное, думала, я сочиняю, пытаясь избавиться от ее общества. Нет, ну, в начале и правда сочинял. Зато потом, когда мы подошли к административному зданию, где уже стояла «Волга», с гордостью посмотрел Наташке прямо в глаза. Вот, типа, видишь? Все, кого обещал.

Но дорога, конечно, в итоге получилась та ещё. Особенно под нытье Андрюхи, который без конца причитал, и жалобы Семена, который утверждал, что ему не хватает воздуха. Тесно.

— Бабушка… Какая бабушка? Вы с ней сто раз на неделе видитесь. И Николаич постоянно наведывается. Все его матушку знают. Нина Григорьевна… Попробуй про нее забудь. Она быстро вам родительский день устроит. А заодно субботник, парково-хозяйственную деятельность и, на всякий случай, лекцию по марксизму-ленинизму. Ей помирать скоро, а она все свои замашки бывшего председателя забыть не может. Это же не бабка. Это… зверь! Секач во время гона. Точно тебе говорю. А ты ей пирожки… — Бубнил без остановки Переросток.

— Андрюха, отставить! — Не выдержал, наконец, Матвей Егорыч. — Что ты там, как баба, ей богу…

Короче, когда мы добрались до Воробьевки, пассажиры, сидевшие сзади, вывалились из машины с радостными «охами» и кряхтением. Кряхтел, правда, только братец. Но сильно. Потом вообще сделал два шага от машины, пока остальные разминали ноги, взмахнул руками и театрально рухнул на колени.

— Чё это он? — Испуганно поинтересовался Семён, наблюдая за братцем.

— Ой, мать моя … Ног не чую… — Стонал Переросток. — В больницу мне надо.

— Ну, тебе в больницу, а нам вон с Сенькой в музей. Нас там уже ждут. Я просил, чтоб председатель позвонил. — Спокойно ответил Матвей Егорыч, при этом одергивая пиджак, на котором висели ордена.

Много орденов. Я столько и не видел, если честно. При взгляде на эту галерею памяти, возникало ощущение, что дед Мотя не одну войну прошел, а все, какие только были в прошлом веке.

— Как же? Вы чего? Андрей! — Наташка сначала растерянно посмотрела по очереди на нас, а потом поставила корзину на землю и подбежала к Переростку. — Ну, ты что? Андрей! Шутишь?

— Ты имя мое забыть боишься? Или совесть мучает? А все из-за тебя. Да. Пирожки твои, с яйцами. Ох, ног не чую…Вот давай теперь, веди меня в больницу.

— Матвей Егорыч! Жорик! — Девчонка пыталась поднять братца с земли и попутно говорить с нами.

Выходило это у нее не очень. Как только она подтягивала Андрюху вверх, тот сразу же оседал обратно. В итоге Наташка закинула одну его руку себе на шею, чтоб он хотя бы просто стоял. Хорошо, время раннее…Ну, как раннее… Для села уже вовсю рабочее. Короче, хорошо людей на улице особо не было. А то собрали бы мы кучу зрителей. Очень натурально Андрюха изображал страдания.

Наташка, естественно, не видела самого главного. Как только она отвлекалась от братца, тот довольно скалился в мою сторону и подмигивал.

Дело в том, что, когда мы шли к сельсовету, я напомнил Андрюхе, он должен отвлечь девчонку. Это — его прямая и очень важная обязанность. Кстати, совершенно не прогадал, что напомнил. В машине Наташка несколько раз неоднозначно намекнула, мол, корзина тяжёлая, ей понадобиться помощь. Мужская. Чья-то… Но когда Переросток предложил свою кандидатуру, она тут же нашла причину отказаться. Выяснилось, что бабушка, которая является матерью Николая Николаича и бывшим председателем Зеленух, страсть как не любит Андрюху. Прямо на дух не выносит. Прямо видеть его не желает.

— Чего это? — Искренне удивился братец.

— А ты вспомни, до того, как она в Воробьевку переехала, сколько раз от нее люлей отхватывал пацаном. Особенно за яблоки, которые таскал с сада Григорьевны. — Ответил вместо Наташки дед Мотя.

В общем, все сходилось к тому, что Андрюха проводить девчонку не может. Матвей Егорыч сразу сослался на встречу в музее. Семена вообще никто не рассматривал. Ясен пень, оставался только я. Как неожиданно.

— Да ты не волнуйся, Жорик. — Наташка погладила меня по плечу. Будто собаку за хорошее поведение, отвечаю. До башки просто не дотянулась. Я сидел за рулём, а ее со обеих сторон зажали Переросток и Сенька. — Мы сначала к Нине Григорьевне сходим. Я гостинцы отдам. А потом по твоим делам. Куда ты там собирался? На почту?

Короче, ожидаемо. Меня снова пытаются взять под контроль. Желающих только чего-то до хрена. Правда, Наташкины мотивы пока не могу понять. Внешне она особого интереса в мою сторону больше не проявляет. Наоборот. Будто вообще ей пофиг. В то же время, то сцены закатывает, то следит по ночам. Теперь, вот, в Воробьевку поперлась. Очень сомневаюсь, что пирожки, молоко, масло, что там ещё, было нужно тащить именно сейчас.

В общем, Андрюха, походу, приступил к реализации своего плана по отвлечению Наташки. Он сразу говорил, мол, по дороге что-то придумает. А тут — девчонка со своей корзиной. Братец, видимо, решил, зачем пропадать такой отличной возможности.

Соответственно, когда мы оказались на месте, Переросток выполнил нашу договоренность. Он не нашел ничего лучше, как изобразить из себя пострадавшего. Поэтому весь этот цирк, который перед нами разыгрывался сейчас, цирком и был.

— Ты меня покалечила, тебе со мной идти. — Заявил Андрюха, а потом ещё крепче ухватился за Наташку.

— Но как же так… А Жорик вон… Давай мы сейчас быстро отнесем корзину бабушке и все. Потом с тобой оба будем. А уж после больницы можно и на почту. — Девчонка от Переростка подставы явно не ожидала, поэтому искренне верила в происходящее.

Она даже предположить не могла, что братец способен ее так обманывать. Разрывалась между необходимостью выполнить поручение отца, находиться рядом со мной и чувством вины перед Андрюхой.

— Ты издеваешься? — Поинтересовался Переросток. — Пока мы дотелепаем до твоей бабушки, к которой ты меня в дом завести не можешь, я пять раз помру. А потом? Вы, значит, к Нине Григорьевне, а я? Под забором бросите?

Наташка растерянно смотрела на меня. А я что? Я ни при чем. Сама наворотила дел. Сама сказала, что Андрюхе к этой загадочной родственнице дорога заказана. Там у бабушки, походу, правда, как в сказке, и самые большие уши, и самые большие глаза, и самые острые зубы. Вот пусть теперь выкручивается.

— Наташ, в самом деле. Твои же слова, что Андрею туда нельзя. Не любит сильно его твоя Нина Григорьевна. Так что, отличный расклад. Ты берешь нашего страдальца и идёшь с ним в больничку. Из вашего разговора, так понимаю, она в Воробьевке имеется. Это уже хорошо.

Я покрутил головой. По идее, учитывая, что в провинции есть удивительная тяга все мало-мальски нужные заведения пихать в центр, где-то здесь должна быть, неподалеку.

— Знаете что … — Девчонка поняла, эту битву она проиграла. — А пирожки?

— А пирожки, Красная шапочка, я сам отнесу бабушке. Она же бабушка? Не волк? Не сожрёт меня? Адрес говори.

Матвей Егорыч громко хохотнул, оценив шутку.

— Не могу … Сил нет…Что ж это делается… Я ведь такой молодой… Жил бы да жил… — Пошел на новый круг завываний братец.

— Ой, все! Аж зубы от него сводит. Разбирайтесь тут сами. Мы с пацаном в музей. Пусть посмотрит, как отбивали у фашиста родную землю.

Дед Мотя ухватил за шиворот Сеньку, развернул его на сто восемьдесят градусов и придал младшенькому верного направления, путем ощутимого толчка в спину.

Я подошёл к девчонке, которая придерживала висящего на ней Переростка. Смотрелось, конечно, очень смешно. Андрюха, два метра росту, и Наташка, полтора вершка по сравнению с ним. Как она не понимает, если бы братцу реально было плохо, хрен бы его удержала.

— Ну, вы, давайте, в больницу. Я — на почту. Встречаемся здесь. Через пару часов.

— Что ты будешь два часа на почте делать? — Тут же взвилась Наташка.

— Марки клеить. Письма писать. Что ещё на почте делают? Адрес говори. Или бабушка уже никого не волнует?

Пора валить. Пока девчонка не плюнула на Андрюху с его страданиями и не увязалась, один черт, за мной. Вообще, странная какая-то прилипчивость. Ты посмотри, отчёта требует.

Я подхватил корзину и быстрым шагом направился к зданию, на котором висели нужные мне буквы.

— Улица Космонавтов, дом двенадцать. — Крикнула вслед девчонка.

Ну, неужели. До последнего держалась, упрямая.

Шел, не оглядываясь. Только рукой махнул, типа, услышал, понял. Ещё корзина эта дурацкая. Как она ее вообще из дома тащила? Неподъемная, отвечаю.

Здание почты было двухэтажным. Так понимаю, скорее всего, там ещё какая-то контора располагается.

Заскочил в дверь и притаился возле большого окна с занавеской. Андрюху и Наташку было отсюда видно хорошо. Девчонка вздохнула, что-то сказала братцу, а потом они направились в противоположную сторону. Ну, слава тебе Господи.

Я дождался, пока эта колоритная парочка вообще исчезнет из вида, затем выскользнул на улицу.

Дорогу к дому, где живёт Серёга, помнил хорошо. Туда и направился, пока ещё чего-то не произошло. Сначала проведаю отца, потом пойду к Нине Григорьевне. А то знаю я эту историю. Сейчас понесешь пирожки, по дороге что-то обязательно случится. И хрен мне опять, а не батя.

До места назначения добрался быстро, без приключений. Калитка была открыта, как всегда. Я вошёл во двор, поставил корзину на землю. Плечи ныли, потому что приходилось тащить эти чёртовы пирожки, попеременно перекидывая из одной руки в другую.

Поднялся по ступеням и толкнул дверь.

Отца увидел сразу. Он меня тоже. Не знаю, почему, но сердце как-то ёкнуло.

— О…Жорик! Привет. А я уж думал ты не придёшь. Здорова. Проходи!

Блин… Он обрадовался мне. Реально обрадовался. По-настоящему. У него даже выражение лица изменилось.

— А я вот читаю… — Отец сидел за столом. Перед ним лежала целая гора книги тетрадь с каким-то заметками.

— Да были дела. Что-то навалилось все, не разгребешь…

Я вошёл в комнату, оглянулся в поисках подходящего места, куда приткнуть свой зад.

— Эх… Как же весело ты живёшь! — Улыбнулся батя. — Видишь, столько дел, что и вырваться некогда.

— Да куда уж…

Сам подумал, знал бы ты, папка, какие дела, офигел бы. Хрен мы с тобой вот так спокойно сидели бы и разговаривали. Уже в психушку меня сдал бы. Как человека, страдающего биполярным расстройством личности. Хотя, даже нет. У меня их, по сути, вообще две. Просто одна совсем неактивная. Думаю, умер, все-таки Милославский в тот момент когда меня закинули в него. Это, конечно, странно, что причиной послужил какой-то нелепый удар головой, не особо даже сильный, но тем не менее, выходит так.

Отец, заметив, что я ищу, куда сесть, вскочил из-за стола и взметался по комнате. Сначала притащил табуретку, потом кинулся заваривать чай. Я не отказывался. Перекусить можно. Тем более, утром старались быстрее смыться из дома, пока Светланочка Сергеевна дрыхла без задних ног. Любит она это дело, несомненно. И вставать привыкла явно к обеду.

Серёга, продолжая суетиться ради дорогого гостя, попутно рассказал мне «удивительные» новости.

— Представляешь, оказывается, у матери есть сводный брат. Да. Он глава сельсовета. И вот представь себе, пришел к нам в гости, наругал ее. Посмотрел мои грамоты, мои оценки, поговорил со мной. Сказал, я очень… как-то он выразился… Очень потенциально перспективен. Вот! Велел даже не думать о техникуме, только высшее образование. Потом сказал, что возьмёт меня под опеку. Мол, ему сейчас столько дел привалило, помощник не помешает. Представляешь? В общем, буду теперь ходить к нему. Сейчас там что-то надо с документацией разобраться. Сильно боюсь подвести. Вот, взял книги по теме. Изучаю.

— Ну, видишь, как отлично!

Я почувствовал облегчение. Небольшое, но все же. Хоть в этом вопросе процесс идёт в нужную сторону. Не подвел Лиходеев, взял отца под свое крыло. Значит, как минимум, можно не сомневаться, батя уедет из Воробьевки в город. И плюс ещё — рекомендация с места работы. От Дмитрия Алексеевича. Он за год, думаю, разберётся, где лучше применить таланты Сереги.

— Слушай… что я все о себе. У тебя, как дела? Так рад, что пришел! У меня же нет друзей, ты знаешь. Это глупо, но та наша встреча на вокзале и знакомство. Подумал, ну а вдруг вот так начнется настоящая дружба. Такая, на года. Мне хотелось бы. Чтоб, как в книгах. Верные товарищи.

Я кивал в такт рассказу Сереги, поражаясь, насколько он наивный и неиспорченный. При всей его прям нелегкой судьбе, в том плане, что детский дом, приемные родители, одиночество, он все равно был очень добрым. Круто, конечно. Но с такими показателями к финишу в виде теплого места не придёшь. Тут надо уметь и зубами, и руками, и ногами долбить конкурентов, чтоб забрать свое. Мой отец, тот с которым я вырос, был жёстким в этом плане. И вот вопрос. Как? Как он изменился настолько сильно? Что-то произошло. Не вижу больше логичного объяснения. Конкретно с ним произошло. Что-то радикально изменившее его отношение к жизни.

— Ну? Чего молчишь? Рассказывай, как сам? — Отец поставил на стол чашки с чаем и вазочку с дешёвыми карамельками. Сам уселся напротив на такой же табурет. Учебники были добросовестно убраны в сторону.

— Да…Много всего. В два слова не уложусь. Ты лучше, знаешь, что… Помнишь эту девушку? Аллу?

— Помню, конечно… — Батя тут же покраснел. Е-мое … Как все сложно сейчас.

— Ну, так вот. В субботу, у нас в Зеленухах состоится товарищеский матч с вашей командой. Приезжай вместе с Дмитрием Алексеевичем. А я Алку приглашу. Прямо сейчас заеду к ней. Ну, и пока там игра, все дела, попробуешь завязать с девушкой контакт поближе. Она ведь тебе понравилась?

— Ой, ну, что ты…Где Алла и где я… — Отец махнул рукой.

— Эй, ты чего! Обычная девчонка. Симпатичная, но ничего особенного в ней нет…

Тут я осекся. Не слишком хорошая реклама для матери выходит с моих слов. Типа, серая, ничем не выдающаяся. Как бы не перестараться в другую сторону. Но взгляд у Сереги был настолько вдохновленный, стало понятно, она в его глазах один хрен королева. Что бы, кто не говорил.

— Слушай… Алла ведь про твоего брата спрашивала. Как тебе? Неприятно наверное? Ты просто мне помочь вроде хочешь, но брат же обидится?

— Да забей! С Андрюхой у них — все. Это точно. Наоборот, Алка девка хорошая, ей нужна сейчас новая история любви. А тут — ты. Так что, нормально.

В общем, ещё полчаса я уговаривал отца, что ему непременно надо сблизиться с матерью. Манданешься, конечно. Этак мы далеко не уедем. Не могу же я с ним до конца идти и постоянно в спину подталкивать. В отношениях с матерью, имею в виду. Фу! Даже представить не могу. Всё-таки они — родители. Это совсем уж извращение, рассказывать отцу, как ему мать соблазнить.

Путем долгих переговоров мы всё-таки пришли к соглашению: Алку я позову, а Серёга напросится в компанию к Лиходееву. На матче они встретятся и он начнет ухаживать.

На том и расстались. У меня ещё были корзина и бабушка. Главное я выяснил. У бати все хорошо. Мы двигаемся в нужную сторону.

Серёга подсказал, как найти нужную улицу. Она находилась неподалеку. Предложил даже помочь донести корзину, но я отказался. Ни к чему нам вдвоем по Воробьевке разгуливать. Мало ли. По закону подлости встретим кого-то, кто совсем не нужен. Дмитрия Алексеевича, например. Объясняй потом, откуда интерес с моей стороны. А в свете всего произошедшего много лет назад, тот вообще может решить, будто я очень рвусь к брату. Серёга ведь Милославскому брат получается. Хоть и с одной только стороны. Да ещё трепанет Дмитрий Алексеевич маман. От него можно ожидать. А маман такая информация точно ни к чему.

Короче, отправился я к Наташкиной бабушке один.

Нужный мне дом выглядел солидно. Прям очень солидно. Дядькин, к примеру, поскромнее будет. Если бы не советское время, сказал бы, богаче остальных.

Дёрнул калитку. Закрыто. Это было непривычно. В деревне никто никогда не запирается. Коммунизм тут у них.

— Эй! Хозяйка!

Крикнул громко, чтоб наверняка услышали. Буквально через две минуты на крыльце появилась бабуля. Хотя… нет. Старуха. Такая, из детских сказок. Злая и склочная. Мне кажется, все мерзкие ведьмы были написаны с нее.

Возраст, конечно, бросался в глаза сразу. Лет за восемьдесят, не меньше. Но дело даже не в этом. У бабки на лице имелось определенное выражение. Она будто ненавидела всех и всё. Меня, двор, солнце, этот день. Даже корзину, стоявшую рядом, тоже ненавидела.

— Ты чего пришел? Разыскал ведь ещё…Ты посмотри на него. Сказала, больше никаких разговоров не будет. Тогда, в Москве, я погорячилась. Была злая на твою мать. Светка, стерва, старые долги отдавать не захотела. Вот я и наплела, чего не попадя. Не нужна мне твоя семейка. Связываться с вами. А Светка пусть сама за свои дела тогда отвечает. Понял? Все! Уходи!

Бабка развернулась, собираясь опять исчезнуть в доме.

— Стойте! — Вышло громко. Почти, как приказ. Потому что просто охренел, если честно.

Я видел эту женщину впервые. Однозначно. Но она меня — нет. Точнее, не меня, Жорика Милославского. Старуха узнала это лицо. Она узнала сына Светланочки Сергеевны. Получается, встречалась с ним. Более того, о чем-то разговаривала. Вот такой вот поворот. Хоть не выезжай из Зеленух, честное слово. Куда не плюнь, везде сюрпризы.

От автора.

Третий том закончен. Поехали в четвертый)

https://author.today/reader/249447/2243255