Саша порылся в кошельке, будто в чёрном ящике. Бинго не выпало, и остатки средств не удвоились. Хватало на существование, но не хватало на жизнь. В поисках собственного пути он загнал себя на обочину жизни. По телевизору говорили, что всё хорошо, но на улице было серо и мрачно. Ещё и в книге бытия всё время говорили о каком-то апокалипсисе. Он был невысокого роста средней внешности, не красавец, но и не урод, не гений, но и не дурак, работал инженером на заводе и ничем не выделялся из серой массы. У девушек он не снискал особых лавров, не пройдя, видимо, интенсивных курсов покорителя женских сердец, не сделал миллионов после окончания университета, не обзавёлся семьёй, и оттого был крайне неудовлетворён жизнью. Главными его друзьями были лица-маски на заводе, с которыми он периодически выпивал, портреты, которые постоянно встречал на остановках и в магазинах, и небожители с экрана телевизора, у которых жизнь, конечно же, удалась на сто процентов. А он лишь маленький человек Достоевского и Салтыкова-Щедрина. Роль массовки, выпавшая на кастинге жизни. Как часто он шёл домой в надежде, что кто-нибудь улыбнётся в ответ. Но шансы попасть под машину были выше, нежели увидеть улыбку прохожих. Оно и понятно. Когда в кармане дырка не до лирики и улыбок.

Саша остановился чуть поодаль остановки и закурил. Цены на табак с каждым годом росли, и жить становилось невыносимо.

— Говорят, в Йемене легализовали лёгкий наркотик, чтобы люди с ума не сходили и не устраивали революции, — Саша вздрогнул от внезапной реплики и обернулся. Перед ним стоял маленький толстопуз невероятного рыжего цвета, как тот мальчик из мультика про дедушку и лопату. Веснушки обильно рассыпались по его толстенькому округлому лицу, а маленькие глазки живо изучали фигуру Саши. — Вот вы, молодой человек, согласны с такими мерами?

— Нет, — растеряно ответил Саша.

— А с повышением цен на табак, — решительно не отступал незнакомец.

— Конечно нет, — воскликнул Саша.

— Тогда какое решение? Цены растут, казна пополняется, народ нищает. Вместо того, чтобы распутывать, они рубят гордиев узел. Он вновь затягивается, будто червь от уколов, они его снова рубят… Есть ли выход?

— Сменить правительство, — вздохнул Саша. Он затянулся изо всех сил. Идеологических споров ему ещё не хватало.

— Самый распространённый и бесполезный способ, — не согласился толстопуз, — срубить ель и надеяться, что на месте пня вырастет берёза.

Саша выбросил окурок и внимательно рассмотрел собеседника. На улице стояла осенняя промозглая погода, а толстопуз был одет в летнюю синюю рубашку, яркие красные шорты и летние белые кроссовки. Его, казалось, совершенно не волновала низкая температура и серое небо.

— Вам не холодно? — спросил Саша растерянно.

— А вам? — спросил в ответ собеседник.

Саша ходил в осенней прохудившейся ветровке, рваных джинсах и поношенных до дыр ботинках. Ему действительно было холодно.

— Через дырку в вашем ботинке давно проникла вода, и, судя по тому, как вы ёжитесь, куртка совершенно не спасает от ветра.

Саша действительно стоял на одной ноге, будто цапля, и дрожал, словно неоперившийся птенец.

— Я живу неподалёку и спустился в кафе поужинать, — прервал молчание незнакомец. — Не хотите составить компанию?

Саша задумался над глупой ситуацией. В кармане практически не было денег, а транспорт всё не подъезжал.

— Меня зовут Дима, — представился собеседник, — и право, не волнуйтесь за деньги, я знаю, что у вас их нет. Я предлагаю всего лишь чашечку кофе за мой счёт…

Саша пожал плечами. За чашку кофе он вряд ли кому будет должен, а с небес, как назло, пошёл мелкий накрапывающий дождик.

— Так можно и до снега достоять, — не унимался Дима. — Соглашайтесь, вы же не памятник, стоять на улице, невзирая на погоду.

— Была не была, — подумал Саша и согласился.

В небольшом кафе, залитом приятным матовым светом, играла тихая музыка. За деревянными столиками и диванчиками практически не было народу, но Дима выбрал самый дальний столик у стены. Через большое окно просматривалась вся улица, и Саше стало уютно от вида непогоды за витриной.

— Как много могли бы рассказать манекены в магазинах, если бы умели разговаривать, — усмехнулся Дима.

Саша осмотрелся. Среди массы персонажей внимание привлёк обыватель с чашкой чая. Серый плащ был небрежно брошен на спинку стула, серый свитер, покрытый катышками, бесформенно висел на плечах, как на огородном пугале. Поношенные мятые брюки скрывали тонкие ноги, а худые ботинки напомнили Саше о собственной обувке. Но привлёк его внимание взгляд бедолаги. Пустой и не мигающий, будто и не на этой планете находился он вовсе.

Подошла невысокая официантка и с усталым видом приняла заказ.

— Как обычно, — ответил Дима, — три кофе, один с сахаром и два без… Не беспокойтесь, скоро к нам присоединится мой друг, — ответил он на немой вопрос собеседника, — я правильно угадал, с сахаром.

Саша утвердительно кивнул. Когда дырка в кармане и сахар становится роскошью. Принесли кофе и ребята сделали по небольшому глотку.

— Я знаю, что вы работаете на заводе, — улыбнулся Дима, — я работаю там же двумя этажами выше.

Саша смутился. На заводе работало много людей, и лишь единиц он знал в лицо.

— Ничего страшного, — успокоил Дима, — мы соседей то, порой, не знаем, чего уж говорить о коллегах.

В кафе зашёл невысокий человек в чёрном плаще. Он весь промок и явно был недоволен погодой.

— А вот и наш друг, — указал на него Дима, — человек интересный, но пессимист по жизни.

Посетитель внимательно осмотрел помещение, будто сыщик, а затем неспешно направился к столику. С его приближением у Саши побежали мурашки по коже, будто при встрече с маньяком. Он повесил плащ на вешалку и присел рядом с Димой. На нём был синий костюм с чёрным галстуком и белая рубашка. Лысая голова блестела в свете ламп, а рыжая бородка придавала сходство с некоторым знаменитым деятелем. Он пристально оглядел Сашу, и, не увидев подвоха, протянул руку.

— Альберт, приятно познакомиться.

Голос у него был низкий, будто у трактора. Саша пожал руку и представился.

— Они у меня точно последние извилины съедят, — обратился Альберт к Диме, — всё как обычно… Народ должен жить хорошо… народ должен жить… народ должен жить так, чтобы мы жили хорошо. Цирк, не поддающийся логике.

— Ну, это нормально, — рассмеялся Дима, — ты плывёшь против течения, и силы твои когда-нибудь иссякнут.

— Да уж, брак на конвейере выпускников стал нормой, — согласился Альберт, — но мы ещё повоюем, деваться некуда. Не забывай, сегодня твоя очередь играть.

Саша почувствовал себя не в своей тарелке. Кофе заканчивалось, а он молчал.

— Вот типичный представитель народа, — подключил его Дима, — образованный, трудолюбивый, не отягощенный обязательствами перед миром. Изъян системы, так сказать. И он тоже считает, что жизнь не сахар.

— И то верно, — согласился Саша, — с нашими то ресурсами…

— Не в ресурсах дело, — отмахнулся Альберт, — есть они, нет их, алчности всё равно. У тебя есть девушка?

Саша смутился. Безобидные вопросы, берущие за живое.

— Вот и у нас нет, — развёл руками Альберт, — а что толку, он соучредитель завода, я в правительстве, а толку то? Всё равно одну и ту же кашу месим.

Саша оторопел. Соучредитель, правительство… Куда он попал.

— Прошу тебя, не надо кривляться и задумываться о каждом слове, — попросил Дима, — одна страна — одни люди. Мы здесь никого к стенке ставить не собираемся.

— Хотя многих следовало бы поставить и выпороть, а кое-кого и расстрелять, — добавил Альберт, попивая кофе.

Дима достал сигарету и протянул Саше.

— Идеологию надо менять, — сказал Альберт, — что толку от сортов картошки, если земля неплодородна. Посади хоть белых, хоть красных, хоть чёрных всё одно. Только хуже сделают. Перегной нужен, рекультивация нужна. Только так, а не иначе.

— Там всё так безысходно? — спросил Саша.

— Там всё хуже, — усмехнулся Альберт, — глупцы историю не изучают, выводы не делают.

— Не драматизируй, — успокоил Альберт, — руки ноги целы, да и пули над головой не летают, в окопах с вилами не сидим…

— Пока не сидим, — уточнил Альберт.

Дождь за окном забарабанил с утроенной силой. Кофе показалось Саше горьким, а собеседники несколько утомительными. Видя это, Дима поднялся из-за стола.

— Увидимся в следующий раз, — сказал он, протягивая руку.

Они попрощались и разошлись.

— Что за день, что за знакомства, — думал Саша дома, закрывая глаза…

Впервые открыв дверь полуподвала, Вася понял, это то, о чём он мечтал. Мрачное заведение со спёртым сигаретным воздухом, уставленное множеством небольших прямоугольных столов с обшарпанными столешницами и стёртыми углами, со скрипучими ножками и старыми стульями. Над каждым столом висела тусклая лампа, спускавшаяся, казалось, с самих небес. Их сияние освещало седые и лысые макушки игроков в шашки. Встречались тут и молодые игроки, однако кэш большинства не позволял им садиться за стол. А играли в шашечном клубе всерьёз и по-крупному.

Когда Вася впервые сел за стол, то был обычным инженером. Теперь же, выиграв десятки партий, он стал акционером крупной нефтяной компании и слыл очень успешным человеком. Бытовал слух, что победы в шашечном клубе не даются просто так и имеют волшебные свойства. И если судьба благоволила, человек был успешен в клубе и за его пределами, а если нет, то… Много народу прошло через клуб, многим ещё предстояло пройти.

— У вас прям дар какой-то, — выдохнул толстый человек, вытирая платком пот со лба, — видят небеса, я сделал всё, что мог.

— Ничего, Пётр Сергеевич, в следующий раз повезёт, — широкая улыбка не сходила с лица Васи. Длинными костлявыми руками он сгрёб остатки шашек со стола и перевернул доску, — достойная была партия, сильная…

Толстый человек встал, поправил синий деловой костюм и надвинул на глаза маленькие круглые очки. Скоро-скоро он уступит место генерального директора и отправится на заслуженную пенсию.

Вася играл в шашки всю жизнь. Сначала он выиграл школьные соревнования, затем городские. В шашечном кружке хорошо преподавали теорию, но Вася всегда видел нестандартные ходы в любой ситуации. Его редко побеждали даже старшие сверстники и преподаватели удивлялись молодому дарованию. На республиканских соревнованиях, а затем и на первенстве страны Вася быстро добился впечатляющих результатов.

Однако в жизни всё складывалось не так гладко. Сначала родители разошлись, отчего Вася перестал общаться с обоими, а затем и на личном фронте всё развалилось. То бросали, то просто пользовались его деньгами. Никто и никогда не любил чисто и откровенно. Хотя на каждом углу только об этом и говорили. В карьерном плане сначала всё складывалось хорошо, неплохая должность в престижной компании, но жизнь быстро дала понять, что начальников меньше, чем подчинённых. И вот, к тридцати годам он прочно засел на должности инженера, будто вечный снайпер на несменяемой позиции.

Теперь и шашки стали казаться ему чем-то обыденным и неинтересным. Ни удовольствия, ни дивидендов. Однако вскоре одно неординарное и трагическое событие резко изменило его жизнь…

Чемпионат страны был в самом разгаре, и Вася вновь проиграл в полуфинале заклятому другу в жизни и сопернику по игре Игорю Смольникову. У Смольникова, в отличии от Васи, и на доске, и в жизни всё было замечательно. Он занимал отличную должность в госдуме, красавица жена и двое прелестных детей вызывали зависть и восхищение одновременно. И он обожал шашки. Не было и дня, когда бы он не сыграл минимум пары партий, в которых всегда находил остроумные ходы и решения. Вася завидовал уровню игры и жизни, которых никогда не достиг бы никаким трудолюбием.

— Ничего, в следующий раз повезёт, — ухмылялся Смольников после полуфинала, — кто знает, может, и к счастью, что ты не выиграл.

Сначала Васю смутили подобные слова, мол, смеётся, прилюдно унижает, но интонация, с которой он это сказал, вызвала у него сомнения.

— Неужели договорняки, — думал он про себя, — как будто знает всё наперёд.

Финал Смольников выиграл без особых сложностей, и после игры Вася зашёл поздравить победителя. Какого же было его удивление, когда в маленькой душной комнате для подготовки игроков, походившей на пыльную монашескую келью, на полу прислонившись к стене сидел чемпион, будто отдыхал после игры… С перерезанными венами. Глаза его, направленные в бесконечность, поняли всю тщетность бытия, а лицо лишь теперь расслабилось от бесконечной жизненной гонки. Вася стоял в растерянности, не понимая, толи звать на помощь, толи рассмотреть визитку, сжатую в окровавленных руках Смольникова. Глубоко вдохнув, он всё-таки зашёл в комнату и закрыл за собой дверь.

В комнате было ужасно душно. Лужицы крови раскинулись по полу, будто маленькие болотца, и Вася старался их не зацепить. Уняв трясучку, он осторожно вытащил скомканную бумажку. На ней каллиграфическим подчерком было выведено следующее: "Шашечный клуб. Пушкинская, 250. Суббота, 23:00. С-4"

Хоронили Смольникова со всеми полагающимися почестями. Было много народу и должностных лиц. Не каждый же день умирали выдающиеся люди.

Но, к собственному стыду, мысли Васи вовсе не были заняты скорбью по погибшему. Сухо попрощавшись с родственниками, он спешно покинул процессию и заперся в маленькой комнатушке на пятом этаже кирпичного старого дома. Кровь на визитке высохла и напоминала бурую краску. Вася поскоблил её ногтем и вновь прошептал надпись, как заклинание: "Шашечный клуб. Пушкинская, 250. Суббота, 23:00. С-4". Между прочим, была суббота, и было уже без малого шесть вечера. Страх и сомнение съедали Васю, не было той железной концентрации, которой он славился на играх. Он ломал себе руки и кисти, покрывался холодным потом и становился бледным, как поганка.

— Была не была! — крикнул он наконец, и, схватив плащ, выбежал из дома.

Несколько часов он просидел в кафе за чашкой чая, наблюдая за прохожими и мысленно проживая их жизни. Вот прошла пара с ребёнком, источая радость и благоденствие. Глаза родителей всецело были направлены на чадо, будто ему безусловно предстояло стать успешным человеком во всех смыслах этого слова. Следом прошёл подросток с подружкой, громко смеясь и рассказывая интересную, с его точки зрения, историю. У обоих в руках дымились сигареты, а глаза светились неестественно ярко. Вася сделал небольшой глоток и осмотрел само кафе. Перед ним сидела уставшая друг от друга пара средних лет. Они давно всё сказали друг другу, и теперь бесцельно смотрели в телефоны, проживая чужие жизни. Зона личного пространства стала для них зоной взаимного отчуждения. Дальше сидела престарелая пара, которая, несмотря на преклонный возраст, находила силы поддерживать друг с другом разговор и радовалась этому. А потом Вася увидел отражение. Человека без цели и желаний, без вектора развития и смысла существования. Только окровавленной визитки в его руках не было. Сидел он в углу с каким-то чудаковатым спутником-франтом. Чуть позже подошёл третий. Под стать первым двум.

Когда кружка была опустошена, оставалось без малого полчаса до назначенного времени. Еда совершенно не лезла в рот, и он оставил бутерброд недоеденным.

Вокруг снова гремели взрывы. Али вытер окровавленное лицо и огляделся. Снова снаряды, снова смерть. Кто-то полз без руки, кому-то оторвало ногу. Повезло тем, кому снаряд угодил в голову. Хоть мучиться не пришлось. Горло от жажды иссохло, а солнце палило будто в пустыне. Знают они, когда устраивать бомбардировку. Либо ночью, либо в самый солнцепёк. Али вытер кровь с губ. В волосах тоже была кровь, которая смешалась с пылью и превратилась в апельсиновую корку.

Дом Али находился неподалёку от взрыва и Али с трудом дополз до маленькой тёмной каморки. Внутри пахло нечистотами, мухи, пауки и прочая живность обосновалась в комнате, будто в своей пещере. Али упал на пыльный матрац и закрыл глаза. Быть может, сейчас прилетит снаряд и его хилое убежище станет последним пристанищем. Али свернулся в калачик. Он устал бояться и скрываться. Где ты, снаряд успокоения.

Раздалось ещё несколько взрывов, но жилище Али устояло. Лишь с наступлением ночи голоса на улице стихли и суматоха прекратилась. Али уснул и сон его был прерывистым и нервным.

Время подходило к обеду, когда Али открыл глаза. Солнце пробивалось сквозь дверные щели и медленным радаром двигалось по комнате. Али с трудом пошевелился. Всё тело болело, а голова гудела. Он нигде не работал и спешить ему было некуда. Да и куда спешить в городе призраке. Он перебивался временными подработками, а иногда и просто подачками. Он поднялся и вытер со лба пот. Невыносимая вечная жара плавила мозг. Али почувствовал, что задыхается и вышел на улицу.

В горячем потоке воздуха на краю бордюра сидели два человека. Один, рыжий, как белка, в жёлтых длинных шортах и бело-синей футболке. Второй, лысый и блестящий, будто чайник, тоже в длинных, но красных шортах, серых шлёпанцах и в зелёной футболке.

— Юг — колыбель цивилизации, но Север — её мыслительный центр, — донеслись до Али слова рыжего, — в такой жаре невозможно соображать.

— Да уж, мозги здесь действительно плавятся, — согласился лысый, — но не забывай, где обрела славу "вавилонская блудница"…

— Не много величия в том, чтобы построить башню до небес и заниматься в ней пьянством и развратом, — заметил рыжий, — хотя подобные достижения есть лишь отражение духа времени.

Они ели бургеры и запивали водой из бутылок. Али сглотнул слюну. Свежий хлеб, ароматная ветчина, яркие листья салата, давно забытый вкус специй. Кто они, эти счастливчики.

— А вот и наш друг Али, — сказал рыжий. — Присоединяйся к трапезе, проголодался, небось… — он издевательски усмехнулся и достал из пакета бургер. — Мой друг Альберт всегда берёт больше, чем может съесть. Выбрасывать жалко… Кстати, меня Дима зовут.

Он протянул еду и Али осторожно, будто недоверчивая собачонка, принял подарок.

— Вряд ли они желают моей смерти, — подумал Али, — хотели бы отравить, не устраивали бы цирк. Да и что с меня взять…

Он принялся жадно уплетать еду. Было вкусно и сытно.

— Подумать только, как мало нужно для счастья, — рассмеялся Дима, — а если ещё немного поморить, так они и брошенной кости будут рады. Даже если кость эта будет соплеменника.

— Да уж, с сытыми и довольными каши не сваришь, — согласился Альберт, — придётся разворошить гнездо, чтобы подготовить птенцов к восточному ветру. Этим ребятам терять нечего. Перекати-поле и то крепче держится за землю.

— Али, оберегает ли тебя Всевышний? — спросил Дима с усмешкой.

— На всё его воля, — ответил Али.

— Что же ты такого сделал, что Всевышний решил тебя наказать?

— Все мы в чём-то повинны, — пожал плечами Али, — мы не вправе осуждать его действия.

— Что ж, раз так, слушай, что я думаю, — Дима бросил бутылку с водой Али, — время, когда этой воды был достоин каждый, прошло. Люди плодятся, как мухи, и в бедноте и в богатстве, и в мусоре и в чистоте, и в мире и на войне. Самое сложное, это обуздать этот безусловный рефлекс. Там, наверху, уже головы сломали над решением неразрешимой загадки. Но у тебя другая проблема. Ты здоровый крепкий мужчина в расцвете сил, не инвалид и не больной, так почему ты здесь и рад воде, будто это вино или мёд. Разве недостоин ты лучшей жизни?

— Я рад тому, что Всевышний сохранил мне жизнь и здоровье.

— А разве Всевышний послал сюда смерть и разруху? — Дима махнул рукой, — не отвечай, не надо. Я скажу что у всего этого хаоса есть конкретные лица и имена, да только ничего они тебе не скажут. Сейчас мой друг загадает загадку, от решения которой будет зависеть твоя дальнейшая судьба. И Всевышний здесь ни при чём.

Альберт распрямился во весь рост и посмотрел по сторонам. Редкого прохожего можно было заметить, но, судя по его напряжённому взгляду, высматривал он кого-то конкретного.

— Ну что ж, — сказал он, слегка расслабившись, — через пару минут ниже по улице за поворотом появится девочка лет десяти в спортивном костюме. На следующем сквозном перекрёстке её собьёт машина. Если поторопишься, успеешь её спасти… Вот только загвоздка, смертница она. И очень скоро ей суждено будет совершить теракт.

— Прямо по приказу Всевышнего, — без юмора добавил Дима, — готовят их будь здоров. Прямо как коров на убой.

— Спасти её и пожертвовать жизнями десятков, или же ничего не делать и обойтись одной жертвой, — пожал плечами Альберт и указал в сторону перекрёстка.

Али выронил остатки бургера, когда увидел девочку. Лет двенадцати лет с голубыми глазами. В какие игры с ним играли, и в какого подопытного кролика превратили.

— Часы тикают, Али, — снова засмеялся Дима, — тик-так, тик-так, торопись, если не умеешь летать.

Али бросил бутылку и побежал за девочкой. Сердце колотилось, мысли хаосом кружились в голове. В глазах потемнело, а девочка шла к перекрестку всё быстрее и быстрее. Послышался гул мотора и где-то вдалеке появилась машина. Девочка не обращала внимания ни на кого и шла дальше. Али сбавил бег. Дыхание перехватило, шаг сбился. Гул нарастал и Али ускорился из последних сил…

Завизжали тормоза. Поднялась пыль и окутала дорогу. Али почувствовал удар от падения и что-то маленькое зашевелилось в пыли. Али приподнял голову, но машины и след простыл. Девочка быстро вскочила и побежала прочь. Али вытер лицо, всё ещё не веря в произошедшее. Откуда они знали про девочку, откуда знали, что машина в этот час, в эту минуту появится на перекрёстке. Он хотел получить ответы, но те, кто мог их дать, растворились в солнечном свете.

Машины с мусором стройными рядами двигались к свалке. Лена, женщина лет сорока пяти, смотрела вдаль суровым отрешённым взглядом. Её изрезанное морщинами лицо, сухое от ветра, пропитанное грязью и нечистотами свалки, давно перестало быть привлекательным. Её муж умер года три назад от пневмонии, тут же на свалке, оставив на растерзание жизни её и пятилетнюю белокурую дочь Юлю. Он отходил в мир иной со взглядом бойца, уставшего от боёв. Лена плакала долго, Юля ещё дольше. После рождения дочери Лена набрала вес, а после смерти мужа вспухла от горя, приняв вид воздушного шарика. Голубые глаза Юли потускнели от слёз и сигаретного дыма, а глазницы наполнились дешёвым алкоголем.

Свалка как больница или церковь. Сюда стекаются разные люди, разные судьбы и разные истории. Под весенним солнцем оттаивали грехи зимних вечеров в виде замёрзших трупов и потерянных надежд. Лена налила в грязный стакан водку и опрокинула его, не закусывая. Водку на свалку поставлял Игорь, зачастую палёнку, но зато не втридорога, почти по себестоимости. Три ящика уходили за неделю, будто горячие пирожки. Водка спасала от тягот и невзгод и была такой же неотъемлемой частью жизни, как плечо друга и крыша над головой, сколоченная, зачастую, из поддонов и полусгнивших досок. Каждый вечер, приготовив ужин из картошки или гречневой и рисовой круп, небольшой круг людей собирался на окраине свалки у лампы или костра и обсуждал перипетии дня. Они походили на древнее племя, которое грелось и пряталось от темноты в свете волшебного пламени. Вот только вряд ли тогда так воняло, да и жизнь, наверное, была наполнена большим смыслом, чем у этих бедолаг. Когда, вдоволь напившись, последний из могикан покидал священное место, над головой уже кружила стая ворон, возвещая начало нового дня.

У Юли были три подружки её возраста. Катя, самая маленькая на свалке, ростом чуть выше собаки, была тоже блондинкой, с карими глазами. Зубов у неё было мало, половину потеряла из-за побоев со стороны сверстников и дома. Вторая половина сама сгнила и отвалилась. Несмотря на четырнадцать годков отроду, она походила на второклассницу наркоманку. Две другие, брюнетки близняшки, чумазые и днем и ночью, казалось, не замечали тягот жизни, а когда в руках оказывались сигареты и стакан, так вообще становились самыми счастливыми.

Люди прибывали на свалку жизни часто и уходили быстро, зачастую сразу на небеса. Но были среди «постояльцев» и долгожители, к коим относились Лена и её дочь. Женщины почему-то лучше мужиков переносили тяготы жизни на свалке, то ли меньше раздумывали о мирском величии, то ли боялись оставить детей, рождённых тут же, на произвол судьбы. А у детей так и вовсе иммунитет с рождения был. И к грязной воде, и к плохой еде и к желанию наложить на себя руки.

— Ещё парочка, — сказал Дима, указывая на два трупа, завёрнутых в полиэтилен. — Урожайная нынче зима выдалась.

— Весёлого мало, — вздохнул Альберт, — на трупы здесь плодородная земля.

— С приходом восточного ветра она будет ещё плодороднее, — Дима достал сигарету, — и могильной канавы не хватит.

Они прошлись по дороге, устланной мусором, к ветхим жилищам местных жителей. Юля с ребятами смотрела на них недоверчиво, никого из взрослых дома не было.

— Мы журналисты, — улыбнулся Дима, — будем снимать вашу жизнь, тебя покажут по телевизору.

Одеты они были недорого, чёрные пуховые куртки и ботинки были, такое чувство, подобранны тут же на свалке. Брюки на Диме и синие джинсы на Альберте износились и стёрлись на коленях почти до дыр. Общий язык с местными нашли быстро, хватило пары бутылок водки и палки колбасы. Как оказалось, жили тут и гитаристы, и певцы, и бывшие военные, прошедшие горячие точки. По обыкновению, вечерами после первой закатывали песни, после второй переходили на задушевные разговоры, а после третьей поминали павших. И на войне и здесь, на свалке. Ещё и не разберёшь, где больше полегло.

— А недавно так и вообще неординарный случай был, — рассказывал дядя Витя, бывший тракторист, попавший сюда после развала колхоза, — пришли трое мужиков, хорошо одетых и с деньгами, предложили заработать за пару часов. Сыграть, мол, надо, на публику красиво. Есть среди вас артисты. Ну и Гришка, бывший актёр, и согласился. Дали ему тысячу рублей, отмыли, приодели, накормили, сто грамм налили. Потом увезли, а через полчаса вместе с десятью человеками на краю свалки выгрузили. Те-то все разодетые, да припомаженные. Сразу видно, не нашего круга лица. Поставили на колени да как пульнут в воздух. Будете, мол, платить… Все замотали головами, хоть убивайте, не будем. Ну и Гришке ствол к затылку приставили, будешь платить? Не буду. Будешь платить? Не буду… Он то думал, шутка всё это, играл убедительно. А тут пулю словил. Ну и все остальные ошарашенные тут же согласились на дань. А зачем дойную корову убивать, если можно пса бездомного на показухе застрелить. И искать никто не будет…

— Вы тут даже не мёртвые души, — вздохнул Дима, — вы вообще не числитесь в списках жизни.

Налили, вздрогнули, выпили… Такая жизнь.

Николя смял пустую банку из-под пива. Снова очередной поток мигрантов встретили с распростёртыми объятиями. Сколько можно их терпеть и какой план действий у правительства? Николя был среднего роста крепкий молодой человек с бритым затылком, маленькими злыми глазками и большим ртом. Когда он улыбался, то походил на синего кита. На левом ухе был порез от недавней драки, костяшки пальцев набухли. Парочка арабов недавним вечером отхватила несколько оплеух. Николя не служил в армии по здоровью и совсем недавно окончил школу. В высшее учебное заведение он не поступил, взяли только в среднее. Но вместо того, чтобы просто пить пиво и наслаждаться жизнью, он явственно ощущал, как страна его заболевает неведомой ранее восточной болезнью. Сколько арабов и негров он видел в клубах, которые вели себя как лесные обезьяны. Дома, в деревнях, они не смели и подумать, что девушку можно уговорить, напоить, взять силой, а то и просто поиздеваться, как над немощным ребёнком. Всё звериное нутро, томившееся с детства, вырывалось тут наружу и требовало всё новых и новых жертв. И власть, эта защитница немощных и больных, вдруг стала на сторону пришлых и вовсе сказала, что девушки сами провоцируют и поэтому виноваты. Да пусть даже если бы жители сами били мигрантов как собак, государство обязано было бы поддержать собственный народ на своей территории, потому что это дом тех, кто здесь родился, все остальные лишь гости, и должны соблюдать манеры гостей. В противном случае это агрессоры, которых надо гнать в шею. Вместо этого государство пригрело растущего тигра на своей шее, который неизбежно отгрызёт ему голову. И это в великой и сильной матушке Европе. Судя по всему, Пиренеи она решила отдать на растерзание, будто старый затасканный сапог.

— И что мы в итоге имеем! — кричал Дима на заседании кружка националистов в пивном баре после закрытия. — Немощное правительство, которое боится что-либо возразить мировому сообществу с одной стороны, и кучу мигрантов, рвущихся через границу словно саранча на кукурузное поле.

— Они не за нас боятся! — вторил Альберт, — они боятся, что их не пустят, когда будут бежать с корабля. Они поставлены сюда выполнять чужие указы и под дулом пистолета не станут нас защищать. Да и не смогут вследствие своей глупости.

Эти двое очень нравились Николя. Импульсивные, заведённые, никого не боящиеся. Они ворвались в серый тихий кружок стремительно и принесли с собой ветер перемен. Вместе с их словами народная масса начинала бурлить, появлялась энергетика и желание жить, воевать и отстаивать свою точку зрения. В основном в кружок входили тихие кухонные эксперты, но были и настоящие бунтари и даже пара человек из администрации. После заседаний, длящихся, обычно, не более трёх часов, Николя выходил заведённым, требующим продолжения банкета. Но его не было и народ мирно расходился по домам. Иногда Николя казалось, что он сам себе придумывает накал страстей, и что если бы в бар ворвалась кучка негров, никто им и слова бы не сказал. Удобное слово "толерантность".

— Они не пойдут на войну, — сказал за спиной Николя Дима.

Николя обернулся. Двое знакомых потягивали пиво. Дима был в ярко красной рубашке и жёлтых шортах, Альберт в строгих штанах с подтяжками и бабочкой. Они всегда одевались несуразно, как казалось Николя.

— Не пойдут, — согласился он.

— А «бедствующие» прибывают каждый день, и скоро бедствующими станем мы, — Альберт залпом опустошил маленький пластиковый стакан.

— Что делать, пока не прольётся первая кровь разговоры так и останутся разговорами, — вздохнул Николя.

— Нужно играть на опережение, — Дима протянул пиво новому знакомому, — тёмные века были не самыми страшными. Куда как страшнее были времена перед ними. Когда волки шли, а овцы твердили о миролюбии и даже копыт не поднимали.

— Занятная история, — добавил Альберт, — была в деревне ферма. И было на ферме сто голов овец. В деревню наведывались волки. Одну овцу в месяц загрызут, вторую… Хозяева даже внимания не обращали. Всем жить надо. Но однажды сторож на ферме уснул и волки залезли в хлев. Почувствовав вкус крови, они вырезали всё стадо. Не для нужды, а ради удовольствия. И тогда хозяева встрепенулись и начали травлю. Десятками волков вырезали, если не сотнями. Виновных и невиновных. Но что до этой мести было погибшим овцам.

— Наша задача, не допустить подобного, — Дима положил руку на плечо Николя, — мы сторожа, а все вокруг овцы. Будут карательные операции, танки и самолёты сделают своё дело. Но заправлены они будут кровью погибших овец. Мы не победим всех волков, но наша задача, научить овец бодаться.

— Мало быть хорошим героем жизни, — добавил Альберт, — нужно быть и хорошим режиссером. Здесь не будет дублей, слово и действие не вернёшь. Нужно играть с лучшими актёрами, а не прятаться в массовке. На нашу долю выпала не комедия и не любовная опера, а борьба за выживание.

— Мы знаем, что тебя осудили условно за помощь девушке, которую в итоге изнасиловали и убили. И мы знаем, где сейчас убийцы…

Социальная лестница несправедлива. В идеале в её числителе потенциал, а в знаменателе разумность. Сейчас же это алчность помноженная на эгоистичность. Они снова сидели в кафе, но Саша был уже активистом и выступал на митингах.

— У тебя неплохо получается, — подбодрил Дима, — тысяч тридцать таких и, быть может, что-нибудь изменилось бы в стране.

— Да есть они, — повёл рукой Саша, — ходят вокруг, стоят на остановках, едят сандвичи и пьют водку. Их в правильное русло нужно направить и только.

— Стадо пойдёт в нужном направлении, — согласился Дима, — нужно только правильно расставить зазывал.

— Лучший союзник — это народ без вектора развития. А государство сейчас самоустраняется, пытается силой удержать людей в узде, — добавил Альберт, — а если стадо хочет вырваться, никакой пастух не удержит. Дружить надо с народом, а не палкой строить.

Заказали ещё кофе, выпили.

— Я вот что думаю, — сказал Дима, — вырос ты, Саша, из этих митингов, в правительство тебе надо. А на улицах твоё место займут другие. Я один путь вижу, революционный. А эволюцией уже ничего не изменишь. Как не меняй рыбе чешую, сгнила она уже давно. Обновление нужно глобальное. После великого переселения мир впал в хаос, но на гнилой крови выросли новые сильные народы. И новая эпоха. Всё в мире циклично, тут и к гадалке ходить не надо.

— Когда человек сыт и доволен, его не вытащишь на улицу, — добавил Альберт, — правда жизни в том, что людям всегда что-нибудь не нравиться. На этом можно и нужно играть. Некоторые силы в мире заинтересованы в хаосе, а через них мы, дай бог, сможем поднять страну на былые высоты. Самые сильные движения — это религиозные и этнические. Ну ещё нехватка еды и воды. Если мы сможем соединить эти три фактора, то получим ураган, по силе и мощи не уступающий Великому Потопу.

— Что я должен делать? — спросил Саша, — и что буду с этого иметь.

— Ставки высоки, так же, как и призы, — улыбнулся Дима, — для начала возглавишь неправительственную организацию «Справедливая свобода». Звучит как лозунг партии, в дальнейшем, возможно, организация в неё и выльется. Нужно будет всеми силами помогать мигрантам попадать в страну и регион. Носить бумажки по кабинетам и договариваться тоже придётся, но тут не беспокойся, большинству заплачено столько, что они даже не посмотрят, что подписывают и на что соглашаются. Мигранты люди слабые, и дальше собственных жилищ обычно не уходят, ну да ничего, пули и снаряды их разубедят. По закону тонущих людей в море нужно доставлять в ближайшие порты, а на надувных лодках они вряд ли далеко уплывут… Снарядим флот, который будет вылавливать их у южных берегов и переправлять на север. Беспилотники и самолёты по поиску лодок тоже выделим. Нужно будет организовать и сухопутный маршрут. Проработай оптимальные маршруты с востока, чтобы потеря «товара» при переброске была минимальной. Естественно всё это будет под лозунгами о спасении ближних и помощи братьям. Нужно подумать и о пропаганде. Телевидение, интернет, больше любви и самоотверженных роликов. Эти обезьяны устроят здесь, конечно, свой аул с блек джеком и шлюхами, нужно с полицией договариваться, чтобы не обращали на это внимания. Кроме отдельных вопиющих случаев. Показную порку тоже надо делать. Не на курорт приехали. И, главное, правильный генетический отбор. Крепкие молодые парни, готовые драться и кусаться. С главной силой востока — их маткой, разберёмся чуть позже, её тоже нужно будет перевезти на север. А в битве насмерть уже посмотрим, достоин наш народ называться великим или предназначение его — сгинуть в небытии…

На улице стояла поздняя осень и в холодном полумраке неоновых ламп сквозь туман Вася подошёл к тёмной двери с торца невысокого двухэтажного здания. Народу на входе не было, и Вася нерешительно постучал в железную дверь. Щёлкнул затвор смотровой щели и узкие проницательные глаза уставились на гостя. Вася нерешительно топтался на месте, переводя взгляд с двери на ноги и обратно.

— Чего надо? — спросил низкий женский голос. Похоже, женщина была уже в годах.

— Я на партию в шашки, — тихо ответил Вася, мысленно проклиная себя за то, что пришёл.

— Приглашение! — громко потребовала женщина, протягивая из створки костлявые пальцы.

Вася достал из внутреннего кармана плаща смятую грязную бумажку и протянул в светящуюся щель. Цепкие пальцы схватили её, будто хищник приманку и резко закрыли створку, так что Васе чуть не обрубило пальцы.

— Вот и всё, — подумал он про себя и, потоптавшись секунд двадцать, побрёл восвояси.

Однако дверь всё-таки отворилась, и тонкая костлявая рука поманила внутрь. Вася вздохнул и покорился. Помещение внутри оказалось большим и игроков было хоть отбавляй. Разговоров не было слышно, и за каждым столом, помимо игроков, сидел комендант. Женщина, лет пятидесяти, невысокого роста, была одета в длинное чёрное платье. На шее висело большое ожерелье с непонятными амулетами, а напомаженные губы выдавали нескромный характер. Четверо вышибал за спиной говорили о подпольном характере заведения.

— С-4 это большая ставка, — смерив гостя взглядом, сказала женщина, — готовы ли вы её оплатить.

Вася опечалился, так как жил от зарплаты до зарплаты и в кармане почти не было денег. Пожав плечами он уже собирался уйти, но женщина, бросив молниеносный взгляд в другой конец комнаты, остановила его.

— Не знаю, откуда у вас приглашение, — сдержанно пробормотала она, — но раз оно у вас, вы обязаны сыграть.

Вася украдкой глянул в угол. Ярко рыжая причёска кого-то напомнила.

Она указала на один из центральных столов и Вася беспрекословно повиновался.

Напротив сидел высокий худощавый человек в больших прямоугольных очках, явно не славянской внешности.

— Индус, — подумал про себя Вася, — индусы сильные игроки.

Комендант, походивший на мумию, молча и без единой мимики разложил фигуры. Васе показалось, что за всю игру он ни разу не моргнул. Общее время на ходы полчаса, таким образом партия длилась не более часа.

Индус начал агрессивно. Выстроил по центру свинью и пошёл в размен. У Васи шашки оказались разбросаны по краям, что придавало маневренности, но уменьшало силу позиции. Индус рвал центр, будто буровая установка, ни жалея ни сил, ни фигур.

— Так и до дамки недалеко, — подумал Вася и решил пойти на фланговый размен.

В итоге на левом фланге образовалась малюсенькая брешь, благодаря которой, пожертвовав шашкой, Вася прошёл в дамки. Запахло жаренным, и индус сделал всё, чтобы завладеть хотя бы одной дамкой. Что у него и получилось. Однако общий счёт был не в его пользу. Когда прошёл час игры, комендант объявил результат. Ничья с преимуществом в две дамки на стороне Васи. Индус откинулся на стул и тяжело выдохнул.

Подошла знакомая мадам и попросила на выход.

— С вами свяжутся, — сказала она на прощание, захлопывая дверь.

— Что бы это значило, — думал про себя Вася, возвращаясь домой.

Али вздрогнул. Случился теракт, как и было предсказано. Выли сирены за стеной его ветхого жилища, кричали люди. Али вышел на улицу. И без того горячий ветер наполнился искрами и пылью. Али прищурил глаза. Взрыв произошёл у зарубежного блокпоста. Неизбежно будет карательная операция. Он зашёл домой и доел остатки сандвича. Последнее напоминание о гостях. Он с вечера собрал сумку и готовился выйти к морю. Некоторые уже вышли, предугадывая неизбежность атаки. Большинство глупо озирались по сторонам, не ведая о наступающей угрозе. Из вещей у него были старые вонючие штаны, пара кроссовок и серая футболка, бывшая когда-то белой. Документы и мелочь он положил в карман. До моря было около пятидесяти километров и путь предстоял тяжёлый. Али не стал закрывать дверь на ключ, может, какому-нибудь неудачнику его жилище послужит последним пристанищем. Обвязав голову старой тряпкой, Али покинул знакомый район.

Проходя мимо полуразрушенных святынь, он вспоминал прошлое. Когда все друг друга знали, как вместе справляли праздники и молились Всевышнему. Он помнил огромные колонны среди песков, которые походили на корабли среди застывшего жёлтого моря. Помнил строгую иерархию в семье и суровые нравы поколений. И почему в один момент всё это рухнуло. Кто оказался сильнее сотен поколений, коварнее и опаснее самого дьявола.

Он давно не видел моря и помнил его смутно. То ли синее, то ли серое, то чистое, то ли грязное… Прямо как прошлая жизнь, которая вдруг резко изменилась. Жили же хорошо, никого не трогали. И тут из-за парочки террористов разнесли всю страну. Народ то в чём виноват. Он, Али, в чём виноват. Не успев развить мысль, он услышал рёв мотора над головой и оглушительный свист. Снаряд разорвался неподалёку и отбросил его на несколько метров. Сознание на несколько секунд покинуло Али, но тут же вернулось. Голова затрещала, в глаза полилась кровь. Али застонал и с трудом сел на колени. На руке рваная рана, в голове дыра. Из последних сил он поднялся на ноги и захромал к морю. Раздались ещё взрывы. Снова вой сирен, крики хаос. Где-то прозвучала оружейная очередь. За ней ещё одна. И ещё.

— Ну вот и конец, — подумал Али, ковыляя на автомате, — как же не хочется…

— Запрыгивай скорее! — раздалась команда из остановившегося рядом внедорожника.

Али ухватился за протянутую руку. Не пробил ещё его час. В машине на заднем сиденье был Дима. В чёрных очках, камуфляжных штанах и футболке. На ногах серые пыльные ботинки. За рулём Альберт в такой же одежде.

— Надо было вчера выходить, — посетовал Дима, — предупреждали же.

Альберт не сбавлял скорости на поворотах. Тут и там слышались взрывы и стрельба.

— Давно не были в такой переделке. Сейчас потрясёт, — предупредил он.

Дима и Али пригнулись. Крышу облизала пулемётная очередь. Альберт надавил на газ и едва успел проехать брошенную под колёса гранату. Один поворот, затем второй. Стало поспокойнее. Ребята разом выдохнули.

Дима достал аптечку. Бинты, йод, лейкопластырь. Али походил на перемотанную куклу.

— Сойдёт, — одобрил собственную работу Дима.

Через полчаса показался порт. Внедорожник с визгом остановился и Альберт спешно выпрыгнул из-за руля.

— Быстро на борт и отчаливаем, — скомандовал он, — скоро и здесь станет жарко.

Заревел мотор и небольшая моторная лодка ринулась в море. Али спустился отдохнуть. На нижней палубе было ещё человек двадцать. Кто-то сидел на скамейках, кто-то лежал на полу.

— Ни одной женщины, — подумал Али, — к чему бы это.

Прошло ещё немного времени и взрывы разнесли пирс в щепки.

Жизнь на свалке текла своей размеренной жизнью. Юле стукнуло пятнадцать и она впервые вкусила любовь. Её парень, Андрей, был на год старше и тоже всё своё сознательное время провёл на свалке. Занимался сортировкой, не голодал и одевался сносно. Возможности жить были. Любовь между молодыми вызревала долго и основательно, как плод от ранней весны до поздней осени. Оба курили и пили, и это сближало. Одна из подружек-близняшек умерла от туберкулёза, немного не дотянув до лета. Погрустили, помянули и проводили в последний путь.

Кто-то из ребят нашёл сломанный радиоприёмник и починил. Среди шипения проскакивали слова поздравлений и стремления к лучшей жизни. Верным путём идём, как говорится… Главное, чтобы картошка, водка, да курево не кончались. А люди не тараканы, ко всему привыкают.

— Как думаешь, государство о вас знает? — спросил Дима у Лены. Он снимал на камеру и женщина стеснялась.

— Кому мы нужны, — ответила Лена, — их работа, конечно, о нас заботиться, но откуда у них время, за рубежом же помогать надо? Воровать надо? Детишек своих устраивать надо? Государство — это же не какая-то абстракция, это люди. А им до нас и наших проблем, как нам до крыс. Не мешаются под ногами и ладно.

Пришла голубоглазая Юля. Она только что покрасила волосы в розовый, и оттого была счастлива.

— Красивая… Что хочешь от жизни? — спросил Альберт.

— Со свалки уехать и чтобы дом нормальный был, — ответила Юля.

— А богатого мужа и горы золота? — съехидничал Дима.

— Любимый у меня и так есть. И он хороший. А горы золота? В них ли счастье. От денег одни проблемы. Так, чтобы на пожить хватило и достаточно.

— А вы чего желаете? — спросил Альберт у подсевшего рядом одноглазого хромого старика. Единственный глаз его всё время дёргался, длинные волосы слились с щетиной, глубокий шрам разрезал нижнюю губу.

— Весточку из дома, — ответил старик. — Они где-то там, в городе и совсем про меня забыли. Давно о них не слышал. А мне денег не надо. И жалеть тоже не надо. Просто сообщить, что у них всё хорошо, все живы, здоровы. Хочу хотя бы их почерк увидеть, подержать листок, который держали они…

— Мы здесь как живые призраки, — добавил высокий лысый человек лет тридцати пяти в круглых очках, — Вроде есть, а вроде нет. Застряли между мирами. В этот не берут, а на тот страшно.

— У нас хорошие проводники, — рассмеялся кто-то, — спиртное и табак.

Опрокинули по одной, не закусывая. Пластиковых стаканчиков на свалке хватало и не нужно было ждать своей очереди. Однако спиртное уходило быстро. Ну и ладно. Как любила говаривать Лена.

— Скоро новая одежда приедет, — сказала Юля, уже порядком пьяная, — старые коллекции, которые не распродали, привозят сюда.

— Вы богачи поневоле, — рассмеялся Дима, — мир — ваш дом, просрочка — ваша жизнь. Гуляй, душа, в закромах ни гроша.

Снова зазвучала гитара и баян. Снова в вечернем небе зазвучали песни. Есть тут люди, пусть незаметные и тихие, но есть…

Одиночество. Мы знаем о нём так много, но можем ли описать? Мы одиноки в толпе, одиноки на вечеринках, на работе. Даже дома мы зачастую отдаём больше времени телефону и интернету, нежели любимому человеку. И это не значит, что мы его не любим. Это значит, что одиночество переродилось в замкнутость. И если на первых порах мы буквально кричим, чтобы нас куда-нибудь позвали, поговорили или просто обняли, то со временем это желание затвердевает и превращается сначала в апельсиновую корку, а затем и в роговой панцирь. Теперь хоть сколько бейтесь, всё равно не пробьёте. А кто-то вообще постучится? В мире с сотней человек все друг друга знают, в мире с миллиардом одни лишь знакомые? А в мире с семью миллиардами?

Первое правило колонизаторов разорвать родственные, соседские связи между людьми и превратить их в управляемый поток. Задача несложная, главное, согнать людей в толпу. И если в муравейнике, стае, косяке рыб мы никогда не встретим хаоса, то в толпе людей балом правит неопределённость. Качни влево или вправо и толпу уже не остановить. Главное, знать, куда качнуть. И здесь на сцену выходит вечный союзник одиночества — обман. Лгать себе просто, лгать незнакомым проще вдвойне. Опять же на работе, в клубе, толпе… И вот уже никто не разбирается, правда выкинутое в толпу слово или нет. Все просто верят и идут, как стадо баранов на бойню. Светлое будущее в тёмном гробу настоящего.

Солнце перешло зенит, когда Николя присел на дорожку. Животные сбиваются в стаи, чтобы выжить. У людей этот инстинкт притупился, но не у наехавших. Они сбиваются в кучи, несмотря на незнание языка, несмотря на цвет кожи. Как остаться неразбитым яйцом в этом омлете. Николя выпил банку пива. Рюкзак собрал ещё с утра. Перцовый баллончик, армейский нож и пластиковая дубинка. Но это так, на всякий случай. А главное оружие он убрал за пояс. Пистолет с глушителем и полной обоймой патронов. Дружеский подгон от Димы. Эти парни могли достать всё. Порой Николя казалось, что если в город потребуется ввести танки, Дима и Альберт и это устроят. Правильные ребята с правильными мыслями.

Николя покинул свою однокомнатную квартиру на третьем этаже. Жара спала, тени стали длиннее. Он был в синих спортивных штанах и толстовке с капюшоном. Рюкзак приятно давил на плечи и Николя решил пройтись по парку, прежде чем отправиться в опасный район в другом конце города. В парке было много отдыхающих и Николя стало неуютно. Казалось, будто каждый знал про пистолет за пазухой, каждый шорох был облавой и каждое слово обвинением. В прошлый раз он всё сделал правильно, пытаясь уберечь девушку. Но власти встали на сторону зверья и теперь они понесут наказание. Он быстро спустился к ручью, вымыл руки и лицо. Утки крякали, лягушки квакали, люди разговаривали. Всё как всегда, никакой угрозы. Отражение в воде улыбнулось. Хватит трусить, всё получится.

Николя дождался заката и вошёл в район трущоб. Мигранты жили здесь обособленно и с враждебностью встречали чужаков. Даже полиция к ним не лезла, предпочитая обходить неблагополучные районы. Николя накинул капюшон и быстро отправился по указанному адресу в самом конце района. Тут он ощутил всю тяжесть чужих взглядов, которые рентгеном его изучали. Но он не подавал вида. Война с ними будет потом. Он несколько раз прошёл мимо нужного дома, изучая его жителей. Трое обкуренных негров, с которыми он раньше схлестнулся. Смеются и ходят на свободе, как ни в чём не бывало. А чья-то дочь, чья-то любимая, чья-то сестра лежит и разлагается в сырой земле. Наконец окончательно стемнело и смех в доме стих. Николя выждал момент, когда никого вокруг не было и подкрался к двери. Она оказалась не заперта, словно парни ничего не боялись. Проникнув в тёмную прихожую, достал пистолет. В доме совершенно не было движения, только в гостиной работал телевизор. Николя вдоль стенки подкрался к дивану, на котором расположились три накуренных тела. Они даже не удивились, когда Николя достал пистолет. Только ехидно улыбнулись.

Прозвучало три выстрела. Николя не дрогнул, будто убивал каждый день. Только после третьего слегка покачнулся.

— Молодец, ты всё сделал правильно, — раздалось за спиной.

Он развернулся и хотел выстрелить, но чья-то рука молниеносно перехватила пистолет.

— Всё хорошо, это мы, — сказал Альберт, убирая оружие в карман чёрной куртки.

— Ты справился и можешь идти домой, — подбодрил Дима, — мы здесь всё уберём, так что выспись и ни о чём не волнуйся.

Николя вышел на улицу. Ватные ноги не держали и он пьяной походкой поковылял в сторону дома. Ни одной живой души на пути не попалось, будто всех вырезали или усыпили.

Путём взяток и запугиваний Саша добился открытия двух новых лагерей для беженцев на побережье. Самых больших на континенте. Они походили на зачатки первых племён вавилонской цивилизации, попавших на плодородные земли и готовых дать корни. Были наняты волонтёры и проведены митинги в поддержку равноправия и братства. Рабочий люд и пенсионеры с недовольством смотрели на пёстрые ватаги активистов. Ремня бы им, да власть крепкую. Палаточные лагеря по триста человек разбили быстро и стали наполнять людом. В основном отборным, как и было указано. Крепкие молодые парни, бегущие от войны и унижений, оставляющие жён и матерей на растерзание хаосу. Эти боевые машины, эти истинные патриоты и защитники отечества, на их крепкие плечи легло бремя равенства и братства во всём мире.

В жизни нет друзей, есть союзники. Только глупые фанатики мечтают о революции и едином миропорядке. Когда он разрастался по миру до ужасающих размеров, то всегда находилась игла, протыкающая мыльный пузырь, и через взрывы и дождь негодования всё возвращалось к обычной схеме. Неуправляемый хаос на страже беспорядочного течения.

Параллельно Саша проводил подпольную деятельность внутри города. Неорганизованная толпа мигрантов была лишь прикрытием, в то время как в подвалах министерств зрела сбалансированная работоспособная ячейка раздора. Вербовались в неё обычно учащиеся университетов по обмену или просто живущие в городе не первый день. Лагеря использовались как пушечное мясо. Им позволяли выпустить пар, изнасиловать пару девочек, ограбить пару магазинов, но не более. Пока не более.

— Экзема тихонько ползёт по стране, — рассмеялся Дима, развалившись на диванчике одного из ресторанов. Он притворялся пьяным, — когда она съест старую шкуру, мы включим противоядие и станем новой кожей.

— Меня пугает неуправляемость этой толпы, — выразил обеспокоенность Саша, — порой кажется, если плотина рухнет, поток не остановить.

— Это тараканы, — успокоил Дима, — а на каждого таракана найдётся свой диклофос. Скажи лучше, народ сильно ропчет?

— В основном старушки. Рабочему классу не до этого. На хлеб бы заработать. А хлеб нынче дорог, и если надо мы сделаем его ещё дороже. Люди будут тянуть ношу, пока не загнутся.

— Цивилизации не рушатся, — рявкнул Альберт, — лишь перерождаются. Сколько цивилизаций было на Ближнем Востоке и сколько осталось. Когда-нибудь они выйдут из зачаточного состояния.

Он залпом выпил сто грамм и не поморщился. Небольшой подарок небес. Стойкость к маленьким радостям жизни. Алкоголь, как вода, дым, как воздух, наркотики как витамины. Секс бессмыслен, будто между куклами. Зато мозг работает как часы. И цель, очищение человеческого рода, как проклятье и предназначение.

Сколько сказано о величии, предначертании, полёте над миром. Но там, в небесах, когда весь мир с замиранием сердца следит за каждым взмахом твоего крыла вдруг начинаешь осознавать, что хочется простого семейного гнезда, хочется порой забыться в толпе, взять передышку в борьбе с ветрами ожиданий, непогодой критики и бурей собственных сомнений. Пусть ненадолго, пусть на долю секунды, но эта передышка нужна. Несложно быть гением среди десяти человек, но среди миллиардов… Не каждому богу такое под силу. Что же говорить о смертных. Бежать за вечным величием, всё равно, что тянуться к горизонту. Книг жизни в библиотеке мироздания не счесть. Какие-то стоят на верхних полках в рамках и золотом обрамлении. Другие пылятся на полу, подобно обрывкам газет. Но рано или поздно все книги забываются, их открывают всё реже и реже. А затем, по воле случая, ветром в библиотеку попадает искра и в пламени бесконечности всё превращается в пепел. Цивилизация рождается заново и появляются новые книги, занимающие место старых, на всех нишах истории. Кто не хотел стать великим, но великим насколько? На час, на год, на тысячелетие. Есть ли тот, кто выбил слова на стенах бытия библиотеки, не подвластные ни ветру истории, ни пламени мироздания.

— Я, порой, начинаю сомневаться, что Она существует, — сказал Альберт после того, как Саша ушёл. — Суть, о которой все говорят. Путь от подвала до крыши бытия ещё никто не проходил.

— Думаешь тот, кто начал строить здание умер?

— Возможно… А возможно оно ещё не закончено. Неизвестно, кто построил древо жизни, лишь бы нам не пришлось его пилить. Вавилон разрушили лишь снаружи, на деле его душа гуляет по миру и по сегодняшний день. В виде небоскребов, финансовых пирамид и мнимых цивилизаций на глиняных ногах.

Они расплатились и вышли на улицу. Мелкий дождь бил в лицо, но никто не поморщился. Даже удара молнии они бы не почувствовали. Что уж говорить о проблемах и радостях людей.

Прошло несколько дней, и перипетии "шашечной" ночи стали забываться. Вася как и прежде ходил на работу, как и прежде она его не радовала. Серая пелена облаков, разбавленная на секунду странным мерцанием, вновь заполонила пространство.

Однако вместе с зарплатой в конце месяца ему выдали годовую премию. Якобы за хорошую работу. Главный инженер предприятия спустился с небес и крепко пожал ему руку, выразив удивление и благодарность за знакомство с влиятельными индийскими партнёрами, которые сделали большой заказ на их продукцию. Не забыв напомнить о хорошей недавней партии в шашки. И желании скорейшего реванша.

— Что за чертовщина, — думал Вася, возвращаясь домой.

Деньги, конечно, грели сердце, но страх и сомнение надолго поселились в душу.

Победитель немного обустроил свою маленькую квартирку. Купил двуспальную кровать, так как пружины старого продавленного дивана впивались в бока. Приобрёл небольшую плазму, неизменный атрибут зоны комфорта, а так же маленький журнальный столик и ноутбук, чтобы смотреть шашечные партии не отрываясь от работы. Чуяло сердце, что одной партией серия не закончится.

За окном шли дни, выпал первый снег, и на остатки денег Вася прикупил тёплую одежду и обувь. Жизнь приучила жить от зарплаты до зарплаты, и, даже получив значительную сумму, он её тут же потратил. От греха подальше.

А затем, спустя месяц, на работу принесли конверт с бумажным прямоугольником внутри.

— Шашечный клуб. Пушкинская, 250. Суббота, 23:00. С-3, — прошептал Вася и быстро спрятал письмо в карман.

Был пятница и на остаток дня он взял отгул.

Сидя дома за чашкой кофе и наблюдая разбор партий, он думал, почему же Смольников покончил с собой. Может, это разводка, в конце которой после некоторых уступок его поставили на большие деньги. И не следует ли ему, Васе, обратиться в полицию, чтобы те разворошили осиное гнездо. Или у них всё схвачено и выхода из лисьей норы нет. Так он и уснул, сидя на диване, в глубоких раздумьях и тяжёлых переживаниях.

Проснулся он в районе обеда. За окном светило осеннее солнце, оно давно уже не припекало и первый снег тонким слоем покрыл крыши. Заварив кофе, новоявленный игрок клуба захлопнул ноутбук и размял плечи. Предстоял бой в высшей лиге, где наградой была не просто золотистая жестянка. Впрочем, в случае проигрыша тоже просто так не отпустят.

— Будь что будет, — решил он про себя, открывая ополаскиватель, — мечтатели всегда остаются в стороне от пирога.

Как и в прошлый раз, он решил не засиживаться перед игрой дома. Снова он пришёл в то же кафе, сел за тот же столик и заказал кофе. Он никогда не пробовал спиртного, так как считал, что подобное самоуничтожение ему не по карману. Зато кофе было его слабостью. Крепкий чёрный, от которого перехватывало дыхание и слезились глаза. Каждому в жизни необходим наркотик. Сильный или слабый, полезный или вредный, неважно. Но нужен обязательно.

Снова за окном проходили люди-манекены, будто во вчерашнем заезженном сериале, снова крутили старую пластинку и жизнь шла по избитому сценарию. Рождение, расцветание, старение и смерть… Всё как в партии, все выходят из одного места и отправляются туда же. Об этом размышлял Вася, допивая кофе.

Странно, но спускаясь по мостовой, он совсем не думал об игре. Толи кофе перепил, толи сказывался плохой сон, но к клубу он подошёл в разобранном состоянии.

Снова щёлкнула затворка и костлявая рука взяла приглашение. Снова дверь распахнулась только через полминуты и женщина в чёрном проводила его к игровому столу. На этот раз соперником был толстый мексиканец. Клубы сигарного дыма окутывали его пышные чёрные усы, а широкополая ковбойская шляпа, надвинутая на брови, скрывала холодный убийственный взгляд. Оба молчали. Вообще Вася заметил, что в клубе почти никогда не разговаривали. Как выяснилось позже, таковым было одно из его правил. Так же Вася обратил внимание на то, что все коменданты были очень похожи друг на друга, будто манекены.

— Грим, — тут же догадался он, отмахнув в сторону беспричинные страхи.

Наступила партия и мексиканец, как и индус, рьяно бросился в атаку. На этот раз соперник расчётливо двигал все линии и не давал Васе пространства для манёвра. Но Вася увидел для себя преимущество в открытом тылу соперника и, когда волны атак разбились о гранитную защиту, он провёл эффектную атаку, протащив кинжальным выпадом шашку в дамки. Мексиканец на мгновение застыл и прикусил сигару. Пепел упал на край доски, сигнализируя об окончании боя.

Без особых эмоций, мексиканец поднялся из-за стола, откланялся и удалился вслед за мадам. Пока комендант убирал шашки, Вася огляделся. Как же много вокруг столов, и как много игроков разных национальностей и мастей. Казалось, здесь был представлен весь земной шар, и все играли в одну глобальную игру.

— Вам пора, — сказала мадам, указывая на выход, — вас вызовут в следующий раз.

Больше она не проронила ни слова, и только хлопок двери ознаменовал возвращение Васи в реальный мир.

— Вот уж дела, — подумал он про себя и отправился домой.

Только теперь он почувствовал, насколько устал и вымотался. Хорошо, что воскресение был выходным.

Очнулся Али от сильной головной боли. Бинты, намокшие и затвердевшие от крови, походили на гипс. Никто на него не обращал внимания, будто и не жилец он был вовсе. Всё тело болело от ушибов и ссадин, и от каждого движения Али корчил гримасы. Лодку раскачивало, мотор мурлыкал и успокаивал. Али с трудом сел и почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Не падать, — скомандовал он тихо.

Посидев пару минут, он поднялся и вдоль стеночки поплёлся на палубу.

Наверху было спокойно. Вокруг лежало море, тихое и убаюкивающее. Солнце грело, но не обжигало. Дима раскуривал сигару и смотрел вдаль.

— Не вини себя, — сказал он, — спас бы ты ту девочку или нет, на её место пришла бы другая. Неиссякаемый поток человеческой плоти на службе пропаганды.

— Откуда вы знали? — спросил хриплым голосом Али.

— Что толку от знания, — горько усмехнулся Дима, — мы ничего не можем, вот что главное. В подобных случаях неведение дороже. Самозабвение и подобие спокойствия. На том берегу тебя ждёт новая жизнь и новые вызовы. Не думай о прошлом, будущее важнее.

— Почему вы мне помогаете?

— Звёзды к тебе благосклонны. Но не думай, что так будет всегда. Рука помощи очень часто берёт карательный меч и железной хваткой проходит по головам страждущих. Порой, не нужно искать ответы, достаточно просто быть благодарным.

Али посмотрел сквозь горизонт и увидел свою прошлую жизнь. Радостную, грустную, наполненную счастливыми моментами и страшными воспоминаниями. Впереди же он не увидел ничего.

— И не пытайся, — улыбнулся Дима, доставая сигарету, — будущее никому не известно. Даже Сути. Что уж до смертных, так и подавно. Впереди что-то будет, советую бежать и не оглядываться. Блуждающие цивилизации тянут за собой и культуру, и людей. Им бы понять и ощетиниться, но вместо этого они встают на колени и распахивают двери.

— Что вы имеете ввиду?

— Первый Рим, второй, третий… Вавилон тут, Вавилон там, в Страсбурге Евровавилон воздвигают. Дальше по писанию придёт спаситель, победит антихриста и заберёт с собой избранных. Получается, мы зря стараемся, носимся по миру, как сумасшедшие, выводим сильные поколения, а тут, оказывается, всё уже предрешено… И ведь главное, никто не говорит, что будет после окончания книги. Типа мир на века. Разбежались…

— А вы знаете, что будет? — робко спросил Али.

— Догадываюсь, — усмехнулся Дима, — но не скажу.

Катер мерно шёл к цели, знал путь и знал стоянку, знали ли её находящиеся на борту?

На причале к катеру подошёл высокий коренастый араб. Он сухо поздоровался с Димой и Альбертом. Али был в сторонке и не слышал их короткого разговора. Спустя несколько минут, Дима махнул рукой и вся делегация спустилась на юг Италии. Здесь было прохладнее, чем дома. Дышалось легче, мягкий климат расслаблял тело. Араб по очереди осмотрел пришельцев и указал на микроавтобус. Али был последним и место оказалось только рядом с водителем. Быстро распрощавшись, араб прыгнул за руль и тронулся в путь.

— Наш лагерь находится на границе Франции и Англии, — сказал араб басом, — они держат нас как скотину, в резервации. Чёртовы белые, устроили революцию, заставили сорваться с родных мест, и теперь недовольны, что мы к ним пришли. Двуличные сущности, скажу я тебе, — он достал атлас дорог и передал Али, — изучай карту, пригодится в будущем. Мы заставим уважать нас и наши традиции. Пусть подвинутся с тёплых местечек, раз уж заварили кашу.

Они проезжали по улочкам маленького городка и прохожие недоверчиво поглядывали на автобус.

— Смотрят, будто на прокажённых, — кивнул араб, — ничего, когда поселимся в их домах, посмотрим, как запоют.

Через несколько часов пути автобус остановился у палаточного лагеря, раскинутого прямо в поле. Али вылез из автобуса и осмотрелся. Десятки палаток, грязь вокруг, доски и тропинки вместо тротуаров.

— Не бог весть что, — согласился араб, — зато пули над головой не свистят.

И то верно. Али определили на окраину лагеря, рядом с туалетом и мусоркой. Пахло нечистотами, но Али привык и не выступал. Маленькая одноместная палатка, старый матрац внутри и сумка со спортивным костюмом и кроссовками.

— Подарок от твоих друзей, — сказал араб, указывая на сумку, — ужин в восемь в центре городка. Не опаздывай. Голодных ртов здесь хватает.

Али лёг на матрац и почувствовал, как земля уходит из-под ног. Новый воздух, новые лица, старая жизнь. Где же ты, спокойное и размеренное будущее, где ты, долгожданная мечта.

Проснулся он, когда на дворе была ночь. Полежав часик, Али выполз наружу. Тело болело, организм привыкал к новому климату. Над головой были другие звёзды, необычайно яркие, нежели дома, новые насекомые кружились перед носом, будто пылинки солнечным днём. В лесах, несмотря на тёмное время суток, пели птицы. Лагерь тоже не засыпал с наступлением ночи. То тут, то там слышались шорохи, мелькали фигуры и тёмные делишки проворачивались под боком у спящих.

Али заметил, что большая группа с рюкзаками скопилась на краю лагеря. Они были одеты по-походному и о чём-то живо перешептывались. Затем прозвучала команда «Вперёд» и все бросились врассыпную. Али хотел пить и отправился в центр лагеря к столовой. Он проходил по грязным тропам и доскам, под которыми текли нечистоты, в переулках курили и пили, ругались и смеялись. Али никогда не видел таких тёмных ночей и дёргался от каждого шороха. Столовая состояла из наспех сколоченных скамей и длинных столов, стоящих под открытым небом. Только раздача была под брезентовым навесом.

— Как странно, — подумал Али, — ни кастрюль, ни чашек… Где они готовят.

Ответ выяснился в обед следующего дня. Еду в лагерь поставляли неправительственные организации. Две машины с большими чанами прибыли ровно в обед. Люди в жёлтых манишках выгрузились, будто солдаты и резво заняли стратегический пост на раздаче. Местные, казалось, с десяти утра стали стекаться к столовой. Центр был не только местом приёма пищи, но и местом рождения баек и домыслов. Сотни людей слонялись целыми днями без дела, что приводило к возникновению ссор, драк, прелюбодеяний и прочих радостей жизни. А человека не корми, дай потрещать и обсудить перипетии прошедших дней…

Но, как показалось Али, волонтёры не особо радовались обязанностям. Вместе с пищей прибыло ещё две машины с гуманитарной помощью. Вместо стройных очередей и размеренной выдачи, у машин начался хаос. Люди отбирали друг у друга товар, дрались до крови и увечий за одежду, матрасы, сигареты и воду. Манишки истерично дули в свистки, будто это могло что-либо изменить.

— Их и пули то не успокаивают, какие тут свистки, — рассмеялся Дима, протягивая руку.

— А вы что тут делаете? — удивился Али.

Дима и Альберт были одеты как последние оборванцы, грязные джинсы, поношенные кроссовки и пиджаки синего цвета, стёртые в локтях до дыр.

— Контролируем ситуацию, — ответил непринуждённо Дима, — ты чувствуешь мощь этой необузданной толпы? Представляешь, что они сделают, если получат свободу. Прямо зомбиаппокалипсис какой-то.

— Да уж культуры им не хватает, — согласился Али.

— Здесь скрещены разные народы, языки и верования. Старое доброе столпотворение. Они не договорятся и управлять ими просто, как сворой собак.

— Вы хотите устроить хаос? — спросил Али.

— Хаос давно гуляет по миру, — сказал Альберт, — но его распределение неравномерно, и потому бессмысленно. Что толку от естественного отбора, если на одном конце мира спасают инвалидов, которые и родиться то не должны были, а на другом в войнах погибает лучший человеческий материал. Мир погряз в двойных стандартах и мы это исправим. Что за скотство, когда главными новостями становятся болезни королевских собак, их еда и походы в туалет, когда вокруг гибнут люди. Мы заставим их драться за жизнь, чтобы быть достойными этой жизни. Заставим ценить главное и не распыляться по пустякам.

— Неужели это единственный путь? — удивился Али.

— Единственный, проверенно неоднократно, — подтвердил Дима.

Жизнь выбросила на свалку ещё несколько человек. Приходили сюда поодиночке и группами. Одиночкам всегда было тяжелее найти союзников и место. Обычно они подходили к начальнику сортировки и просились на работу. А это автоматическое прошение жительства. Селились обычно на окраинах, рядом с карьером нечистот. Парадокс, свалка на свалке.

Юля забеременела. Как это обычно бывает, от большой любви. Лена долго плакала и покрывала дочь последними словами. Потом успокоилась и обняла. Как никак родная кровинушка.

— Куда теперь? — спросила она.

— Попробуйте к отцу, — посоветовал Дима. — Он то не на свалке, дела всяко лучше, чем здесь.

Посоветовались, согласились. Рожать ребёнка среди грязи и смрада верх глупости. Нарядились в самое лучшее и чистое, что было. Юля в белую блузку и джинсы, Лена в серую юбку и жакет. Выпили и пошли. Отца и, по совместительству, деда они не видели уже десять лет.

Деревня, в которую пришли девушки и Дима, была практически мёртвой. Дима всё снимал на камеру и непрестанно удивлялся бедствию сельского народа. Где искать правды, у кого просить помощи в этом богом забытом мире. Люди молятся тому, кто давно закрыл на них глаза и отдал на растерзание дьяволу.

— Дорогая, — сказал однажды Андрей, — обещай мне, что пока беременна и будешь на кормлении, ты забудешь о спиртном и сигаретах.

— Хорошо, — сказала Юля.

— Тогда и я обещаю не пить и не курить, пока ты кормишь, — воссиял Андрей.

— Люблю тебя, — заплакала Юля.

Не сдержались ни те, ни другие. Кино одно, реальность другая. Мы воюем против себя, против своих пороков и страхов. Не договариваемся, а воюем. Мы уговариваем себя, что всё будет хорошо, но всё почему-то плохо и становиться ещё хуже. Они шли в надежде, что их кто-то ждёт, но этого не было. Дед их не ждал. Он пил каждый день, постигнув истинный цзен, медитировал часами, покачиваясь из стороны в сторону. А тут пришли какие-то и просят помощи. Дом его был покосившимся и полуразрушенным. Двор зарос травой, забор развалился. Вокруг бродили бездомные кошки и собаки.

Девушки подняли пьяного деда с порога и затащили в дом. Лена устала после перехода и легла спать тут же на продавленном диване. Юля вместе с Димой ушла в поле. У стога сена она разрыдалась, как маленький ребёнок.

— Он и здесь то не может выжить, — рыдала она, — куда нам деваться.

— Он сгинет, — согласился Дима, — единственный вариант — взять его на свалку.

— Нет ему там места, — заплакала Юля, — он и работать-то не будет.

Согласились и поплакали вместе. В больнице встретили спокойно и с пониманием. Подходили схватки. Роды проходили тяжело, в результате родилась девочка. Ревела громко, будто чувствовала, что оставят. И Юля оставила. Ушла из роддома под плач дочери. А куда деваться, жизнь испытание. Вернулась на свалку, снова поплакали всей толпой и выпили. Нет в этом мире ангелов-хранителей и никогда не было.

Как говорил Альберт, все мы играем роли. Но каким бы мы ни были актёрами, гораздо важнее быть достойным режиссёром. Жизнь не сценарий и не кадр, который можно переписать и переиграть. Всегда хочется играть с лучшими актёрами, но чтобы с ними играть приходится быть лучшим режиссёром. Многие ли из нас задумываются, что завтра будет последний день. А для многих он наступает. На дороге, на войне, на работе. Все думают, что есть завтра и послезавтра, но кто гарантировал такую возможность. Множество людей мечтает, чтобы завтрашний день не наступил. И для некоторых он, к сожалению, не наступает. А кто сказал, что будет легко? Кто сказал, что каждому обеспечена серебряная ложечка? В мире семь миллиардов, а вакансий на место успешных не увеличивается. Золотой миллиард и его прислуга. Все остальные не в счёт. Юля знала это, хотя и не осознавала. Жизнь такая и деваться некуда.

Дима выдавил из себя слезу, Альберт изобразил грусть… Актёрское мастерство, оттачиваемое столетиями. Игра без шанса переигровки.

— Ты готов? — спросил Дима.

— Готов, — ответил Николя.

— Что ж, твоё следующее задание сложнее, — сказал Дима, бросая на стол конверт с деньгами. — Тебе предстоит командировка.

Николя улыбнулся и кивнул. Он готов был кататься по миру, ради благого дела. А логика его была проста, живите там, где родились, и поднимайте ту землю, в которой родились. В поезде он вспоминал времена, когда в футболе побеждала команда из одного города, когда ценили и чтили болельщиков, которые не переходили из клуба в клуб за деньги, как проститутки. Он помнил игроков, которые целовали футболки не из-за зарплаты и никогда не меняли семью на деньги. А теперь… Теперь и за футболом то следить бессмысленно. Кто с большими деньгами, тот и решает. И как смешно наблюдать радость болельщиков, один игрок клуба которых получает больше, чем вся команда соперников. Давайте будем глумиться над тараканом, которого можем задавить по дороге, давайте будем болеть за того, кто может укрыться в трещине. Равноправное боление? А ведь заводы одни и те же. И те, кто был вчера в болоте, вливаниями миллионов долларов, вдруг становятся богами. Но не болельщики, а игроки команды и тренера. Но они не болеют за результат. Потому что можно покупать другие клубы, спонсируемые другими болельщиками. Которые работают на шахтах, на заводах и месторождениях, на продукции которых зарабатывают владельцы. Так может за их зарплату стоит ругаться не на игроков и тренеров, а на владельцев? Куда они вкладывают деньги? И если они такие богатые, почему не вкладывают деньги в арабский футбол? Не дают, заставляют… Но мы же не верим в теорию заговоров. Каждый волен размещать деньги по собственному разумению. Только почему-то жизнь располагает по другому.

Николя ехал в поезде и размышлял. Его послали на задание, куда как важнее предыдущего. Пара трупов ни в какое сравнение не идёт с десятками жертв, на которые он подписался. На севере Франции разбили два больших лагеря, и один из них следовало предать огню, как послание всему остальному миру. Мы влюбляемся в героев фильмов и сказок, мы влюбляемся в образы и мысли. Мы не влюбляемся в жизнь и действительность. Что ж, порядка нам и большой удачи. Супергероев и супергероинь в жизни мало, а людей много. И каждый хочет любить.

Кроме Альберта и Димы. Эти полукровки владели миром и пользовались этим в полной мере. И эти ребята приказали спалить недавно открытый лагерь беженцев. Нет проблем, только предстояло Николя одному проникнуть в логово зверя, предстояло заложить бомбу и взорвать её в самом чреве понаехавших. Николя собрался. Это ради благого дела и ради великой идеи превосходства. Иначе его жизнь не имеет значения. Иначе вся жизнь не имеет значения.

Он заселился в дешёвой гостинице и купил дешёвой еды. Предстояла операция государственного масштаба и Никоя не взял алкоголь. А кто сказал, что командировка окажется последней и решающей. Кто сказал, что битва окажется победоносной.

Днём Николя взял план городка, который любезно предоставил Дима и вышел из номера. Стояла солнечная погода и лёгкий ветерок щекотал лицо. Через небольшой ухоженный парк Николя вышел в большое поле, по ту сторону которого через перелесок расположился лагерь. Подходя к нему, Николя поморщился. Тянуло смрадом и нечистотами. Мусор был повсюду, хотя мульды стояли полупустыми. Народ шастал по лагерю в беспорядке, то тут, то там чьи-то глаза с неприязнью следили за ним. Николя сравнил план с действительностью. Всё сходится, будто лагерь специально картографировали. Ближе к обеду к кухне подъехала машина. Николя отметил на карте баки с топливом. Взобравшись на холм, он посмотрел на небо. Горизонт заволокли тучи, и ночь предстояла быть тёмной и пасмурной. Как и обещали кураторы-синоптики.

Саша активно участвовал в митингах и выступлениях в пользу беженцев. Сначала он боялся, что на выступления ходят только мигранты и что такую толпу быстро разгонит милиция, но на деле оказалось, что основную долю протестующих составляют местные жители разного возраста и рода деятельности.

— Чудеса и только, — думал он про себя, выкрикивая лозунги.

Порой ему звонили по ночам и отчитывались о прибытии очередной партии мигрантов. Сколько лодок тонуло в пути, сколько людей умирало от жажды и голода он не знал, но и без того количество прибывших было впечатляющим. И всё бы хорошо, но грянула новая проблема. Поток мигрантов в основном был из Африки и правительство сделало «ход конём». Оно решило помочь северу Африки справиться с потоком беженцев и выделило для этого огромные средства.

Саша налил рюмку коньяка и залпом опустошил её. Затем налил снова, несмотря на раннее время. Впору переходить на контрабанду оружия. Сколько автоматов и пулемётов будет куплено на халявные деньги. Заградотряды уменьшат поток мигрантов до минимума. Нужно усилить азиатское направление. На следующий день часть лодок африканского направления не вышла в море.

— Как так получилось? — спросил Саша при встрече.

Дима и Альберт пришли в кабинет в строгих костюмах, выбритые и причёсанные. Дима достал из внутреннего кармана пиджака листок и положил перед Сашей.

— Будь так добр, распространи это по всем источникам. Если критическую массу не набрать, будем накалять обстановку.

— Монолог от первого лица? — спросил Саша. — А кто автор?

— Инкогнито. Автор — дух улиц.

— А кто сказал, что будет просто. Кто сказал, что будет легко, — прочитал Саша про себя. — Кто сказал, что солнце завтра взойдёт на нашей стороне. Не было такого и никогда не будет. Пустые слова без грамма веса и доли сути. Все бегут, все обвиняют мир, но мир плюёт на них, потому что никому ничего не должен. Так может перенять тактику и тоже быть свободным от обязательств? Я вернусь к тебе, милая, как только допью последнюю кружку пива в баре. Я уделю тебе время, как только пересплю с последним любовником. Не к этому ли стремится система разрушения. Стереть правила, ради которых система выживания билась десятилетиями. Ради которых великие отдавали время и душу. Легче воспеть человеконенавистничество, педофилию и зоофилию. Ну а что, давайте воспоём любовь человека и игуаны. Каждый волен выбирать, что ему по душе. Быть девочкой, или мальчиком, убить китайца или негра. А что, почему чужая жизнь не может быть нашим выбором? Равные права и возможности? Почему тогда равное вероисповедание не приравнивается к желанию человека спать спокойно и не выслушивать религиозные песнопения. Почему не выполняются эстетические желания человека видеть вокруг подобных себе белых, а не арабов или негров и наоборот. История не доказала глупость равноправия? История не доказала, что белые по разуму выше всех остальных? Давайте ещё раз упадём в тёмные века, давайте ещё раз обнулим историю и посмотрим, кто возвысится. Вертикаль жёсткая и правила её неизменны. Пусть глупцы и с этой и с той стороны падают ниц и доказывают равноправие, пусть голые белые женщины пляшут и протестуют против насилия, пусть негры прыгают и бегают быстрее белых, они не убегут от пуль и снарядов, придуманных белыми. И негры вымрут на севере как породистые собаки, оказавшиеся на улице. Выживут дворняги, впитавшие холод и грязь поколений, выращенных на этих улицах. И править они будут на территории, где выпадает снег. А снег выпадает на больших территориях. Если есть те негры, живущие в тепле на севере, если они ходят в зимних вещах и ездят на машинах, скажите нам, где вы были раньше? Почему ваш окрас не сохранился на севере? Вы такие же иноземцы на севере, как и бананы и абрикосы, выращиваемые в теплицах. Хотите доказать обратное? Доказывайте. Пока от вас лишь хаос и разруха. Приходите, не изучая историю и не перенимая традиции. Приносите свои правила, плюя на чужое мнение. Поймите, люди не стая обезьян и не убогое племя, в которое можно прийти и сказать — я бог. Вас жалеют, а вы думаете, что вам поклоняются, вас кормят, а вы думаете, что это подаяние, с вами спят, а вы думаете, это жертвоприношение. Что ж, что вы подумаете, когда вам начнут отрезать головы, как баранам. Ад для всех один и он не разбирает, какой смертью погиб человек, зато чётко различает, сколько пакости натворил человек при жизни. Весомый аргумент воевать за свою родину, отрезать головы и издеваться перед смертью… Глупые люди и глупая вера приводят к краху и поражению не из-за того, что враг сильный, а из-за того, что головой правит глупость и безумие. Пусть прочтёт эти слова тот, кто резал головы и посмеётся. Ведь он, безусловно, достиг успеха. А голов много и нож его остр…»

Саша улыбнулся и кивнул. Слова националистов. Воевать на двух фронтах, диверсифицировать риски. Пусть будет так.

Утром Вася проснулся от настойчивого стука в дверь. Замотавшись в халат, засоня пошаркал в прихожую. На пороге стоял курьер с небольшой бандеролью. Передав коробку и получив роспись, курьер быстро удалился.

Вася закрыл дверь и прошёл к журнальному столику. Коробка была обёрнута клеёнкой и скотчем. Незадачливый клиент аккуратно распечатал посылку и достал конверт с золотистым напылением. Не долго думая, он распечатал и его. Внутри была золотая карта швейцарского банка с его именем и фамилией. Вася присел на диван и вытер пот. На столике будто специально стоял включенный ноутбук и Вася вошёл личный кабинет. Через несколько секунд эмоции захватили его разум в едином порыве радости, растерянности и страха. На счету было пять миллионов долларов. Откуда, зачем и почему… Всё оставалось загадкой. Ясно было одно. Всё это как-то связанно с клубом.

Деньги новоявленный миллионер благоразумно решил не тратить и не выводить. Мало ли какая ошибка могла произойти, и если вдруг к нему придут крутые парни со стволами, он всё отдаст. Жизнь, как говорится, бесценна. А вот мадам в клубе многое может разъяснить. Осталось ждать приглашения, без него, Вася это чётко понял, вход в клуб закрыт.

На работе Вася просиживал штаны, с нетерпением ожидая нового приглашения. Месяц, казалось, шёл целую вечность. Наконец появился очередной курьер и молча вручил Васе визитку. Сослуживцы с удивлением и завистью оглядывались, но никто не спросил, что было написано на прямоугольном клочке бумаги.

— Шашечный клуб. Пушкинская, 250. Суббота, 23:00. С-2, — еле слышно пробормотал Вася.

Глаза его искрились, будто у маленького ребёнка, получившего подарок.

— А если проиграю, — промелькнуло в голове.

Вася вздрогнул, будто кто-то за спиной произнёс это вслух.

— Отдам деньги, — успокоил он сам себя.

— Деньги он отдаст, — рассмеялся внутренний голос, — как будто не заметил, что ставки каждый раз повышаются. Накопленного точно не хватит, чтобы откупиться.

— Я выиграю! — громко произнёс Вася, так что все вокруг обернулись. Он тут же спохватился и поднял руки, — извините, — добавил бунтарь смиренно и утонул в кипе бумаг.

За деньгами так никто и не пришёл и Вася решил снять пару монет, чтобы удостовериться в их наличии. Всё прошло безупречно и вскоре деньги были на руках.

Настала долгожданная суббота. Не изменяя традициям, Вася занял стратегическую позицию в кафе, заказал кофе и бутерброд. За окном шёл снег и знакомые манекены переобулись в зимние наряды. Он думал о клубе, сопернике и предстоящей игре. Рвение захлестнуло с ног до головы и он решил заранее прийти в клуб и поговорить с мадам.

Бодро постучав в дверь, он протянул в щель визитку и стал ждать. Однако дверь не отворилась, а мадам сказала, что игрок слишком рано, и что ему следует прогуляться и прийти попозже. Створка захлопнулась, не дав Васе вымолвить и слова.

— Сам дурак, — буркнул про себя незадачливый клиент и минут пятнадцать бесцельно бродил по улицам.

Второй раз он пришёл к двери собранным и во всеоружии. На улице было холодно и Вася порядком замёрз. Дверь отворилась и мадам еле заметно кивнула. Несколько крепких парней за спиной в полумраке выглядели исполинскими статуями.

— Вас ждёт уровень С-2, — сказала мадам, — прошу к столу.

Соперником был тщедушный старик-китаец. Он беспрестанно теребил в руках чётки, чем отвлекал внимание Васи. Игра началась и каждый принялся осторожно прощупывать почву. Никто не торопился и не гнал лошадей. Не двигал задние фигуры и не пытался рубить напропалую. Доигрались до того, что не осталось ходов и Вася первым очень осторожно пожертвовал фигурой. Затем второй… и третьей. Начался размен, в котором китаец всё время был чуточку лучше. Вася оборонялся и огрызался, пока при фланговой атаке не лишился одной шашки. Чётки онемели в руках китайца, будто хвост хищника, почувствовавшего кровь. Вася же застыл в нерешительности, судорожно перебирая в голове возможные варианты. Игра явно не клеилась, но он помнил, что было при ничье с преимуществом. Китаец действовал медленно и монотонно, будто удав. Вася так отвлёкся на игру, что не заметил, как его время подошло к концу. Последние ходы он делал быстро, почти без размышлений. И закономерно проиграл.

Только теперь, когда холодная рука мадам коснулась плеча, он понял, что произошло. Ноги подкосились, перед глазами возникла дымчатая пелена.

— Вам пора, — сказала мадам где-то на заднем фоне и Вася с трудом поднялся, — с вами свяжутся в следующий раз. При надобности.

Вася двигался, будто по палубе корабля, попавшего в шторм. Он медленно проплыл между столами и, спотыкаясь, вышел за порог клуба.

— Это же только игра, — пронеслось где-то в голове.

Но ощущение было, будто объявили о смертельной болезни. Холодный воздух, дунувший в лицо, показался дыханием смерти. Домой он пришёл с трудом, взяв по пути бутылку водки. Помирать, так в беспамятстве.

Вечером второго дня пребывания в лагере Али вышел из палатки с рюкзаком. Главный сказал взять немного продовольствия, воду и запасные вещи. Одеться во всё черное. Али волновался, думал, идут на ограбление. На окраине лагеря его ждали четверо.

— Не отставай, — сказал высокий негр с акцентом.

Группа в чёрных костюмах побежала в лес. После долгого пути с небольшими перекурами они остановились в канаве у магистральной дороги. Парни достали из-под кустов рюкзаки с едой. После короткого перекуса, они устремились к посту.

— Где мы? — спросил Али, когда они с главным остались наедине. Остальные прыгали в кузова машин и проезжающие фуры.

— Мы переплыли море. но настоящая жизнь за проливом, — сказал главный, — там не надо работать, там дают столько, что хватит и наесться, и напиться и снять жильё.

Они следили за машинами, но никто из группы не пробрался на ту сторону.

— Что с ними будет? — спросил Али, когда ребят повязали.

— Пожурят и отпустят, — усмехнулся главный, — они всегда отпускают. Завтра попробуем снова, а сейчас оставь рюкзак и обратно в лагерь.

Али возвращался в раздумьях. Как это возможно, что на одном конце мира обезглавливают за лишний взгляд, а на другом почти не обращают внимания на нарушение границы. Может, где-то и убивать можно законно.

— Ты начинаешь понимать мир, — сказал Дима, встречая Али у палатки. Он был в штанах цвета хаки и охотничьей кожаной куртке. — Что лучше, мир с господами и рабами, с небожителями и смердами, или война за равенство? Твоя вера не признаёт господ, и не признаёт других религий. Твоя вера спасёт, когда спасения не будет. Смертники умирают осознано, их непоколебимость сравнима с местью и отчаянием. Люди в основе своей слабы и лишь некоторые способны переступить через слабости. Они то и достигают величия, не возвеличиваясь. Ты как капля смолы в дёгте, либо выполнишь предназначение, либо сгинешь. Но смерть для тебя ничто, в сравнении с возможностями.

Али залез в палатку и свернулся в калачик. Он бежал от войны, чтобы здесь её развязать. Но там он был жертвой, а здесь будет агрессором. Но он хотел просто тихо и мирно жить.

Утром он позавтракал, в обед пообедал. Всё было бесплатно и народ слонялся по городку без дела, без необходимости зарабатывать. Как много крепких молодых парней, как мало женщин, детей и стариков. Кто-то курил, кто-то пил, кто-то кололся. Не очень то было похоже, что это замученные жизнью люди. Городок каждый день пополнялся десятком человек и стремительно рос.

— Если это самые обездоленные и немощные люди планеты, то я Папа Римский, — смеялся Дима, раскуривая сигару на вершине холма.

— Вчера очередную девочку изнасиловали, — сообщил Альберт, поедая мороженое, — так она вместо заявления сказала, что мигранты имеют на это право. В конце концов, их сотни лет эксплуатировали, и теперь они имеют право ответить.

— Их и овцами то не назовёшь, — прослезился со смеху Дима, — безмозглые создания. Давайте ещё право голоса дадим обезьянам и собакам для полного краха.

— Империи рушатся изнутри, — добавил Альберт, — как бы ни была крепка кожура яблока, гниль разъедает с сердцевины.

— Большие и малые циклы, волнообразное движение, фрактальная структура… А она о праве мигрантов насиловать. Ничего, придёт ночь расплаты, когда никто им не поможет. Посмотрим, как заговорят.

Вечером Али снова был готов. Народу было много и снова все побежали, как в последний раз. Али был в хвосте колонны и тяжело дышал. Смотря себе под ноги, он неожиданно столкнулся с белым в чёрном одеянии с капюшоном на голове.

— Странно, — подумал Али, — белых в лагере мало, а ночью они боятся выходить из палаток.

Встречный обошёл его и побежал в лагерь. Али побежал дальше.

Бездарность нынче в моде. Ей поклоняются. Ей всё прощают и её воспевают. Не нужно быть лучше других, нужно быть такими, как все. Рыбой в море бездарности, не способной выпрыгнуть и взлететь. А зачем? Всё равно не поймут и не примут. Опустят и смешают с помоями. Слишком вычурно, слишком надменно, слишком не по формату. Делай, как все, кушай хлебушек, попивай винишко и радуйся жизни. Ещё больше людей восхваляют бездарность и присасываются к ней, будто прилипалы. И тогда кажется, вот он успех, вот она слава. Под ногами сотни рук, над головой чистое небо. Но вдруг оказывается, что взлететь не получается. Бездарность подпрыгивает, но приземляется, И даже взмахи рук и истеричные выкрики ничего не меняют. И тут неизменно приходит депрессия. Она пожирает изнутри и сказать о ней нельзя. Большая часть не поймёт и скажет «Зажрался». Другая часть начнёт утешать. И вот находится выход. Типичный для бездарности. Алкоголь, наркотики и секс. А потом на горизонте появляется петля смерти. Сколько самоубийств гениальных людей мы знаем. Были ли они гениальны на самом деле, или только казались такими для нас. А для своего внутреннего гения были лишь бездарностями. Этого мы никогда не узнаем…

Дима стоял на вершине свалки в длинном пальто и шляпе. Было необычайно холодно для лета и порывистый ветер пробирал до костей. Бездомные собаки носились среди мусора, поджав хвосты, едкий дым стелился над землёй, обжигая лёгкие и людям, и зверям. Альберт в красных шортах, шлёпанцах и белой футболке держал руки за спиной в замке.

— Зачем ты куришь? — спросил он.

Дима вздрогнул, будто очнулся ото сна.

— По привычке. Бессознательная необходимость. Спроси лучше у них, зачем они живут …

— Никто не задумывается. Жизнь и без того тяжела.

Юля подалась в подмастерья. Училась работать на сварочном аппарате. Получалось с переменным успехом, но всяко лучше, чем сортировать мусор. Да и работа не такая пыльная. Бросила пить, вот уже как три месяца.

— А она старается, — сказал Дима, наблюдая за Юлей.

— Старается, — согласился Альберт, — кто знает, может, жизнь когда-нибудь сжалится над ней.

Из долгожителей на свалке по-прежнему были Лена с дочерью, Андрей, жених Юли, да подслеповатый одноглазый старик. Первые стали друг другу семьёй, последний всё ждал весточки из дома. Остальные сменяли друг друга, будто перелётные птицы.

— А что с нами станет, — улыбалась пьяная Лена, — ангелам мы не нужны, черти от нас нос воротят. Они там будущее строят, в космос летают, а мы так, на отшибе. Прожить бы пару лет да и ладно.

— Это тебе ладно, — возражала Лена. Они сидели в лачуге из поддонов рядом в обнимку, — а я квартиру хочу. И ребёнка. И чтоб не как в прошлый раз.

— Сколько отсюда вырывается? — спросил Дима.

— Дай бог, один из ста, — ответила Лена, — остальные спиваются или умирают.

— А сколько возвращается и не сосчитать, — махнула Юля, — а что, образования нет, прописки нет, паспортов нет… У приезжих и то больше прав.

— Невидимки, — снова подытожил Альберт.

Было уже поздно. Ребята распрощались и ушли в темноту.

— Их мир не терпит слабых, но и не делает сильными, — сказал Альберт, — просто плывут, как палки по реке.

— Порой думаешь, а не наведаться ли нам к высшим мира сего, — согласился Дима, — может, плевать на все рамки, задания, нормы… Были в нашем списке и цари, и министры…

— С этими тяжелее всего, — согласился Альберт, — и не предъявишь и не поглумишься.

— А пошло оно, — рассмеялся Дима. — Я думаю, мы сможем что-нибудь сделать.

Он надвинул воротник на уши, будто ветер доставлял дискомфорт.

Николя заглянул в рюкзак. Всё как всегда, дубинка, нож и пистолет. Канистра с зажигательной смесью. Несколько зажигалок и пара коробков со спичками. Чтоб наверняка. По крышам барабанил дождь, зазывая Николя выйти на улицу. Николя присел на дорожку и попросил помощи небес.

— Пусть выиграет тот, кто борется за свою землю, пусть выиграет тот, кому не безразлична судьба нации и каждого его гражданина, — пробормотал он вместо молитвы.

В тёмной ветровке и чёрном спортивном костюме он вышел из номера. Порывистый ветер гнал по улице мусор и листву. Николя перенял буйный нрав погоды. Он пересёк парк и спрятался в кустах на границе поля. Ходили слухи о разбоях и хулиганствах со стороны мигрантов. Поэтому ночью местные боялись выходить на улицу. Он пробежался вдоль небольшой канавки и оказался на краю леса. Сзади шорох, спереди шорох, сверху, снизу… Всё время кто-то следит.

Среди деревьев Николя вновь увидел лагерь. Теперь он казался неприступной крепостью чумазых разбойников, укреплённую и хорошо охраняемую. Он рысью пересёк поле и залёг в сточной канаве. Сквозь высокую траву он услышал топот. Перед глазами замелькали кроссовки и ботинки. Среди криков он различил знакомую речь.

— Сегодня тёмная ночь, сегодня всё получится! Удача на нашей стороне.

Кто-то запнулся о Николя и с руганью упал в канаву. Его тут же подхватили друзья и потащили дальше. Когда топот стих, Николя выглянул поверх травы. Никого не было. Тяжело дыша, он, чуть пригнувшись, побежал в лагерь. Тут же столкнулся с арабом невысокого роста. Испуганным, не знающим, что делать и куда бежать. Обойдя его, будто столб, он побежал дальше. В лагере было оживлённо, как днём. Николя накинул капюшон и направился к столовой. По узким улочкам его пару раз толкнули в плечо, но он не ответил. Время расплаты ещё не пришло. По странному стечению обстоятельств в центре лагеря никого не было. Он огляделся в поиске ёмкостей.

— Они за палатками, — раздался голос Димы.

Николя вздрогнул. За столом сидели двое. Альберт был в зелёном дождевике с капюшоном, Дима в чёрном. Оба ели овсяную кашу. Дождь стекал по воротникам прямо в тарелки, но их это не интересовало.

— Где? — растеряно спросил Николя.

— За шатром, — медленно произнёс Дима, — делай своё дело, и убирайся. Скоро народ набежит.

Николя исчез за палатками и вскоре вышел с пустой канистрой.

— Через пять минут будет взрыв, — предупредил он, — вам лучше уйти.

— О нас не беспокойся, — махнул Дима, — нас здесь не будет.

— Вы могли сами всё сделать… — начал Николя.

— Но поручили тебе. И ты справился. Молодец.

Дима снова махнул в сторону поля. Николя бросил спичку и побежал. Через пять минут лагерь запылал, как пионерский костёр.

А зачем нам с вами встречаться? Какую ценность вы для меня представляете? И какой смысл нашего общения? Поносить окружающий мир, на чём свет стоит? Плакаться на жизнь или обсуждать перипетии чужих судеб. Неужели быть копиркой чьих-то историй так привлекательно? Люди с экрана, люди по работе, знакомые… А ваша жизнь только в свидетельстве роддома, в зарплатных и налоговых ведомостях и на надгробной табличке. Кто-то за стенкой постучится и скажет «Хватит». Не занимайте место, проходите, друзья, дайте шанс следующим.

— Да это разве шанс? — воскликните вы.

— Рождённые в овечьей шкуре не имеют шанса, — услышите в ответ, — а вам нечего оправдываться. В следующей жизни с овцой поменяетесь. Будет время подумать.

— Ну и ладно, — подумаете вы и будете дальше жить тенью.

Одиночество рождает мысль, мысль приводит к намерению, намерение переходит в действие. Никакая пьяная вечеринка, толпа единомышленников или большая компания не приводят к сдвигам сознания. Гуляйте, сколько влезет, но никогда не жалуйтесь. Сильные не услышат, слабые посмеются. Если вы докажете себе, что есть виноватые в ваших бедах, то крах вам обеспечен. Хотя тут и крошиться то нечему. Вы уже проиграли в войне за жизнь.

Альберт опрокинул стакан после короткого монолога. Саша внимательно слушал. Агитаторская деятельность в планировании революций занимает важнейшую роль.

— Ты пойми, — перехватил Дима. — Ты в беспроигрышной ситуации. Если власть победит, то докажет свою живучесть, если проиграет, чёрт с ней. Мы тебя в обиду не дадим, гнилых правительств много, поле деятельности огромно. Учи языки, грядут командировки.

— Мне нужен теракт против мигрантов, — заявил Саша, — надо склонить общественное мнение, а то и так выглядим варварами какими-то.

Ребята посовещались и утвердительно кивнули.

— Что-нибудь придумаем, — сказал Дима, — кровь во все времена была сильным катализатором. Будь активнее на азиатском направлении, правительство сейчас не понимает, откуда идут потоки, для всех они жертвы военных действий. Мы дестабилизируем обстановку в соседних странах, чтобы проще было подобраться к границе. Как говориться, если ты тигр, к тебе боятся подойти, если ты собака, тебя кусают за бока. А там и до мыши недалеко.

— Раскачать соседние страны разом? Такое возможно? — удивился Саша.

— Конечно, — усмехнулся Дима, — это же мир Бондов. Герои, злодеи… Всё размыто до безобразия, кляксы именуют искусством, насилие — самовыражением, а революции — голосом народа. По щелчку можно бомжа превратить в звезду. На экранах телевизоров больше правды, чем в жизни. Там хотя бы закулису показывают.

— Лагеря функционируют исправно, — переключился Саша, — можно ещё открыть. Больше — лучше.

— Больше не лучше, — возразил Дима, — надо подключать мигрантов второго и третьего поколений. Это пушечное мясо ничего не скажет, если на них гаркнуть, а вот рождённые здесь имеют права и возможности. В них обострённое чувство справедливости. Поставь их во главе центров помощи, и увидишь, как у толпы появится язык и голос.

— Отчёт по общественной деятельности, — продолжил Саша, — насилия и разбои замалчиваются, ответки раздуваются и осуждаются.

— Неплохо. Подключи их к уборке дворов и улиц. Пусть сажают цветы в парке. Народ должен видеть их за работой. Пусть знают, кто поддерживает чистоту их жизни.

— И да, — добавил Альберт, — открой кампанию против коррупции. Поставь этакого всезнайку из народа. Народ любит обсуждать, кто и сколько своровал. Некоторую информацию мы предоставим, остальное пусть додумают твои агитаторы-затейники. Пусть те, кто своровал копейку, окажутся должны десяток. Если надо, кого-нибудь из мелких сошек сольём.

— Это отвлекающий манёвр? — уточнился Саша.

— Конечно. На одной борьбе с коррупцией правительство не поменяешь…

Наутро ужасно болела голова и легче не стало. Трясущимися руками Вася открыл ноутбук, и попробовал зайти на счёт. Не удалось. Как выяснилось позже, заморозили по подозрению в финансовых махинациях.

— Лишь бы с работы не выгнали, — думал Вася, опустошая стакан воды.

Помониторив новости, ничего подозрительного он не нашёл.

— Накрутил себя понапрасну, — в конце дня успокоил он себя и выдохнул, — всего лишь изъяли то, чего не было.

Похмелье начало проходить, а чашечка кофе совершенно привела его в чувство. Всё-таки не было ничего лучше крепкого кофе.

Утром он побрился, умылся и отправился на работу. Были ещё опасения, что начальство может оштрафовать за какие-то проступки, но это мелочи. Главное, чтобы не уволили. А увольнять было не за что. И приглашение клуб в любом случае пришлёт. Почему-то Вася верил в это.

Была прекрасная морозная погода и обычный инженер спешил на работу, как не спешил никакой инженер. Красная девятиэтажка показалась ему родным домом, как только её верхние этажи забрезжили перед взором.

Неожиданно раздался взрыв… Как написали позже, бытовой газ заполнял коридоры и этажи все выходные, а охранник был с похмелья и проспал всю смену под вентиляторами. Короткое замыкание и большой фейерверк. Вместе с теми немногими, кто успел войти в здание, и принял газовый запах за ремонтные работы.

Вася шмякнулся на край тротуара и вытер со лба пот. Вокруг паника, мигалки и хаос. Жертвы… Такова была цена проигрыша на уровне С-2.

— Больше не пойду, — подумал Вася, вытирая белила с бетонных ограждений.

— Отказаться не получиться, — насмешливый голос вывел его из небытия, — и не думайте, что смерть станет лёгким билетом на выход.

Рядом стоял огненно-рыжий толстячок, в жёлтом плаще и чёрной шляпе. Он курил и безучастно смотрел на окружающий хаос.

— Мой вам совет, хорошенько подготовьтесь к следующей игре, — он выбросил сигарету, — иначе последствия будут катастрофичными.

— Кто вы? — пролепетал Вася.

— Меня зовут Дима, — усмехнулся собеседник, — но поверьте, это вам не поможет, — он слегка приподнял шляпу и растворился в толпе.

Помнилось ужасное состояние воскресного утра. Когда на душе плохо, остаётся только отравить тело. Чтобы почувствовать себя низшим из разумных. Как же глупо, всего один проигрыш в отдельно взятой игре.

К вечеру, изрядно напившись, пьяница отправился по одному ему известному маршруту. А именно, Пушкинская, 250. Он хотел получить ответы и на этот раз у мадам не было шанса отвертеться.

Однако какого было его удивление, когда вместо двери, вплотную к стене стояло дерево. Огромный дуб, шириной в два обхвата крепко подпирал здание.

— Так, — пробормотал Вася, — что за чертовщина.

Он обошёл дерево и пощупал кору. Шершавая, с наростами мха, кора была изрезана глубокими продольными линиями времени. Может, он ошибся адресом? Выйдя со двора на основную улицу, он увидел табличку с номером дома.

— Даже если они закрылись и переехали, то какого чёрта там возникло дерево, — продолжал думать Вася, возвращаясь домой, — может, заговор правительства? Они любят такие головоломки.

— Никакого заговора, — тихий спокойный голос слегка отрезвил Васю.

Невдалеке, под сенью деревьев стоял маленький лысый человек в вельветовых штанах и полосатой водолазке. Голова его покачивалась, отбивая одному ему известный ритм.

— Вы играете? — спросил Вася, так же покачиваясь по воле алкоголя.

— Когда-то играл, — ответил незнакомец, — тяжело и мучительно, но выбора не было…

— Вы дошли до конца? — уточнил Вася.

— Как сказать, — пожал плечами лысый, — каждый раз финишная прямая оказывалась лишь стартом новой дистанции. Как знать, может, у вас будет по другому. Но уйти вам однозначно не дадут…

Следующие несколько дней Вася не выходил из дома. С проницательностью бухгалтера он искал любые упоминания о шашечном клубе, но ничего не нашёл. Закрытая структура, как и полагается, ничем себя не выдавала.

Тогда Вася сходил в магазин, купил месячный запас продуктов и принялся ждать. Ноутбук не выключался сутками, тетради вдоль и поперёк были исписаны ходами и разборами всевозможных партий. Он не отвечал на звонки, чтобы не отвлекаться, и полностью абстрагировался от мира. Единственное, Вася начал курить. Он помнил, как отвлекал его дым во время игры, и для адаптации и хоть какой-то расслабленности он купил сигареты.

Списки работников собирали долго и по поводу работы его не тревожили.

К концу месяца в квартире стоял беспорядок и хаос. Мухи кружили над вонючей мусоркой, да и от самого Васи, который ни разу за всё это время не мылся, пахло не лучше.

Время шло, но никто к нему не обращался. Прошло полтора месяца и Вася стал тревожиться. Запасы иссякали, да и денег оставалось немного. Скрипя сердцем, он решил ждать ещё месяц, и если ничего не изменится, вновь выйти в свет. Через несколько дней в дверь постучали. На пороге стоял мальчишка-курьер с конвертом в руках. Вася улыбнулся и дал щедрые чаевые. Быстро вскрыв конверт, он увидел долгожданную надпись: "Шашечный клуб. Пушкинская, 250. Суббота, 22:50. С-3"

— Проигравшие приходят и уходят первыми, — пробормотал Вася, бросая приглашение на стол, — что ж, пусть будет так.

В субботу он выбрился, умылся и выгладил единственный чёрный костюм. Предстояла самая важная встреча в жизни, когда он познал выигрыш и знал риски, когда соперники были неизвестны, а за отказ, судя по всему, назначалась смерть не только ему, но и всем, кого он знал.

Перед выходом он положил в карман визитку, пачку сигарет и отправился в кафе. Не следовало нарушать традиции, даже в случае проигрышей.

Вася снова подошёл к клубу заранее, помня о неловком моменте с деревом. Как и следовало ожидать, на его месте красовалась железная дверь. Помня о правилах, Вася погулял ещё минут десять, прежде чем постучать в дверь. Холодный взгляд мадам не выражал ничего, кроме безразличия. Она провела игрока за обшарпанный стол у стены, за которым сидел невозмутимый комендант. Через десять минут появился соперник, высокий азиат с тонкими чертами лица и длинным, будто у Буратино, носом. Вася сцепил руки в замок и сосредоточился. Игра началась…

Али лежал в засаде. Несмотря на тёплую погоду, земля была холодной. Он съел небольшой провиант и положил рюкзак под живот. Сегодня будет его первая попытка. Трое запрыгнули в фуры и всех сняли. Али кубарем скатился по склону и затаился в канаве. Машины двигались медленно и Али долго решался запрыгнуть в какую-нибудь из них. Наконец, когда холод пробрал тело, он взобрался на дорогу и запрыгнул в кузов внедорожника, закрытого тентом. Место крайне неудачное, с точки зрения пересечения границы. Самым лучшим было бы забраться в большую фуру, перевозившую продукты или пшеницу. Далее шли фуры с бытовыми приборами, среди которых тоже можно было затеряться. Но внедорожник…

Али подъехал к сверкающему, будто новогодняя ёлка, блокпосту. Когда досмотрщик подошёл к тенту, где-то вдалеке произошёл взрыв. Все встрепенулись, и половину пограничников сняли с поста. Внедорожник беспрепятственно пропустили. Али приоткрыл тент и увидел огромный красный столп над лагерем, и в сердце всплыли воспоминания взрывов и пожаров прошлой жизни.

Он выпрыгнул у второго от границы отеля, когда внедорожник замедлил ход на светофоре. Не зная, что делать, он сел на скамейке и осмотрелся. В зарождающемся рассвете никого не было и мир казался аппликацией фантастического рассказа.

— Всё получается? — спросил вышедший из темноты Дима.

Он был в приталенных джинсах и серой короткой куртке.

— Как вы и говорили, — встал Али.

— Череду интересных событий готовит нам грядущее, — поздоровался Альберт.

Длинные шорты цвета хаки и красная в клетку рубашка навевали мысли об отпуске и море.

— Вот тебе деньги на первое время, — передал свёрток Дима, — день отоспись и выдвигайся в город, отмеченный на карте.

Альберт достал из маленькой сумки атлас.

— Ни с кем не разговаривай, никому не дерзи, — предупредил Дима, — здесь другие законы и порядки, которые те, в лагере, принимать не хотели. Поэтому и поплатились.

— Пожар ваших рук дело? — тихо спросил Али.

— Конечно нет, — улыбнулся Дима, — мы не убийцы. Отдыхай, скоро длинный путь и новые вызовы.

Впервые за долгое время Али спал в кровати. Чудесной периной показался ему продавленный матрас и он долго не засыпал, впитывая приятные ощущения. Подушку он отложил в сторону, так как привык спать без неё.

— Жизнь не такая уж и плохая штука, — подумал он, засыпая.

Наутро, к своему удивлению, он почувствовал боль во всём теле. С трудом сев на кровать, он помял бока и растянулся. Не зря ему дали два дня, знали, что подобное произойдёт. Али собрался с силами и спустился в холл. Пожилая женщина косо на него посмотрела.

— Чужаки мы здесь, — подумал Али про себя.

Набрав в магазине хлеба, воды, шоколадок и конфет, он вернулся в номер. Вкус сладкого вскружил голову, и Али засиял от счастья. Вечером он взял банку пива и жизнь показалась ему совершенно прекрасной.

— Думаешь, он не сломается? — спросил Альберт, потягивая коктейль на веранде элитного ресторана.

— Чего-чего, а этого я предсказать не могу, — пожал плечами Дима, — не справится, найдём других.

— Представляешь, сейчас дали Нобелевскую премию за доказательство того, что метисы более всего приспособлены к жизни, — Альберт допил коктейль и поставил на стол.

— Смешные они, — вздохнул Дима, — полукровки без роду и племени более всего приспособлены к жизни только в качестве паразитов. Расы приспосабливались к условиям обитания, низкие, высокие, белые, чёрные… И тут кто-то говорит, что нечто среднее будет более приспособлено. Дойдёт и до того, что трансвеститы будут признаны самыми живучими… Ну да пусть признают. А мы посмеёмся.

Жизнь всё время помогает. Она подбрасывает нелюбимую работу, заставляет ложиться рано, когда не хочешь спать, и поднимает, когда глаза не открываются. Ты идёшь злой и взбешённый, туда, куда не хочешь идти и молишься, чтобы часы поскорее прошли. Треть жизни ты хочешь, чтобы прошли как сон, треть жизни и так проходят во сне. Остаётся ещё треть, и её ты используешь для саморазложения. Но жизнь от тебя не отстанет. Она не подкинет лотерейный билет в счастье, не наградит за «просто так» сундучком благополучия. Чтобы ты не скис и не превратился в бесформенную массу. Ты должен благодарить жизнь за каждое испытание, должен радоваться, что она не забыла про тебя, не махнула рукой, оставив погибать в лучах спокойствия, достатка и безмятежности. Ты воин, а не парадный лакей. Жизнь лучший тренер и наставник, она не пожалеет, не помилует на алтаре отчаяния. А ты пытайся. Быть может, пробьёт час и солнце взойдёт на твоей стороне. Конечно, ты можешь сказать, что у тебя будет следующая жизнь, чтобы попробовать снова… Говори, у нас же свобода слова, где каждый жалеет себя и поливает грязью других. Клоуны, которые везде гадят, зная, что за это ничего не будет. Но жизнь редко бьёт напрямую, жизнь наказывает изнутри. Когда-нибудь ты разучишься радоваться радуге и простому солнечному дождю. Когда-нибудь ты не услышишь шелеста листвы и шума прибоя. Поздравляю. Твой полипропиленовый мозг затвердел. И дай бог, если эта скорлупа расколется не перед смертью, а раньше.

Юля радовалась. Или, по крайней мере, пыталась. Она вспомнила, как в новый год на свалке в небо пустили петарду и все визжали от восторга. А над городом в это время в воздух взметнулись десятки фейерверков. И они смотрели зачарованные.

Теперь, когда по истечении времени после длительной дружбы с сигаретами и алкоголем, вернулся вкус, а запахи и цвет обрели прошлую силу, мечты стали не просто разговорами, но навязчивой идеей. Она работала и откладывала небольшие средства. Народ смеялся, роптал и поддерживал. Лена хвалила дочь, но со стопкой и сигаретами не рассталась. Здоровье подводило, хронический мокрый кашель будоражил лёгкие. Она себе не давала больше двух лет, и срок подходил.

— В мусоре родилась, в мусоре и умру, — говаривала она частенько пьяная.

Юля от этих слов плакала и по-прежнему откладывала. Вдруг что-нибудь получиться, вдруг и на их свалку заглянет лучик солнца.

Зона отчуждения росла. То ли лечиться стали, то ли хворь отступила, но за год мусорных домиков увеличилось вдвое. Юля резала, варила, ковала и паяла разнообразные детали. Руки её огрубели, а на лице появились шрамы от искр и стружки.

— Ты похорошела, — сказал Дима. Прошло более полугода с их последней встречи.

— Не пьём, трудимся, — ответила Юля.

— Нам сказали, что к соседке по вашему бывшему месту жительства приходили люди, — сказал Альберт, — спрашивали про жильцов сгоревшего дома.

— Сколько лет прошло, — вздохнула Юля. — Разве кто-то ещё нас помнит.

— А ты сходи в администрацию, может, что и выйдет, — посоветовал Дима.

Юля устало кивнула. В соседней лачужке пили за упокой. От туберкулёза умер одноглазый старик. Весточки он так и не дождался.

Ты хочешь быть великим? Знай же, что великие проходят путь через «не могу». В каком-то смысле величие — это самопожертвование. Они работают в поте лица и днём и ночью. Ты развлекаешься — они работают, ты ешь — они работают, даже когда ты спишь — они всё равно работают. Чтобы достичь их работоспособности внуши себе, что завтра не будет, что не будет твоей семьи и друзей, что твой потенциал сгинет здесь и сейчас, если ты не выложишься на сто процентов. И тогда, возможно, у тебя появится шанс чего-то достичь. Многие даже не думают, что можно прыгнуть выше головы, а уж о том, чтобы зависнуть над остальными, будто ангел в ореоле славы, о таком мечтают единицы. И теперь ты, маленький никчёмный человечишка хочешь взойти на Олимп, бросаешь вызов богам и волкам, ревностно охраняющим вход. А хватит ли сил и нервов идти до конца. Когда тело скажет «не могу», а разум взмолится «не надо». Когда мосты будут взорваны, когда позади ничего не останется, кроме забвения. Тогда страх и сомнение станут твоими союзниками, злость придаст силы, а надежда веру. Тогда ты скажешь, кто, если не я. Ты венец рода, сотни предков рожали друг друга, чтобы ты теперь вознёс всех их на вершину. И ты не можешь сдаться или отступить. Не имеешь права перед самим собой. Ты мог отступить, когда сделал первый вздох и первый шаг. Мог, но не отступил. Так что теперь нет времени расслабляться или отступать. Завтра не будет, есть только здесь и сейчас. И цель, до которой ещё далеко.

— Отличная работа, — похвалил Дима.

Они сидели на кухне однокомнатной квартиры, которую Николя недавно купил. Увесистый конверт упал на стол.

— Тараканы разбежались в поиске новых нор, но мы и их спалим, — продолжил Дима, протягивая сигарету Николя. — Сегодня нужна твоя помощь. Собери человек тридцать, будем патрулировать парк. Эти подонки каждые выходные насилуют пьяненьких девочек. Но этой ночью прольётся только их кровь.

Николя улыбнулся и залпом опустошил банку пива.

— Я соберу ребят, вечером будем в парке.

Выкурили по сигарете и разошлись.

— Солянка жизни, — сказал Альберт, доедая мороженое, — овцы превращаются в псов. Но наша задача сделать из псов волков.

— Нужно больше крови, — согласился Дима. — Сегодня мы дадим им возможность насытиться.

Почти стемнело, когда группа ребят, одетых в чёрное, собралась в центре парка. Николя разбил их на группы по трое. Все с дубинками, кастетами и перцовыми баллончиками. Сигнальный свисток и петарда на бригаду.

— Девушки готовы? — спросил Дима.

— Не робкого десятка, — ответил Николя, указывая на пятерых вызывающе одетых девушек.

— Хорошо, — хлопнул в ладоши Дима, — распределились по парку, первыми не нападаем, простых прохожих не трогаем.

Он свистнул и в центре никого не осталось, кроме Димы и Альберта.

— Они на подходе? — спросил Альберт.

— Да, — ответил Дима, — обессиленные и изнеможенные. Лёгкая добыча.

За три часа было разбито и привлечено к ответу пять носов. Неплохой улов для субботнего вечера. Когда все повеселились и похвалили друг друга, Дима взял речь.

— Они думают, что мы слабые и безвольные. СМИ и волонтёры внушили им не нашу любовь, но нашу покорность. Но вы должны понимать, что это не люди, а звери до мозга костей. Эти паразиты боятся воевать за свободу в своих странах и бегут к нам. Только их бесхарактерность, глупость и бесхребетность позволила захватчикам превратить их страны в непригодные для жизни руины. Они разучились думать и создавать. Они разучились творить. Они забыли, что значит мораль и человечность. Чтобы им противостоять, нужно стать жёстче и расчётливее. Люди прогоняли хищных зверей не уговорами, но истреблением. Конечно, это не делало им почести, но такова борьба за выживание. Мы сделали выбор, мы не пушечное мясо, но охотники. Сегодня у нас будет новое задание, которое откроет новую страницу нашего освобождения.

Дима отправился на пляж. Группа неорганизованной толпой пошла за ним. Глаза Николя горели от предвкушения чего-то настоящего. Почва среди камней стала вязкой и топкой. Дима закрыл в темноте глаза и прислушался. От сильного ветра море гудело и волны шумно накатывали на пришельцев.

— Уже скоро, — повторил он про себя.

Впереди показался силуэт лодки. Ребята выстроились в шеренгу и Дима с Альбертом выступили вперёд. Лодку шатало и заливало водой. За несколько десятков метров волна её опрокинула. Послышались крики и плач.

— Погода за нас! — крикнул Дима. — Сейчас на берег выползут наши враги и я не жду от вас снисхождения. Те, кто сомневаются, могут бежать. Но знайте, если они придут к вам в дом, помощи ждать не от кого. Правительству и полиции вы не нужны.

Все стояли. Первый измученный выполз на берег. Дима поднял камень и бросил в его сторону. Человек поднял испуганные глаза. Выполз второй. Теперь уже Николя метнул в него булыжник. Когда выполз третий, толпа ринулась в атаку. Песок окропила кровь, чужая кровь.

Видит ли кто-нибудь в движении облаков красоту уходящего дня? Мы так часто смотрим вниз и так редко вверх. Нам кажется неизбежной идея старения и глупостью идея вечной молодости. Мы не помним прошлых жизней и не задумываемся о будущих. Что, если на заре перерождений короли были рабами, а рабы королями.

— Это не рулетка, а систематический подход, — сказал Дима, уплетая стейк за столиком с видом на озеро. — Ты не можешь всё время перерождаться красивой девочкой или богатым мальчиком. Система тебя испытывает. Сегодня негр, завтра белый, послезавтра вообще свинья.

— Она будет испытывать до тех пор, пока ты не вспомнишь прошлые жизни, — поддержал Альберт. — Пока не вспомнишь, как убивал и молил о пощаде. Пока не увидишь в противоположности себя. И тогда, возможно, она выделит тебе постоянную жизненную нишу.

— Как нам, например, — улыбнулся Дима.

— Что толку учить человека каждые сто лет, — продолжил Альберт, доедая булочку с маком, — если он прожил десятки жизней и так всё знает. Просто решил всё забыть и начать заново. Люди всё время начинают жить заново, особенно после неудач и поражений.

— Или с понедельника.

— Но надо всё помнить, чтобы прогрессировать. И Суть даёт людям побыть и палачами, и жертвами. На небесах, узнав весь ужас, боль и отчаяние прошлых жизней, человек предпочитает забыть. Как вести себя, если внутри и злодей и герой. Отсрочка на сто лет, чтобы подумать. Некоторые соглашаются прийти в мир с памятью. И тут же отчуждаются от людей. Видят в других себя, пытаются объяснить и натыкаются на стену непонимания. Так и живут отшельниками, не меняя систему. А ведь память нужна для приведения системы в равновесие, а не для отшельничества.

Саша сидел в раздумьях. Что-то в планах не клеилось, он перестал что-либо понимать.

— Это нормально, — улыбнулся Дима. — Когда люди забывают, приходится напоминать, откуда они вышли и в чём смысл жизни. Зачистка на глобальном уровне.

— Если ты осознаешь вечность перерождений, то поймёшь глупость любви до гроба, нерушимой дружбы, поймёшь, что грехи умирают, а благие дела забываются. И остаётся желание равновесия. Недостижимого в реальности, в которой каждый сам за себя. А далее забвение, депрессия и безразличие.

— Классную картину ты нарисовал, — усмехнулся Дима, — пойду, застрелюсь. На самом деле это мерцающие шахматы, где позиция меняется с каждым ходом.

— Вы знаете, кем я был в прошлых жизнях? — спросил Саша.

— Это знает только Суть, — ответил Дима, — ты обязательно с ней встретишься, когда придёт время. Мы многим об этом говорим, но немногие прислушиваются.

— И что мне делать?

— Продолжай то, что начал. Ты делаешь благое дело, и, если нас спросят, мы замолвим за тебя словечко.

— А спросят?

— Неизвестно. Но ходы ты уже не переиграешь.

— Хорошо, — сказал Саша, — критическая масса набирается, ячейки работают.

— В скором времени будет облава на несколько точек. Показательная порка. Пусть это не будет для тебя неожиданностью…

Много времени прошло после игры с "Буратино". Львиную долю поединков Вася выиграл, но бывали и проигрыши. Однажды две осечки подряд чуть не выбили его из колеи, но он выдержал. Хотя третий проигрыш наверняка свел бы его в могилу.

Хорошо, что в клубе никогда не добивали до конца, оставляя шанс отыграться. Уровень игроков был намного выше уличной шпаны или бандитских группировок.

После очередной победы ему светило место гендиректора и Вася решил с размахом отметить победу. Он давно сошёл с рельсов воздержания и затворничества, иначе какой смысл в победах, если нельзя их отпраздновать. Рано или поздно ему предстояло сойти с поля игры, но он не понимал, как это происходит, скорее всего в могиле или канаве.

Получив место безусловного любимчика судьбы, Вася пустился во все тяжкие. Гулянки, пьянки, наркотики. Только проигрыши ненадолго отрезвляли его. До очередной серии побед. По регламенту, на каждой следующей букве приходилось проводить на одну игру больше. Так, на D Вася провёл двенадцать игр с учётом одного проигрыша, на I двенадцать игр без проигрышей и так далее. Настало время последней буквы и Васе всем нутром на неё не хотелось, не чувствовал в себе уверенности. Даже несколько раз проиграл, но удары судьбы были слишком болезненны.

— Была не была, — плюнул он про себя и выиграл последнюю игру на клетке G.

— Поздравляю, — холодно произнесла мадам, — теперь ваш уровень Н.

Никакой радости эта новость у Васи не вызвала. Сухо попрощавшись, он сел в лимузин и отправился в клуб для взрослых и состоятельных. Последние спокойные деньки обещали пролететь быстро.

— Игра накаляется, — сказал Дима, подсаживаясь в удобное кожаное кресло, — наверное, удивительное состояние, когда не нужно ходить на работу с восьми до восьми, будто киборг, а заниматься действительно интересными делами.

— Типа здесь сидеть, — усмехнулся Вася.

— Хотя бы, — согласился Дима, — это ж каким сумасшедшим надо быть, чтобы работать большую часть дня за кусок хлеба и бутылку молока. Без возможности развития или трансформации. Даже в перемещениях обезьян больше смысла, нежели в их алгоритмических перемещениях.

— Вы не верите в жизнь равных возможностей?

— Верю, но только не в парадигме антихриста и Вавилона, — Дима поднялся и протянул руку, — а вы пока пользуйтесь плодами цивилизации, кто знает, сколько ещё времени ей осталось.

Он обернулся перед выходом и улыбнулся.

— Достаньте нам оружия, да побольше. Список пришлю в скором времени. Хаос самый прибыльный бизнес…

Вася остался один среди красавиц, в задумчивости и растерянности.

Он давно запасся акциями, облигациями, недвижимостью и вообще, диверсифицировал все возможные риски. В бивалютной корзине были все более-менее обращаемые денежные знаки большинства стран. Вася даже закопал несколько слитков в одном ему ведомом месте. Чем хитрее были спрятаны сбережения, тем сложнее было на него воздействовать. Хотя Вася так и не понял, кто стоит за ширмой шашечного клуба.

Пятничным вечером в пентхаус на двадцать пятом этаже элитной многоэтажки позвонили. Стакан коньяка в руках Васи неестественно подёрнулся, а сам он сконфузился. Может, всё-таки плюнуть на всё и не открывать? Но настойчивые звонки будоражили душу, а труп Смольникова каждый раз всплывал перед глазами.

Наконец, он поставил стакан на стеклянный столик, поправил халат и подошёл к двери. Курьер пытал звонок с усердием следователя.

— Я хорошо слышу, — с претензией открыл дверь Вася, — что у вас?

Курьер протянул конверт, а взамен получил десятку долларов. Неплохо, за пять минут ожидания. Вася захлопнул дверь и с трудом подошёл к столу, будто в конверте был слиток килограмм на двадцать. Но внутри оказалось лишь очередное ничем не примечательное приглашение: "Шашечный клуб. Пушкинская, 250. Воскресенье, 23:00. Н-4"

Никогда ещё он не играл воскресным вечером, хотя данная перемена времени ни на что не должна была повлиять. Нужно было выигрывать, только и всего.

В день игры Вася облачился в смокинг с бабочкой. Новый уровень, как никак. В кармане золотой портсигар с кубинскими толстыми сигарами. Пафосно, но куда же без этого. Лимузин подъехал и, выйдя на улицу, Вася устремил взгляд в небо и представил тысячи цивилизаций, беспорядочно разбросанных по всему небу. Муравей в отдельно взятом муравейнике, отдельно взятого леса, на одном из континентов одного из тысячи миров. Неплохая начальная позиция.

Он сел на удобное сиденье и швейцар закрыл дверь.

Мадам как обычно встретила его холодно и отрешённо. В зале было чрезвычайно мало народу. Редко горящие лампы были разбросаны вдоль стен, будто маяки в океане. Мадам подвела Васю к одному из столиков и удалилась. Коменданта не было, как не было и часов. За стол присел невысокий лысый человек в чёрном одеянии. Он напоминал священника, только взгляд его был холодным и расчётливым.

— Поздравляю, вы дошли до последнего уровня, — неожиданно сказал он приятным низким голосом.

Вася оглянулся. В клубе было запрещено разговаривать, но их никто и не слышал.

— Я вас видел, — сказал он, — тогда, у дерева.

— Верно, — ответил Альберт, — я тоже играю, такова судьба.

— Но почему в воскресенье? Почему нет часов и комендантов, ведь правила…

— Бросьте, правила пишутся для толпы и редко соблюдаются законописцами, — отмахнулся Альберт, — а знаете почему? Потому что без правил быдло уничтожит друг друга. Разве не так? Ну а раз вы здесь, то можете нарушать правила себе во благо, — он усмехнулся, — иначе вы бы не дошли.

Он достал из ящика стола шашки и доску.

— Но хватит слов, — хищническая улыбка бросила Васю в холодный пот, — вы же сюда играть пришли.

Он разложил фигуры, Васе достались белые. Тёмная сторона соперника стала ещё мрачнее.

— Прошу, — любезно указал он на доску, — начнём-с.

Вася осторожно подвинул шашку в центр. Уже на первом ходу он перестал чувствовать уверенность.

— Человеческая душа всё равно, что шашечная партия, не так ли, — пробормотал соперник, делая ответный ход в центр. Его длинные ногти были покрыты чёрным лаком.

— Не знаю, не знаток душ, — вскользь бросил Вася, пытаясь сосредоточиться.

— Ну а как же, — продолжил человек в чёрном, — однажды выбившаяся в дамки шашка тащит за собой всё родовое племя, — он аккуратно подвинул чёрную фигуру в угол, — неважно, достойны ли или недостойны, все сгодятся в солянке власти и разврата. Не по таланту отбираются на вершину, а по связям и родству.

— И что в этом такого, — отрешённо заметил Вася, — испокон веков всегда так было.

— Верно, — задумчиво пробормотал собеседник, — в итоге ни одна цивилизация не пережила уз родства.

— Синусоида развития давно известна, — вздохнул Вася, — первое поколение завоёвывает, второе строит, третье удерживает и наращивает, четвёртое становится терпимым и толерантным, а пятое тупеет и развращается.

— Но тогда какой смысл развития и какой путь человечества? — не унимался Альберт.

— А он есть? — Вася несколько отвлёкся от доски и глянул перед собой, — любая партия заканчивается и все возвращаются в один ящик. Неважно, люди, поколения, цивилизации…

— Он так и завещал, — человек в чёрном указал пальцем наверх, — не развиваться, жить в гармонии с природой и довольствоваться даруемыми ею плодами. Так почему же человечество пошло по иному пути, если нет смысла развития, если партия всё равно закончится и цикл начнётся сначала.

— Алчность и желание управлять всегда было частью человеческой натуры, — Вася вдруг осознал, что позиция его стала несколько хуже, — и человечество от неё не откажется.

— А вы? — резко спросил соперник, отдавая шашку под рубку, — готовы ли вы отказаться от всего и следовать канонам божьим.

Столь резкий поворот разговора и игры ввёл Васю в ступор. Человек напротив великодушно отдавал шашку, выравнивая позиции. Казалось, он продлевал игру только ради разговора.

— Ни в коем случае, — уверенно сказал Вася, забирая шашку, — моё отрешение ничего не изменит для мира, и я слишком многое пережил, чтобы отказываться от достигнутого.

— И что же вы пережили? — учтиво спросил Альберт, — сколько кругов ада вы прошли, чтобы оказаться на этом месте?

— Достаточно, — ответил Вася, делая необоснованно агрессивный шаг, — я достаточно настрадался.

Чёрные сделали несколько удачных ходов и белые оказались в затруднительном положении. Вася сжал зубы и сконфузился.

— Не сдавайтесь, — предупредил человек в чёрном, наваливаясь на стол, — не совершайте ошибку Сифа, не пытайтесь быть серым в чёрно-белой картине. Варианты есть всегда и самопожертвование, порой, не самый плохой выбор.

Спустя несколько ходов Вася беспомощно проиграл. Он тяжело выдохнул и откинулся на спинку деревянного стула в ожидании мадам. Но она, почему-то не торопилась.

— Прежде чем мы расстанемся, — человек в чёрном закурил тонкую сигарету со вкусом фикуса, — объясню вам правила игры на этом уровне. Четыре подуровня, две игры в каждом. После того, как вы проигрываете, вы не возвращаетесь на предыдущую букву, вы идёте к неотвратимому концу. К финальной игре Н-1. Вы выполняете все наши указания в жизни. Не хотите выполнять, выигрывайте. Пока что выполните заказ по оружию. Вы же часто задавались вопросом, что будет в конце игры? Скоро узнаете.

Он откланялся и исчез в полумраке помещения. Вася сидел заворожённый. Холодные капли выступили на лбу, сердце стучало, будто после сильного разряда.

Появилась мадам. Без лишних телодвижений она указала на выход.

— Позвольте, с кем я играл? — еле слышно спросил Вася.

Ответа он не услышал. Мадам походила на живой манекен без чувств и эмоций.

Али проехал на попутках два города. Люди, в большинстве своём, смотрели на него косо и шептались за спиной. Али не понимал, за что. За цвет кожи? Что за предрассудки? Как можно осуждать человека за то, чего не было. Он чувствовал холодные взгляды, и пусть пули над головой не свистели, страх пробирал тело.

На второй день пути он остановился в гостинице маленького поселения. В столовой взял булочку и кофе.

— Как поездка? — спросил Дима.

Али уже не удивлялся неожиданным появлениям гостей.

— Хорошо, — сказал он, забирая заказ.

— Дальше твой путь будет пешим. Посмотришь окрестности, к тому же за приезжими следят.

— Такое чувство, что я виновен во всех смертных грехах, — посетовал Али.

— Это нормально, — кивнул Дима, — мир наполнен ложью и провокациями. Деньги и связи всегда в почёте.

— Вот ещё немного для поддержания штанов, — Альберт положил пачку на стол.

— Ты уже понял, что без борьбы не выжить, — утвердительно сказал Дима в белой футболке и белых спортивных штанах, — уясни, ты не от войны убежал, но ради борьбы за будущее. Пока ты вынужден отступать, сглаживать углы, улыбаться на показ и извиняться, в ответ на оскорбления. Но знай, что это неправильный путь. Глупая привычка подставлять вторую щёку привела их к заселению территории более сильными народами. Глупцы летают на самолётах, ездят на танках, воюют по всему миру, не понимая, что беда пришла в их дома. И вместо того, чтобы воевать дома, они улыбаются. Так и щёк не наберёшься. Извинишься раз, будешь извиняться постоянно. И превратишься в слабое ничто. Они боятся террористов, не понимая, что терроризм взращен их правительством, у них террор ассоциируется с тёмной кожей, бородой и другим вероисповеданием, но правда в том, что терроризм безлик. И скоро они это поймут, когда террористами станут их сыновья и дочери.

— Сейчас популярен так называемый зарубежный туризм, — сказал Альберт в дорогом костюме. Он будто собирался на званый ужин, — девушки уходят в гаремы ради услаждения бойцов, отрезающих головы их мужьям, мужчины, ослеплённые учениями, стреляют в собратьев и радуются хаосу.

— Это ужасно, — вздохнул Али.

— На самом деле правда куда ужаснее, — рассмеялся Дима, — правительства не уважают свои народы, священники растлевают детей, полиция хуже бандитов, сосед не знает соседа, а сын не уважает отца. И это демократия со всеми вытекающими.

— Что-то изменится с нашим приходом?

— Может и не измениться, — пожал плечами Дима, — но хотя бы у всех будут равные возможности. В войне овец, волков и пастухов пастухи тоже могут пострадать. Посмотрим, насколько они оглупели. Помнят ли они, что в агонии империй погибают и рабы, и короли.

Али допил кофе и взял деньги. Какие-то непонятные были его друзья, мыслили глобально, не обращая внимания на усталость, страх и желание пожить спокойно.

— Отжили своё, — улыбнулся Дима, — и мысли у нас были простые и земные. Просто при выборе дорог мы проложили свою.

— А мне что делать?

— Решать тебе. Пастухи пасут овец, но у любой овцы есть шанс сбежать в лес. Выживет ли она, справится с трудностями свободы, вот в чём вопрос.

Юля приоделась, во что могла, и сходила к бывшей соседке. Сердобольная женщина напоила чаем и сказала, что действительно приходил некий человек и интересовался хозяевами сгоревшего барака. На всякий случай дал адрес администрации.

Приодев мать, они вместе пошли в город. Документов на дом не было, только свидетельство брака, но им почему-то поверили и выдали сертификат на новое жильё. Хватило, правда, на маленькую однушку на окраине города, но и этому подарку Юля радовалась, будто ребёнок. Вместе с мамой и возлюбленным, она в короткие сроки переехала на новое жильё.

На свалке все плакали, провожая счастливчиков. Пили много и завидовали. Даже небольшую сумму собрали на первое время.

Через несколько недель их навестили Альберт и Дима.

— Жизнь налаживается, — улыбнулся Дима.

— Да, — ответила Юля, разливая чай по чашкам, — здесь хорошо.

— Ты достаточно мучилась и заслужила спокойную жизнь, — сказал Дима, доставая конверт, — фильм о тебе многие посмотрели и отправили пожертвования. Здесь немного, но на ремонт хватит. Какая у тебя теперь мечта?

— Мечта одна, — тихо сказала Юля, — я не могу что-либо изменить, и не верну мою девочку, — она заплакала, — но я хочу детей.

— Теперь твоя мечта сбудется, — сказал Альберт, — теперь у тебя никто никого не отберёт…

Дима и Альберт вышли на улицу захолустного района. Везде мусор, грязь, полуразрушенная детская площадка. Дима втянул воздух и улыбнулся.

— Помнишь те времена?

— Помню, — ответил Альберт, — тогда и солнце было ярче, и голоса громче.

— Тогда мы смеялись и слышали, — Дима закурил, — тогда неважно было завтра, и казалось, что всё достижимо.

— Волшебное чувство детства, — вздохнул Альберт, — которое нам не вернуть.

— Ну почему же, откажись от всего и начни заново, — хмыкнул Дима.

— Так все делают. Только потеряв, начинаешь ценить, — Альберт поднял горсть земли и рассыпал по асфальту, — но это заблуждение. Потерянного не вернёшь, и сделанного не воротишь.

— Как проходят тренировки? — спросил Дима, пропуская бокал пива за барной стойкой.

— Всё отлично, в нашей армии каждый день пополнение, — ответил Николя, — нужно больше активных действий.

— Не беспокойся, повоевать успеем, — успокоил Дима, — собери сначала достаточно людей, чтобы точно не проиграть.

— Нужно задавить врага, пока он слаб, — не унимался Николя.

— Слаб? — повторил Дима и засмеялся так, что барная стойка заходила ходуном, — поверь, враг на самом пике и вряд ли станет сильнее. А вот нам ещё нужна мобилизация. Наш плюс в том, что война идёт на нашей территории. Люди, выросшие в джунглях, никогда не познают прелесть равнин. Они грубы и неорганизованны, а наш минус лишь в том, что нам навязали культ толерантности и терпимости. Убрать один единственный предохранитель и всё вокруг вспыхнет синем пламенем.

— Нельзя допустить, чтобы эти обезьяны завоевали нас, просто придя в наши дома.

— Они страшны до тех пор, пока ими не займутся, — успокоил Дима, — к тому же есть большая и могущественная прослойка населения, которой хочется зрелищ и крови. Раньше они платили деньги за возможность посмотреть массовые убийства, теперь они хотят лицезреть смерть, сидя на балконе своих дворцов.

— В топку вместе с остальными… — выругался Николя.

— И ещё, они устали смотреть как перемалывают друг друга азиаты и негры, им хочется смотреть на то, как цивилизованные люди, слушающие Моцарта, Баха, читающие Ремарка, Гюго и Пруста, возьмутся за оружие. Великое наслаждение наблюдать, как что-то прекрасное превращается в ужасное.

— Они ещё увидят, какими мы можем быть, — сжал кулаки Николя.

Дима улыбнулся. Любой сложный пазл начинается с соединения двух простых деталей, картина начинается с простого мазка, а книга с одного слова. Так же просто вспыхивают конфликты и войны. Так же и любовь рождается с одного взгляда. В жизни всё просто, усложнение придумали хитрецы и пройдохи.

— Помнишь лагерь, который ты поджёг? — спросил Дима.

Николя утвердительно кивнул.

— Пауки разбежались по всей Европе, никто не пришёл в консульство и не попросил помощи. Эти черти готовы и под кустом жить, лишь бы обратно не отправили. Нужна несколько иная тактика, — Дима заказал ещё пива, — только глупец поверит, что на надувной лодке можно пересечь море. По регламенту, найденных в море должны отправлять в ближайший порт, а лодки редко когда отплывают от берега дальше двадцати пяти километров. Но вместо того, чтобы высаживать их в южных портах, мигрантов везут к на побережья Италии и Греции.

— Двуличье повсюду, — согласился Николя, — я понимаю, если бы эти жирные коты играли на благо народа. Но тащить грязь к себе домой… Уму непостижимо.

— Они давно перестали различать унитазную воду и питьевую, — пожал плечами Дима, — когда они говорят, то скрещивают за спиной пальцы, а в их улыбках виден лишь хищнический оскал. Когда тебе говорят «да», это означает «возможно», а их обещания ничего не стоят. Представляешь как нам, простым смертным тяжело с ними общаться.

— Но не все же такие, — удивился Николя.

— Не все, — согласился Дима, — но из-за одного гнилого яблока, воняет вся бочка. И люди со стороны начинают принюхиваться к каждому, считая, что именно тот или иной человек гнилой. Возникает тотальная паутина недоверия, в которой исчезают самые искренние и честные мысли.

— Как быть?

— Только тотальная зачистка властной верхушки. Но чтобы долететь до неё, нужен сильный резонанс и взрывная масса, сопоставимая с ядерным ударом.

— Ты снова предлагаешь сидеть и ничего не делать, — Николя посмотрел на Диму с упрёком.

— Ещё раз говорю, чтобы воевать, нужен крепкий тыл, — Дима оглянулся и покачал головой, — у тебя его нет, и в ближайшее время не будет. Хочешь повеселиться? Собери пару десятков ребят, через три дня пойдём на пляж…

Взяли самых беспомощных и безобидных. Саша указал на высохшие улья, полиция и пресса доделали остальное. Возмущение людей на пустом месте вынудило руководство пойти на уступки. Саше выделили отдельный кабинет под боком. Как говорится, держи врагов в поле зрения. Саша не возмущался. Так или иначе, все они работали на одних людей.

— Пойми, — смеялся Дима над глупыми вопросами Саши, — на определённом уровне деньги утрачивают влияние. Шейхи спонсируют предвыборные кампании наших стран, но лишь с разрешения теневых сил мира. Почему, когда хаос идёт по всему региону, определённые районы остаются невредимыми? Почему убивают определённых людей определёнными способами? Кого-то напоказ, кого-то втихаря. Люди превращаются в героев на войне, которую можно прекратить взмахом пера. Но война не прекращается, и люди воспевают героев. Вот адрес, там возьмёшь оружие и передашь толпе.

— Глупые идеалисты твердят о коммунизме и капитализме, шаманы уповают на небеса, но правда куда как прозорливее. Сила у тех, у кого власть. Не путать с деньгами. Власть даруется издревле определённым группам и передаётся по наследству. Можно сменить президента и правительство, но власть никогда. О ней просто не знают и не знают куда бить.

— Мировое правительство существует?

— Правильнее спросить, кто назначает их членов. Они как стая, каждый сам за себя, но если угроза серьёзная, то объединяются.

— И кто же назначает?

— А вот это тебе знать не полагается, — улыбнулся Дима. — Однако есть одно предложение. Нужно открыть университет «Дружбы народов». Обучатся в нём будут в основном мигранты. Это подготовит хорошую социальную и политическую прослойку. Когда власть будет бесхозно лежать, они её заберут. Конечно, будут и другие слои, но кто её возьмёт, без разницы.

— Крутить рулетку можно бесконечно, — вздохнул Альберт.

— Ай ты какой, истину глаголешь, — рассмеялся Дима.

— Будет вам и университет и социальная прослойка, — опрокинул стопку Саша. Последнее время он часто прикладывался, — и оружие доставлю. Когда моя просьба будет выполнена?

— В ближайшее время, — заверил Дима, — не беспокойся.

Саша откланялся. Альберт заказал бутылку коньяка.

— Балуешься чаем? — усмехнулся Дима.

— А он поднимается, — не обратил внимания на сарказм Альберт.

— Не беспокойся, другие работают над противовесом, — сказал Дима, — наша задача конкретная и мы с ней справляемся.

Проснулся Вася с тяжёлым похмельем. Люди-муравьи давно уже шастали по городу-муравейнику, а он еле встал с кровати и дошёл до холодильника. Там заблаговременно была припасена банка рассола.

Вася беспомощно упал на диван и включил новости.

— Щас начнётся, — делая большой глоток, пробормотал он, — компании обанкротятся, страны разрушатся. Только я вложился по всему миру, попробуйте его уничтожить, — удушливый смех разнёсся по помещению.

Он открыл банку пива и ему стало хорошо.

— Заговорил меня, чёртов игрок, — Вася продолжал искать подвох в новостях, — ничего, в следующий раз буду готов.

Но, по странному стечению обстоятельств, ни один актив его не упал, а некоторые даже принесли прибыль.

Позвонил знакомый депутат и предложил встретиться. Столик в ресторане, небольшой, но чрезвычайно дорогой ужин, с белым вином и хорошо прожаренным стейком.

— Предложение у меня к тебе есть, — после нескольких дежурных фраз сказал тучный собеседник, — Смольникова помнишь? Тот, который тоже в шашки играл.

— Помню, — ответил Вася, опустошая бокал.

— Который самоубийством закончил, бедняга, — вздохнул собеседник и скупая слеза выступила на его толстом лице, — хороший был человек… Знающий.

Вася многое знал из мира тёмных делишек и предполагал, к чему идёт разговор.

— Место вакантно, а садить кого попало не хочется, — продолжал собеседник заунывным тоном, — достойнейший был человек, и, главное, ответственный, исполнительный.

— Зачем мне в политику, мне и так хорошо, — коротко отсёк Вася.

Немного подумав, собеседник скривил ехидную улыбку.

— А это как сказать, Василий, с какого угла посмотреть, — прошептал он, — сегодня хорошо, а завтра придут и обчистят до последней нитки. Пока вы только пассажир на празднике жизни, а надобно быть капитаном. Чтобы знать, каким курсом плыть и куда дует ветер.

— Есть время подумать? — спросил Вася.

— Единственное, чего у нас нет, это времени, — вздохнул депутат, — ничего, мы и его скоро обуздаем. Соглашайтесь, Василий, команда у нас слаженная, сильная. За своих горой стоит…

— Вот тут то меня и подставят, — подумал Вася, — спустят всех собак и все грехи навесят. Проиграл всё-таки.

— Я бы к вам не обратился, но Смольников лично вас рекомендовал, — сделал последнюю попытку собеседник.

Не было похоже, чтобы он лукавил, и Вася, скрипя сердцем, согласился. Собеседник был рад, будто ребёнок на новый год.

Вернулся Вася домой в смешанных чувствах.

— Другой уровень, — пробормотал Вася спустя несколько дней, задумчиво теребя чёрную шашку в руках, — другой уровень… Возможно, удар будет после двух проигрышей подряд, настолько сильный, что оправиться уже не получится.

Для верности он провёл полную диагностику организма, которая ничего не выявила.

В больнице он увидел новость, что в мире появился новый вирус, похожий на ОРВИ, со смертностью в пять процентов. Почему-то СМИ заострили на нём внимание. Подобные штаммы появлялись каждый год, и Вася неплохо зарабатывал на них. Но сейчас было не до заработка, и он вновь ударился в шашечную теорию.

— Не буду пить и курить, пока не выиграю, — подстегнул он себя пятничным вечером, получая очередное приглашение.

Воскресный вечер выдался холодным и пасмурным. Вася решил возобновить старую традицию и заказал кофе в кафе его прошлой жизни. Богатый смокинг и плащ выделяли его из общего круга.

— Всего лишь игрок, — думал он про себя, оглядывая посетителей.

Вокруг шёл старый несменяемый сериал. Новые лица, старые сюжеты. Никакого разнообразия.

Время подходило и Вася отправился в клуб. Ветер продувал шею, но Вася не кутался, пытаясь заручиться природной бодростью.

Мадам проводила игрока за тот же столик и оставила в одиночестве. Знакомая невысокая фигура появилась в полумраке.

— Вижу, вы сегодня серьёзно настроены, — улыбнулся Альберт всё в той же чёрной мантии, — уверен, игра будет увлекательной.

Он достал из ящика шашки и выложил на стол.

— Переживали за свои инвестиции? — спросил он, когда Вася сделал первый ход.

— Не больше, чем за сегодняшнюю партию, — ответил Вася, анализирую ситуацию.

— Диверсификация, понимаю, — протянул соперник.

Васе показалось, что он совершенно не смотрит на доску и делает ходы не задумываясь.

— Лёгкость движений, отработанная веками, — усмехнулся человек в чёрном, — поверьте, я за доской гораздо дольше, чем вы можете себе представить.

— Тогда какова цель партии, если вы заведомо сильнее?

— Это хороший вопрос, — улыбнулся Альберт, — а кто, собственно, сказал, что я сильнее?

— Никто, — согласился Вася, — это вы играли со Смольниковым?

Альберт откинулся на спинку, и свёл руки у подбородка.

— Может я, а может и нет, — сказал он отстранённо. — Здесь никто не принуждает людей выбрасываться из окон или резать вены. Раз уж игрок дошёл до последнего уровня, то должен соображать головой и сердцем, а не выписками из свода законов.

— Но в приглашении стоял уровень С.

— Что ж, это было решение Димы… помните его, — развёл руками Альберт, — настолько он оценил ваши способности.

— Так это его рук дело, — Вася занервничал, когда перед глазами возник рыжий в жёлтом плаще. Пальцы его задрожали.

— Рано или поздно приглашение достигло бы кого-нибудь, — невозмутимо ответил Альберт, — в данном случае им оказались вы. И не говорите, что жалеете о первом дне игры. Тогда поменялась вся ваша жизнь. Новые горизонты, эмоции, вызовы, — он приблизился к столу и чёрные глаза сверкнули в свете лампы, — и новые риски. Скажите, вы бы испытали хоть толику этих чувств, если бы сорок лет проработали инженером? Повторю, нет более сумасшедшего занятия, чем изо дня в день ходить на восьмичасовую работу за мизерную зарплату без возможности роста. И не до пенсии, а до конца жизни, пока хребет не переломится. А ведь ходят. И не бунтуют.

— А у меня, хотите сказать, появилось право выбора, — пробормотал Вася, чувствуя, как шашки соперника вновь нависают чёрной тучей.

— Пока не выбора, но хотя бы сравнения, — Альберт, похожий на падре, снова отстранился от стола и на душе у Васи полегчало, — говорят, книга жизни каждого человека написана до рождения и все его ходы изначально и досконально просчитаны. На мой взгляд, полная чепуха. Возможно, я ошибаюсь и это большая трагедия. Но только лично для меня.

— И то, что вы сидите здесь по чьему-то велению, тоже ваш выбор?

— Заглядываете за горизонт, — усмехнулся падре, — рановато. Делайте ход.

Вася действительно несколько отвлёкся от партии. Он оценил плачевную ситуацию и усмехнулся. Теперь его точно посадят, так как вариантов отыгрыша не было…

Али сидел на вершине холма. Открывающийся вид обескураживал. Стеклянные здания Лондона утопали в зелени огромных подстриженных парков, на которых нежились и люди, и звери, и птицы. Игрушечные домики, цепляющая взгляд архитектура. Дороги без мусора, разводные мосты и пароходы. А главное, беззаботные люди. Али доел остатки бутерброда.

— Как странно, — подумал он, — не чувствую вкуса.

Он вспомнил бутерброд, оставленный Димой. Что-то вокруг менялось и что-то менялось в нём. Он лёг на траву и вкусил воздух, наполненный пряностями. Как прекрасно голубое небо без дыма и смога. Слух ласкают пения птиц, а не разрывы снарядов, и, главное, никакого бегства. Время, остановись, или хотя бы замедли бег. Дай насладиться красотой момента. Али сорвал травинку и надкусил. Вот он, настоящий вкус природы. Али улыбнулся и заложил руки за голову.

— Тебе нравится? — спросил Дима.

Он был в шлёпанцах, серых шортах, белой помятой футболке и соломенной шляпе.

— Нравится, — ответил Али.

— Ты как будто всю жизнь плавал в пучине и вдруг выпрыгнул и впервые увидел небо и солнце. Свежий воздух, лучи играют на поверхности. Всё прекрасно и хочется зависнуть, — подключился Альберт. Красная рубашка развевалась по ветру, синие потёртые джинсы облегали ноги, — но знай, в воздухе для рыбы больше опасностей, нежели в воде. Ты можешь изредка наслаждаться, но жить не получится. Ястребы охраняют небо и ревностно защищают пространство.

— Вот только одна проблема, — Дима достал фляжку со спиртным, — орлы в последнее время превратились в ворон и галок. И небо оказалось ничейным. Эта показная идиллия построена на крови твоих собратьев, их благополучие обратная сторона твоей бедности. Они не лучше и не умнее вас, они предают, убивают, обещают, держа пальцы скрещенными, травят и считают это правильным.

— Если бы ты смотрел фильмы, то удивился бы, насколько сильна их пропаганда, — сказал Альберт, — мир спасает одна нация, есть чёткое разделение между тем, кого нужно спасать первыми, а кем можно пожертвовать. И, поверь, ты не в первых рядах. Им плевать, откуда растут ноги ваших бед, но если вы бунтуете, то вы агрессоры, террористы и вообще не люди. С другой стороны есть сердобольные личности. Но не обольщайся. Для них ваша жизнь и жизнь овцы равноценна. Они жалеют каждую ползучую и летающую тварь. Это общество дисбаланса, и это не должно тебя выбить из колеи.

Они молча посмотрели на город. Удивительная красота и идиллия. Какие скелеты скрываются в её парках и тёмных подземельях.

— Меня там кто-то ждёт? — спросил Али.

— Да, — кивнул Дима, — по указанному на карте адресу тебя встретят. Твоя вера сильная и станет ещё сильнее. Ты увидишь изнанку их мира и поймёшь, что можно жить лучше. Они меняют стороны ради выгоды и считают это нормальным, они устраивают бесполые оргии и пьют кровь младенцев. Они убивают по собственному разрешению.

— Это не бог и не дьявол, — Альберт присел на корточки, — при достижении половозрелости люди должны вступать в связи, но не в детском возрасте. И ни один человек не имеет права забирать жизнь другого. Хищники редко в обоюдной борьбе убивают друг друга. Если в дело вступят клыки и когти никто в живых не останется. У людей нет когтей и больших клыков и они лишены такой способности. Отсутствие предохранителя чертовски опасная вещь.

— Для начала будешь проповедовать. Твоя вера не двулика, авось, кого-то и привлечёшь с обоих сторон.

— Как странно, — сказал Али, — почему люди ненавидят друг друга по цвету кожи. Почему тогда ен по росту или весу. Чей-то замысел?

— А вот это, мой друг, правильный вопрос…

Окна небольшой комнатушки выходили на свалку. Юля часто сидела у подоконника, вспоминала друзей и прошлую жизнь. Она удивлялась, как можно было выжить маленькому ребёнку в таких условиях. Сколько заболело, сколько погибло, сколько не вкусило жизни. Разве не люди главное достоинство страны, разве не о них должно в первую очередь заботиться государство. А уже потом о ресурсах, территории и репутации. Зачем пускать чужих в страну, давать им регалии и медали, когда собственный народ бедствует. Как можно со спокойной душой каждое утро подходить к окну, зная, что там голодают и умирают дети. Отказываясь от возможности помочь. В конце концов, если им наплевать, если их семьи и дети живут в других странах, то почему они здесь. Настолько бездарны, что туда не берут. Настолько прогнили, что там хотят видеть сворованные ими деньги, но не их самих? Боже упаси видеть варваров в окружении лордов и сэров.

— Они все такие, — сказал тихо Дима, сидя под окнами на скамейке. Он курил и выпускал в воздух колечки, — от африканских вождей до вождей народов и глав орденов.

— Снова бесконечная вера в светлое будущее, — согласился Альберт, — будто кто-то придёт с небес и взмахнёт волшебной палочкой.

— Они не согласны бороться, они коровы в хлеву, — Дима окинул взглядом свалку, — даже там они ругают правительство, для которого не друзья, и не враги. Их просто нет. Так и в ответку для них не должно быть правительства, но они верят и надеются. Даже возмущаются.

— Точка бифуркации не вознесёт их в короли и не опустит ниже.

— А может быть хуже? — прищурился Дима.

— Помнишь шейхов, для которых наши люди воровали белых женщин из обеспеченных семей, — развёл руками Альберт, — их так накачивали наркотиками, что они как куклы выполняли задания по команде. Секс, унижения, даже самоубийства.

— Ну да, эти то могут, — согласился Дима, — рождённые в разврате от разврата погибнут. Может, и у них революцию устроить?

— Всему своё время… Начнём с вируса, — ответил Альберт.

Они отправились по разбитому тротуару в сторону парка. Их фигуры, почти неразличимые в темноте, меняли историю, управляли событиями, но никогда не появлялись на публике. О них не писали, не брали интервью и не показывали по новостям. А если и всплывала заметка о непонятных всемогущих персонажах, то она тут же затиралась или высмеивалась.

— Почему мы не можем увидеть Суть? — снова спросил Альберт.

— А могут ли эти бедолаги со свалки вживую увидеть президента? — в ответ спросил Дима, — скажи им, что избрали шимпанзе, они поверят и не проверят.

— Думаешь, мы они?

— У каждого своя иерархия. Колхозники верят в президента, как в бога, а президент верит в колхозников. Что они никогда не выйдут на бунт. Всегда же царь хороший, а бояре плохие.

— Никто не смотрит за спину царя, — согласился Альберт. — Встреча грядёт, надо подготовиться.

Они свернули в лесок и вышли на полянку. Каждый сел под своим деревом. Дима закурил.

— Опять агонией будут пугать, — предположил Дима.

— Всё равно, — вздохнул Альберт.

— Ты выглядишь уставшим, — усмехнулся Дима.

— У тебя тоже синяки под глазами, — ответил Альберт.

Оба рассмеялись. Трава на поляне покраснела.

Оба молчали. Пелена недоверия повисла в воздухе.

— Мы можем их спасти, — прошептал Альберт.

— Сколько лет мы знакомы? — спросил Дима.

— И не сосчитать, — ответил Альберт.

На улице шёл дождь, скамейки в парке были пусты, пронизывающий ветер щекотал сердце.

— Мы же можем сидеть в парке без верхней одежды и не чувствовать холода, — пробормотал Дима, — однако мы сидим в плащах и шляпах. Почему?

— Дань времени, — пожал плечами Альберт, — уважение эпохе.

— Вот именно, — акцентировал внимание Дима, — уважение эпохе. Мы вне времени, нам чужды переживания и судьбы людей, мы пережили десятки поколений…

— Верно, — Альберт понимал, к чему идёт разговор и сжал губы.

— Так какого чёрта ты творишь? — огрызнулся Дима, — хочешь обратно? Он быстро найдёт тебе замену.

— Возможно, я стал слишком человечным, — ухмыльнулся Альберт.

— Ты забыл? Отсутствие эмоций. Любое их подавление. Только так и не иначе.

— Да, но…

— Не нравится чёрно-белое кино? Не беспокойся, там его совсем не будет. Твоё рвение не принесёт счастья ни тебе, ни этому бренному телу.

— Быть может, — вздохнул Альберт, — только может лучше побыть пять минут человеком, чем вечность монстром.

Дима с силой ударил ладонью по краю скамейки. Прагматизм, за который их сюда послали, растворялся в человеческих переживаниях, будто металл в кислоте. Дима вновь ощутил ярость в районе груди. Вперемешку со страхом потерять друга. А таких друзей не было не то, что на Земле, во всей Вселенной.

— Ты хочешь всё бросить? — спросил Дима.

— Не знаю, — ответил Альберт, — вряд ли у меня есть выбор…

— Ты не можешь им всё рассказать, — улыбнулся Дима, — тебе не поверят. Но никто не запрещает идти обходными путями… — Дима вдруг нахмурился, — только не надо переписывать сюжет.

— Ручей не решает, куда течь реке, но без него её бы не было.

— Вот именно, оставайся ручьём и не строй из себя русло.

Альберт замолчал. Время, когда не поспоришь, место, в котором не выиграешь. Дождь прекратился и серое мрачное небо повисло над городом. Мрак спускался на землю, и двое в парке поднялись со скамейки.

— Пора за дело, — сказал Дима.

— Пора, — вздохнул Альберт.

Глаза наполнились грустью. Нежелание быть желанными гостями в компании самодовольных глупцов и лицемерных девиц сквозило из всех пор.

Морской прибой сотрясал пространство будто титан, разгневанный на непрошенных гостей, ветер гнал вдоль берега песчаные волны, а ночь скрывала их в непроглядном мраке. Дима бросил окурок в воду. Чёрный плащ развевался на нём, будто орлиные перья, обнажая чёрный спортивный костюм.

— Уже скоро! — крикнул он, — я слышу их мольбы о помощи.

Альберт насупился. Он был в сером трико, коричневой кожанке и белых кроссовках. Позади стояли человек двадцать в тёмных спортивках во главе с Николя.

— Сегодня мы проверим не только вашу храбрость, — продолжил Дима, — но способность идти до конца. Сегодня последняя черта, после которой вы действительно будете готовы к войне.

Во мраке показалась лодка. Шторм терзал её, будто хищник добычу и люди в ней отчаянно гребли к берегу.

— Никто из них не должен покинуть берег живым! — предупредил Дима. — Иначе пресса вас съест, зароет, а косточки спустя пару десятков лет будут доедать негры, сидя на развалинах ваших домов.

Ребята достали биты, кастеты и заточки. Крепкие громилы бегут от войны, будто шакалы, оставляя на растерзание варварам семьи и родителей, слабых и беспомощных, не способных убежать от захватчиков. Ничего, теперь они почувствуют всю любовь и гостеприимство.

Лодку прибило к берегу и по песку, будто муравьи, побежали люди. Но ни один из встречающих не дёрнулся с места. Вместо чёрных горилл по песку бежали женщины и дети.

— Не забывайте, они займут место ваших детей в садиках, будут унижать ваших жён и будут проклинать белую расу за свободу и раскованность. История вершится сейчас, не будьте статистами, будьте её творцами.

Дима поднял камень и метнул её в толпу. Кто-то запнулся и упал. Николя как пёс устремился вслед за камнем. Верные товарищи побежали следом. Началась бойня…

Саша сидел в кафе и размышлял. Впервые ему угрожали. Националисты пошли против открытия университета. Неглупые ребята просекли планы ползучей оккупации и ощетинились.

Дима и Альберт зашли в кафе деловито. Их длинные плащи походили на средневековые рыцарские одеяния, а уверенный взгляд внушал оптимизм.

— Вот, — показал Саша угрозы, присланные на телефон.

Дима внимательно их изучил.

— Мы с этим поработаем, — сказал он, — не стоит обращать внимание на каждый плевок. Собака лает, воз едет.

Саша налил водки.

— Тебя скорее спиртное погубит, — заметил Альберт, — употребляешь ещё что-нибудь.

— Полный комплект, — не стал вилять Саша, — травка, кокс, таблетки.

— Делай, что хочешь, — махнул рукой Дима, — но запомни, если дашь слабину, спросим вдвойне.

Саша понимающе кивнул. Большинство «удовольствий» подкинули мигранты. Саша и названий то таких не знал. А тут в качестве подарков и признания. Саша после работы попробовал однажды. Всё-таки, сам себе начальник.

Альберт вспомнил, как после перерождения впервые вдохнул белый порошок. Показался мукой, только чихать захотелось.

— Поднимаешься по карьерной лестнице, — сказал Дима, — но предупреждаю, с каждой ступенькой падать будет больнее.

Саша молча опустошил рюмку. Гостям не предлагал, если захотят, сами закажут.

— Хорошо, — хлопнул в ладоши Дима, — расскажи ситуацию по лагерям.

— Понатыкали, где можно, — начал Саша, — весь периметр города, рядом с пляжем, чтобы принимать вновь прибывших, далее вдоль основной автомагистрали и самый большой рядом с лесом.

— С местной молодёжью сошлись?

— Пока получается тяжело. Подсадили нескольких ребят на гашиш и кокс, но общих тем для разговоров мало.

— Пусть станут своими в их тусовке. Демонстранты — это, конечно, хорошо, но основная сила в тёмных переулках и подъездах.

Саша кивнул, наполняя рюмку.

— Как дела с помощью пожилым?

— Совсем беда, — не стал утаивать Саша, — мало того, что работящих мало, так ещё и воруют у беспомощных и немощных.

— Обрезать на корню, — прикрикнул Дима и хлопнул по столу. Полусонный Саша вздрогнул, — здесь много старух, которые любят жаловаться и обвинять. Они могут качнуть общественность как влево, так и вправо.

— Они? — скорчил гримасу Саша.

— Болельщики на стадионе слабо влияют на игру, но шума от них много, — подытожил Альберт, — время ещё не наступило.

— Плотнее с прессой, — продолжил Дима, — я хочу, чтобы в каждом выпуске новостей говорили о мигрантах. И только хорошее. Пусть люди привыкнут к подобным новостям, как к прогнозу погоды. Дай денег журналистам, они же бедный народ, не откажутся. Если найдёшь сердобольных, будет ещё лучше.

— Устрой несколько бесплатных концертов, пригласи певцов и музыкантов, — предложил Альберт, — с обязательным условием присутствия мигрантов. Пусть толпа смешается, как тёмный и светлый шоколад.

Саша почесал затылок и согласился.

— Только никаких беспорядков, — пригрозил Дима, — вплоть до отрубания рук и плёток. Если кто-то думает, что убежал от ада, мы его быстро разубедим. Их время придёт. Чуть позже…

Вася вышел с клуба без каких-либо эмоций. Закурив сигарету, он отправился домой пешком. Лимузин лихо унёсся вдаль, оставив после себя неприятный шлейф выхлопных газов. Итак, за спиной два проигрыша подряд и львиная доля активов, скорее всего, будет конфискована. И депутатское место вряд ли светит. Однако фраза, брошенная соперником на прощание, не выходила из головы.

— Неважно, как вы сыграли первую игру, лучше подумайте, как будете играть серию, — сказал он, — и хотя сделанное сегодня определяет завтрашний день, но долгосрочное планирование определяет будущее, — чиркнула спичка и сигара задымилась в его руках, — в этом и прелесть жизни, что она не заканчивается с окончанием отдельно взятой игры.

Дома рука машинально потянулась к бутылке, но Вася вовремя затормозил.

— Грош цена слову, которое даже перед собой не можешь выполнить, — укоризненно буркнул он, глядя в зеркало, — кажешься властелином мира, а на самом деле лишь никчёмная шашка.

Через пару дней раздался звонок знакомого, который радостно заявил, что его утвердили на новой должности. Вася не знал, радоваться или огорчаться. Ну утвердили и утвердили, ничего плохого он пока не сделал, так что поводов для волнения не было.

Перво-наперво, ему пришлось закатить огромную пьянку, на которой были партнёры по распилу бюджета. Сам он, однако, не пил, прекрасно помня о данном себе слове.

Мир верхов не принадлежал стране, расе или народу. Это кочевники новой эпохи с самолётами, пароходами и собственной службой охраны, работающие во власти вахтовым методом. Активы большинства, так же как их семьи, были за пределами разваливаемой ими страны, так как не подобало успешному человеку гадить и жить в одном месте одновременно.

— Что-то вирус чрезмерно лютует, — жаловался один из чиновников, — теперь и не отдохнёшь нормально. Видать, летом в поместье придётся отсиживаться.

— А что, рыбалочка да банька тоже неплохо, — отмахивался другой, — не всё же по курортам ездить.

— Ничего, в следующем году по-любому всё нормализуется, — ратовал первый, поднимая рюмку.

Вася слушал их вскользь, думая об игре. Осталось шесть игр, шесть месяцев по результатам которых песенка его, возможно, будет спета.

Занимался он в думе не то, чтобы законотворчеством, но контролем за расходами. Этому такой процент, тому такой, себе чуть-чуть, а на остатки дорогу в каком-нибудь дальнем селе песком отсыпать, а по документам асфальт провести. Всё равно ни одна старушка до центра не дойдёт, ибо некогда, выживать надо.

А налоги шли в страну исправно. И как же так хитро всё придумали, если издревле деньги просто изымали как дань или оброк, не скрывая этого факта, мол раб и плати, то теперь зафаршировали всё социальными программами, эфемерным стабилизационным фондом и вообще, во благо великой страны. А рабов работниками назвали, чтобы не так обидно звучало. Красота.

Вася слушал разговоры, и видел, что ребята эти живут в другой вселенной, как будто не люди вокруг, а обезьяны, чья цель приносить бананы в казну и жить в лесах тихо, не высовываясь.

Тем временем, вирус разрастался. Смертность в некоторых странах превысила тридцать процентов и все поголовно закрыли границы. Конечно, многие компании оказались на грани банкротства. Особенно пострадал сектор авиаперевозок и туризма. Падали цены на нефть, что больно ударило по бюджету трубозависимой страны. Поступления в казну сократились, что негативно отразилось и на доходах чиновников. Собрали общий совет и стали думать.

— Зачем велосипед изобретать? — выступил Вася, которому вся эта шумиха порядком надоела и отвлекала от предстоящей игры, — раскулачьте бояр, немного дайте народу, остальное заберите себе. Мол, ситуация в стране сложная, нужно подушку готовить. Если начнут возмущаться, спустите с привязи "собак".

— А вдруг не на шутку взбунтуются, — выступил маленький человечек в очках, который перестраховывался по любому поводу.

— Тогда валите всё на царя, садитесь в самолёт и улетайте, — ответил Вася, — чай, не восемнадцатый век, не нужно через полстраны на лошадях скакать. Терять вам всё равно нечего, время собирать остатки со стола и валить с застолья.

Инициатива была встречена неоднозначно. Кто-то жёстко сопротивлялся, называя Васю сумасшедшим, кто-то говорил, что нельзя срываться с насиженного места… Однако многие позитивно восприняли предложение.

Через неделю, заблаговременно выведя активы в серую зону, объявили прогрессивную шкалу налогов на сбережения. Народу понравилось. Наконец-то раскулачили ненавистных олигархов.

Между тем подошёл конец месяца и Васе вручили очередную визитку.

— Н-3, — пробормотал он задумчиво.

Края приглашения отливали на свету белым золотом. Васе почему-то вспомнился позолоченный гроб одного из поп-певцов. Наверняка разграбили склеп после погребения. Интересно, насколько тщательно скрывали похороны египетских фараонов и тому подобных императоров. Похлеще любой нынешней спецоперации.

— К успеху идёте, — улыбнулся падре, когда шашки были расставлены, — вы очень резво взяли вверх, не боитесь упасть?

— В чём подстава? — спросил Вася, осторожно начиная игру с фланга, — я проигрываю, а дела идут хорошо.

— Может, это и есть тот самый уровень, где независимо от совершаемых действий, всё равно остаёшься в плюсе.

— Сарказма вам не занимать, — усмехнулся Вася, — однако проигрывать вы однозначно не советуете.

— Проигрыш даёт пищу для размышлений, выигрыш — эйфорию, — сказал соперник, — и если не впадать в самобичевание и забвение, то можно открыть для себя много нового.

— Интересно, вы знаете про меня всё, я про вас — ничего, — Вася прикусил нижнюю губу, так что кровь выступила. Он пропустил хороший ход.

— Разве это знание поможет обыграть меня? — улыбнулся Альберт, — всё что нужно для победы вы знаете, другое дело правильно ли выбрали стратегию. Каким бы богатым ни был человек, он не может купить себе бессмертие.

— А вы?

— Ответ на него вы узнаете в конце игры, — падре посмотрел на лампу, будто в ней была сокрыта тайна мироздания, — вы вряд ли продлите себе жизнь, а вот укоротить её другим вполне способны. И когда придёт время расплачиваться, не пеняйте на систему, судьбу или меня.

— Взмах мотылька в одной части мира вызывает цунами в другой, — осторожно заметил Вася.

— Я вас умоляю, не упрощайте, — улыбнулся Альберт, — вы же игрок и хорошо понимаете, где есть ваша вина, а где нет. Для таких, как вы, законы не писаны и весь расчёт на самосознание. Ну и о нём не стоит забывать, — соперник поднял палец вверх, ставя точку в игре.

Очередной проигрыш не удивил Васю. Соперник был на другом уровне и обыграть его казалось делом практически невыполнимым.

Али оказался хорошим оратором. Люди тянулись к нему, как к ребёнку. Он рассказывал про любовь, терпимость и помощь ближнему. Ему нравилась миссионерская роль, вокруг блаженные и скорбящие улыбки, негатив почти отсутствует. Воспоминания страшных дней постепенно уходили и душа Али успокоилась.

Принял его в городе невысокий сгорбленный старик, седой и наполовину глухой. Он привёл Али в местную мечеть, познакомил с прихожанами и выделил комнату в общежитии. Окна небольшого помещения выходили на узкую улочку, в которой по ночам творились разные бесчинства. Али так и не привык к кровати и постелил матрас на полу. Ел он мало и скромно. По увеселительным заведениям не ходил.

— Я смотрю, ты освоился, — сказал Дима, сидя на скамейке в парке.

Али шёл по парку на службу, и несколько удивился, увидев Диму и Альберта. Они были в дорогих синих костюмах, кардиганах и галстуках. У каждого карманные часы и трости.

— Освоился, — согласился Али, — мне нравится работа.

— Как думаешь, что объединяет людей? — продолжил Дима, глядя на часы, — тонкая верёвочка, за которую можно и нужно дёргать.

— Любовь к ближнему, — предположил Али.

— Ненависть друг к другу, — рассмеялся Дима, — думаешь, они негров и евреев ненавидят?

Али замялся.

— Все не переносят всех. Сосед соседа, коллега коллегу, и, особенно, подруга подругу.

— Говорят, мужская логика объединяет мужчин, женская разъединяет женщин, — добавил Альберт, — все твои проповеди сгорят, когда женщинам не будет хватать хлеба и питья. Они заставят мужей гнать пришельцев с земли, они погонят их на войну, чтобы защищать дома, потому что женщины — хранительницы очага.

— Не забывай истинную причину нахождения здесь, — напомнил Дима, — ждём тебя на набережной в полночь.

Весь день насмарку. Али покинул парк в подавленном настроении. Вроде солнце вышло из-за туч, вроде ветер подул попутный, а старая жизнь не отпускала.

День прошёл в муках и сомнениях. Он почти не ел и всё время размышлял. Зачем ему на набережную, разве нет других? Вон сколько по улицам гуляет. Но делать нечего и вечером Али накинул плащ и вышел из дома.

Давно стемнело и огни города освещали многочисленные парки. Был выходной и Али вглядывался в безмятежные пьяные лица. Они смеялись, громко разговаривали и пили. Безмятежная беззаботная жизнь.

Только два лица ему не понравились. Дима был в серой короткой куртке, джинсах и белых кроссовках. Альберт в синей вязаной кофте и армейских штанах. На ногах шлёпанцы.

— Знаешь, что скоро будет? — посмотрел в небо Дима.

Али пожал плечами.

— Скоро будет дождь, — сказал Дима и рассмеялся, — смотри, какие тучи.

Али посмотрел на чёрный занавес и согласился.

— Вы не по погоде одеты, — осторожно заметил Али, указывая на шлёпанцы.

— Может быть, — кивнул Альберт, — но это меньшая из бед.

Дима выбросил окурок и тут же достал новую сигарету.

— Скажи, Али, почему они смеются и радуются, когда полмира воюет и лежит в руинах? — спросил Дима, — почему один народ ценится выше другого, и при этом ими же насаждается толерантность и равноправие?

— Они заблудшие, мы это исправим, — ответил Али.

Дима рассмеялся.

— Рождается ребёнок в Африке, рождается ребёнок в Европе, рождается ребёнок в Азии, — сказал Альберт, — один из них уже на финише борьбы за выживание, а двум другим, возможно, до этого финиша и не добраться. И ты говоришь, они заблудшие.

— Место рождения не выбирают, — вздохнул Али, — но путь, по которому мы идём…

— Путь, по которому вы идёте тоже не вы выбираете, — прервал Дима, которому надоел пустой разговор, — пойдём с нами, кое-что увидишь.

Они вышли из парка и пошли по тёмным узким улочкам. Начался ливень и вскоре шлепанцы Альберта оказались в воде.

— Не по погоде одет, — согласился он, — надеялся, что дождя не будет.

Впереди улица круто поворачивала направо и вниз. Дима снова закурил, будто не мог дышать свежим воздухом. Дальше он пригнулся и рысью побежал к мусорке на повороте. Махнул рукой ребятам и те быстро присоединились к нему.

За поворотом трое негров насиловали белую девочку. Она была пьяна и ничего не соображала. Нечленораздельные крики глушил ливень и негры смеялись над её беспомощностью.

— Смотри, Али, вот их звериная натура, — указал Дима, — одни готовы отдаваться, другие готовы принимать. Овцы не победят волков, если сами не станут волками. Твоя задача собрать силу, которая не будет тестом, но и не будет горелой горбушкой. Твёрдый чёрствый хлеб.

— Этой девочке никто завтра не поможет и она, сглотнув обиду, снова пойдёт на работу, снова напьётся и с ней снова произойдёт то же самое, — пробормотал Альберт, — если хватит сил, после второго раза одумается, потому что государство от неё отвернётся. Но, я уверен, сил у неё не хватит.

— Жажда быть жертвой это почти зависимость, — подытожил Дима.

— Давайте поможем ей, — не выдержал Али.

— Лучше помоги себе, — осадил Дима, — мы с тобой не пойдём, а эти трое разнесут тебя в щепки.

Али скривил гримасу и сжал кулаки. Что за несправедливость.

— Не пали из пушки по воробьям, — предупредил Альберт, — есть более важные дела…

— Разве не за каждую душу мы призваны бороться? — расплакался Али.

— Вот и борись, — ответил Дима, — но там, где можешь… По миру гуляет вирус и скоро всех загонят в дома до лучших времён.

Юля родила девочку. Радовались безмерно. Мама и Андрей принесли цветы и фрукты. Дома развесили самодельные поздравления из бумаги, купили шарики и кое-как накрыли стол.

— Сегодня мы видимся в последний раз, — сказал Дима, наполняя бокалы вином, — у нас достаточно материала и мы готовы выпустить полноценный фильм. Ваша борьба не останется незамеченной для всего мира.

— Что давало вам силы каждый год приезжать к нам? — спросила Юля, — ведь мы могли там так и остаться, могли сгинуть.

— А многие до сих пор там, а кого-то уже нет, — сказал Альберт, — но вы сами говорили, что один из сотни вырывается. И это произошло не благодаря чьей-то воле, но из-за вашего трудолюбия, напористости и несгибаемости.

Лена заплакала. От искреннего счастья.

Двое вышли из подъезда. Один закурил, другой посмотрел в небо.

— Снова на поляну? — спросил Альберт.

— Снова, — согласился Дима.

Люди вокруг ложились спать, проклиная утро, из-за которого они рано встанут и идут на работу. Двое шли в лес, не оглядываясь.

Поляна засветилась, когда полбутылки коньяка было выпито, Альберт почувствовал лёгкую сонливость.

— Странное место, — сказал он, — здесь мы как будто даже немного люди.

— Ага, — согласился Дима, — места перехода исцеляют, делают человечнее.

— Места перехода, — покачал головой Альберт, — скорее, места презрения.

Поляна покраснела и красный дух, похожий на предрассветную дымку, возник посередине. Он был похож на дряхлого старика, однако глаза его сверкали ярче пламени.

— Хорошо живётся вашей подопечной? — спросил он басом.

— Неплохо, — сказал Дима, делая большой глоток коньяка.

— Её не тронут, но вы знаете правила, — продолжал старик.

Оба кивнули.

— Через пять поколений её потомки снова окажутся на свалке, — подытожил старик, — вы смотрители, и спасать заблудшие души не ваша прерогатива.

Снова оба кивнули.

— За вами должок и ещё одной промашки я не допущу.

Он посмотрел каждому в глаза и глаза каждого засветились.

— Он требует более активных действий. Фаза очистки наступит в ближайшее время. Два вулкана активизированы, тихоокеанский разлом начал движение. Устройте хаос на земле и чтобы никакой взаимопомощи.

В следующий миг туман рассеялся и трава снова стала зелёной.

— Я вот не понимаю, — развёл руками Дима, — итак уже половину населения заставили воевать, неужели этого недостаточно.

— Выживут сильнейшие, — ответил Альберт, — те, кто живут в невыносимых условиях холода и голода. Но им придётся побороться с пришельцами разных мест, чтобы отстоять своё право на территорию, о которой ранее никто и знать то не хотел.

— Я не за святош, которые помогают убийцам и насильникам, — не унимался Дима, — но что плохого помочь хорошему человеку.

— Ты же знаешь, что дело не в человеке, — осушил бутылку Альберт, — всё древо, все предки и потомки должны стремиться к эволюции. Если потомки короля будут рабами, то грош цена такому королю.

— Так значит, борьба как смысл существования? — спросил Дима.

Альберт кивнул. Хотя какой смысл бега, если нет возможности отдохнуть. Они встали и пошли прочь с поляны.

Николя всполоснул окровавленные руки и посмотрел в зеркало. Взгляд убийцы отпугнул его. Ты хочешь иметь лучшее, хочешь иметь всегда. Какое же приятное чувство забирать жизни других. Сначала ты ломаешься, взвешиваешь все за и против и, наконец, решаешься. И вот уже глаза жертвы перед тобой. Ты борешься с ней за право жить и ещё непонятно, кто победит. Но силы не равны и глаза перед тобой наполняются страхом, болью и слезами. В глубине души просыпается нечто, под названием жалость. Она умоляет тебя пощадить и это последний шанс жертвы. Но ты сильный и давишь жалость вместе с жертвой. И вот перед тобой отнятая душа. Она уже не спасётся и не выживет. Последним взмахом ты добиваешь её и выдыхаешь, как победитель. И тут происходит перевоплощение. Накатывает чувство спокойствия и удовлетворения. Чувство всевластия и божественности. За миг ты отобрал то, что росло много лет, то, что смеялось, плакало и просыпалось каждый день. Теперь ты властелин её души и ты её повелитель. И это чувство ничем не заменить, это наркотик борьбы за выживание. Никакая толерантность, никакие деньги не заменят этого чувства.

Николя вышел из туалета и посмотрел окно. Расплавленная капля для кого-то сегодня станет последней картиной жизни. Стоило ли плыть через полмира, чтобы встретить смерть. Всегда кажется, что в соседнем лесу и ягоды вкуснее и солнце ярче. Иллюзорность счастливой жизни «за бугром». Он достал банку пива и залпом опустошил. Вкус победы щекотал нёбо.

Вечером он пришёл на набережную. Вода шепталась с ветром, парочки целовались, группы пили пиво. Двое появились на брусчатке в кепках, жакетах и штиблетах, будто в гольф только что играли.

— Люблю такие вечера, — сказал Дима, приветствуя Николя.

— Когда всё идёт по плану, — пожал протянутую руку Альберт.

— Хорошая работа, — похвалил Дима, вытаскивая из клетчатого кармана увесистый конверт.

Николя не особо интересовали деньги, он жаждал продолжения банкета.

— Скоро, мой друг, будет митинг, — продолжил Дима, — направь бойцов в толпу, но пусть не провоцируют. Они поймут, когда надо действовать.

— Мне быть там?

— Если не хочешь отсиживаться за спинами, то конечно, — подстегнул Альберт, — фортуна любит смелых и бескомпромиссных.

Николя воссиял от счастья.

— Жду отмашки, — отчеканил он.

— Вольно, солдат, — хлопнул его по плечу Дима, — а сегодня отдыхай.

Николя кивнул и отправился в бар. Рядом прошёл ангел-хранитель и укоризненно посмотрел на ребят.

— А нам то какое дело, — бросил вслед Дима, — не мы приказы отдаём. Курица в пелёнках.

Он закурил. Альберт достал фляжку с коньяком. Пора наведаться к Саше и Васе.

Саша накидал план действий. Он согласовал митинг с властями и готовился к предстоящему дню. В кабинет вошли двое в костюмах и развалились в креслах.

— По рюмочке? — предложил Саша.

Оба согласились и хозяин кабинета достал из нижнего ящика водку.

— Агрессивное пойло, — заметил Дима.

— Это жизнь агрессивная, — парировал Саша, — а водка так, для успокоения.

— Сколько будет народу? — спросил Альберт.

— Хватит для революции, — улыбнулся Саша, — лоботрясов в городе достаточно, готовых за копейку собственную мать охаять.

— Это хорошо, — взбодрился Дима.

— Вы нарочно заставили собрать народ с двух сторон? — спросил Саша после очередной рюмки, — хотите потасовку устроить? Не получится. Всю милицию города стянут для охраны.

— Не беспокойся, это наши проблемы, — пробормотал Альберт, — надо, чтобы митинг освещало максимальное число журналистов, в особенности его эмигрантскую сторону.

— Ни одна из сторон от потасовки не выиграет, — усомнился Саша.

— Не волнуйся, после митинга мы с тобой развеемся, — сказал Дима, — мы должны от всего получать удовольствие, иначе жизнь бессмысленна.

— Самопожертвование — удел глупцов, — согласился Альберт, — если это не приносит жертвеннику удовлетворения.

— Учти, начало ровно в десять, — предупредил Дима, — и чтобы никаких собраний до этого времени. Власть боится стройных рядов, боится отточенных действий. Ей хаос подавай, да чтобы дубинками помахать.

— Всё будет по плану, — заверил Саша, — в лучшем виде.

Вася смотрел на хмурое небо из окна кабинета. Как его угораздило ввязаться в эту авантюру. Богат, знаменит, властью наделён, но всё равно не свободен.

— А как ты думал, — раздался голос Димы.

Вася обернулся. Он сидел в кресле, безмятежный и надменный. Пенсне на его груди слегка съехало на бок, трость валялась на полу.

— А есть кто-то над вами?

— Конечно.

— Где же верхушка?

— А мне почём знать, — Дима достал сигару, — скоро митинг будет. Помоги им, чем можешь. Влияние у тебя большое.

— Да пожалуйста, — усмехнулся Вася, — мне до ваших игр нет дела.

На улице Диму ждал Альберт. Они умели общаться без слов и размышления превращались в монолог.

Завтра каждый из них будет знаменитым или не иметь ничего. Завтра каждый из них достигнет вершины или сгниёт у подножия. Кто готов проголосовать за любой результат. Кто готов поклясться в достижении цели или в том, что они утонут в грязи? Сегодня короли, завтра рабы, сегодня кровь, завтра вода… Они всю жизнь стремятся быть кем-то, но остаются никем. И кто они в жизни, короли или пешки? В чём смысл игры, если в итоге все оказываются в одной коробке. Повторение? Если жизнь циклична, то что плохого в повторении? Или чьё-то мнение является приоритетом? Если горбун скажет шлюхе, что она с ним переспит, и получит отказ, то получит ли отказ он от шлюхи, если станет чиновником? А президентом? Так имеет ли вес мнение шлюхи в таком случае? Просто сорняк, который можно нагнуть и использовать. А если сорняк заартачится, то припугнуть и поиметь ещё раз. Не это ли путь рабынь, забираемых шейхами и тиранами. Он убьёт меня, если я не повинуюсь… Он в любом случае тебя убьёт. Только в данном случае медленно, получая удовольствие. А ты терпишь, потому что не шлюха, а потому что безвольная. И так каждый день, каждый час…

Не нужно говорить, каким нужно быть сильным. Важнее знать, что быть слабым это не слабость. Это недомогание, против которого нужно и можно бороться. И каждый способен, если не поленится. Что толку быть слабым и просить помощи? Пожалеют, если ты слаб. Пожалеют, если ты проиграешь. Пожалеют, если ты красавица и тебя поимеют. И даже поймут, если ты красавец и залетишь. Но что делать, если ты красавец и добьёшься успеха. Кто будет за тебя, и кто подаст руку свыше. Многие ли, кто сильнее тебя? Не плюют ли они на тех, кто ниже? Плюют и правильно делают. Без толку жалеть слабых, без толку утешать безутешных. Кто сможет, поднимется, у кого нет крыльев, не взлетит. Война во имя и война против не имеют значения, если результат не изменит будущего. Это как ставки под пиво. Зачем работать на работе, которая не приведёт к успеху. А все работают и платят проценты банку, который обдирает народ. Что это за национальное государство, которое поддерживает национальный банк, который против народа. Почему глупый народ выходит против конкретного президента, против конкретного государства, но никогда против национального банка или национального предприятия, которое доит народ. Мозгов не хватает? Или пропаганда хорошая. Всегда изгоняют тренера команды за плохой результат… Одного, второго, третьего… Почему никогда не изгоняют команду? Почему народ меняёт президентов, но не может сменить менеджеров топ компаний и нац. банков… Потому что это неподконтрольные народу сферы, которые качают народное достояние? А смысл тогда менять президента, если компании частные. Смысл менять президента, если банки частные. Люди вообще задумываются над этим, выходя на митинги? Или они думают, что президент, ими избранный, что-то поменяет. Неужто большой бизнес доверит выбор президента такой рулетке, как народные выборы? Вопрос с риторическим ответом, который многие люди разных сфер общества захотят оспорить. Спорьте, пока не охрипните, результат один. Вы не владеете своей жизнью, пока не будете надеяться на себя. Не на государство, не на пенсию или связи. Только на свой ум, смекалку, хитрость, изворотливость и упорство. Единственный рецепт успеха… Иначе матрица бытия.

— Ну а что такого, люди умирают, — развёл руками Дворянинов, тот, что порекомендовал Васю на место Смольникова, — мы то тут при чём?

Вася горестно плюхнулся в кожаное кресло кабинета и осушил бокал воды.

— Не искать оправданий, — прозвучали в голове слова падре, — отвечать за слова и действия.

А случилось следующее. На остатки средств, которые в скудном количестве ушли за пределы столицы, построили дорогу в труднодоступную деревню. Ну как построили, отсыпали песком, а сверху насыпали гравием для товарного вида. На этом работы завершились. И так повелось, что на этой дороге сначала легковушка с семьёй на повороте в кювет ушла и все погибли, а затем и автобус с детьми сошёл в овраг с подмытой стороны. Прозвали дорогу "трассой смерти", как водится в фольклоре. Последней каплей было то, что дорогу над ручьём размыло во время половодья и её долго не ремонтировали в связи с отсутствием средств. Продукты завозили по длинному объездному полевому пути. А тут, как назло, установилась сухая погода и пожар начисто спалил полдеревни. Вместе с частью её жителей. А пожарные и скорая долго ехали, так как только объезд остался. Тогда новости до столицы и дошли, только потому, что кто-то из журналистов смелость проявил. А то местное начальство шибко не любит дураками перед страной выставляться. А просить деньги на дорогу смелости не хватает, будто их специально выращивают в питомниках и садят на руководящие места, чтобы с людьми построже, а с вышестоящими попокладистее. Чтоб проблем меньше было. Вертикаль власти в полной красе.

— Деньги выделить и отремонтировать так, чтобы танк проехал и следа не оставил, — пробормотал Вася, вставая с кресла.

— Василич, ну ты чего, — запротестовал Дворянинов.

— Живо, — прошипел Вася, — иначе съедят и до самолёта доехать не успеешь. Мешочек то, небось, большой подготовил для деньжат олигархических.

Дворянинов, тяжело дыша и перебирая пальцами, вышел из кабинета. Как бы он не хотел, прав был Василич, чертовски прав.

— Надо бы президента царём объявить, — думал Вася, сидя в одиночестве, — а то вирусы всякие бродят, мигранты снуют, великое перенаселение народов, падение Вавилонской башни в виде капитализма… Ещё и Апокалипсис по Библии не за горами. Ситуацию надо максимально стабилизировать, да и своё положение обезопасить. А так если подумать, то бежать то уже и некуда. Старушку Европу варвары вот-вот захватят, а тех, кто останется вирус добьёт. А Сибирь то вон она, большая, необъятная, развивай не хочу. Так может туда бежать крепость строить, — Вася усмехнулся собственным мыслям, — да только кто его всерьёз воспримет? Вассалы и ставленники запада? Которые без наставления даже в туалет сходить не могут. Колониальная элита тем и хороша, что не видит колонию своим домом. А царь никуда не денется. Он будет лакмусовой бумажкой правления, а если надо и сакральной жертвой… А там и Вася со своим активом, быть может, схоронится.

Итак, план был разработан. Нужно было как-то поменять конституцию. Внешние угрозы, мигранты, всё подходило, нужно было добавить несколько смягчающих посланий для населения и всё было бы как по маслу.

Вася перебирал варианты. Может, устроить митинг в пользу власти, выиграть международный конкурс в какой-нибудь поп-безделушке или футбольный чемпионат мира. Народ всегда голосует как надо в моменты радости и скорби.

Между тем приглашение не заставило себя ждать. Вторая игра на уровне Н-3 обещала быть интересной…

— Управление игрой — это искусство, — сказал Альберт, двигая чёрную шашку, — насколько вы хороши в столь нелёгком деле?

— А зачем усложнять, — ответил пространно Вася, — держи голодную собаку на привязи и в холоде. Чтобы была рада любой кости и тёплому взгляду. И рвала бы любого за тебя. А что делает запад. Выращивает нежизнеспособных недоособей в тепличных условиях, которые и за окорок не вступятся за руку, дающую еду, потому как привыкли к корейке и шницелю. Они и во время войны будут говорить о человеколюбии, даже когда вражеские штыки будут протыкать их сердца. Такое население нежизнеспособно и бесперспективно.

— Я согласен, необходимость в потребностях безальтернативна, — согласился Альберт, — в муках и страданиях душа человеческая приходит к очищению, — он сделал очередной ход, который поверг Васю в уныние, — но не человеку решать, какие испытания лягут на плечи народа на пути к светлой жизни. И тем более не группе подонков, которые хотят на этом наживиться.

— Вы вещаете с точки зрения небожителя, — парировал Вася, — люди вещают с точки зрения обывателя. И для тех, и для других мы выглядим крайне нелицеприятно, — он сделал ход и остался им вполне доволен, — мы как масло, тонким слоем натёрты между икоркой и чёрствой горбушкой хлеба. И мы первые в зоне риска при бунтах или сменах правительств.

— Ваш "плач Ярославны" неуместен, — возразил падре, — чай, не в окопах сидите с последним патроном.

— Всего лишь реализуем возможности, — партия была крайне ровной и Вася впервые почувствовал вкус борьбы, — не было бы нас, появились бы другие.

— Но за столом сидите именно вы.

— Вы считаете нас ворами?

— Извольте, — рассмеялся Альберт, — как вы сами сказали, вы тонкая прослойка. Этакий выродок ублюдочного капитализма, не желающий жить среди черни народа, вами же обираемого, и не принимаемый в элиту, вас породившую. Вот и болтаетесь между небом и морем на волнах судьбоносного ветра.

Падре молча сделал несколько хороших ходов и партия была закончена.

— Только не забывайте друг мой, что любая смерть, любой проступок ляжет именно на ваши плечи и ни на чьи другие. И советую вам подтянуть игру, а то серия становится скучной…

Он быстро растворился в полумраке, оставив Васю один на один с шашками.

— Н-2, подумал Вася, — крайне неудачная серия.

На следующий день он справился о дороге в злосчастную деревню. Сказали, что всё сделали в лучшем виде. Немного посидев в кабинете в одиночестве, он вызвал такси и купил билет на поезд до незнакомой области. В кругу заволновались, куда же отправился её казначей. Оделся он просто, длинный плащ, джинсы, водолазка с длинной шеей и потёртые ботинки, оставшиеся со времён работы инженером. Поезд мерно бежал по рельсам, навевая сон. За окном пролетала полуразрушенная действительность, покосившиеся крыши, накренившиеся заборы и заросшие поля. На одной из станций Вася вышел покурить. Только дорогие сигары выдавали его статус, хотя кто в деревне знал о сигарах. Его удивила посадка невысоких сосенок прямо в разрушенных огородах.

— Потом скажут, специально засеяли, — горько подумал он, — а на самом деле просто в старые борозды ветром занесло.

Прокатившись несколько дальше, он попал в нефтяной край. Как же карикатурно выглядели качалки, стоящие прямо в огородах полуразрушенных деревень.

— Фейковые богачи, — продолжал размышлять Вася, — под ногами скопления богатства, а нищенствуют и побираются. Зато в столице, в этом скоплении капитала, один воздух стоит в десятки раз дороже жизней этих бедолаг. Где справедливость, где устойчивость и будущее страны. С первыми снарядами он, конечно, улетит, а что станет с миллионами ни в чём не повинных. И неужели их вина только в том, что не смогли в своё время своровать миллиарды. А может не захотели по этическим соображениям. Но отвечать перед градом пуль, перед тяжестью налогов и перед неуёмной алчностью других должны именно они. Ибо каждый рубль миллионера выточен из плоти и крови обычных работяг. Но опять же, что толку в понимании, если ничего не делать. И как быть, если за любое такое действие вздёрнут на виселице свои же. Ещё и Альберт со своими наставлениями.

Поезд лихо нёс его вглубь проблем и умиротворения, расплёскивая при этом кружку горячего чая. Нашто, не европейские рельсы и поезда, а реальность, построенная на остатках сворованного народного капитала. И ведь не бунтуют, терпят до последнего. Толи действительно такие терпеливые и верующие, толи просто дураки. И тут уж становится понятно, почему всенародный бунт бессмысленный и беспощадный, потому как после десятков лет унижений и обдирательства эти человеческие призраки сделают всё ради покарания вышестоящих. Пусть не во благо себе, но ради сакральной мести. И обязательно кого-нибудь распнут или вздёрнут. А дальше придут новые воры с пустыми карманами и всё заново, как по часам. И ведь каждый из этих воров будет недоволен положением, ибо своровавший миллион будет уверен, что мог своровать миллиард, миллиардер уверует, что недополучил ещё больше, а простые депутаты будут роптать, что не заняли министерские должности. Вася рассмеялся. Страна алчности и разврата, стоящая на фундаменте безропотной разрухи. И тут главное очернить запад, не дать народу увидеть, как там живут, и как радуются жизни. Он же толерантный ко всему, кроме славянских ценностей, враждебный духу и вообще, прогнивший до самых семейных ценностей. А наш народ пусть и живёт в нищете и разрухе, зато свят и защищён божественным провидением. Так что те, кто живут за пределами столицы и крупных городов, крепитесь и воздастся вам за ваше терпение. Вася снова вышел на станции и достал сигару. А тяжёлое бремя земной жизни, со всеми её пороками и развратами оставьте верхам, они возьмут грех на душу и за себя, и за народ.

Вася огляделся вокруг и загрустил. Он помнил, как "за бугром" люди чуть ли не обнимаются с незнакомыми, радуются и смеются, а тут все похожи на призраков со стеклянными взглядами и каменными лицами. Оживают они только при виде знакомых, и то не всегда.

А как иначе, продолжал размышлять Вася, когда поезд вновь тронулся, если культовыми книгами являются "Идиот", "Преступление и наказание", "Униженные и оскорблённые"… И никаких тебе "Капиталов", Бетменов и Суперменов. Один Мересьев был, да и тот не особо вытянул.

Подошла нужная станция и Вася сошёл с поезда. Свежий утренний воздух бодрил лучше любого кофе и Вася направился к ближайшему автовокзалу. Он специально не сел в транспорт и не вызвал такси, так как хотел окинуть взглядом окрестности. Вокруг лежал типичный среднестатистический серый город. Расплющенный, будто пицца, с большими высотками, окружёнными вокруг частным сектором, раскинувшимся на всём свободном пространстве, в оврагах, на кучах мусора и в долинах ручьев.

— Скоро их вытеснят многоэтажки, — бормотал Вася, оглядываясь по сторонам, — плевать на строительные нормы, правила и технику безопасности. Главное, занести необходимую сумму куда надо. А там пробьётся любое разрешение. Страна большая, до столицы точно не дойдёт, тем более до президента. Как не доходят и выделяемые суммы в обратном направлении.

Он шёл по серым угрюмым улицам, перепрыгивая через выбоины и обходя чересчур широкие трещины, возникшие будто после землетрясения. Обшарпанную штукатурку домов разукрасили светящиеся надписи магазинов салонов, половина из которых были на иностранном.

— Как странно, в холодильнике полно специй и почти нет еды, — вспомнились Васе слова из одной книги. Он глянул на дорогу и перефразировал, — как странно, столько машин и почти нет дорог… Метафизика пространства, однако.

Наконец, он дошёл до автовокзала и купил билет до нужной деревушки.

Несколько часов Вася просидел на скамейке, наблюдая за беспорядочным антимуравьиным движением. Хаос жизни, неподконтрольный ни богу, ни чёрту.

Подъехал старенький пазик, за рулём которого сидел такой же старенький водила. Сели несколько пассажиров, и без лишних промедлений автобус двинулся в путь. Ехать предстояло около трёх часов. За окнами совсем стало грустно. Домики походили на стареньких партизанов, скрывающихся в зарослях со времён второй мировой. Люди выходили на остановках и направлялись непонятно куда, непонятно зачем. В конце концов, в автобусе Вася остался один.

Автобус затрясло. Вася выглянул из окна и увидел под колёсами гравийку. Она скатывалась по песку в близлежащую канаву, и колея всё глубже уходила в землю. Наконец, автобус остановился, и Вася сошёл на "трассу смерти". Змейкой убегала она в сторону лесов и болот, продавленная, неровная, будто горная цепь. Вася осмотрел окраину деревушки. Довольно большая, с несколькими красивыми домиками.

— Когда обратный рейс, — спросил он у водилы.

— Через полчаса, — ответил тот, доставая сигарету.

Вася кивнул и бесцельно побрёл по улице. В деревне оказался даже свой райцентр. Небольшое деревянное здание, недавно покрашенное в зелёный цвет. Напротив стоял одноэтажный кирпичный магазин, где Вася купил газировку и пару пирожков с мясом.

— А тут спокойно, — думал он, облокачиваясь на покосившийся забор, — и тихо.

За всё время он встретил трёх старушек, старика, да свору ребятишек. Родители, видимо, отправляли детей к бабушкам, а сами строили карьеры в близлежащем городе. Хотя какая тут, к чёрту, карьера. Вася тяжело вздохнул и поплёлся обратно. Дорогу не отремонтировали, деньги своровали. А вирусу всё равно, он и без дорог сюда доберётся. Надо было бы спросить с кого-нибудь за средства, да только спрашивать не с кого. Все повязаны…

— Мы бежали от войны, зачем нести её отголоски сюда? — воздел руки к небу Али.

Он стоял в мечети на коленях и плакал.

— Потому что любое слабое общество должно пасть, — ответил Дима, стоя у стены, — а уничтожение невозможно без крови и насилия.

— Ты хочешь мира — он придёт, — добавил Альберт, отталкиваясь от противоположной стенки, — только придётся очистить мир от глупости и суеверия. Ты жалеешь людей, но они тебя не жалели.

Солнце заходило за горизонт, оставляя Али на растерзание ночи и двум палачам. Он заплакал. Он потерялся и не знал, что делать. Страх затягивал его в воронку отчаяния. Снова в нём проснулись воспоминания. Безысходность и безвыходность.

— Всё хорошо, — успокоил Дима, касаясь плеча, — ты всю жизнь был жертвой, настало время стать хищником.

— Перерождение тяжёлое, но необходимое, — согласился Альберт, — представь себя гусеницей, которая превращается в бабочку. Все через это проходят… Ты тоже справишься…

— Не мы указали на тебя, — продолжил Дима, слегка сжимая плечо страдальца, — сам Всевышний ниспослал тебя нам. Даже в мыслях не думай его подвести. Любая система состоит из кирпичиков и горе тому, кто полагает, что потеря хотя бы одного из них несущественна. Всем хочется жить в светлом будущем, но кому-то придётся его строить.

— Уверуй и откинь предрассудки, — сказал Альберт, — тогда ты станешь в тысячу раз сильнее. Каждый раз, когда сомнения будут закрадываться в душу, знай, что рукой твоей правит Всевышний, а значит всё ты делаешь, правильно.

Солнце спряталось за горизонт и в мечети загорелись лампы. Али успокоился и вытер слёзы. Насколько фанатичны были его друзья, насколько правильные вещи они говорили и насколько стальными были. Как он, слабый и беспомощный, мог достичь их уровня. Последняя мысль пробудила в Али стыд и он покраснел.

— Слабость не есть порок, — улыбнулся Дима, — в определённые моменты она нужна, чтобы выпустить пар. Но играя с огнём, можешь обжечься. Помни, привязываясь к кому-то, будь готов стать для него карой, если он оступится от законов.

Али поднялся и поочерёдно обнял друзей. Интересно, а они когда-нибудь проявляли слабость. Или всё-таки есть люди-машины? Он взял книги и отправился домой.

— В предстоящей войне не будет победителей, — пробормотал Альберт, — только побеждённые.

— Ни на кого не ставлю, исход действительно непредсказуем, — согласился Дима, — вера и злость, любовь и предательство… Истории, похожие на фильмы.

— Некоторое время он будет спать крепче ребёнка, и жизнь покажется ему понятной и предсказуемой.

— А когда он будет падать, рядом будем мы…

Они переглянулись и улыбнулись. До поры, до времени…

— Как гласит восточная мудрость, бриллиант, упавший в грязь, остаётся бриллиантом, а пыль, возвысившаяся до небес… — Альберт усмехнулся, — да уж. Очередная победа и очередное поражение.

— Я бы и рад проиграть, но где достойные соперники, — пожал плечами Дима, — после общения с нами священники совращают малолетних, вожди жертвуют народами, а матери убивают детей. Заметь, сами мы ничего подобного не делаем.

— У нас прививка от эмоций, забыл? — Альберт улыбнулся, — как бы я не хотел споить тебя или напиться самому, я не смогу, смерть исключена, отсюда отсутствие страха. Жизнь в пластмассовом мире малопривлекательна, но куда деваться.

— Я вспоминаю времена, когда жизнь подходила к концу, когда чувствовался каждый вздох и сердце билось громко и отчётливо, — вздохнул Дима, — а теперь ни дыхания, ни биения… Я думаю, что и сердца то внутри нет.

Дима взял нож и провёл по грудной клетке.

— Когда-нибудь я вспорю себя и окончательно разочаруюсь, — пробормотал он.

— Я думаю там пустота, — пробормотал Альберт, — совсем ничего нет, пустая ёмкость. Стандартный набор роботизированных функций, — он внимательно посмотрел на кусок варёного мяса в тарелке, — мы можем отказаться от еды, но зачем-то едим, можем отказаться от питься, но зачем-то пьём. Даже когда находимся одни.

— Сложно отказаться от привычек, — согласился Дима, — но, в противном случае, совершенно нечем будет заняться, и мы от скуки на стену полезем. Не так уж мы и отличаемся от людей. Многие из них тоже могли бы отказаться от большинства бесполезных привычек. Но чем тогда заниматься, если ты обычный человек.

— Стать необычным, — пережёвывая мясо, ответил Альберт, — всюду культивируется идея усреднения. Следования общезаданной волне. Но если задуматься, то кто создаёт эту волну? Только те, кто выбивается из общей волны. Бесконечные потоки сериалов, музыки, кинофильмов, бумажных программ тоннами вкачиваются в людей с самого рождения, превращая в биомусор. Почему люди, собираясь вместе, пытаются укрыться от других людей в телефонах? Очередная глупая привычка?

— Возможно, им просто нечего сказать, — пожал плечами Дима, — с телефоном не нужно вести диалог. Тогда вопрос, зачем вообще собираться.

— Киберзатворничество не такая уж фантастическая штука, — подытожил Альберт, — в мире с каждым днём всё больше биоматериала и всё меньше людей…

— Это не та система, в которой каждый личность.

— Посмотри вокруг. Муравейник переполнен муравьями. Но это не просто муравьи, а муравьи с эго. Им бы отказаться от эгоцентризма и жить стало куда как проще. Они столько времени тратят на самореализацию, самобичевание, самоорганизацию, что не замечают, как депрессия захватывает их мозг. И вот они уже начинают во всём винить окружающих. Семью, правительство, мировой порядок. Чем глубже депрессия, тем громче ругань. Их внутренний демон питается негативом и растёт, как на дрожжах.

— А кто-то пытался что-то изменить? Не получилось? Значит, недостаточно пытался. А внутри уже сидит демон и глумится, мол, жизнь то не удалась, давай поговорим об этом. Зачем искать чистый ручей, лучше поплещемся в грязи. Утонем в собственном бессилии. А дальше таблетки, алкоголь, петля. Всё по сценарию.

— Ты не задумывался, откуда берутся души, если людей всё больше?

— Не знаю, — Дима достал сигару, — может, мы всего лишь чей-то сон и он сам волен выбирать количество персонажей. И с его лёгкой мысли завтра Земля прекратит существование. Прецеденты были.

Николя вымыл руки и посмотрел в маленькое зеркало над умывальником. За последнее время он окреп и стал мужественнее. Немного бог, но в массе дьявол. Он снова вспомнил убийства. Страх, нерешительность, слабость. Потом действие. Дальше удовлетворение и превосходство. Мышцы расслаблены, в голове эйфория. Лучше любого наркотика. С каждой отнятой жизнью становишься сильнее и безжалостнее, увереннее в себе и своей позиции. Как камень, превращающийся из песчаника в гранит.

Он всполоснул лицо и ухмыльнулся. Он готов к войне и станет её верным солдатом. Борьба очистит его расу от слабых, а сильные изгонят врага с его земли. Народам иногда полезна взбучка, чтобы кровь не загнивала, а ум не развращался. Чтобы ценили жизнь и своё место на планете, и не целовали каждую вошедшею в дом скотину. Чтобы политиков, наконец, за ошибки расстреливали и ссылали в лагеря, а не отделывали строгим выговором и последним предупреждением. Чтобы народ понял что истинная цель, это выживание нации и её доминирование, а не бесцельное существование и медленная гибель. Эпоха рождает героев, это его время и время его народа.

На входе лежала большая чёрная спортивная сумка. Дима наказал ехать в Англию, открывать ячейку. С нуля, как было на родине. Но теперь с опытом будет попроще. Он накинул чёрную куртку, от которой пахло кожей, поверх чёрного спортивного костюма, и закрыл дверь.

Самолёт приземлился быстро, даже поспать не удалось. Толкучка на выходе при получении багажа несколько утомила Николя и он вышел на улицу заспанный и раздражённый. Серые тучи накрыли небо, грозясь с секунды на секунду разразиться дождём. Подъехал чёрный Мерседес, из которого вышли брюнетка и блондинка. Обе стройные и красивые, будто с обложки глянцевого журнала. Следом за Николя на улицу вышел высокий широкоплечий блондин, весь в татуировках, видно, футболист, и, поцеловав обеих девушек в щёки, нырнул в Мерседес. Машина с визгом улетела в центр города. Николя сплюнул и огляделся. Плохая погода, хмурые люди. Не такой он представлял себе одну из финансовых столиц мира. Он сел на деревянную скамейку и закурил. Люди вокруг кружили, как муравьи в поисках пищи, даже не предполагая, что вскоре в их муравейник придёт пожар. К скамейке подошёл Дима. Он был в белых кроссовках, синих классических джинсах и коричневой кожаной куртке. Взгляд скрывался за круглыми солнцезащитными очками, как у кота Базилио.

— Приятно видеть своих людей в городе, — сказал он, протягивая руку.

— Взаимно, — кивнул Николя, пожимая крепкую мозолистую ладонь, — неуютно здесь как-то, да и холодно.

— Что поделать, север, — пожал плечами Дима, — но именно он решает судьбы мира и именно отсюда начнётся наша основная игра.

Дима быстро зашагал к такси и Николя, как верный пёс, устремился за ним.

— Мы сняли тебе небольшую квартирку, — продолжил Дима, когда машина тронулась в город, — в подвале здания бар «Пряный кролик». Под закрытие и позднее там собираются ребята и обсуждают разные политические и социальные проблемы в неформальной, так сказать, обстановке. Бывает, заходят люди с администрации, но зачастую чтобы лишь расслабиться и поспорить. Сходи туда, посмотри, кто чем дышит, может, что-нибудь и высмотришь.

Машина ехала минут пятнадцать, но больше Дима не проронил ни слова. Николя тоже молчал. Он смотрел на новый город и оценивал людей. Этот недоволен, этот пойдёт в бой при первой возможности, а этот не возьмёт в руки оружие даже под угрозой смерти. Этот сопляк, этот щегол, этот ловелас… Не слишком большой выбор. Ну да ладно, пока многого и не надо.

Сухо попрощавшись, Николя поднялся в квартирку. Она располагалась на третьем этаже старой потрёпанной пятиэтажки, в «рабочем» районе города, которые, обычно, не показывают по телевизору. В центре небольшой комнаты, отделённой от кухни тонкой фанерной перегородкой, лежал старый потрёпанный ковёр. В углу стояла одноместная пружинная кровать, а маленький журнальный столик прижимался к подоконнику. Из большого окна в комнату поступало много света, отчего было жарко, как в сауне. На кухне кроме потрёпанной плиты и раковины стояли деревянный стол, пара табуреток, да пожелтевший с годами холодильник. Ванна и туалет были совмещены и ничего примечательного в них не было.

Николя бросил куртку на кровать и налил стакан воды. Отодвинув занавески, он посмотрел в окно. Старые потрёпанные улочки, сохранившие антураж прошлого века, редкое гудение машин и немногочисленные прохожие. Всюду грязь, мусор и едкий послевыходной запах. Много суеты, мало конструктива. Он включил ноутбук. Век интернета стирает границы. Пробежавшись по сайтам и группам, он выяснил, что в стране многие не довольны наплывом чужаков. Были даже те, кто резко высказывался в их адрес в блогах и на страницах соцсетей. Николя потеребил макушку и лёг на кровать. Нужно отдохнуть и выспаться…

Саша сидел в тёмной комнате и смотрел на стену. В полумраке узор обоев сливался, превращаясь в живое покрывало водорослей, плывущих по течению бурной реки. В правой руке он держал бокал вина, в левой дымилась сигарета. Сегодня он не поехал ни домой, ни в клуб. Он не хотел больше никого видеть и никого слышать. Комната в дешёвом отеле располагалась на краю города, где никто не мог его достать. Он выключил телефон и закрыл глаза. Ему вдруг резко всё надоело, будто рубильник выключили. Пьянки, интриги, алкоголь, женщины… И главное, осточертела эта политика. Сколько времени он ей отдал, сколько сил положил. А ей всё равно мало. Интриги изощреннее, грязь чернее. А ненасытная публика всё требует и требует. Им невдомек, что у него в душе, важна лишь оболочка.

Саша улыбнулся. Знакомый врач выписал антидепрессанты и Саша разом проглотил несколько пилюлей. Завтра снова нелюбимое занятие. А затем снова и снова, пока ноги не отвалятся и голова не лопнет. Его назначили депутатом, но радости не было. Чем плоха профессия дворника, если откинуть денежную составляющую? Не надо переживать, мети себе и думай о вечном. Мы сами добровольно вступили в ряды бумажного рабства. И нынче убить за большие деньги привлекательнее, нежели бесплатно отдать почку умирающему. Кто-то летает в облаках, кто-то ползает по земле, кто правит космосом, а кто-то с тараканами справиться не может. Но планка жизни у всех заоблачная. И всегда денежная.

Саша опустошил второй бокал и налил третий. Рабы желаний и чужих жизней. Обложки журналов важнее улыбок родных. Да и какой смысл этого слова «родные». Временные попутчики, не более. Саша и забыл, когда последний раз общался с родителями, когда последний раз по душам с кем-то разговаривал. Вокруг только коллеги пустышки, да клубные шлюхи. Хоть собаку не заводи ради искренних чувств.

Некий спонсор прислал кучу денег на организацию выступлений. По-любому замешанный эти двое. В записке спонсор обещал оружие и международную поддержку. Есть ли места, где его покровители не имели власти. Вот бы свалить туда и забыться к чёртовой матери.

Саша напился и грустные мысли стали отступать. Полёт мыслей щекотал нервы, но маленькие радости жизни всегда приятны. Чтоб девушки не слишком умные, но обязательно красивые. Система образования этому способствует. Слава богу, смазливое личико и привлекательное тело не зависит от умственных способностей. Иначе уродин значительно прибавилось бы. Саша рассмеялся. Теперь ему стало действительно хорошо…

"Шашечный клуб. Пушкинская, 250. Воскресенье, 23:00. Н-2".

— Ещё не приговор, но уже близко, — думал Вася, теребя приглашение.

Человек в чёрном снился по ночам. Шла последняя партия и Вася всегда проигрывал. После этого человек в чёрном вставал, гасли лампы и стол погружался во тьму. Вася просыпался в холодном поту с учащённым пульсом.

— Как же его обыграть, — думал он вечерами.

В субботу он перенервничал и взял в руки телефон.

— К чёрту, — подумал гроссмейстер, слушая гудки, — разберусь с дорогой, а то, не дай боже, ещё что-нибудь случится.

Он поднял на ноги всех, кого мог поднять. Не стесняясь в выражениях, давя всем авторитетом он наказал приступать к работам немедленно. К вечеру КамАЗы с щебнем, цементом и песком вышли на смену. Когда время было далеко за двенадцать, Вася упал кресло в бессилии. Теперь он сделал всё, что было в его силах и мог спокойно подумать об игре. Проснувшись за пару часов до игры, Вася сходил в душ и достал из шкафа новенький костюм. Он взял в привычку на каждую новую цифру надевать новые костюмы. Что ж, остался один нетронутый пакет.

Он вышел на улицу и осмотрелся. Десятки огоньков в окнах проживали очередной бесполезный вечер, готовясь к очередной рабочей неделе, коих было бесконечное множество.

— И только я иду играть в шашки с чёртом, — усмехнулся Вася.

Было холодно и он сел в лимузин. Простыть по дороге ему вовсе не хотелось.

— Вас ещё не посвятили в таинства лиги? — спросил знакомый соперник, расставляя шашки на доске.

— Какой ещё лиги? — буркнул Вася, доставая из кармана маленькую бутылку воды.

— Лига Власти, Братство Небожителей, Небесное Общество, — улыбнулся Альберт, — они по-разному себя называют, а по сути обычные зажравшиеся господа, развлекающиеся в угоду своему эго.

— Не посвятили, — ответил Вася, делая первый ход.

— Значит, ещё не доросли, — кивнул соперник, двигая шашку во фланг, — ничего, всё ещё впереди.

— С моей игрой никакого "впереди" не будет, — усмехнулся Вася.

— Ну, там ничего интересного, — махнул Альберт, — развращают детей, кровь девственниц пьют, убивают периодически. Власть портит людей куда сильнее денег.

— И все закрывают глаза?

— Шучу — рассмеялся Альберт, — Но пакостят они всё же изрядно. Обыватели ничего и не знают. А кто в курсе, молчат и помогают. Иначе не сносить головы ни им, ни их родственникам.

— Может, вирус и есть кара небесная?

Альберт сходил и придвинулся к столу. Его чёрные глаза не отражали свет.

— Когда-то сильные мира сего собрались на сходку, — начал он, — чтобы решить вопрос перенаселённости. Народу много, управлять тяжело, да и планета всех не выдержит. Было предложено три варианта. Мировая война, эпидемия, локальные войны. Мировой конфликт показался слишком затратным, да и народ ещё не отошёл от перипетий последней войны, эпидемия выглядела более интересным вариантом. И инфраструктура остаётся и население уменьшается. Но опять проблема, может и своих зацепить. Тогда остановились на локальных конфликтах. Тут же появились национальные отряды, религиозные фанатики и расисты. Вновь началась игра в управляемый хаос. И всё вроде было хорошо, конфликты по всему миру и каждый со своим подтекстом, геноцид местами превзошёл ожидания, брат хает брата, сын не уважает отца. Но в общем хаосе статистика оказалась неутешительной. Общий прирост населения всё равно продолжался. На очередном заседании решили рискнуть и провернуть трюк с эпидемией. Естественно, запасшись антидотами в больших количествах, — Альберт выдохнул и сходил, — любит человечество наступать на одни и те же грабли. Никому же невдомёк, что вирус, выйдя на свободу, начинает жить своей жизнью, мутирует и приспосабливается, и старый антидот становится бесполезным.

— То есть, сегодняшняя эпидемия искусственная? — уточнился Вася.

— Это первая, и далеко не самая сильная волна, — вздохнул падре, — людям нельзя играть в богов. Вскоре все познают масштабы трагедии. Ты во власти и знаешь правду, остальные начнут реагировать, когда будет поздно.

Следующий его ход поставил Васю в затруднительное положение.

— Если закроют границы, может тогда власть подумает о народе, — заметил Вася, — что нужно здесь жить, а не где-то на другой планете.

— Этим уже ничего не поможет, — усмехнулся Альберт, — как обезьяне не суждено стать человеком, так и этим не суждено просветлеть… Но с дорогой ты хорошо придумал, — рука его дрогнула и шашка медленно поползла на соседнюю клетку. Он прищурился и унял дрожь.

— Лишь сделал то, что должен был, — ответил Вася, без раздумий забирая шашку соперника.

— Потому здесь ты, а не один из твоих коллег-тугодумов. Сегодня бумага стоит дороже души, но лишь в парадигме текущей системы. Завтра, возможно, всё будет по другому.

Рука Альберта снова дрогнула и он совершил фатальную ошибку. Спустя несколько ходов, не веря в собственное счастье, Вася выиграл.

В стране объявили недельные выходные. Так себе мера, но в борьбе с вирусом всё казалось полезным. Причём президент лично назвал их выходными, с сохранением заработной платы. Однако остался большой пласт работников бесперебойных систем, таких как врачи, пожарные, продавцы, работники нефтегазовой сферы и т. д. Всем им наказали работать за двойную плату. Народ согласился. Однако перед самыми выходными, когда большинство уже отправилось домой, Министерство труда объявило, что никаких двойных плат не будет, так как неделя эта не выходные и не праздники, а так, экстренная мера. Народ пороптал и согласился. Как будто и не имело президентское слово никакой силы в государстве, и не верили ему уже давно. От греха подальше, Вася арендовал вертолёт, которые ждал его в боевой готовности на случай экстренной ситуации.

На этот раз дорогу отремонтировали на совесть. Как и было заявлено изначально.

Прибежал Дворянинов с двойственной ухмылкой.

— Я тут на досуге посчитал, сколько скопилось в стабилизационном фонде, — прошептал он, наполняя стакан коньяком, — порядка двадцати миллиардов. И ведь нельзя туда никак залезть, — Дворянинов осушил тару и снова наполнил, — Василич, ты же умный, придумай, как нам оттуда взять хотя бы кусочек.

Вася поморщился, будто его на преступление толкали. Всё мало этим ворам, будто на десяток жизней вперёд копят.

— Прецедент, так понимаю, — уточнил он, — если раз залезешь, потом постоянно будете лазить… Так и осушите, года не пройдёт.

— Василич, ну что ты опять заладил, — развёл руками Дворянинов, — негоже капиталу без дела лежать. Не мы, так другие возьмут. А птичка то жирная, на дороге не валяется.

Вася сморщил лоб и выглянул в окно. Центральная площадь, голубое небо, всё, как полагается. И живи себе тихо мирно, так нет же, пока золотой унитаз себе не поставят и слитками испражнятся не начнут, не успокоятся.

— Ладно, что-нибудь придумаю, — махнул он, не оборачиваясь, — но не обещаю. Сам сказал, птица жирная…

Дворянинов осушил второй стакан и радостно покинул кабинет.

Через несколько дней Васей была предложена схема. В связи с тяжёлой ситуацией, предлагалось национализировать один из топ банков со всей развитой сетью отделений и банкоматов. Мол, вирусы, падение экономик и прочее. А так, государственное будет, то бишь народное, никуда не денется. Но заявленная цена в восемь миллиардов из воздуха взяться не могла, так что предложено было распечатать кубышку. Дело правое, ради страны то можно. Естественно, цену завысили, кто их, все отделения то считать будет, и выкупили у частников банк с потрохами. Но чтобы не сломать структуру, оставили всех на своих должностях. А оставшиеся деньги поделили между собой. И снова остались довольны.

— Гений, Василич, просто гений, — расхваливал Дворянинов, поднимая бокал шампанского, — это я его привёл, слышите, это благодаря мне он с нами.

Все радовались, будто Олимп завоевали. Прецедент был создан, так что иногда залезать в кубышку теперь разрешалось.

Между тем, приближалась очередная игра и Вася снова погрузился в раздумья.

— Любая развивающаяся система стремится к разрушению, — думал он про себя, — замысел ли это бога или просто стечение обстоятельств. Не зря, наверное, в природе существует заповедь не развития. Муравьи так и остаются муравьями, мыши мышами, змеи змеями, а обезьяны обезьянами. И никто не стремится за ареалы своего обитания, не пытается поработить другие виды и покорить космос. В этом и есть, возможно, желанный баланс, к которому природа стремится испокон веков. Только люди выбиваются из общего потока, придумав игру, под названием развитие. И ведь обнулялась эта игра уже не раз, но всё равно в неё играют.

Конечно, он не отказался от большой жирной доли. Даже когда игра грозилась закончиться.

В пятницу визитка обрадовала. Н-3 уже не звучало, как приговор, но как возможность камбека.

Альберт уверенно расставил фигуры и сцепил руки в замок.

— Слышал про вашу последнюю задумку, — сказал он, доставая из кармана сигарету, — неплохо работаете, слаженно.

Вася сконфузился. В игре с дьяволом эта информация не доставляла гордости.

— Я тут размышлял на тему, сколько стоит жизнь, — продолжил он, двигая чёрные фигуры, — и знаете, не пришёл к единому мнению. Со стоимостью тела всё ясно. Почки, печень, сердце, кровь… По ценам чёрного рынка недорого выходит. Но вот душа, — он сильно затянулся, так что половина сигареты превратилась в пепел, — эта незримая и неосязаемая субстанция загнала меня в совершенный тупик.

— Бесценно то, что не имеет цены, — ответил Вася.

— Верно, — кивнул Альберт, — только вот система ваша деградирует до того, что прилепит и ей какую-нибудь шкалу.

— Возможно, — согласился Вася.

— Скажите, — Альберт откинулся на спинку и вновь закурил, — по вашему цель оправдывает средства?

— Смотря какая цель, — Вася заёрзал на стуле, — да и средства бывают разные.

— Самая банальная, разбогатеть… Конечно, данное понятие различно для разных слоёв населения, но всё равно есть некая граница между богатством и контролем над людьми, что считается следующим этапом безрассудства.

— Возможно и оправдывает, — вздохнул Вася, — я бы не нажал на курок, если для богатства пришлось кого-то убить, но так же не снимаю с себя ответственности за обнищание народа, которого от действий власти померло куда как больше.

— Что ж, понимание этого уже радует, — кивнул падре, — но только, я вижу, делать вы с этим ничего не собираетесь, так что партию можно заканчивать. Помогайте зарубежным партнёрам, пока время есть.

В несколько молчаливых ходов Вася проиграл. Такое чувство, что Альберт играл с ним в кошки мышки.

Али открыл глаза. Слёзы катились по его лицу непрерывным потоком. Он видел кошмар, в котором война вновь его настигла. Вновь кровь окропила пески времени и жизнь остановилась на его родине.

Но солнце за окном светило, а на карнизе сидели голуби. Вместо взрывов тихая спокойная музыка, вместо воплей смех и радость. Али почувствовал боль и терзание всего мира и собственную двуличность. Его родина горела в огне снарядов выпущенных страной, в которой он сейчас пребывал, люди, одобрившие экспансию, встречались на улицах и в магазинах, смотрели ему в глаза и смеялись без зазрения совести. Но яблоко с железной оболочкой оказалось гнилым изнутри. Разврат на каждом шагу, отсутствие института семьи и, самое главное, отрицание Всевышнего и его власти в мире.

Он спустился в забегаловку на первом этаже. К его удивлению, Альберт и Дима ели курицу с макаронами, запивая клюквенным морсом. Альберт был одет в синий деловой костюм, а на Диме были штаны цвета хаки, синие шлёпанцы и красно-жёлтая мятая рубашка с длинным воротником. Будто по команде, они одновременно повернулись к Али и горячо поприветствовали, когда тот ещё стоял в дверях. Али улыбнулся и кивнул в ответ, затем заказал кружку молока, сдобную булочку, и подсел к ребятам.

— Мы тут обсуждаем теорию дзен-пофигизма, — сказал Дима, отрезая сочный кусок курицы, — не правда ли, удивительная ложь во спасение, какой пряный наркотик и какое приятное заблуждение.

— Али, какой смысл жить последним днём? — спросил Альберт, — жить ради удовольствий, причём зачастую глупых и низменных.

— Мир наполнен заблудшими душами, — вздохнул Али, — хорошо, что есть люди, способные наставить на путь, способные показать истинную суть вещей.

— Но чем ты докажешь, что твоя правда правильнее их мировоззрения? — ухмыльнулся Дима.

— Потому что это не моя правда, а правда Всевышнего, — ответил Али, — а как мы знаем, ни один человек не способен приблизиться по мысли даже на тысячную к его.

— Это правда, — согласился Дима, — но всё же, как много недалёких, что сомневаются в его правоте. Как жаль, что от них придётся избавиться.

— Джихад нужен не ради уничтожения, но ради очищения, — сказал Альберт, — как на пепле старого выгоревшего леса восходят молодые сочные ростки, так среди сотен мучеников появятся достойные…

— Но я всё равно не пойму, почему наши воины в борьбе порой уподобляются зверям и глумятся над жертвами, — Али сложил руки перед собой и насупился, будто недовольный ребёнок.

— Потому что любому воину нужен выплеск, — ответил Дима, — они люди и не могут сдержать эмоции…

Али доел булочку и откланялся. Как прилежный ученик он прижал к груди книги и отправился на намаз.

— Неужели он верит во всю эту чушь, — усмехнулся Дима, когда двери столовой закрылись, — как можно поверить в то, что на войне можно оставить негатив и морально разрядиться? Как можно поверить в то, что человек, убив однажды, не будет думать об этом всю оставшуюся жизнь?

— В конце концов, фанатиками не рождаются, фанатиками становятся, — Альберт слегка подернулся, будто его ущипнули, — люди каждый день развиваются, деградируют, превращаются в ангелов, демонов, спасителей, монстров… У них нет точки отчёта и вектора движения. Конечно, вода точит камень, но их жизненный напор подобен струям лейки, слабым и рассредоточенным.

— Желание быть причастным к чему-то, быть частью стаи и всецело принадлежать ей всегда жило и будет жить в человеке, — согласился Дима.

— Как и в любом звере…

Человек проснулся. Казалось, это было обычное утро обычного дня. Он встал, заварил кофе и посмотрел в окно. Было начало весны, но снег всё ещё плотным слоем окутывал землю. Кофе получился крепким и горьким. Человек посмотрел на стену.

— Странно, — подумал он, — этой царапины раньше не было. Ну да ладно, всё в этом мире рушится.

Он надел синие джинсы, мятую футболку и белые носки. Сегодня важный день, день отчётности. Длинная зимняя чёрная куртка, чёрные перчатки и серая шапка. Чёрные ботинки на входе. Он укомплектован и готов к работе. Тренькнула связка ключей и он вышел на улицу. Во дворе почти никого не было.

— Как странно, — подумал человек. Обычно его встречали немые прохожие, с которыми он постоянно ходил на работу.

Он сделал несколько шагов и улыбнулся. Сегодня же выходной.

— Всё в этом мире забывается, — подумал он и рассмеялся.

Как хорошо осознавать, что тебе никуда не надо и вернуться в тёплую постель. Но вместо этого человек решил немного побродить по городу. Хорошая погода, неожиданно появившееся свободное время. Он отправился по своему обычному маршруту на работу. Он шёл неспешно и с интересом оглядывался по сторонам. Магазины одежды, соседствующие с обувными салонами, продуктовые ларьки, ютящиеся в тени огромных гипермаркетов… Переполненные мусорки и чуть дальше пустые, никому не нужные урны. Кучи неубранного снега и проталины на месте теплотрасс. Человек остановился у ларька и купил шаурму. Он и не знал, что рядом есть такая вкусная шаурма. Дальше он купил чашку кофе. Не такой вкусный, как дома, но тоже сойдёт. Он почувствовал, как свежий ветерок обдувает лицо и снова улыбнулся. Казалось, он никогда в жизни по утрам столько не улыбался.

На площади он решил несколько разнообразить свой маршрут и свернул в парк. Весенний снег нагнул ветки деревьев, превратив их в снежные арки. Тротуары были почищены, и идти по щебёнке доставляло удовольствие. Почему он никогда не ходил по этому параллельному проспекту. Почему никогда не сворачивал с шумных улиц. Он всё больше удивлялся, будто бы просыпаясь от спячки. Дойдя до работы, он несколько минут стоял у двери.

— Всегда бы день так быстро заканчивался, — подумал он, разворачиваясь.

Возвращался он по основному маршруту, который ему не понравился.

— Надо бы разнообразить прогулки, — подумал он, подходя к подъезду.

Тут он поднял голову и остановился. Дверь открыла и зашла его собственная копия. Не похожий человек, не брат близнец, а он сам. Та же одежда, та же походка… Ошарашенный, он сел на скамейку и достал телефон. Набрал номер любимой, с которой встречался уже год. Никто не ответил. По одному начал перебирать номера друзей. Молчание. Позвонил родителям. Без толку.

— Так, — подумал человек, доставая сигарету, — что-то тут не так.

Он сидел час, сидел два… Он смотрел на проходящих людей и никого не узнавал. Он боялся заходить, хотя ключи были в кармане. Он ущипнул себя за руку, в надежде проснуться. Не проснулся. Сходил в ларёк, купил воды и погрелся. Вернулся на скамейку и снова закурил. Он снова хотел увидеть себя и убедиться…

И человек вышел. С красивой высокой белокурой девушкой и ребёнком лет восьми. Сердце у него заколотилось втрое сильнее. Не показалось и не приснилось. Совпадение было стопроцентным. Что-то нужно было делать, но что. Это была не его девушка и не его ребёнок. Он почесал затылок и огляделся. Окружающий мир вдруг стал ему незнакомым. Будто память потерял. Он тряхнул головой и новые мысли заполнили голову. Вроде бы живёт он не здесь, а на другом конце города, и что нет у него никакой жены и, тем более, ребёнка. Да и человек напротив не так уж похож на него… Кажется…

Он поднялся и потопал на другой край. Снег таял и ручейки завоёвывали тротуары. Но Человека это не смущало, и он уверенно шёл к цели. Квартал за кварталом, улица за улицей. И вот новый дом, новый подъезд, новая квартира. Человек вздохнул и достал ключи. Возможно ли иметь ключ от всех дверей? Он приложил чип к домофону и дверь открылась. Поднялся на пятый этаж и огляделся, будто квартирный вор. Вставил ключ и вновь попал внутрь. Длинная тёмная прихожая, две небольшие комнаты и кухня. Человек снял ботинки и тихо прошёл в первую комнату. Диван, телевизор, стеклянный столик. Во второй большая кровать, в которой спала невысокого роста брюнетка. Человек нахмурил брови и призадумался. Казалось, он её знал. Или думал, что знал. Он прошёл на кухню. Из окна открывался вид на небольшой стадион. Человек вспомнил, как бегал по этому стадиону. Сзади послышались шаги.

— Дорогой, поставь, пожалуйста, чайник, — сказала девушка и исчезла в туалете.

Был ли это знакомый голос или Человек сам себе это внушил. У него вдруг появилось чувство неудовлетворения и страха. А вдруг это снова не его место. Он тихо вышел на улицу и стал ждать. Спустя час к подъезду подошло пьяное существо, очень на него похожее. Шатаясь из стороны в сторону, оно изрыгало ругательства, почему-то тоже знакомые Человеку. Из подъезда вышла брюнетка и со всего размаха ударила пьяницу. Человек ощутил лёгкое прикосновение ладони на щеке. Сладкое и невесомое. Затем девушка обняла простофилю и заплакала. Спустя пару минут они исчезли в подъезде.

Человек вздохнул. Чьи жизни мы проживаем, кого любим, а кого не замечаем… Кто не замечает нас. Как быстро друзья становятся прохожими, а любимые знакомыми. «Никто никому ничего не должен» универсальная формула жизни. Она проста, но делает людей одинокими. Точка бифуркации даёт тысячи путей развития, но заставляет оставить прошлое. И что лучше, остаться в тихой гавани или отправиться на борьбу с ветрами… Человек усмехнулся и закурил. Птенцы покидают гнёзда и забывают родителей, они видят мир в полёте, но не замечают мелочей. И только люди помнят, что, взбираясь на вершину, ещё предстоит спуститься к корням… К родным, к друзьям… Но, судя по всему, и эта черта утрачивается. И почти все живут наедине с мыслями, проживая свои чужие жизни…

Альберт проснулся. Впервые за долгое время он закрыл глаза и увидел сон. Это чудеснее беспорочного зачатия. Его понизили или повысили? Альберт выглянул в окно. Солнце всё так же светит, облака всё так же гуляют. Он всё так же различает тени, видит ауру и распознаёт грех.

В обед зашёл Дима. Они пили чай молча, каждый в своих раздумьях.

— Мне порой кажется, что не мы играем, а с нами играют, — сказал Дима.

— Быть может, — кивнул Альберт, — люди ставят эксперименты над животными, мы над людьми, Суть над нами.

— Думаешь, это она?

— Не исключено.

Альберт звонко поставил чашку на стол и подошёл к окну. Сквозь пелену облаков он увидел звёзды.

— А что, если она о нас вообще не знает? Столько сущностей, столько вариаций. Вдруг мы песчинки, выброшенные прибоем на берег. Океан жизни живёт, бурлит, а мы просто лежим, неподвластные времени.

— Не неси чушь, — остановил Дима, — а как же красный дух, как же остальные демоны и ангелы.

— А что дух, — пожал плечами Альберт, — помнишь, как мы запрограммировали одного кочевника идти всё время на запад, пока дорога не кончится. Так и шёл со своим народом, пока не скончался. Чем мы от него отличаемся?

— Тем, что дорогу сами выбираем.

— Но цель определена.

— Хочешь её изменить? — укоризненно глянул Дима.

Альберт не ответил…

Вечером в баре было много людей. «Пряный кролик» занимал весь подвал дома, где проживал Николя. Внутри всё было обставлено по-простому, будто в трактире. Было много алкоголя, в основном пива, и закусок. Спустившись по деревянной винтовой лестнице, Николя увидел около пятнадцати деревянных столиков на шесть персон каждый. Располагались они будто школьные парты, но вместо стульев были скамьи. Над барной стойкой по большому плазменному телевизору транслировали футбол. Народ в баре был весьма разнообразный. В уголке обособленно сидели студенты, человек восемь. Сначала разговаривали негромко, но с каждым литром молодецкая удаль вырывалась наружу и вскоре уголок заполнился громкими речами и смехом. В противоположном углу распивали напитки и трапезничали несколько пар. Они вели себя достаточно спокойно, а некоторые даже соблюдали застольный этикет, но Николя готов был поставить сто евро, что никто из них не различил бы дорогого вина от дешёвого. Посреди бара, по праву первенства, сидели рабочие заводов и предприятий. Они галдели налево и направо, перекрикивали друг друга и галдёж напоминал скотный двор. За баром так же сидели рабочие, а поодаль, немного обособившись, расположились трое джентльменов в костюмах, галстуках и с дипломатами. Они пили коньяк и ели свиные рёбрышки, запечённые в собственном соку.

Николя подошёл к бару и заказал литр пива. Закрыв глаза, он начал слушать людей, но ничего путного не услышал. Говорили о том, как прошёл рабочий день, как сыграли матчи в чемпионате, и кто как проведёт ближайшие выходные. Наконец, спустя час, кто-то из студентов заикнулся о закрытии границ.

— Куда смотрит правительство, — говорил один, — разве они не понимают, что это бомба замедленного действия. Вирус гуляет по миру.

— Как можно не замечать столь очевидный вещей, — поражался второй, — скоро эти приезжие наберут критическую массу и вольются в нашу жизнь навсегда. Ещё и наших перезаражают.

— У них давно всё просчитано, — утверждал третий, — им плевать на нас и при первых проблемах они свалят, оставив нас на растерзание.

— Но мы же не дойные коровы…

— Хуже, мы пушечное мясо.

— И что же тогда делать?

— Выходить на улицы. Отстаивать права. Через пару дней состоится митинг, нужно обязательно идти, чтобы они поняли, мы люди, а не скот.

Спустя час люди потянулись к выходу. Бармен объявил, что все желающие могут остаться на политпятиминутку и студенты встретили эту новость одобрительным гулом. К этому времени мало кто уже был трезв, да и сам Николя слегка переборщил с алкоголем. Ушли семейные, ушли джентльмены в костюмах и львиная доля посетителей. Осталось человек двадцать, не больше. Звук убавили на минимум и к бару подошёл маленький толстячок средних лет. Он прилично напился и проглатывал половину слов. Собравшись с силами, он достал из кармана сложенный вчетверо листок и начал читать последние новости политики. Каждую новость бурно обсуждали, но, как это бывает в больших пьяных компаниях, к единому мнению ни по одному из вопросов так и не пришли.

Единственной полезной речью был призыв на митинг, на который Николя и решил отправиться через несколько дней… Ещё и вирус порадовал, из-за которого границы рано или поздно всё равно закроются.

— Ты никому ничего не должен! — в пьяном угаре вновь твердил Дима, — ты всем всё доказал. Родителям, друзьям…

Саша опрокинул рюмку. Он уже давно не помнил себя трезвым. Он не знал, где находился. Громкая музыка давила на виски и вытекала из ушей невыносимой болью.

Дима понимающе протянул стодолларовую купюру и указал на белую дорожку на стеклянном столике. Саша вдохнул и расслабился. Всё в порядке, мир стал прежним. Главное, что друзья рядом. С ними проблемы становились полупрозрачными.

Альберт сидел напротив и внимательно следил за обстановкой. Выпивка на столе не кончалась, пьяные девочки сменялись более трезвыми. Холодный расчёт и никакого безрассудства. Альберт походил на маньяка, ловко доводящего жертву до кондиции.

— Ты всё делаешь правильно, система работает и даёт плоды, — продолжал Дима, выпивая очередную рюмку, — можешь немного расслабиться, повоевать мы успеем. Скоро из-за вируса поток мигрантов уменьшится.

— Ты набираешь популярность, — подлил масло в огонь Альберт, — теперь и порошок достать проще и публика тебя любит.

— Просто имя на слуху, не более, — пробормотал Саша

— Эпоха, когда имена превыше всего, — рассмеялся Дима, — мир, в котором нет людей. Имена, номера и обложки. Времена безрассудства и безнаказанности. Как же я их люблю…

— Фальшивая любовь и фальшивая жизнь, — согласился Альберт, — деньги бумага, звёзды без таланта… Заниженная планка, завышенная самооценка. Правильным курсом движемся, товарищи.

Саша втянул дорожку. Он не понимал, о чём говорит Альберт. В мире, где мерой являются деньги, неважно, умный или глупый, красивый или урод, честный или бандит. Есть деньги, ты человек, нет денег — ты никто. И нет никаких "но" и "если". Чёрно-белая зебра эпохи.

— В этом курятнике ты главный петух, — рассмеялся Дима.

Саша насупился. Подобное сравнение ему не понравилось.

Дима стал серьёзным и как-то разом протрезвел.

— Следи за ним, — сказал он, опрокидывая рюмку.

Три девочки взяли Сашу под руки и утащили в приватную комнату. Альберт остался один в окружении наркотиков, алкоголя и одноразовых подруг. Аккуратно сложив стодолларовую купюру, он вдохнул в себя длинную дорожку. Спустя мгновение, улыбка расползлась по его лицу. Никакого эффекта. Кто-то свыше позаботился о том, чтобы ничего не отвлекало Альберта и Диму от цели, и заблаговременно отключил функции удовольствий. Какое же это, порой, испытание, видеть, как напиваются жизнью другие, а самому всё время испытывать жажду. Он прильнул губами к девушке и снова ничего не почувствовал. Будто статую поцеловал.

Альберт вспомнил, как первый раз выпрыгнул с десятого этажа. И не разбился. Лёгкий удар о спину и вот он уже лежит на тротуаре. Бессмертие, о котором многие мечтают, даже не зная, что это…

Между тем, границы государств интенсивно закрывались. И внешние и внутренние. Петля эпидемии затягивалась на шее мировой экономики.

— Время, когда рушатся империи и зарабатываются состояния, — думал Вася, сидя у окна, — ибо крупно заработать можно только на развале и становлении государства. А если это же отнести к мировой системе… — он присвистнул, — то и на мировое правительство можно замахнуться. Или хотя бы на царствование в отдельно взятом регионе.

Однако что делать, если вирус действительно мутирует, как предсказывал Альберт. Надобно бы развивать медицинские исследования, а то править будет нечем и некем. Сам себе раб, сам себе господин. Если приглядеться, так себе перспектива.

На встрече с Дворяниновым он озвучил свои опасения.

— Ну ты и гений, — снова удивился Дворянинов, — из любой мухи сделаешь источник доходов.

Он улыбнулся, потирая руки.

— Ты не понял, — покачал головой Вася, — этот путь не для заработка. Нам действительно нужны исследования для борьбы с вирусом.

— А зачем? — искренне не понял Дворянинов, — если что, всегда найдётся чистое и тёпленькое место, куда можно свалить.

— Не в этом случае! — нервно прикрикнул главный казначей. — Если промедлим, бежать будет некуда.

Дворянинов присел и налил себе коньяка. На его лице читались страх и сомнение.

— Всё так серьёзно? — прошептал он тоном умирающего, — ведь только начали жить, только вынырнули из болота нищеты…

Васе одновременно было и жалко этого глупого и наивного человека, попавшего в систему в нужное время в нужное место, и обидно за то, что в его кресле не сидел действительно достойный человек. А ведь он где-то есть, разгребает, наверное, на ферме навоз за коровами.

— Надо так надо, — неожиданно бодро хлопнул рукой по столу Дворянинов, — сию же минуту соберу комиссию, организуем группу и начнём работать, — он гордо погладил лысую макушку, — мы ещё покажем миру, кто самый живучий.

— Только не как с дорогами, — улыбаясь, предупредил Вася, — иначе не выгорит.

Дворянинов кивнул и покинул кабинет.

— Всё равно залезут в стабилизационный фонд и урвут кусок, — Вася налил и себе коньяк, — всё-таки у чёрта я выиграл одну игру, почему бы не выиграть её у судьбы.

Вася достал сигару из ящика стола. Близость конца пугала и раскрепощала одновременно. Что толку от закрытия границ, если половина семей чиновников живёт за рубежом. И вот они, больные и заразившиеся, на частных самолётах прилетят сюда. И пойдут по друзьям, как ни в чём не бывало. Ответственности же у них никакой. Как и у глав государств. Замалчивают, будто всё хорошо. А разведка докладывала обратное. Вирусу только и надо, чтобы кто-то распылил на новом благодатном поле. Так что исследования надо было начинать ещё вчера.

Интернет гласил о неутешительных результатах. Где-то били тревогу, где-то героически молчали. Кому, действительно, в какой-нибудь Гвинее будет интересно, от чего умер человек. Умер и умер, новых нарожают. И ведь как сделали, погибали, в основном, пожилые, а молодёжь переносила болезнь более-менее.

— Работают, чёртовы гении, — попивая коньяк, бормотал Вася, — красиво, аж зависть берёт.

Они там людьми управляют, чипы вживляют, да эксперименты над разумом проводят, а мы тут как неандертальцы, только и думаем, откуда бы деньги стащить да перепрятать. Совсем уже отупели да разленились. Балом будет править тот, кто на нулевой отметке сможет реализовать накопленный потенциал поколений.

Деньги на исследования действительно выделили из кубышки и половину разворовали.

— У меня нет возможности за всеми следить, — оправдывался Дворянинов, — и я специально заложил больше, потому как знал, что растащат. Не беспокойся, работа идёт полным ходом.

Бизнесмены строили закрытые посёлки с личной охраной, запасом продовольствия, медикаментов и средств первой необходимости. Этакие ковчеги нового времени. Аренда жилья в таких посёлках стоила дорого, как место на космическом шатле. Но богачи не скупались, благо строили на совесть и с удобствами.

— Что уж на Луне то не начали строить, — улыбался Вася, — воздухом то одним дышим, а вирус найдёт способ пробраться в любой дом.

Между тем, армия не могла остановить миграцию. Нищие бежали нелегально, богатые незаметно. Умирали во всех слоях и классах, небесная чистка была активирована.

Вася крутил в руках шашку и смотрел на звёзды. Жизнь подвержена циклам, будь то войны, эпидемии или кризисы. Крах цивилизаций происходил когда человечество не могло противостоять этим циклам. Судя по всему, оно и теперь не готово. Американцы и китайцы пытались патентовать новые виды лекарств, европейцы на выделенные деньги строили санатории и больницы, но не пытались найти вакцину, а Васины партнёры продолжали воровать, будто ничего и не происходило.

Когда Васе пришло приглашение, во многих странах ввели комендантский час.

— Ещё птицам запретите летать, — сплюнул Вася, набирая Дворянинова, — выводи все деньги из оффшоров, — посоветовал он, — задним местом чую, не вернутся они на родину, если сейчас не подсуетимся.

— Но складывать яйца в одну корзину… — запротестовал тот.

— Уместно, когда курятнику грозит пожар, — перебил Вася, вешая трубку.

Неплохо было бы забронировать место в Антарктиде, но там холодно. Лучше на необитаемых островах Тихого океана или…

— Выиграть серию, — пробормотал он, натыкаясь на визитку, — четыре месяца не такой долгий срок.

"Шашечный клуб. Пушкинская, 250. Воскресение, 23:00. Н-2". Мадам взяла приглашение и дверь отворилась. В помещении почти никого не было, горели лишь две тусклые лампы. Чем выше уровень, тем меньше игроков. Таковы правила жизни.

Вася уселся за стол и скрестил руки. За месяц ничего хорошего он не сделал, и вряд ли ему светила удача. Появилась знакомая тень и знакомый соперник плюхнулся в кресло напротив.

— Это, конечно, хорошо, что боретесь с эпидемией, — сказал он, привычно доставая сигарету, — но что дальше? Допустим, победили её, как жить собираетесь?

— Вопрос не на мою зарплату, — хладнокровно ответил Вася.

— Это вопрос на любую зарплату любого человека в мире, — возразил Альберт, — подумайте о мире после обнуления. Кто в нём будет жить, а кто существовать.

— Однако не для того ли проводят очищение, чтобы сравнять всех на старте нового забега? — спросил казначей.

— Это глупости, — отмахнулся падре, — что выживут достойнейшие и светлейшие. Выживет тот, кто в нужной точке пространства вовремя ухватится за нить удачи и вынырнет из воронки зачистки. А кто это будет, герой или злодей, простолюдин или вельможа, неважно. Такова сакральная тайна очищения. Немногие пройдут через жерло, но у всех будет шанс.

Партия шла упорно. Вася много хорошего сделал за последний месяц и чувствовал силу.

— Кстати, вы снова пристрастились к алкоголю, — заметил Альберт, делая ход.

— А это то тут при чём! — не выдержав, огрызнулся Вася. Нервы его были на пределе.

— Ни при чём, — поднял перед собой руки соперник, — просто наблюдение, не больше.

Вася проиграл.

— Я что, должен взять автомат и перестрелять всех коррупционеров, — негодовал он, возвращаясь домой, — вернуть все деньги, возвести непроницаемый купол и сжечь всех больных? А то по-другому никак страна не выживет и не поднимется. Дураку понятно.

На следующий день доложили, что в НИИ приступили к испытанию трёх препаратов.

— И это в стране, где даже аспирин импортный, — смеялся Вася, потягивая коньяк, — поистине удивительный народ.

Смех, смехом, а ребята работали не покладая рук днём и ночью.

— Наши отправляют эскадрилью в Италию, — сообщил Дворянинов, — не понимаю я этого, они нам санкции вводят, подлянки устраивают, а мы им помогаем.

— Кто-то называет это человечностью, — ответил Вася, — другие глупостью. А я называю это системным подходом. Посмотри на зарубежные фильмы, там всегда на первом месте их народ, его и спасают всегда в первую очередь, ни сенегальский, ни вьетнамский, ни, тем более, наш. Они возвели себя в ранг сверхнации. Благо, что население разнородное, иначе назвали бы себя сверхрассой и новый рейх был бы обеспечен.

— Это не мешает им рассаживать ростки демократии по всему миру.

— Прикрытие, — отмахнулся Вася, — для распространения капитализма. Он как вирус, каждый день жаждет новых жертв и ресурсов. Его основой стал ссудный процент, который сжирает всё на своём пути, — он наполнил бокал себе и собеседнику, — вот скажи, Дворянинов, если мы замкнутая система и ты взял у меня рубль под десять процентов, откуда ты возьмёшь десять копеек, чтобы расплатиться?

— Заработаю, — гордо ответил Дворянинов.

— Экстенсивно или интенсивно ресурсы и возможности закончатся, — заметил Вася, — и тогда песенка спета. Сейчас закредитованы все, люди, государства, союзы. И обнуление необходимо, так как кредитовать больше некого. Капитализму пришёл конец. Теперь главный вопрос, кто же выдавал все эти кредиты?

— Это интересно, — Дворянинов нахмурился, пытаясь вникнуть в суть сказанного.

— Ну явно не Господь Бог, — улыбнулся Вася, — давай лучше подумаем, что они будут делать дальше. Первый вариант чипизация. Задумка классная, тотальный контроль над всеми и везде, в случае бунта если кто-то не согласен чип отключаешь и всё, нет человека. А если ещё и капсулу с ядом длительного действия вшить, то вообще красота получается. Но многие запротестуют и пошлют такую систему далеко и надолго.

— Мы, например, — вставил Дворянинов.

— Допустим, — кивнул Вася, — тогда остаётся второй, наиболее вероятный путь. Повторение цикла, как это не раз было. И когда это произойдёт, важно посадить своих людей на руководящие должности каждой из зон, чтобы не было оплошностей типа возникновения Советского Союза или Нацистской Германии. Справляться с такими образованиями тяжело, да и, порой, опасно.

— А мы в списки на эти руководящие должности не входим? — с надеждой спросил Дворянинов.

— Нет, — осушая стакан, ответил Вася, — мы даже не входим в список запасных. И в текущей парадигме бежать нам некуда. Выпотрошат и выкинут, как отработанный материал. Если ты, конечно, не какой-нибудь учёный или врач.

— Никак нет, — развёл руками Дворянинов, — и что же делать?

— Выиграть в игре, где правила постоянно меняются, и меняются не нами, невозможно, — ответил Вася, — остаётся сыграть в собственную игру на своей территории.

— Новый Союз, — улыбнулся Дворянинов, — сможем ли?

— А у нас нет выбора, — пробормотал Вася, — возвращай средства на родину, нужно к президенту идти, благо, вечное царствование мы ему обеспечили… И чёртовы зелёные бумажки обменяй на что-нибудь ценное, а то откажутся от них и будешь сидеть с кучей ничем не обеспеченной макулатуры.

— Кто-то когда-то сказал, что, не разбив яиц, яичницу не приготовишь, — сказал Дима, уплетая глазунью за завтраком.

— Верно, — согласился Али, потягивая горячий чай.

Раннее утро застало их в кафе на центральной площади. Дима был в чёрной водолазке и вельветовых штанах.

— За последние полгода сожгли пять лагерей, но правительство ничего не предпринимает, — тяжело вздохнул Дима, — итак границы закрывают из-за вируса, есть повод не платить пособия.

— И что же нам делать?

— Наказать их. Дать пощёчину, от которой зазвенит в ушах.

Али перестал есть. Он боялся этого разговора и надеялся, что до него не дойдёт.

— Мигранты везде недовольны, но их недовольство слишком хаотично и неорганизованно. Нужно направить их в правильное русло.

— Как это сделать?

— Правозащитников и прочих ублюдков у нас хватает, — сказал Дима, принимаясь за кофе, — но вот настоящих воинов, чьё сердце до последней капли крови принадлежит Всевышнему, чья вера важнее жизни, вот таких у нас мало…

Дима на минуту замолчал, уплетая бутерброд с ветчиной и сыром.

— Через пять дней будет митинг сторонников и противников визовой реформы, — продолжил Дима, — поднимем вопрос и о закрытии границ в связи с эпидемией. Скорее всего, это будет последний массовый сбор, дальше введут правила. Выйдет много мигрантов и националистов. Возможность потасовки велика, а нам её совершенно ненужно. Пока преждевременно пугать местный народ нашей силой, пусть думают, что мы слабые и беспомощные. Но со стороны националистов всё равно будут провокации. И чтобы этого избежать мы взорвём среди них бомбу.

Али съёжился. На такое он не был готов.

— Да не бойся ты, — рассмеялся Дима, — это будет фейковая бомба. Обычный фейерверк, не более, — он достал из кармана пачку сигарет, — у меня информация, что они устроят теракт, и в твоих силах сорвать их планы. Было бы преступлением не помешать этому. Пусть по домам закроют не только нас, но и их.

Али обхватил лицо и закрыл глаза. Война не даёт, но забирает. И в водовороте страстей его мнение никому не интересно. Он тяжело выдохнул и поднял голову.

— Я не предам веру и выполню предначертанное, — сорвалось с его губ.

— Вот и отлично, — буднично ответил Дима и хлопнул его по плечу, — завтра дам последние инструкции.

В глубоких раздумьях вечером Али возвращался домой. Вопрос «делать или не делать» давно был решён, но мысли хаотично блуждали в голове. На распутье сложно выбрать дорогу, ещё сложнее повернуть назад. Он сомневался. Значит, его вера не была стопроцентной. Что-то мешало ему начать действовать. Страх, сомнение? Но дорога выбрана и назад пути нет.

На лестничной площадке он плечом к плечу столкнулся со встречным жильцом. Тот, видимо, тоже ушёл в себя, отчего удар и для него стал неожиданностью. Это был невысокий молодой человек в чёрной куртке и чёрном спортивном костюме. Огонь разом вспыхнул в его глазах и он сжал руку.

— Прошу прощения, — вежливо сказал Али, поднимая руки, — я в последнее время несколько неуклюж и рассеян.

— Развелось тут тараканов, — прошипел лысый, опуская кулак, — ничего, скоро все получите по заслугам.

Он быстро спустился по лестнице и хлопнул дверью. Али поднялся в комнату и сел на кровать. Этого жильца он раньше не видел. Заехал, видимо, совсем недавно…

На следующий день в семь вечера Али был в парке. Лёгкий ветерок теребил листву и от шуршания клонило в сон. Голуби в беспорядке шастали по аллее, а гуси и утки лежали под кронами деревьев вместе с редкими посетителями. Али присел на скамейку и сложил руки в замок.

Вскоре показались Дима и Альберт. Оба в синих джинсах, Дима в красно-белой, а Альберт в жёлто-зелёной рубашках. Они горячо поздоровались с Али и Дима положил на скамейку чёрный рюкзак без марок и надписей. Внутри была чёрная запечатанная коробка.

— Всё, что тебе нужно сделать, это положить коробку в мусорный бак на этом перекрёстке, — сказал Дима, протягивая бумажку с адресом, — лучше, если ты сделаешь это ранним утром, часиков, скажем в пять…

— А во сколько демонстрация? — спросил Али.

— В двенадцать, — ответил Дима, — подходи, будет весело.

Он крепко обнял Али, будто сто лет не видел, а Альберт кивнул на прощание.

Только спустя полчаса Али взял рюкзак и отправился домой. Снова он сомневался. Снова не до конца верил…

— Детей надо изучать, чтобы понимать психологию взрослых, — сказал Дима, — вместо повсеместного запрета на развлечения, культуру надо воспитывать с детства.

— Люди рубят сорняки после всходов. Головы летят, корни целы, — согласился Альберт.

— Детский сад устраивают. Проблемы замалчивают, напоказ улыбаются. Даже смотреть противно.

— А ты далеко в свинарник то не заглядывай, — предупредил Альберт, — измажешься чем, потом не отмоешься.

— Сам же говорил, проверять, может, и некому, — махнул Дима.

— Люди хотят стабильности, и ради неё закрывают глаза на бесчинства, — Альберт втянул струйку кальяна. Они сидели в ложе с видом на океан. Вокруг зелень, пальмы и папоротники. — Вот за это люди готовы убивать, — обвёл он рукой вокруг себя, — они ударяют и извиняются, подсыпают в чай отраву и улыбаются в глаза. Тупиковая ветвь.

— Эволюции не существует, ежу понятно, — Дима встал и заложил руки за спину, — хочешь провернуть революционный скачок, но как?

— Генная инженерия и биотехнологии, — предложил Альберт, — за ними будущее.

— Чем биороботы будут отличаться от биомусора?

— Логикой в принятии решений.

Дима рассмеялся.

— Каждая амёба с пеной у рта докажет тебе логичность собственного существования и алогичность других жизней. Пробовали же. Чтобы людей в роботов превратить, не обязательно делать из них киборгов. Достаточно пропаганды.

— Верхушка гниёт. Это проблема. Запугивания не боятся, считают, что весь мир у их ног. Пока на небеса не отправишь.

— Остальные вместо раскаяния мстить начинают, — улыбнулся Дима, — порочный круг. Духовности нет… Не веры, а духовности.

— А как их на путь наставить? Каждого наверх не сводишь, не проходной двор.

— Люди любят разочаровываться в людях. Не доверяют друг другу. Закон выживания.

— То, что реализовано в коммуне, не реализуемо в обществе, — Альберт взял стакан джина, — всеобщее стремление к саморазрушению подобно земному притяжению. Вверх лететь крылья нужны, а падать не нужно ничего…

— Лососевые плывут против течения, чтобы отметать икру, — Дима достал сигарету, — их ловят люди, едят звери и птицы, но в этой борьбе остаются самые сильные и удачливые особи. А что в итоге? Оплодотворили икринки и сдохли. В чём великий замысел?

— Вопрос не по адресу, — развёл руками Альберт, — маленькая кормовая база, хищники вокруг, которые наедятся трупами, свободные пространства.

— Так что, мы очищение ради этого делаем? Чтобы кормовую базу оставить, да площади вычистить?

— Духу задавай вопросы.

— Дух не ответит. Да ещё в свинью превратит. Зря мы этот разговор затеяли, жили же столько лет и ничего…

— А что толку молчать. Каждый знает, но делает вид, что всё нормально. Не будь как все.

В мгновение ока они оказались на площади в другом конце страны. Накрапывающий дождь превращался в грозу, когда последний окурок сигареты потух в лужах мостовой. Люди разбегались, боясь дождя, люди разбегались, боясь отношений и ответственности, не в силах перебороть себя.

Альберт посмотрел на небо. Кто послал его сюда, кто превратил в прослойку между смертными и ангелами и в чём великая загадка или ошибка бытия.

— Мы не сильнее и не слабее остальных, — пробормотал Дима, видя потерянный взгляд друга, — мы даже не знаем, в чём Суть, хотя много о ней слышали.

На улице практически никого не осталось, дождь потоком стекал с курток двух друзей, образуя в канавках между камнями завихрения и водовороты.

— Людей всё больше, вариаций всё меньше, — вздохнул Альберт, — люди верят в эволюцию, но солнце встаёт и заходит, а цивилизации расцветают и рушатся. Как много книг, мнений, фильмов, а исход один…

Говорят, потери делают людей сильнее. Но правда ли, что человек, потеряв всё, обретает самого себя? Сразу возникает вопрос: зачем копил, наживал, сберегал. Не эта ли пресловутая привычка сберегать создало общество, культуру, цивилизацию. Кем был бы муравейник без изначальной задачи тащить всё домой. Не надо любить, ненавидеть, думать, творить. Говорят, труд сделал из обезьяны человека. Но тот же труд превратил человека в муравья. И те немногие, кто заметил эту небольшую деталь, воспротивились неожиданному повороту.

— А чем плох муравей? — спросил Дима у Альберта, — что плохого в том, чтобы быть частью системы.

Они переместились на балкон ресторана с видом на большое озеро. Его край едва виднелся на горизонте, а берега походили на плавающие узоры дыма. Тучи разошлись и заходящая капля солнца растекалась по водной глади глянцевой кровавой дорожкой, порхающей из стороны в сторону по воле ветра.

— Людей очень просто запрограммировать, — ответил Альберт, выпуская струйку дыма от кальяна, — в разные времена одинаковые события судились по-разному. Нельзя сказать, что перенастройка ценностей есть что-то плохое, но этим пользуются и от этого немного грустно.

— Опять же, если представить муравья анархистом, то в какой хаос впала бы природа. Миллионы убийц носятся по лесу с одной целью: пожрать окружающий мир, — Дима отрезал кусок свиного стейка и отправил в рот, — и насколько бы этого мира хватило?

— Несмотря на то, что все вокруг кричат о свободе, равенстве и братстве в действительности никто этой свободы не желает, — Альберт поднёс к губам чашку чёрного чая, — цивилизованный мир столкнулся с серьёзным врагом, моралью. И только кровь сотен собратьев от рук людоедов и полулюдей отрезвит их от глупой идеи равенства.

— Для этого мы и призваны в мир, — согласился Дима, — но всё-таки держать воздушный шар на кончике иглы чрезвычайно сложно.

— Мы уже давно выросли из простых задач, — улыбнулся Альберт.

Заходящее солнце уступало место сумраку, и где-то на окраине города просыпалась его тёмная часть.

— Нам пора, — сказал Дима, оставляя на столе деньги, — список, мой друг… Список и работа.

Они вышли на мостовую, когда последние капли дождя спрятались в канализации. Альберт прищурил глаза и сморщился, будто от едкого дыма. Он видел, как подобные ему шастают по улицам со списком в голове. Их каменные лица ничего не выражают, в голове только список и план коварной разводки. Они ходят за жертвами, будто тени, смеются в лицо и вонзают нож в спину.

— Вы на этот митинг народ набираете? — спросил Николя ранним утром в сквере.

Он был в тёмной короткой куртке и джинсах. На носу большие круглые очки.

— На этот, — подтвердил Дима, — что тебя смущает?

Они с Альбертом пришли в синих костюмах и пенсне.

— Смущает, что я не в курсе ваших планов, — повысил тон Николя.

— Теперь в курсе, — спокойно сказал Альберт.

— Не нужно, чтобы в толпе их опознали, — разъяснил Дима, — так что звони своим, пускай покупают билеты.

Николя снова оказался под колпаком. Никакой самодеятельности, всё по инструкции. Он позвонил, как велено, но радости в глазах не было. Интересно, есть ли тот, кто не является винтиком? Кто не раб системы, но её создатель. И может ли создатель не зависеть от детища.

Николя пришёл домой и налил виски. Что толку от патрулирования, если на улице всё больше врагов. Убиваешь одного, его место занимают трое. Нужен повсеместный террор. Нужна пропаганда во имя свободы. Чтобы мигранты поняли, что они чужаки и им не рады. А то всё вылазки, да разбои. Как мелкие пакостники. На митинге столкновений не получится, их слишком мало, полицейских много.

Николя снова взял телефон. Для перестраховки он вызвал ещё пару десятков человек.

Жить с тараканами в одной квартире неприятно. Жить с клопами опасно для жизни. А с голодными волками смертельно…

Николя вспомнил детство. Отец с матерью после ссор, порой, по полгода не разговаривали. Ходили по квартире как призраки, а Николя был переговорным устройством. Будто пейджер. Когда же в короткие моменты перемирия они садились за стол, то отец обычно говорил:

— Всё в прошлом, заживём теперь по-старому. Николя, поехали на рыбалку.

Все делали вид, что ничего не было. А с душой ребёнка не церемонились. Вырастет, поймёт. И вот Николя вырос, да только ничего не понял. И теперь правительство делает вид, будто ничего не происходит. Вместо лечения больного, они меняют обои в палате. Как уж тут самолечением не заняться. С родителями он порвал, порвёт и с государством, если придётся.

Он достал компоненты для коктейлей Молотова, шумовые гранаты, кастеты и заточки. Ничего серьёзного, будто в поддавки решили поиграть. Хотя, Николя с командой их голыми руками уделает. Он вспомнил случай, когда у бара избивали молодого паренька, заступившегося за свою девушку. Нападавших было четверо, тараканы, как обычно, по одному не ходили. Рядом были полицейские и сделали вид, будто ничего особенного не происходило. Тогда в дело вступили Николя и ребята. Знатно отделали обидчиков. Люди рукоплескали. Народ понял, кто на их стороне.

Когда-то Саша подрабатывал дорожным рабочим. Многие студенты подрабатывали. Он вспомнил трассу, проходившую через элитный посёлок. Вдоль неё стояли мотивирующие билборды: «Кому ты нужна, курящая», «Наш выбор — наша свобода» и так далее. Последним перед посёлком была вывеска: «Государство нам не мать, но мачеха. Взять у неё своё — наше право и наша задача». Жили люди и не боялись. Так кто они в итоге? Бравые парни, забирающие своё, или вредители, обирающие народ. Тонкая прослойка между властной верхушкой, плюющей на всех с большой колокольни и народом, который дальше собственного носа не видит, испокон веков хая бояр и возвеличивая царя. Только как жил народ в говне, так и живёт, а наверху как воровали, так и воруют. Ездит повозка бытия по наезженной колее, а выскочить не может. Первое поколение берёт власть, второе удерживает, а третье, бесхребетное и развращённое, разбазаривает. Саша ясно понимал, что взобрался на подножку поезда, под названием «Власть». Ему приносили взятки, подарки, он потягивал кокс в сауне со шлюхами. Позволял себе выпить на работе. С другой стороны, он плохо спал и всё время думал, правильной ли дорогой пошёл. Здесь, оказывается, забота о народе меньше всего кого-то волнует. А волнует лишь ветер, позволяющий остаться на раскачивающейся жёрдочке иерархии. И что это за субстанция такая, народ? Инструмент воздействия, не более. А люди? Что люди. Умрут одни, родятся другие. Рожают всегда, как бы плохо не жилось. Животный инстинкт — великая штука. Саша вспомнил тихую спокойную жизнь в деревне. Полуразвалившаяся изба на берегу прудика, хвойный лес и солнечные поля. Дёрнул его чёрт зайти тогда в кафе. Можно спрыгнуть с подножки и разбить нос. Подумаешь, эка невидаль. Но рука сжимает дверцу и желание открыть её нарастает с каждым днём. Он не родился с серебряной ложечкой во рту в вагоне поезда, он вышел из грязи рабочего класса, строившего дорогу для него. И чем не сюжет для фильма, как человек с самого дна выбирается наверх. Не этому ли нас учат экраны телевизоров и пресса? И без разницы, какими жертвами и путями. Ты пассажир. И пусть не машинист, но уже не в канаве. По крайней мере, можешь поплевать на бедняков, которые так и остались месить грязь.

Саша выпил полный стакан коньяка. В последнее время он часто рассуждал сам с собой. Роскошь, недоступная черни. Путь наверх пленителен, хотя все заканчивают в одной яме.

Он достал план мероприятий по митингу. Карту дорог, по которым пройдёт шествие. Особо заинтересовал сквер, где группы должны очень близко подойти друг к другу. Стеной станут полицейские, что можно тут придумать… Хорошо, хоть спонсор деньги прислал.

— Вы действительно думаете, что достойны большой игры? — спросил падре, делая ход чёрными, — если даже меня обыграть не можете.

Вася смутился. Вечно соперник давил на болевые точки и ставил в неловкие положения.

— Деваться некуда, — ответил Вася, — я вынужден играть.

— Не забывайте, первый шаг на эту тропу вы сделали по собственной воле.

— Пусть будет так, — согласился Вася, — но правил игры никто не объяснял.

— Скажите, а как вы видите будущее государства? — снова спросил Альберт.

— Размыто, — прищурился Вася. Казалось, соперник не ёрничал и говорил открыто, — для начала сплотить его надо. Религию подключить, веру в царя и бога подтянуть. Благо, разрушение образования по западному образцу прошло успешно, и основная масса не такая разумная, как раньше. А управлять чернью можно только с помощью духовности. В общем, больше церквей, меньше школ. Науку подтянем позже, когда зона начнёт схлопываться.

— Можно и кнутом управлять, — предложил Альберт, — чем плох тоталитарный режим?

— Слишком кровавый, — ответил Вася, — не по вкусу мне.

— Хочешь с райского сада начать, поди-ка всем по потребностям, от каждого по возможностям?

— Тут, конечно, что-то новое изобрести сложно, — согласился Вася, — начнём с того, что товарно-денежные отношения были, есть и будут безальтернативной формой обмена. Социализм можно построить в отдельно взятой деревне, но не больше. А капитализм прожил дольше всех, велика вероятность, что он вновь станет основополагающим фундаментом новой системы.

— Тебе не кажется, что Всевышним заложена гибель животных, циклов и систем? Как бы люди ни старались, они не откроют формулу вечной жизни. Как не найдут вечно стабильной системы. И не станут богами во плоти. Смерть есть такое же естественное явление, как и рождение, — падре сделал ловкий ход и усмехнулся, — и главный порок рода человеческого, это алчность. Уж я точно знаю. И алчность эта выражается во всём. Я хочу быть богаче всех, иметь не одну мисс Мира, а всех сразу. Хочу, чтобы мне поклонялся не один народ, а весь мир. Хочу пить кровь, закусывая душами.

— Тут я, пожалуй, соглашусь, — кивнул Вася, раздумывая над следующим ходом, — алчность порождает войны и потрясения. Даже Европа со своей внешней человечностью, изнутри страшна и карикатурна. МВФ, Евросоюз… Все дают взаймы слабым странам, чтобы поиметь их экономики и выбросить на помойку. Взращиваются кластеры экономических убийц, пишутся диссертации о пользе жизни взаймы и придумываются мифические поводы влезть в любую страну, не угодную ссудному проценту. И люди принимают правила игры, так как мозги их давно промыты прессой и властями.

— Хочешь использовать такой же подход?

— Стараюсь подражать великим.

— Невелико величие перенимать дурные привычки, — заметил Альберт, — с кем собираешься строить песочницу?

— Пока особо не с кем, — вздохнул Вася, — сакральную жертву мы уже сделали вечным владыкой, главное, теперь, чтобы с ума не сошёл и не сотворил каких-нибудь глупостей. С остальными депутатами сложнее, деньги их за рубежом, так что вряд ли можно называть их своими политиками. Другой вопрос, смогут ли они взять на себя ответственность, действовать без бумажки, не прячась за занавесками спортсменов и актёров, получивших должности для прикрытия их глупостей… Вряд ли триста спартанцев смогли бы наладить экономику и выстроить внешние деловые и торговые связи.

Они оба рассмеялись, хотя смех Васи был ироничным.

— Ну, они там сверхлюди, — продолжил Альберт, — разбираются во всех областях одинаково. Сегодня ты министр здравоохранения, завтра спорта, послезавтра образования. Вот только уровень, как бы это сказать, слабоват, что ли… Если не сказать ничтожен.

Вася пожал плечами. Подобное можно было отнести к нему.

— Деньги не мера здравомыслия, — сказал он, — труба качает, люди живут. Много ума не надо. Посмотрим, как зазвучит их песня, когда трубные доходы упадут, а накопленный кэш обесценится. И золото не вернут, собственным закромам же не доверяем.

— На гадь, где живёшь, не бери больше, чем откусишь, — падре сделал пару ходов и Вася вновь оказался в критической ситуации, — думайте, друг мой, думайте… Времени у вас осталось не так уж и много.

Через десять минут Вася остался за столом один. Что на этот раз он сделал или чего не сделал, чтобы выиграть? Мадам, будто призрак, появилась у стола и указала на выход. Вася повиновался и покинул шашечный клуб.

— Как-то всё неправильно, — думал он, шаркая по улице, — где же выход из лабиринта.

Проходя мимо стрипклуба, Вася увидел знакомую машину.

— Дворянинов, сука, прохлаждается, — разозлился он, подбегая к двери.

Вася прошёл охрану и тут же заприметил знакомое лицо. В объятиях нескольких глянцевых девушек. Довольный, будто кот, угодивший в сметану.

— Хорошо ты о завтрашнем дне думаешь! — крикнул Вася, хватая того за шкирку, будто нерадивого школьника, — ладно эти несчастные вокруг ничего не понимают, но ты то, ты то, — он потащил его к выходу, но пьяный Дворянинов засопротивлялся.

— Василич, ты чего, — запротестовал он, упираясь копытами, будто свинья, идущая на бойню, — объясни, что происходит.

Вася отпустил руку и Дворянинов по инерции шмякнулся спиной на пол.

— Да ничего не происходит, — устало пробормотал он, опустошая бокал шампанского с ближайшего столика, — сдохнем мы, Дворянинов, так и не поняв причины и следствия…

Он покинул клуб под недоумевающие взгляды персонала и посетителей. Купив в ближайшем ларьке бутылку водки, он бесцельно побрёл по улицам. Опустошив её, он взял вторую… потом, кажется, третью. Он уже не понимал, что происходит. Мир плыл перед глазами, эпохи сменялись эпохами, миры перетекали из одного в другой, будто мыльные пузыри…

Очнулся он посреди мусорных баков. Без документов, бумажника и телефона. Со спущенными штанами. Страшно болела голова, ещё больше задница.

— Неплохое наказание, чёрт поганый, — буркнул он, поднимаясь вдоль стенки. — Пидарасы, ладно, хоть ключи оставили.

Он вышел из проулка на большую улицу. Люди торопились по своим делам, спеша укрыться от вируса. По большому экрану сообщили, что за прошедшую ночь в Италии умерла тысяча человек. А Васю просто поимели на помойке. Невелика жертва по сравнению со смертью. До дома было около двух часов пути и Вася неспешно побрёл, без копейки в кармане.

Раннее утро в городе особенно прекрасно. На улицах тихо, будто в каком-нибудь постапокалиптическом фильме, людей нет, и лишь щебетание птиц напоминает о жизни. Али оделся потеплее и вышел. Холод взбодрил его, и, выпустив струйку пара, он отправился в сквер. Идти пришлось недолго, минут пятнадцать и вскоре он уже сидел на заветном перекрёстке рядом с урной.

— И как это собаки не заметят коробку, — думал он про себя, — хотя, может это проверка и в коробке ничего нет.

Он в неё не заглядывал. Теперь это желание особенно обострилось, но Али пересилил себя и аккуратно положил коробку на дно урны. Оглядевшись, он набросал сверху скомканную газету. После этого он взял рюкзак и быстро скрылся с перекрёстка.

Придя домой, он заварил чай. До обеда оставалось около шести часов. Али ходил из одного конца комнаты в другой, одновременно накручивая себя и успокаивая. Впору было принять успокоительное и уснуть, иначе сердце грозилось не выдержать. Он так и сделал и вскоре уснул блаженным сном.

Очнулся он резко, будто от звонка будильника. Сел на кровать и вытер платком лицо. Затем выглянул в окно и увидел бегущих к скверу людей.

— Всё-таки в коробке что-то было, — подумал он про себя.

Собравшись с силами, он накинул куртку и вышел на улицу. Где-то вдалеке гудели сирены и кричали люди. В душе у Али похолодело. Был ли в коробке фейерверк или всё же бомба. Неужели его обманули и он совершил теракт.

— Неверные, это всего лишь неверные, — думал он про себя, быстрыми шагами направляясь к скверу.

Людей становилось больше, крики раздавались громче. Али уже не сомневался, что произошла трагедия, и спокойно, даже слегка медленно, шёл среди толпы. Наконец, он протиснулся среди людей и увидел всю картину. На земле лежало с десяток трупов, в основном мусульмане и приезжие, раненных в два раза больше. Али почувствовал, как земля уходит из под ног, и он теряет сознание.

Очнулся он на скамейке в парке с видом на озеро. Гуси, утки, зайцы, белки… Казалось, он был далеко от происходящих событий…

— Может, всё было сном, — подумал он.

— Это не сон, — громко произнёс Дима, — это сакральная жертва.

Али вздрогнул. Голова разболелась с новой силой.

— Вы меня обманули, — пробормотал он.

— Конечно, — согласился Дима, — и теперь ты смело можешь носить статус зачинщика. Демонстрация началась раньше на два часа и по той улице действительно шли мигранты и те, кто их поддерживал.

— Почему? Они же наши.

— Ну, это как посмотреть, — пожал плечами Дима, — но ты сделал полезное дело. Смотри, что будет дальше. Правительство и мир встанут на сторону мигрантов и забудут мелкие пакости, типа грабежей и насилия. Нацисты будут в гневе и станут искать взрывателя внутри себя… и не найдут. Тогда начнётся грызня и раскол неминуем. Под это дело мы протолкнём несколько законов, и, поверь мне, многие законодатели нас поддержат. Некоторые сделают себе карьеру. Остальных подкупим.

— Бей своих, чтоб чужие жалели, — ухмыльнулся Альберт, — мир парадокса вывернул ящик Пандоры, а в нём оказался всего лишь кубик-рубик. Все схемы давно отточены, человеческий мозг разобран до молекул, а поступки до мельчайших эмоций. В этой мягкой войне ты будешь в первых рядах. Ты же веришь во Всевышнего?

— Верю, — после долгого молчания промычал Али.

— Вот и отлично, — хлопнул в ладоши Дима, — мы в тебе не сомневались. Это небольшой презент за хорошую работу, — он достал увесистый конверт и положил в карман куртки Али, — теперь иди домой и хорошенько выспись. Толи ещё будет, друг мой, толи ещё будет.

— Шутовской двор наполнен печалью, — ухмыльнулся Дима, — больные головы понимают, что больны.

— Смеяться над недалёкими грешно, — осудил Альберт, — вдруг сам таким станешь.

— Стану и стану, — отмахнулся Дима, — не всё же в облаках летать. И в земле полежать бывает полезно.

— Ты видел его глаза?

— Видел. Страх, ненависть, самобичевание. Но затем смирение. А потом и самообман. Всё как полагается. Он не предаст и не сбежит. Верная собака и маньяка будет охранять от полицейских. Ей неважно, плох или хорош человек. Главное, хозяин.

— А как насчёт самоубийства?

— Духу не хватит… Хотя после такого чёрт его знает, что у него в голове.

— После трагедий люди меняются. Они будто ягоды, сначала есть форма, цвет, а затем бац, и один сок остаётся. И ладно если обратно собраться смогут.

Дима вспомнил, как сражался на войне. Вспомнил, как пришёл домой и узнал, что его жену и двух дочерей изнасиловали и убили. Вспомнил суд над преступниками и вспомнил, как их отпустили по амнистии. Затем месть и расстрел. Странная система миропорядка. Своих не трогает, подчинённых на смерть посылает, а такую маленькую, с её точки зрения, вещь, как месть муравья, не допускает. Тогда у расстрельной стены он сильно злился, но пришёл красный дух и объяснил тщетность бытия. Рассказал, что души в следующей жизни меняются и насильник становится жертвой. Тогда у каждого снова будет выбор, по итогу которого душа либо в муравья переходит, либо идёт выше. И Дима, мол, всё время принимал однозначные решения. Все вокруг снежинки, тающие от обстоятельств, а он стойкий, как льдинка. Переход на следующий уровень неминуем. Иначе в дерево превратят, чтоб сотню, другую лет вокруг смотрел и думал. Эмоции приглушили на минимум, оставили только мышление. Дима поначалу чурался этой тишины, все вокруг плачут, а ему всё равно, все смеются, а ему не смешно, все грустят, а он блажен, как церковно-приходской кот. И мелкими кажутся окружающие проблемы, только вот поставили его души испытывать, и не с самой праведной стороны. В иерархии он общался только с красным, с другими не пересекался. Да и о чём говорить? Ангелам-хранителям начисто промывали мозги, так что они серийных маньяков от суда отмазывали, с другой стороны тоже одни идеалисты и анархисты. А Дима как лакмусовая бумажка между кислотой и щёлочью. Чуть-чуть этого, чуть-чуть того, но так, чтобы не переборщить…

А затем появился он. Альберт, которого, как не испытывай, всё равно в дураках останешься. По карьерной лестнице поднимался, насильников отмазывал, шёл чётко к цели, неважно, бомж или царь, женщина или мужчина. Но когда вопрос стоял между честью и совестью, всегда совесть выбирал. Девять из десяти раз перед расстрельной стеной выбирал пулю. Да только в десятый раз не переродился, красный дух сказал: «Хватит». И вот, он сидит перед Димой, анализирует, взвешивает. И понятия не имеет, что Дима уже десятки раз смотрел в его глаза. Но теперь как полагается, без эмоций и лишней мимики. Он сжимает кулаки, не понимая, из-за чего здесь.

— Хватит бегать, — сказал Дима, доставая сигарету.

— От чего, — не понял Альберт.

Дима коснулся рукой его лба и Альберт вспомнил все жизни. Вопросы отпали, остался один: «Почему я?»

— Спросишь как-нибудь у Сути, — отмахнулся Дима, — если встретишь. Я две тысячи лет не могу к ней попасть.

Он достал коньяк и налил полный стакан. Альберт отказывался, но встречный взгляд не принял отказа. Делать нечего и Альберт опустошил стакан. Как чай, никакого эффекта.

— И так будет по отношению ко всему, — сказал Дима, — незамутненный разум, посмотрим, как ты выдержишь это испытание.

Сигнал был более чем понятен. В разбегающуюся толпу полетели зажигательные снаряды, слезоточивый газ и шумовые гранаты.

— Вот черти! — присвистнул Николя.

Он достал из кармана кастет. Первая волна столкнулась с разноцветным хаосом. Будто акула она разрезала толпу и отделила небольшую её часть. Вторая группа сомкнулась за спиной и жертвы оказались в кольце. Полиция растянулась по периметру и потеряла контроль. Машины с водомётами оказались на периферии событий и пробивались с трудом.

Николя ликовал. Люди царапались, кусались, плакали, умоляли, но он был беспощаден. Били его, он бил в ответ. Его горящий взгляд выискивал тех, кто был сильнее его людей, и он мчался на помощь, как заправский спасатель. Только так, без надежды на закон и власть. Когда руки устали бить, ноги устали топтать, один глаз заплыл, сзади подкрались двое в полицейской форме. Николя от неожиданности с разворота съездил одному в челюсть.

— Неплохой удар, — рассмеялся Дима, — силушки бы ещё добавить.

Николя удивился его железной челюсти. Кисть заныла от боли, будто от удара о бетонную стену.

— Забирай людей, подмога прибыла, — скомандовал Альберт, — сейчас будут брать всех подряд.

Николя не желал уходить с банкета, но приказ есть приказ. Через минуту он с ребятами исчез с улиц.

По новостям сообщили, что взяли всех зачинщиков. Шуты и клоуны, не способные и вилки то в руках держать. Николя сидел с банкой пива в квартире и наблюдал за реакцией властей. Во взрыве обвинили националистов. Николя никогда раньше не слышал подобных обвинений, всегда были виноваты террористы с востока.

— А куда деваться, — сказал Дима, доставая сигарету в баре «Пряный кролик», — всегда кто-то виноват. Националисты, исламисты, коммунисты. Слабому правительству нужен внешний враг для оправдания собственной беспомощности. Но оно и так всю жизнь было против тебя.

— Вы говорили, что и во власти есть наши люди?

— Да, но не всё сразу. По ту сторону играют профессионалы. Ты хорошо поработал.

Дима достал стандартный конверт с деньгами.

— Ты хороший исполнитель, и без всего этого тебе будет скучно. Представляешь себя на грядке с тяпкой в руках?

Все рассмеялись и Николя убрал пакет в карман.

— Знаешь, пришло время почистить и собственный огород, — продолжил Дима, — съезди в Грецию с ребятами. Говорят, там пожилые уважаемые мужья совращают малолетних мигрантов.

— Секс туры проводят, — добавил Альберт, — зачем ходить далеко, если сами приезжают. И язык родной и акклиматизации не требуется.

— Пошуми немного, разбей пару носов, а там и мы подтянемся, посмотрим, что можно сделать.

Заказали несколько бутылок виски. Николя всё размышлял, как эти двое не напиваются, ещё и подбородки стальные и бывают они в самой гуще событий. Может, и не люди они… Рассмеявшись собственной догадке, он выпил очередную рюмку и ушёл в небытие.

Саша наполнил бокал. Солнечный свет проникал сквозь большие окна кабинета, падал на стол и подсвечивал бутылку коньяка. Теперь они будут лояльны и примут законопроект по квотам на регионы. И мигранты будут не только в южных и центральных регионах, но и в северных. Возможно, им даже выделят несколько островов под освоение. Ползучая оккупация. В пелене взяток, подарков, вранья, алкоголя и наркотиков, он забыл главную цель. Испытание власти и, в случае нежизнеспособности, её замена. Мысль эта пронеслась в голове, будто око бури, внезапно и сногсшибательно. Он напряг остатки мозгов и попытался вспомнить, какие из правительств выдерживали перестройку, какие не попали под нож революции, не стали жертвой ползучего переворота или где не было тихой смены голов.

— Нигде… нигде такого не было, — распахнул двери кабинета Дима, — если скажут иначе, значит, не знают подробностей.

Он был в синем деловом костюме и круглых очках. Следом зашёл Альберт в серой водолазке, синих джинсах и коричневых штиблетах. На голове ковбойская шляпа.

— Всё равно, кто заказывает музыку, — добавил Альберт, — законы жизни не ими писаны и не им их нарушать.

— Вы в Техасе, что ли, были? — спросил Саша, указывая на шляпу.

— Дела по всему миру, — обыденно ответил Альберт.

— А вы, верно, с заседания правительства? — уточнил Саша у Димы.

— Так точно, — подтвердил тот.

— Вы на чём сидите? — спросил захмелевший Саша. — Тоже хочу такую работоспособность.

— Такого не выдержишь, — улыбнулся Дима, — не переоценивай себя. В правительстве шумиха, все друг друга обвиняют. Покричи и ты немного.

Саша молча достал из верхнего ящика предложения по равному распределению квот на все регионы, в том числе островные и анклавы.

— Неплохо, — похвалил Дима после ознакомления. — Время вооружённых столкновений на границах закончилось, национальные правительства сменяются либеральными почти без выстрелов. Следующий шаг замена населения и стирание границ.

Они вышли на улицу и Дима закурил.

— Кто-то любит борщ, кто-то лапшу, кто-то солянку, — сказал Альберт, — а когда всё смешивают, получаются помои.

— А им всё равно, думают, сто лет продержаться и ладно, — вздохнул Дима.

Солнце светило и голубое небо следило за происходящими событиями.

— Василич, наконец-то ты появился, — радостно вскинул руки Дворянинов, когда Вася вошёл в кабинет, — мы уже стали подозревать неладное.

Он налил два стакана коньяка, но Вася наотрез отказался. Вид алкоголя раздражал, запах — выворачивал наизнанку.

— Опыты провалились, — сообщил Дворянинов, опуская глаза в пол, — но ничего, ребята работают, команда слаженная.

— Что по финансам? — спросил Вася, распечатываю бутылку воды.

— Как и следовало ожидать, многие сопротивляются, брыкаются, — доложил солдат, — железной рукой приходиться воспитывать. А с Америки деньги нам, судя по всему, вернуть не удастся. Как и из Швейцарии…

— Кто бы сомневался, — пробормотал Вася, — может шмальнуть по ним ради профилактики.

— Разрешите исполнять, — вскочил Дворянинов.

— Да успокойся ты, — приложил воду к виску Вася, — не хватало нам международного конфликта посреди эпидемии. Они там ведьм да колдунов сжигать ещё не начали?

— Нет. А должны? — удивился Дворянинов.

— Начнут, рано или поздно. Или врага внешнего найдут, или мигрантов. Не зря же каждый год какая-то зараза появлялась, экспериментировали, ребята, пристреливались. Пальцем в небо метить не будут, старую добрую матушку-родину объявят цитаделью зла.

— А почему нас?

— Ну не пингвинов же, — слегка разозлился Вася, — исторический факт. Нужен внешний враг, смотри на восток. В общем, проследи, чтобы армия была в готовности, на всякий пожарный. А то придут с факелами на кол сажать да сжигать народ. И нас с тобой не преминут подпалить, разумеется.

Готовность так готовность. Дворянинов ушёл, а Вася аккуратно опустился в кресло. Задница всё ещё побаливала.

Вирус распространялся по земле быстрее саранчи. Как выяснили учёные, в разных местах планеты он имел различные РНК, будто очагов появления было несколько. В такой ситуации вакцину искать было сложнее, вирус становился полицентрическим.

Банки приостанавливали деятельность, поток капитала заморозился. Этого то и опасался Вася.

— Снаряжайте правительственные эскорты, пусть едут за наличкой, — распорядился он.

Чёрные грузовики, самолёты и корабли под серьёзной охраной двинулись во все концы мира. Естественно, там задёргались и занервничали. Стали искать прецеденты и предлоги, чтобы не возвращать деньги.

— Паталогические кидалы, — злился Вася, — думают, весь мир им должен.

От одной из разновидностей вируса вакцина была изобретена в Китае, и там эпидемия пошла на убыль. Однако мутировал он быстро, так что спад был лишь временной отдушиной.

Надобно было сплотить разрозненные республики, чтобы добиться минимально допустимой массы населения для полного функционирования. Расчётная цифра в триста миллионов казалась легко достижимой. Однако двадцать лет мир не дремал, и вместо союзников на границах были теперь озлобленные помешанные зомби, видевшие в стране тёмного дьявола Земли. До последнего времени Вася и сам так думал, но игра изменилась. Однако мало кто заметил, что колесо теперь крутилось в другую сторону.

— Что с мигрантами делать? — спросил Дворянинов на очередной встрече.

— А что с ними? — не понял Вася.

— Ну, мы то своих на карантин сажаем, а те просто не хотят их принимать, — пробормотал Дворянинов, — мол, нет у них ни средств, ни возможностей их дезинфицировать.

— Да там у них в разы больше заболевших, чем у нас, — повысил голос Вася, — совсем уже с катушек слетели. В союз не хотят, собственных граждан кидают. Бардак, да и только.

— За экономическую помощь то вступят, — уточнил Дворянинов.

— Всю жизнь кому-то помогаем, а потом долги прощаем, — отмахнулся Вася, — широкая душа. А сами народ доим, который из дерьма выбраться не может. Хватит уже, мы здесь систему решили менять или что?

— И что делать то?

— Торгуйся до последнего. Хочешь, не хочешь, а платить придётся. Двадцать лет страну разбазаривали, так что другого пути нет. Если не захотят в союз, собери всех мигрантов и выставь на границе с той стороны. Пусть разбираются, как хотят.

Возникла странная картина. Когда во всём мире стоял карантин, когда денежные потоки заморозились и пациент в виде мировой экономики впал в кому, северная страна работала, создавала и наращивала отрасли, будто не кризис был в мире, а экономический подъём.

"Шашечный клуб. Пушкинская, 250. Воскресение, 23:00. Н-1"

— Шах и мат, — бормотал Вася, вглядываясь в визитку.

Страна скрипела, трещала, но развивалась. Всяко лучше, чем зависнуть в стазисе на неопределённый срок. Кто первым вступит на полосу препятствий, тот первым, возможно, её пройдёт.

— Спорное утверждение, — не согласился Альберт. Он был в хорошем настроении и напевал под нос весёлую мелодию, — вдруг другие учтут ваши ошибки и обойдут вас?

— Все учатся на собственных ошибках, — возразил Вася, — каждый же в мире уникален и неповторим.

— Ну что ж, уникальный и неповторимый, ваш ход.

Через несколько ходов Вася сделал длительную паузу.

— Вакцина то есть? — спросил он, пристально вглядываясь в соперника.

— А мне откуда знать? — усмехнулся тот.

— Хватит лукавить, — хлопнул по столу Вася и достал сигару, — если это обнуление и останется лишь горстка, как вы говорите, рандомно выбранных людей, то зачем я стараюсь? И зачем стараются ребята, пытающиеся изобрести вакцину. И вообще, зачем кто-то ходит на работу. Сиди себе дома да проедай остатки денег, будущего же нет.

— Как вы тогда за помойкой, — ехидно уточнил падре.

Васе стоило большого труда не броситься на соперника с кулаками.

— Всё же от вас зависит, закончится жизнь сегодня или завтра, — уже спокойно произнёс Альберт, — я лишь наблюдатель. Живучесть системы определяют люди, а не демоны и ангелы. Если вы уверены, что проживёте меньше ста лет, то так и будет, уверуете в бессмертие, то будете перерождаться снова и снова, пока не надоест, — он посмотрел на доску, — а пока единственное, во что вы верите, это в свой проигрыш.

Васе порядком надоела серия, но он пытался сконцентрироваться. Как хорошо и легко было играть на прошлых уровнях, без слов и размышлений.

— На этом уровне приходиться делать несколько дел одновременно, — улыбнулся падре, — такова цена.

— Вероятность победы, как и вероятность выживания большей части планеты стремится к нулю, — Вася контролировал ситуацию как мог, — но почему тогда Бог допускает растление детей священниками, оргии с животными и подпольные жертвоприношения?

— Разум — страшная вещь, — ответил Альберт, — он извращает животные инстинкты и стирает законы поведения. И если дьявол, как вы говорите, играет в цивилизацию, то Бог её просто стирает. У него нет времени на подобные нелепости, — он снова удачно сходил и Вася проиграл, — у меня тоже время ограниченно, так что старайтесь, друг мой, старайтесь и побеждайте.

Али сидел на кровати и плакал. Он прочно сел в колею адской дороги. Одна надежда, что Всевышний поймёт и простит. Он прочитал сводки. Массовая драка, хаос, смерти. Столько событий из-за взрыва.

В дверь постучали. Али вытер лицо и открыл. Всё те же люди, всё те же лица.

— Поздравляю, — сказал Дима, — ещё больше наших братьев переберутся сюда. Скоро правительство подтвердит квоты и откроются новые лагеря на севере. Ты когда-нибудь видел снег?

Али покачал головой.

— Мы отправим тебя, как первопроходца, — воскликнул Дима, — ты поразишься удивительной северной природе. Горы, леса, озёра, бухты. Я сам скучаю по тем местам.

Али сидел, не двигаясь.

— Самобичевание — дурная привычка, — предупредил Альберт, — ты мог им заниматься у себя в шалаше, но здесь это выглядит, как предательство веры. Ты не понимаешь, как можно совместить веру и совесть, но ты сможешь. Другие смогли и ты сможешь. Всё меньше братьев попадает сюда из-за карантина, но когда нас станет достаточно много, мы отменим границы.

— Ты проповедуешь, — напомнил Дима, — даришь людям надежду, смысл жизни. Плох проповедник, который не верит собственным словам. На земле наступит мир, когда придёт одна вера. У других вероисповеданий был шанс, они им не воспользовались. Но мы не допустим их ошибок.

— Посмотри вокруг, — Альберт опёрся о стенку и указал на окно, — они говорят, что жизни равноценны, но при этом благословляют крестовые походы, говорят о духовности и развращают детей. У них нет чувства самосохранения. Суют головы в пасти голодным львам и твердят о примирении.

— Народ, который опишет своё превосходство над другими, выживет и станет оплотом нового мира, — сказал Дима, — конечно, можно всех в одну веру направить, но всё равно при кровосмешении выйдет нечто среднее и неделимое.

— Что дальше? — спросил Али.

— Пока проповедуй, — ответил Дима, — в северных районах тебя встретит не только красота природы, но и нордическая стойкость местного населения. Они воины и не любят южных тетерь. А после закрытия границ вообще война севера и юга намечается.

— Первым всегда больше всех достаётся, — вздохнул Альберт, — зато потом их запоминают на века.

Али молчал.

— Запомни, — сказал Альберт, — никто и никогда не сделает твою работу за тебя. Это твоё предназначение и карма, если хочешь. Идёт новая волна великого переселения, и если не подготовить почву, произойдёт катастрофа.

— Ты отвечаешь за сотни людей, — добавил Дима, — и не тебе снимать с себя ответственность.

— Рождённые без права, — пробормотал Альберт, — без права погибнут. Если за них не вступиться.

Саша вернулся в свой кабинет подавленным. Северные страны оказались крепким орешком. Националисты заняли жёсткую позицию и отстояли право наименьших квот. Вместо прорыва получилась маленькая трещина. Надвигался раскол в обществе. Чего уж точно не хотел Саша, так это чтобы местные передрались друг с другом. Не для этого он мигрантов затащил. Но именно они вскрыли внутренние проблемы. И то, что тщательно скрывалось, вылезло наружу. Так можно и без народа вовсе остаться. И ещё вопрос, его использовали или это очередной тактический ход. Он достал бутылку. Непонятная игра по непонятным правилам. Вместо смены правительства, происходит смена народа.

Дима зашёл, как обычно, без стука и приглашения. Деловой костюм он поменял на рваные джинсы и белую тенниску. В зубах дымящаяся сигарета.

— Знатная погодка, — сказал он, пожимая Саше руку, — давно солнечных деньков не было.

Альберт подошёл к окну. Он был в тёмной водолазке и синих классических брюках. В руках чётки.

— Вы знаете результаты? — спросил Саша.

— Знаем, — Дима затянулся и сбросил пепел на пол, — не всё прошло гладко, но тоже неплохо.

— Раскол грядёт.

— Как думаешь, что произойдёт быстрее? — Дима бросил окурок и задавил носком ботинка, — южные страны начнут национальную политику, или северные придут и научат жизни.

Вместо ответа Саша опрокинул стопку.

— Сколько раз собаку надо ударить, чтобы она ощетинилась?

— Палка невзгод длина, а рука судьбы несгибаема, — добавил Альберт.

— Национальные правительства уходят в небытие, уступая место финансовым правительствам, — Дима снова закурил, — этот класс людей без роду и племени, им всё равно, где жить, хоть на северном полюсе, если будут условия. Ждать от них чуда не стоит. Но вот вырастить новую на основе региональных управляющих, не развращённых вседозволенностью и безнаказанностью, это вариант.

— Можно пока прикрыть калитку, мигрантов и так достаточно. Сейчас рассматривают возможность введения комендантского часа, эпидемия набирает обороты.

— Этот поезд уже не повернёшь. Это война без тормозов, до победного. Так что если они примут врага за друга, это будет твой прокол. Веди агитацию с двух сторон. Играть на два фронта не грех, если преследуешь благую цель. К тому же, антикризисные меры временны, долго не продержатся, иначе экономика рухнет.

— Удивительно наблюдать, как часть страны видит гнилую голову, но даёт ей шанс, — сказал Альберт, — шанс надо давать тем, кто достоин, а не по глупому наитию. Их предки воевали за свободу, они отдают её просто так. Теперь их дети будут воевать из-за глупой толерантности отцов.

— Много НКО по стране? — спросил Саша.

— Много, — ответил Дима, — всех никто не знает, и на кого они работают тоже секрет.

— Не обязательно хозяину огорода знать всех тараканов на грядках, — заключил Альберт.

— Я с ума сойду с этими аборигенами, — взмолился Вася после очередного доклада, — народ недоволен, что работает, власть недовольна, что воровать стали меньше. И те, и те думают, что завтра конец света.

— Их сложно упрекать, — заметил Дворянинов.

— А тебе не кажется, что если все будут думать об одном и том же, это действительно произойдёт? — Вася налил стакан коньяка, — я вот понять не могу, мы действительно со всех сторон такие дегенераты или только кажемся.

— Мы делаем, что можем, — Дворянинов не преминул воспользоваться возможностью и налил себе коньяка, — не сидим же на месте, посыпая голову пеплом.

— Порой кажется, мы из этого болота проблем не выберемся, — заметил Вася, — чем больше дёргаемся, тем больше засасывает. Сколько в стране заболевших?

— Около тридцати тысяч, пять скончались, — доложил Дворянинов.

— Да что же это такое, нас и так с гулькин нос, — хлопнул по столу Вася, вспомнив момент в клубе, — не хотят по хорошему соблюдать карантин, будет по плохому.

— Что предложите делать? — с опаской спросил Дворянинов.

— Перекрыть все границы внутри страны, к чёртовой матери, — приказал Вася, — а нарушителей, неважно какого рода, племени, знатности и богатства, на север в изолят. Несколько десятков туда попадут, остальные быстро поймут, что не праздник на дворе, а комендантский час.

— Совет на это не пойдёт, — прикусил губу Дворянинов, — свобода перемещений, личного времени и…

— Тогда в доменной печи будем сжигать заболевших, — прошипел Вася, — иди исполняй!

Дворянинов еле заметно поклонился и на ватных ногах вышел из кабинета.

Страны снова не договорились. Мировая экономика впала в кризис и деньги стали куда ценнее жизни. Не работало ровным счётом ничего, пустели склады, старательно заполняемые долгими десятилетиями. Только алчным бизнесменам, привыкшим к двадцати, а то и тридцати процентным прибылям, это не нравилось. Несмотря на запреты властей, они всеми правдами и неправдами заставляли людей работать. И вирус полз, чувствуя за собой силу алчности.

Обыватели так же выходили на улицы, выгуливали собак, устраивали в парках пикники. Демократические принципы не позволяли властям вводить сколь-нибудь значимые наказания и вирус плыл по волнам международных свобод.

"Шашечный клуб. Пушкинская, 250. Воскресение, 23:00. Н-1"

— Вторая игра, — Вася смял визитку и положил в карман, — какой чёрт придумал шашки.

Все выходные он просидел за разбором партий. Однако из головы не выходили варианты выхода из кризиса, серый народ и сгнившая власть. А ещё Дворянинов со своей тупостью и Смольников с перерезанными венами. Он заранее предугадал события и не стал ждать плачевной развязки… Игроком то он был сильным, не то, что Вася.

Часы пробили десять. Время поджимало и Вася, накинув на домашнюю футболку плащ, вышел из дома.

— Что толку бороться, если система раздавит, — думал он, быстрыми шагами направляясь к знакомому адресу, — но ведь кто-то же её придумал, кто-то же стоял у её истоков. Наверняка вполне живой и осязаемый субъект. Вот выиграю игру и на пепле обнуления…

Он не успел додумать, как фары машины сверкнули в глазах ярким пламенем. Вася перелетел через капот и приземлился на асфальт. Машина на секунду притормозила, но потом быстро исчезла в темноте. Шёл дождь и прохожих на улице не было.

— Сукин сын, — прохрипел Вася, с трудом переворачиваясь на спину, — пообрубать бы руки да ноги…

Кажется, были сломаны два ребра. Из кровавых ссадин на ногах струилась кровь. Левая рука совершенно не двигалась, тоже, видимо, было сломана. Но Вася нашёл в себе силы подняться. Шатаясь и спотыкаясь, будто пьяный в стельку, он поковылял к намеченной цели. Дождь усилился и вода струилась по лицу, смывая грязь и кровь.

Правой рукой он достал из кармана визитку и протянул в щёлку. Мадам открыла дверь и безучастно указала на стол. На этот раз никого не было и горела лишь одна лампа. Хромая, Вася доковылял до стула и достал смятые сигареты.

— Неважно выглядите, — заметил падре, доставая шашки.

— Да что вы говорите, — усмехнулся Вася, — извините, пиджак дома оставил.

Он снял плащ и повесил на стул.

— Начнём, — предложил Альберт.

— Конечно, — ответил Вася, делая первый ход.

Они молча курили, пока дым не превратился в сплошной туман.

— Я вот не понимаю, — сказал Вася, с трудом различая соперника, — что бы я не делал, мной всё время были недовольны. Почему?

— А вы не поп-звезда, чтобы вами восхищались, — ответил Альберт, — так уж завелось, что люди не ценят старания других. Наверное, поэтому они никогда не смогут выстроить полноценную цивилизацию. Стараетесь вы или нет, нужно нечто большее. Нужно самопожертвование, отказ от внутреннего "я" ради будущего, до которого вы, возможно, не доживёте. Вы вели бесцельную жизнь, так же вы познали жизнь ради цели. Но недостаточно глубоко вникли в суть происходящего. Вы хотели выиграть, основываясь на опыте прошлого, на прошлых партиях и прошлом летоисчислении. На опыте погибших цивилизаций, не пытаясь найти чего-то нового.

— А я мог? — спросил Вася, оставаясь с единственной шашкой на поле против трёх у соперника.

— Мог, раз оказались здесь, — искренне ответил человек в чёрном, забирая белую фигуру, — вот бумага о вашей отставке, подписанная президентом, которого вы возвели в ранг царя, — он положил на стол свёрток.

— Я не удивлён, — безропотно ухмыльнулся Вася, потупив взгляд.

— А вот свидетельство вашей смерти, — падре достал второй свёрток с красной печатью.

— Даже это можете, — вздохнул Вася.

— Даже это… Ваш труп лежит на дороге в луже крови и воды, сейчас к нему подъехала машина скорой.

— И что теперь?

— Следуйте за мной.

Альберт направился к противоположной от выхода стене. Маленькая чёрная дверь на фоне чёрной стены почти не выделялась в полумраке.

— Позвольте спросить, — хрипло произнёс Вася, когда падре взялся за ручку.

— Спрашивайте.

— Почему именно шашки?

Альберт улыбнулся и приоткрыл дверь. Запахло сыростью и в комнату повалил густой туман.

— В шахматы сыграете на другом уровне, — он указал на вход, — прошу, вы же игрок.

Вася достал сигарету и исчез в клубах тумана. Игра закончилась…

— Кто-нибудь понимает, что мир столкнулся не с чередой маленьких кризисов, а с чем-то более глобальным? — спросил Дима.

— Они меняют обои, а не лечат больного, — развёл руками Альберт, — куда уж там до диагноза и понимания. Они поднимают потолки, вместо того, чтобы вынести грязь, задыхаются от копоти и продолжают думать о проблемах таяния ледников.

— Подумать только, они дожили до сверхзвуковых самолётов, экспедиций на Марс и даже сфотографировали чёрную дыру, — Дима обвёл руками мир, — они входят в тонкие миры, меняют формы живого и даже чуть-чуть заглядывают в будущее.

— Жалко, наверное, сорваться на очередном пике, так и не увидев вершину, — согласился Альберт, — хотя какая разница, если о ней не знаешь.

— Стремление к вершине ускоряет желание спуститься в бездну, — Дима достал пачку сигарет, — может, на жевачку перейти, всё равно толку никакого.

— Что хорошо для мозга, плохо для тела, — улыбнулся Альберт, — а тем, кто познал другое измерение, на это наплевать. Вот и уходят в небытие те, кто понял суть жизни.

— Думаешь, игрок не вернётся? — спросил Дима.

— Как знать, поживём, увидим. Играть с красным духом куда как тяжелее, нежели с нами.

Они сидели на краю скалы, заросшей папоротником, деревьями и кустарниками. Внизу безбрежный океан, волны которого с шумом и силой сотни лет бились о скалу. Фрактальная синусоидальная возводила горы и беспощадно разрушала их. Альберт силой мысли поднял булыжник и раскрошил его в пыль.

— Полетаем, — предложил Дима.

Альберт кивнул. Полёты единственное, что приносило радость. Дима поднялся, отряхнулся от бренности бытия и упорхнул в небо. Альберт минуту сидел и смотрел на волны.

— Не так уж мы от них отличаемся, — заключил он, поднимаясь над землёй.

Он вспомнил, как при жизни боялся высоты и это одно из немногих, что ему оставили. Дыхание перехватило, что-то внутри учащённо забилось. Душа это была или сердце он не знал и полетел вслед за Димой. Рядом пролетали такие же заблудшие души с каменными лицами и раздумьями. Когда жизнь бесконечна, пропадает страх завтрашнего дня, пропадает желание к чему-то стремиться и чего-то добиваться. Пропадает чувство самосохранения.

— Интересно, как система искоренила это чувство в людях, — крикнул Дима с небес, — в людях бьётся желание изменить жизнь, но тут же включается режим бесконечности. И дело даже не в глобальных целях, а в таких маленьких желаниях, как увидеться или позвонить. Есть завтра, есть послезавтра, есть сотни других жизней.

— Заложники маленькой камеры большой тюрьмы, — согласился Альберт, — только невыносимые условия толкают к размышлениям.

— У любой тюрьмы есть выход, — улыбнулся Дима, — и нам тоже следовало бы поискать дверь.

Начался дождь. Альберт чувствовал, как капли бьются о его кожу, как холодок проникает в тело и как страх возвращает желание жить. Он резко повернул влево, потом так же резко вправо. На секунду потерял контроль и оказался в свободном падении. Ударился об океан и возрадовался.

— Чем мы тут занимаемся! — завопил Николя.

По телевизору разглагольствовали о виновности националистов во всех бедах. Приплели сюда и голод, и разруху, и войны. В озоновых дырах только не обвинили.

Он достал банку пива. Командировочная сумка лежала у двери, вещи собраны и упакованы. Власти совершенно потеряли чувство самосохранения, подгоняя лодку к водопаду хаоса. Безвольный класс без роду и племени, живущий в отелях и гостиницах, перелетающий на вертолётах и самолётах с одной крыши на другую. Может, все здания разрушить, чтобы они спустились на землю. А может и это не поможет. Они совершенно отбились от жизни, решили, что лучше в небытие летать, чем ползать, как смерды. Ничего, и на их самолёт найдётся ракета, и то, что для большинства обыденность, покажется им адом.

Он отправился в кафе «Патриот», которое открыл специально для посиделок с единомышленниками. Кровь играла от счастья, когда он заходил в эти двери, слышал голоса и речи, в которых не было ни слова о толерантности. Здесь были и слабослышащие, и слабовидящие, здоровые, больные, но все с сильным характером и незамутнённым рассудком. Последний иммунитет гнилого организма. Порой, он завидовал инвалидам, которые умели отделять зёрна от плевел, вытаскивали главное из общего. Маленькие радости жизни были для них недоступны и они не распылялись по пустякам. Он брал с них пример и становился сильнее.

Враг достиг пика. Еврейское лобби, финансовые оккупанты, и мигранты, как орудие. Вирус, хаос, комендантские часы. Биочипы, контроль финансовых потоков и пропаганда. Хорошо работают ребята, аж обзавидуешься.

— Благодаря им ты становишься сильнее, — подбодрил Дима.

Они с Альбертом сидели в углу, там, где света почти не было и полумрак скрывал лица. Николя взял пиво и подсел за столик.

— Обрати внимание, — указал Альберт, — тут новые лица.

Николя присмотрелся. В баре были не только белые, но и мулаты и даже негры.

— Как их впустили? — удивился Николя.

— По нашей просьбе, — успокоил Дима, — они родились здесь в третьем и более поколениях. Они здраво мыслят и знают, на что способны их сородичи. Они против заселения и политики властей, они видят, насколько хороша их жизнь и не хотят превращать дом в помойку.

— Именно так, — подтвердил Альберт, — в войне нужны все силы. Ты заметил, что на собрания не было ни одной облавы.

Николя залпом осушил стакан и кивнул. Сухость в горле отступила.

— Там, наверху, есть правильные люди и они за нас, — Дима положил руки на стол, — и если готов идти до конца, они вытащат тебя из любой тюрьмы.

Николя улыбнулся.

— Войну в одиночку не выиграть, — Альберт втянул кальян и выпустил несколько колец. — А уж когда победим, устроим чистку в своих рядах.

Николя побагровел. Он знал, что зачинщиков революции убирают.

— Не беспокойся, третья мировая будет за выживание, а не за власть, — улыбнулся Дима, — здесь всё будет по-другому.

Саша открыл несколько пунктов приёма беженцев на севере. Не таких, как лагеря, где правят беззаконие и на всё закрываются глаза, но настоящих, с правилами и любовью. Здесь не бросали вещи в толпу, будто корм рыбам. Здесь к каждому был индивидуальный подход. Конечно, хулиганы первыми ринулись к пунктам, но охрана поставила их на место. И как по мановению волшебной палочки в приютах остались в основном женщины, дети и старики. Саша и не думал, что столько «неликвида» поступает сюда. Ну а куда деваться, каков бы ни был план, от войны бегут всеми способами и путями.

Впервые у него возникло чувство помощи ближнему. Сколько душевной радости от благодарных детских глаз и улыбок. Когда старики желают тебе здоровья и всяческого благополучия.

Вечером он взял бутылку коньяка и расплакался. Он увидел, что человек с рождения ни в чём не виноват, это система делает друзей врагами, это она разделяет на власть имущих и грязь собирающих. А в чём, собственно, виноват ребёнок? В том, что родился не в том месте и не в то время? В том, что плохие люди вложили в его мягкие неокрепшие руки автомат и заставили убивать сначала животных, а потом и людей? Так может, дело в системе, а не в людях.

В дверь гостиничного номера постучали. Саша знал, кто пришёл и иронично усмехнулся. Они всегда приходят в минуты просветления. Независимо от времени и места. Они всегда так работают. Так работает система. Но делать нечего и Саша впустил гостей. Дима был в сером осеннем плаще и толстых махровых штанах, Альберт в полушубке и утеплённых джинсах.

— Хоть раз оделись по погоде, — подумал Саша.

— Я смотрю, ты расслабляешься? — улыбнулся с порога Дима.

— Маленькие радости жизни, — пожал плечами Саша.

— Ты ещё не в вагоне, а уже хочешь взять всех с собой? — продолжил Дима, высыпая на столик белый порошок.

— Я думал об этом, — не стал скрывать Саша.

— А ты не думал, что тебя могут скинуть с поезда? — спросил Альберт.

— Может и к лучшему, — не уступал Саша.

— Объясни, почему люди рожают, если не могут обеспечить себя, — Дима втянул дорожку и не поморщился, — только давай без демагогии, типа, сердцу не прикажешь…

— Не мне судить, — огрызнулся Саша, — у меня детей нет.

— А я тебе расскажу, — впервые рассердился Дима, — рожают они не для того, чтобы привести в жизнь новую душу, но для собственной радости. В мире так мало удовольствий, что они хотят попробовать и этот маленький плод. Тем более, для этого ничего не надо. Потом оправдываются, что их ребёнок не станет очередной батарейкой, он ведь особенный и неповторимый. Начинают драться за его будущее, и, разочаровавшись, бросают на произвол судьбы. Мол, мы тебя взрастили, дальше сам. А потом дети бросают родителей. И только система заставляет их оставаться целостными.

Саша втянул дорожку и кровь пошла из носа.

— А теперь я расскажу, как рождение происходит там, где нет системы, — Дима опрокинул стакан, — женщин насилуют, отрезают руки и оставляют умирать. А те, кто выжил, носят детей насильников. Не веришь? Езжай в африканские центры помощи. Они рожают не в уютных тёплых больничных палатах, а в полях и канавах. Они любят их и проклинают, не зная, какое чувство сильнее. И дети становятся такими же насильниками и жертвами, как и их родители. И всё это из-за отсутствия системы.

— Ты увидел детей и прослезился, — перехватил Альберт, — мы были такими же. Ты видишь их наполненные слезами глаза и весь мир отступает на второй план. Ты думаешь, что можешь всё изменить, но это фикция. Считаешь себя уникальным, построй свой поезд и железную дорогу. Только сначала определись, в какую сторону пойдут шпалы. А потом собирай, сколько хочешь.

— Никто не пробовал? — спросил Саша.

— Пробовали, — согласился Дима, — мир не без добрых людей. Но всё, на что их хватило, это построить свой собственный мир на их территории. Рай в жерле ада похвален и мы поддерживаем такие самопожертвования. Скучают ли они по прошлой жизни? Конечно скучают. Красивые дома, дорогие яхты, красивые девушки. Вседозволенность и безнаказанность. Всё это манит и не отпускает.

— Но менять систему бессмысленно, — вздохнул Альберт, — съест и не подавится. Сильнее и устойчивее тебя пытались. Теперь их, в большинстве своём, нет с нами.

— Земля большая, всех схоронит, — Дима налил виски, — так что отбрось мысли о всемирном благополучии и воюй там, где дают.

— Кто же создал систему?

— Знать бы, — хлопнул в ладоши Дима, — сами гадаем.

Али расчувствовался, увидев счастливых детей. Он снова поверил в человечность и правильность своего пути. Он обнимал женщин и стариков, часами разговаривал с волонтёрами и прихожанами. Северное солнце согревало, но не обжигало, снег смывал грязь и очищал души.

Он встретился с ребятами в парке, где утки и гуси делили еду с чайками. Люди смотрели на него с добротой и сочувствием.

— Жизнь, которой все достойны, — встретил его горячими объятиями Дима, — и жаркого солнца не надо и пальм и песка.

— Здесь прекрасно, — сиял Али, — лучшего я ещё не видел.

— Холод сближает людей, — Альберт достал из кармана часы, — и время течёт не так быстро, и минуты ценятся.

— Но не расслабляйся, — предупредил Дима, — на юге начиналось всё так же. Но из-за отсутствия культурной принадлежности, знаменатель оказался отрицательным.

— Я многое видел и жизнь здесь, как бальзам на душу.

— Вот что делает правильный подход к воспитанию, — Дима обвёл взглядом парк, — фильмы и новости программируют людей на агрессию, но сюда этот червь ещё не добрался, что заставляет верить в чудеса.

Али наслаждался каждой минутой. Ему хотелось просто жить и радоваться тому малому, что даровала судьба.

— Это мир, к которому мы придём через боль и страдания, — испортил всё Дима, — то, что ты видишь, это последний лучик заката перед тёмной ночью. Экзема мироздания разрослась и без хирургического вмешательства не обойтись. И по живому придётся резать, никуда не денешься.

— Это место будет увядать, как цветок на солнце, — Альберт посмотрел на небо, — скоро оно станет жарким и спалит всё вокруг. Не ты, не мы не в силах этому помешать.

— Первые пушки были отлиты с благословения церкви, — усмехнулся Дима, — вместе с любовью к ближнему и состраданием.

— Ты видишь этих людей такими в последний раз, — добавил Альберт, — завтра они будут хмурыми и предвзятыми.

Али всё понял. Он не забыл, кто пришёл к нему домой с оружием, кто бомбил несчастные поселения и смеялся при этом. Дети одной страны, посланцы одной системы. Смех сквозь слёзы во имя смерти.

Али любил проповедовать. Его война была ментальной, не зависящей от пуль и сражений. Он познал боль и не хотел к ней возвращаться.

Как-то он сидел с седым поваром, который был суше, чем бамбуковая ветвь. Он много лет провёл в рабстве и не доёдал всю свою жизнь. А когда получил свободу, решил, что кормить обездоленных его призвание. Он готовил каждый день для детей из приюта.

— Как тебе не надоедает? — спросил у него Али.

— У каждого свой путь, — ответил старик. От него пахло специями и травами, — не обязательно летать на луну или порабощать других. Занятие по душе, что может быть прекраснее.

Они готовили курицу в кисло-сладком соусе.

— Я никогда не держал оружия в руках, — продолжил он, помешивая огромный чан, — и мне жалко людей, которых принуждают к этому. Я верю, что хороший стол сближает и отгораживает от агрессии.

Из леса вышли два грибника. Вчетвером они сели у костра и улыбнулись.

— Агрессорами становятся либо те, кому в жизни не хватает драйва, — сказал Дима, — либо те, кто всю жизнь провёл за игрушками и решил, что это смысл их жизни.

— Либо по принуждению, — добавил Альберт, — но в любой душе есть маленький ребёнок, желающий солнца над головой и улыбок окружающих. Эта лакуна счастья доступна немногим, но она есть и стремиться к ней задача каждого.

— Я видел много смертей, — согласился старик, — видел тех, кто сломался, видел тех, кто не поддавался. Видел тех, кто выбрал месть единственной целью и тех, кто простил обидчиков. Отождествляя себя со смертью сам становишься палачом и оправдания этому быть не может.

— В мире достаточно средств, чтобы прокормить каждого, — согласился Алберт, — достаточно ресурсов, чтобы освоить другие планеты и не биться за каждый кусок пищи. Но люди встраиваются, не желая выходить из системы.

— Наверное, рабство возникает в голове, а тело лишь подчиняется этому желанию, — предположил Дима, — но я вижу вокруг сильных духом, тех, кто не идёт на поводу у обстоятельств. И это вселяет надежду.

Курица приготовилась и каждый взял по кусочку.

— Самопожертвование как катарсис, — блаженно произнёс Альберт, — что может быть приятнее.

У старика выступили слёзы.

— Только потеряв всё, начинаешь ценить малое, — пробормотал он.

Все согласились. Еда была божественной.

Люди пишут, люди играют, люди поют. Для чего? Для денег, славы, величия? А может, думают, что талант, данный небесами? Да только какие небеса, всё просчитано давно и до малейшей запятой. Хорошо, звезда на час. Неужели на века не хочется. А если таланта не хватает, то зачем начинать? Зачем занимать место других, которые талантливее, или, хотя бы, напористее. Когда этот бесплодный бег получит шанс на финиш.

Дима и Альберт шли по аллее. Вот они, чернила и их промокашки. С одной стороны бездарности, но кто ходит на их концерты? Призраки оперы? Не реализованные ни в одной из областей. Бедняки, вынужденные ходить на кислые концерты. Слабые артисты, безвкусная публика. Потом подъём, «золотой век» и тот, кто в золотые века был звездой, не входит даже в состав запасных. Грустная правда, готовящая будущих бойцов во имя революции.

— А что удивительного? — сказал Альберт, — любое развитее культуры приводит к толерантности, которая, собственно, снижает иммунитет.

— Волны, — пробормотал Дима, — я получаю удовольствие от шума прибоя. Накатывающий гул, крики, а затем волны, смывающие хлам в море бытия. А куда деваться? Правительства замечают лишь то, что нужно. Ах, убили человека на демонстрации, королевская дочка сломала палец. А то, что геноцид идёт в трети мира, девочки считают манной небесной работать проститутками, только потому, что их не насилуют просто так, люди принимают наркотики, чтобы не сойти с ума от работы. Это никого не волнует. Хотя все всё знают. Но кто-то же должен крикнуть, чтобы люди обернулись. И для них это будто откровением. Циркачи поневоле. Так может, их место в клетках, а не на улицах.

— Плохие игроки общаются с плохими художниками, писателями, менеджерами и актёрами, создавая прослойку ненависти к окружающим. Меня не так поняли, мне не удалось, нас не взяли…

— Законы для бедных пишутся, давно известно, — сказал Дима, — а для тех, кто покруче мы созданы. Нам что миллион, что миллиард, всё равно. А они этого не понимают, потому и ломаются.

— Жаба переползает из одного болота в другое, а рыба никуда из озера не денется, — согласился Альберт.

— Жить в небесах и на земле за счастье. Только те, кто взлетают, приземляться не хотят. А всем придётся. И всегда.

— Получив малое, стремишься к большему, — Альберт достал часы, — и желание это не повернуть назад.

Вечером они сидели на знакомой поляне. Зелёная трава побагровела.

— Ноги подкашиваются от общения с ним, — Дима достал фляжку, — из нас однозначно не всё вытащили.

Возник красный дух. Взгляд его был пустым и холодным.

— Падшие достигли дна, — сказал он, — очищение неизбежно. Перенаселённый восток не терпит друг друга, нужен выход.

— Специально задумали, чтобы мужчин там рождалось больше, — сказал Дима, — в их армиях слишком много народа.

— Отбор необходим, — заметил дух, — стагнация недопустима.

— А какой смысл? — осмелел Альберт, — если всё скатывается к точке нуля.

— Они прозреют, — парировал дух, — а до этого мы будем обнулять систему до бесконечности.

— Прозрел ли кто-нибудь? — спросил Дима, — хотелось бы увидеть планету просветлённых.

— Такие места есть, — кивнул дух, — и они абстрагированы от окружающих. Они живут в пустоте, где нет понятия добра и зла. Там эмоции второстепенны. Вы ещё долго туда не попадёте. Решения принимаются душами вне зависимости от обстоятельств. И эмоции не помощники.

— Так может, всех загнать в кокон и закрыть проект? — спросил Альберт.

— Пустота и существование не одно и то же, — осадил дух, — вы научились летать и получили в помощники вечность. Если с вас снять обязанности, вы будете счастливы. Но вспомните, какой путь пришлось пройти до сегодняшнего сознания.

На поляне воцарилось молчание. Каждый вспомнил прошлые жизни, вспомнил и дух.

— Я жил на многих планетах и путь просветления везде одинаков, — сказал он, — прогуляйтесь по улицам, где люди ютятся друг у друга на головах, пройдитесь по полю, где нет ни одной живой души и задайте себе вопрос «А кто бы не хотел улететь на свободные пространства, иметь свой тихий уголок?» Но ведь не улетают и даже не пытаются. Хотя есть самолёты, поезда, машины. И пару ног никто не отменял.

— Не пускают, — предположил Дима.

— Отговорки, — отмахнулся дух, — выбор есть всегда и у всех. — А подтолкнуть их можно только через обнуление. Вы прожили немало жизней в разных телах, пока не приняли в сердце Суть. И она сказала, теперь вы на правильном пути, но путь этот долог. Каждый человек должен сам к этому прийти через боль и страдания. Зона комфорта в этом не помощник.

Лишь понимание, что смерть это не конец, но возможность осознать, не позволяло спорить.

— Сталкивайте их до тех пор, пока в чужих глазах они не увидят себя, пока вместо "я" они не начнут говорить "мы", а затем и вовсе откажутся от эго. Невзгоды природы они переносят, как данность, но ближнего своего они воспринимают по-другому. Но их время придёт и они всё поймут.

Николя прибыл в юг. Тёплая погода и мягкий климат благотворно на него влияли. Он видел тучи с севера и слышал шум прибоя. Музыка для души и никакой жести. Бессилие властей в чаше безумия. Почему нет желания сохранить такую красоту для себя. Почему кто-то приходит и всё разрушает. Перегретое сознание и отсутствие самосохранения.

Николя снял маленький номер с видом на море. Он вышел на террасу и закурил. Насколько противны люди, приезжающие сюда не за красотой и отдыхом, но за низменными животными целями. На секунду он даже пожалел мигрантов, заложников ситуации. Чистки нужны и в собственных рядах, как это ни прискорбно.

Подъехали ещё несколько человек, но вечером Николя вышел на улицу один. Он достаточно провёл времени в бойцовских клубах и пара ужравшихся стариков для него не станут проблемой. Он вышел в футболке и джинсах, чтобы не привлекать внимания. Молодые мигранты сидели кучками, ели и спали прямо в парках, благо, погода позволяла. Несколько часов Николя наблюдал, как старики снимают молодых и уводят с собой. Покупают им еду, поят, рассказывают байки и вынашивают коварные планы. В этот вечер он так ничего и не сделал, выискивая самых отъявленных дегенератов.

На третий день он подсел в баре к седовласому толстому мужчине, который выбирал самых маленьких из приезжих.

— Неплохо тут, — пропуская очередной стакан, сказал он.

— Рай какой-то, — согласился старик, — никогда не думал, что доживу до такого.

— Я тоже не могу нарадоваться, — выдавил из себя Николя, — приезжаю сюда каждый месяц. Алкоголь, наркотики, всё разрешено. Ещё и свежего мяса навалом.

Оба рассмеялись.

— Бутылка виски больше стоит, чем они здесь, — заметил старик, — хвала властям за такой подарок.

Обсудили политику и вознесли почести власть имущим. Николя предложил прогуляться. Старик много пил и не увидел подвоха. Они подошли к детям, которые курили траву. Старик обо всём договорился, будто делал это каждый день.

Николя с отвращением смотрел в сгорбленную спину. На голых стенах небоскрёба его души, не знающей пощады, он собирался оставить кровавые следы. Мальчик согласился без промедления и они пошли в парк. Когда старик расстегнул штаны, Николя не выдержал и приложил холодный клинок к его пречендалам. Старик всё понял, но мышеловка уже захлопнулась. На глазах ребёнка сквозь страх выступили слёзы.

— И никогда не водись с такими людьми! — крикнул Николя, давая ему подзатыльник.

Ребёнок убежал.

— Пощади, — промолвил старик и заплакал.

— Бог тебе судья, — огрызнулся Николя и взмахнул клинком.

Брызнула чёрная кровь и раздался истошный крик.

— И друзьям передай, что я приду за каждым, — прошипел Николя, вытирая клинок о рубашку скорчившегося старика.

Вечером он много пил. Что за жизнь, где собственный народ, оказывается, хуже приезжих. Их же воспитывали, лелеяли и готовили стать оплотом цивилизации. На деле же оказалось, что пустышку не изменить.

— Я оставлю здесь людей, — сказал он в кафе Диме и Альберту.

— Это правильно, — согласился Дима, — гнилое яблоко портит бочку хороших.

— Наведывайся сюда почаще, — посоветовал Альберт, — таких, как старик не один и не два.

— А ведь ещё и молодые ездят, здоровых крепких баб им не хватает, — разозлился Николя.

— Толерантность как основа бытия, — съязвил Дима, — и про сексизм не забывай. Феминистки тут же съедят.

— Развелось прыщей на коже, — негодующе прошипел Николя, — срезать всех под ноль.

— И тут же язвы вылезут, — заметил Альберт, — аккуратнее надо играть. Одной агрессией не обойдёшься.

— Всегда силовое решение играет решающую роль, — невзначай бросил Николя, — в лесу кто самый главный? Правильно, медведь.

— Но и он страдает от клещей.

— Подготовь северные отряды. Мигранты там пока слабы, но стоит быть готовым. Квоты рано или поздно примут.

В этот день Саша воочию увидел силу системы. Когда на востоке не пошло, главный университет по учёбе мигрантов перенесли в центр. Вот так, с лёгкого взмаха невидимой руки. Север испокон веков был сильнее юга, и пусть цивилизация зародилась в жарких странах, центр её всегда перетекал на север. Он понял, что кровавые битвы будут на юге, но управлять ими будут с севера. Он пришёл на открытие университета. Много хороших слов было сказано в пользу равноправия и свободы слова. Через равенство и братство к вооружённому захвату. Таков был план. Рассекли красную ленточку. Как будто артерию перерезали. Саша смотрел на лица молодых людей, которым через несколько лет предстояло стать бойцами. Они светились от счастья.

На пути домой, к нему обратились два высоких парня со смуглой кожей. В костюмах и пиджаках. С бейджиками на груди и визитками. С хорошо поставленной речью и манерами. Спрашивали о власти, о мироздании, о жизненной позиции.

— Агитаторы, — подумал про себя Саша. Не распознали, на кого напали.

Саша вежливо отвечал, но в дискуссию не вступал. Сеть росла, как паутина и паук уже не знал, где конец этой сети. Он вообще стал бояться неопределённого будущего. А они не боялись, потому что над ними хорошо поработали. Они расстались крепкими рукопожатиями и разошлись.

— Быть может, кто-то из них меня когда-нибудь обезглавит, — промелькнула мысль в голове Саши, — и паук станет жертвой. Вот будет посмешище.

Неопределённое будущее истории. Романтика и ужас бытия.

— Вы приложили руку к университету? — спросил Саша, потягивая джин с тоником в кафе рядом с парком.

— Немного, — не стал увиливать Дима, — впрочем, все мы к этому причастны.

— Они слабы, сильна лишь их вера, — заметил Альберт, — у нас есть время во всём разобраться и сделать выводы. Если сможем.

— Они забудут историческую родину и уже не уйдут, — заметил Саша, — война неизбежна.

Дима усмехнулся. Всякое благополучие заканчивается. Как и всякая война.

— У них нет ресурсов для выживания, — достал он сигарету, — не война за нефть страшна, а за еду. Когда Восток разочаруется в центре, куда, думаешь, он пойдёт.

Ответ был очевиден и Саша промолчал. Бег по кругу казался бесконечным.

— Люди думают, что, построив стену, они отгородятся от проблем, — Альберт посмотрел вдаль, — да только её преодолеют, если надо, на собственных трупах.

— В Африку поступил очередной транш, — сообщил Дима, — якобы, для борьбы с переселением. Пусть, мол, сами мучаются и создают лагеря на своей территории. Только никто этим заниматься не будет. Половину разворуют, на остальное накупят оружия и начнут отстреливать неугодных. Но поток всё равно не уменьшится.

— Богатые уже делают заявки на охоту, — подлил масла Альберт, — кто не захочет полетать на вертолёте и безнаказанно пострелять в людей.

— Мы уже прищучили секс-туры на юге, но эти откупятся от любой угрозы.

— Потерянное поколение — крах цивилизации, — заключил Саша.

— Да ты не беспокойся, — поддержал Дима, — взращивай здоровые ростки и на пепле пожарищ они станут новой жизнью.

Али тоже был на открытии университета. Он никогда не учился и поэтому завидовал. У ребят светлое будущее, они познают вкус жизни, а не существования. Он поздравил себя с достижением всеобщего масштаба. Вокруг глаза, наполненные счастьем и верой в будущее.

Он шёл по аллее в приподнятом настроении. Мир казался светлым и чистым. Его нагнали двое в белых кепках и чёрных очках. На Диме была чёрная футболка и приталенные джинсы, на Альберте белая рубашка и красные шорты.

— А жизнь не так уж и плоха, — сказал Дима.

— Они наше будущее, — сказал Альберт.

Али сел на скамейку и сложил руки у подбородка.

— Настоящая жизнь, — вздохнул он, — как мне этого не хватало.

— А будет ещё лучше, — взбодрил Дима, — когда единая вера завладеет миром.

— Возможно ли такое?

— Зависит от того, насколько сильна твоя вера, — Альберт посмотрел вокруг, — вера в искупление и сострадание.

— Сегодня у тебя встреча с поступившими, — объявил Дима, — дай им то, что не дали тебе.

Али кивнул. Всеобщая вера и единение спасут мир. Он верил. Он чувствовал. Вокруг смеялись, разговаривали и не пытались убить. Прекрасное чувство бытия.

— Надо уметь прощать, — сказал Альберт, — люди боятся сделать шаг навстречу друг другу, люди боятся в чужих глазах увидеть собственную душу и сказать мы…

— В зеркале отношений в момент бури мир превращается в точку, хотя должен оставаться безграничным и многогранным. Любовь и семья сворачивают горы.

— Умение прощать большое искусство, многим неподвластное, — добавил Дима, — доставлять боль, а потом ложиться на плаху — может, это и есть самопожертвование… Которое люди не ценят и не понимают. Мы были такими же. Осознание этого — первый шаг к самоочищению.

— День сменяется ночью, но в глобальном плане свет всегда побеждает тьму, — Альберт снова посмотрел в небо, — тёмная сторона есть в каждом, но важно знать это и контролировать свои эмоции. Качни влево или вправо, нарушь баланс и от тебя, как от личности, ничего не останется.

— Наносить человеку боль легко, просить прощения сложно, — сказал Дима, — прощать ещё сложнее, но это и называется великодушием. Оно есть у всех, но проявляется по-разному.

— Пора позаботиться о семье, — объявил Альберт, — матери и дети, не способные пройти долгий путь, наша цель.

— Кто-то когда-то сказал, что арабская матка спасёт человечество, — добавил Дима, — пришло её время. Мы максимально обезопасим пути переправки и это будет нашим подарком миру.

Али возрадовался. Сколько раз он видел, как семьи умирают под бомбёжками, как дети погибают на руках родителей и как безутешны они всю оставшуюся жизнь. Цель оправдывает средства, пока на пути не становятся человеческие жизни. Но для многих и они перестают быть преградой. Алчность съедает всё человеческое, и то, что кажется ужасным, становится для них естественным. Сильные мира сего, смешавшись с грязью, абстрагируются от благих дел, обосновывая свои действия глобальными планами, не понятными обывателям. Кто-то просто закрывает глаза, уезжает на яхтах с любовницами и пытается забыться от черной действительности. А кто-то считает разрушение мира во имя собственного блага своим предназначением.

— Но ты, Али, человек совершенно другого плана, — сказал Дима, — ты способен разговаривать и с богом и с дьяволом без зазрения совести, — ты посланец мира и те, кто вставляют палки в колёса всего лишь щепки.

— Посланцы мира все такие, — добавил Альберт, — им нужно помогать, направлять, но никак не указывать. Не ты затеял эту войну, но тебе её расхлёбывать.

— Расизму нет оправдания, так же как и алчности, — Дима достал сигарету, — пешки всегда под огнём, пока короли и ферзи пьют и веселятся.

— Но у любой пешки есть шанс стать ферзём, — улыбнулся Альберт, — но вот в чём загвоздка, королём ей не стать никогда.

— Так может, оно и не надо, — предположил Али.

— Может, и не надо, — согласился Дима, — может, и нам не суждено стать ими.

Они расстались горячими рукопожатиями. Жизнь шла своим чередом.

Дима и Альберт стояли на вокзале. Эпидемия пошла на спад и карантин отменили. Экономика снова заработала. Тысячи людей прибывали, тысячи отбывали. Бесконечный поток мяса и мысли рождал реку одиночества и безразличия. Дима курил, Альберт жевал жвачку. Они стояли у стены, дабы поток не затянул в свой бесконечный водоворот.

— Воевать с силами природы чрезвычайно тяжело, — сказал Дима, стряхивая пепел.

— Особенно с такими силами, — согласился Альберт, обводя толпу рукой, — как ни ужасно это сознавать, но в природе всё сбалансировано, много коров, много и хищников. Но человек вышел за рамки баланса, убил всех конкурентов и научился создавать кормовую базу. Поэтому мы и призваны для контроля.

— Суррогатные матери, искусственное оплодотворение, генетические мутанты, — достал Дима новую сигарету, — а вокруг столько брошенных и обездоленных. А ведь им тоже хочется жить нормально.

— Люди стараются не замечать мусор вокруг, — вздохнул Альберт, — и у них это неплохо получается.

Рядом на полу спал ребёнок. Грязный, в оборванном тряпье. Что ему снилось? Может быть дом с родителями, может, вчерашний день, который он кое-как прожил. Может, мама, которая бросила или тот сердобольный мужик, который напоил, накормил и, воспользовавшись, снова выбросил на улицу. Сколько неприятных запахов впитывал он в себя, сколько негатива оседало в его сердце. В его протянутой изрезанной ладони лежало несколько монет и Дима тоже добавил копеечку. Не было у них будущего, они не замечали восходящего солнца и битва за выживание была бесконечной.

Они присели рядом и с высоты мышиного взгляда мир показался высоким и недосягаемым. Сотни ног, сотни рук и ни одного сердобольного взгляда. Каждый день для многих казался вызовом, а для них он был очередным днём за выживание. И бег этот мог закончиться лишь в сырой земле, а может и в коробке на свалке. Люди в метро хуже манекенов, агрессивные и недоброжелательные, видят ли они что-то, кроме узкого коридора собственных проблем? Альберт достал фляжку с коньяком. До перерождения жизнь казалась ему тяжёлой, но не лишённой смысла. Глядя на больного, беспомощного ребёнка смысл этот утрачивался. Возможно, когда-то он был королём, вершил судьбы на поле боя, а теперь оказался выкинутым на свалку истории. Что могла понять его душа? Осознанность бытия терялась в ногах прохожих и растворялась в желании поесть, выпить и накуриться. Ребёнок проснулся. Сел и пересчитал деньги. Хватало на буханку хлеба, бутылку воды и дозу клея. О чём-то большем он и не задумывался. Ваня попал на вокзал в девять лет, устав от постоянных пьянок родителей и избиения отчимом. В последний раз он пырнул ненавистного мужчину несколько раз ножом и убежал. В его памяти среди тысяч лиц взгляд отчима зарубцевался надолго. Мальчик ушёл, точно зная, что на следующий день снова сюда придёт.

Наступила ночь и люди исчезли из метро. Дима с Альбертом смотрели в пустоту и молчали. Подошли двое полицейских, но Дима взмахом руки отправил их дальше. Сила, не доступная обычным людям и, тем более, беспризорникам.

Наступило утро и людской поток снова наполнил метро. Ничего не изменилось, лишь одежды и маски. Метро уносило их вдаль и снова возвращало вечером. Пришёл и ребёнок. Метро никуда его не уносило и ничего не обещало. Он сел на обычное место и протянул руку.

— Всю жизнь с протянутой рукой — это про них, — заметил Альберт, — без шанса на счастливую жизнь.

Дима достал мороженое и шоколадку и подсел к ребёнку. Тот недоверчиво глянул и молча взял подарки.

— Давно здесь? — спросил Альберт, протягивая монетку.

— Два года, — ответил ребёнок, пряча её в карман.

Он был коротко стрижен, над губой шрам. Кто-то потрепал его по ушам, отчего коросты торчали во все стороны.

— Мы корреспонденты, снимаем видео, — сказал Дима, — покажут по всей стране. Расскажешь про свою жизнь?

— А накормите? — спросил мальчик.

— Накормим, — подтвердил Альберт, — сколько тебе лет?

— Одиннадцать. Там мои друзья, — указал он вдоль стенки.

Восемь мальчиков и девочек сидели вдоль стены с протянутой рукой.

— Их мы тоже накормим, — сказал Дима, — много за день выходит?

— Мало, — ответил мальчик, — люди злые и скупые. Ещё и старшие почти всё отбирают.

Подбежал облезлый щенок и принялся лизать мальчику щёку.

— Твой? — спросил Альберт.

— Общий, — ответил мальчик, — с животными больше дают.

Обездоленные кошки и собаки сидели рядом с детьми.

Люди перенимают плохие привычки. Это в крови. Рабы иллюзий, они видят, что к власти и самодостатку приходят не от хороших побуждений, но благодаря горю собратьев.

— В этом и заключается суть естественного отбора, — предположил Саша, — все стратегии заканчиваются порабощением слабых.

— Мир так устроен, — согласился Дима, — изменить этот миропорядок не удавалось никому.

— Обнуление через очищение, пресловутая привычка человечества, — добавил Альберт.

Они сидели в кабинете Саши и пили коньяк. Сменялись люди, уходили эпохи, а принципы оставались прежними.

— Каждый человек запрограммирован на счастье, какими бы путями оно не достигалось, — предположил Саша.

Все согласились и снова выпили. Революции вершатся не на трибунах и площадях, но в кабинетах за плотно закрытыми дверями.

— Пасынки истории, — в пустоту сказал Альберт, — винтики, поворачивающие механизм в нужное русло. Немногие управляют миром, их зачастую не знают и история предпочитает о них умалчивать.

— И нас забудут, — рассмеялся Дима, — и наши дела назовут именами других людей.

— Это не главное, — сказал Саша, — главное, что мы изменим ход событий.

Дима по отечески хлопнул его по плечу. Свой человек везде будет своим.

— Отдать часть своей души во благо народа хорошее самопожертвование, — похвалил Альберт, — и это достойная жертва, пусть её никто и не запомнит.

— Грядет раскол системы и всё общее станет частным, — провозгласил Дима, — и каждый возьмёт то, что заслужил.

Мировая финансовая система схлопывалась. Не найдя пути развития, она снова приходила в равновесное первобытное состояние. Каждая кухарка и дворник, не понимая сути, испытали это на себе. Таков неизменный жизненный порядок.

— Почти все гуляют с теми, с кем не хотят гулять, занимаются вещами, которыми не хотят заниматься, — Альберт опрокинул стакан, — что ж, им придётся жить в системе, в которой они не хотят жить.

— Мрачные законы бытия, — заключил Дима.

— Мрачные, но не для нас, — усмехнулся Саша, — быть может, я умру в грязи, всеми забытый и проклятый, но я буду знать, что старался.

— Правильный подход, — похвалил Дима, — сразу видно, человек разумный.

Они посмеялись. Саша достал бутылку. Запас алкоголя в его ящике казался неисчерпаемым. Саша опьянел и уже не контролировал ход мыслей. Он представлял конец войны, представлял закрытые экономические зоны со своей культурой, расой, убеждениями и воззрениями. С неискоренимой надеждой в светлое будущее.

Саша достал птичий корм и высыпал в кормушку на окне. Он любил наблюдать, как птицы борются за корм, хотя его хватало на всех. Даже здесь шла борьба за «неисчерпаемые» ресурсы. Глупость и современность бытия.

— После взрыва власть твоя усилилась, — Дима разлили спиртное, — проведи рекламную кампанию. Покажи обездоленных женщин, стариков и детей. Дальше возьмём под контроль пункты переправки, там мы теряем больше всего сырья, — он улыбнулся, — голубые каски помогут.

— Что-то не похоже на национализм, — возразил Саша, — я не желаю участия в войне женщин и детей.

— Армия, что приходит на чужие земли, бессердечна, потому что их дети в безопасности, — заметил Альберт, — в огне они готовы жертвовать собой, чтобы их семьи обосновались на благодатной земле. Когда по их родным ударит огонь отмщения, не захотят ли они вернуться обратно?

— Вы очень коварные люди, — вздохнул Саша.

Дима кивнул. Знал ли он, что не хватает воды и еды, и единственное, что там осталось, это святыни, за которые будут биться, как за флаг на карте. В верховьях реки жизни достраивали плотину, которая перекроет семьдесят процентов питьевой воды, и последствия станут необратимы. Взорвав её, произойдёт наводнение мировых масштабов, и возвращаться будет некуда. Остаётся прыгать в пожар или умирать с голода. Ловушка захлопнулась.

— Как я говорил, резолюция экономических анклавов принята, — констатировал Дима, — единого мира не будет. Им дадут право выбора и вот она, изнанка свободы.

— Обвинять окружающих легко, принимать решения сложно, — Саша смотрел на голубей, дерущихся за еду, — посмотрим, примут ли они правильное решение…

Когда-то люди были жестче и амбициознее. Они пытались развернуть реки, не заботясь о природе и тех, кто останется за чертой их амбиций. Слишком раннее начало процесса заставило сильных мира сего убрать этих людей, покуда время ещё не пришло. Было принято решение взращивать элиту послабже, дабы ограничить их неконтролируемые запросы. Ничего сложного, в любой системе были изъяны, но дыры латались своевременно и без последствий для плана. Порой, повозка выбивалась из колеи, но дорога не менялась. Она могла бы вылететь из центробежной силы, как астероид или комета, но крепкие щипцы мироздания сковывали её.

Наступил новый год и Али вышел из дома отпраздновать с двумя друзьями. Хлопушки, алкоголь, фейерверки. Множество ёлок и разноцветных фонариков. Али праздновал новый год среди снега и улыбок. Неописуемое чувство.

— Праздники сближают, — радовался он, — как жаль, что они бывают редко.

— Праздник празднику рознь, — слегка настороженно заметил Альберт, — кто знает, что может случиться в порыве счастья.

Всё было хорошо, и мэр поздравил горожан с новым годом. Али с ребятами стояли в стороне и подняли бокалы шампанского. Началась дискотека и всеобщее веселье.

Они сидели на скамейке и общее настроение завладело головами. Дима танцевал, Альберт улыбался. Али возносил хвалу небесам.

Но с течением времени всё стало меняться. Всё чаще слышались крики женщин, и это были не крики радости. Али пригляделся. Мигранты собирались в группы, окружали девушек и лапали. На фоне всеобщего веселья их вопли были незаметны. Али завладела злость и он ринулся в толпу. Тут же получил по носу и вылетел на обочину. Мигрантами завладел дух зверя и каждая пятая женщина оказалась в объятиях. Они издевались над девушками и смеялись, забыв о правилах и приличиях.

— Остановитесь, что вы делаете! — закричал Али и снова устремился в толпу.

Как пушинка от дуновения ветра он снова вылетел на обочину с окровавленным носом и разбитой головой. Капли крови упали на снег. Али заплакал. Неужели они всё забыли, неужели ради этого прибыли сюда.

— Я разочарован! — кричал Дима, — гореть вам всем в аду.

Никто не замечал криков, Альберт сидел, понурив голову.

Полиция призывала к порядку, не вступая в разборки. Появился Николя с молодчиками и завязалась кровавая потасовка. Праздник, не предвещавший ничего плохого, превратился в трагедию…

— Люди рабы вещей, — сказал Дима, — мы работаем для вещей и ради вещей.

— Только те, кто получил финансовую независимость, начинают ценить время, — согласился Альберт, — время для них пока единственная истинная валюта.

— Но и она со временем обесценивается, — заключил Дима, — и уже не понятно, что имеет ценность.

Они шли по лесу на поляну. Общение с духом не доставляло удовольствия. Будто перед начальством отчитываешься.

— Вчера на открытии туннеля власти главных государств присягнули тёмной стороне, — сказал дух, — весы явно качнулись в сторону хаоса.

— Торопят события, мы ещё не готовы, — рассердился Дима, — у них вечность впереди, а они спешат, будто последний день остался.

— А вы на других не смотрите, делайте свою работу, — осадил дух. Показалось даже, что он покраснел от злости.

— Человека перенастроить, не конструктор собрать, — вступил в полемику Альберт, — нам нужно время.

— Хорошо, — согласился дух, — будет вам послабление.

Он исчез и поляна снова стала зелёной. Дима достал сигарету себе и Альберту.

— Одна затяжка ещё не кому не мешала, — улыбнулся он.

Альберт затянулся и половина сигареты превратилась в пепел. Показалось даже, что он что-то почувствовал.

— Надо переходить ко второй части, — сказал Альберт, смотря в небо, — пора завозить семьи.

Дима кивнул. Корни делают человека сильнее. Вне зависимости от обстоятельств.

— Не верю я духу, — сказал Дима, — не будет у нас времени. Армия востока двинется на запад очень скоро.

Альберт пожал плечами. Сроки заставляют двигаться вперёд, независимо от уровня развития. Всё же они жили в мире людей и правила приходилось соблюдать людские.

— По уровню отрешённости беспризорники выше нас, — возникла вдруг мысль в голове Альберта, — чистая душа в умирающем теле.

— Проходили, знаем, — напомнил Дима, — скоро в наших рядах прибавится.

— Не обязательно знать будущее, — согласился Альберт, — достаточно хорошо проецировать… Хотя в любой ситуации есть подвох.

Он бросил окурок и тот, будто светлячок, засверкал среди травы.

— Наши решения затягиваются, — отхлебнул Дима из фляжки, — не хотим ли мы оставить всё, как есть?

— Когда вкус жизни кончается, остаётся курить пепел, — заметил Альберт, — появляется желание вернуть всё назад. Может, это и правильно.

Они присели на дорожку. Уголёк в траве потух. Люди боятся одиночества, не понимая, что, возможно, это самое лучшее, что есть в жизни. Никто никому не должен, никто никому не обязан. Желание поговорить перешло в электронную форму и речь стала чуть ли не пережитком. Как и уголёк, затухающий в пелене бытия.

Они шли по тротуару и молчали. Вечность слишком долгий срок, темы исчерпываются и поговорить не о чём. Они могли бы до бесконечности обсуждать план действий, но для каждого это стало неинтересным. Смерть, рождение, снова смерть, всё это пройдено. Хорошо, наверное, тем, у кого слабая память. Бесконечные разговоры, повторяющиеся изо дня в день. И никакой спирали, только хождение по кругу. Люди рождаются без памяти и умирают, потеряв память. Цикл за циклом, жизнь за жизнью.

— Вот ублюдки! — негодовал Николя, смахивая с лица кровь.

Дима достал из холодильника холодное пиво. Николя приложил его ко лбу и сморщился. По телевизору выступала генпрокурор и больше обвиняла девушек, нежели мигрантов.

— Они виноваты не меньше, чем наши гости, — говорила она, — не стоит вести себя столь вульгарно и открыто.

— Не к тем проявляет солидарность, ой не к тем, — возмущался Николя.

Он скомкал банку и выбросил в угол. Правительство играло против народа. Тогда чьё это правительство.

— И она получит по заслугам, уж это я тебе обещаю, — успокоил Дима, — выродкам место в аду.

Ночь время больших свершений. Ночью вершатся самые тёмные и значимые дела. Это подобно закрытой двери, за которую никто не смеет заглянуть. Время мести настало. Лагерь мигрантов находился на отшибе города и Николя с ребятами сидели в засаде. Никогда ещё он не собирал столь значительную армию. С момента поджогов ничего в структуре лагерей не изменилось и ребята отлично знали, где находился склад с горючим. Несколько человек заложили снаряды, другие, с битами, кастетами и травматическим оружием притаились в кустах. Все пути к отступлению были оцеплены и Николя по рации отдал сигнал. Полицейские не совались в эти районы, предпочитая закону самосуд. Да и не имели они власти за пределами города. В воздух взметнулись стаи птиц. Как тараканы, мигранты бросились врассыпную. Загорелась мечеть и ребята, с налобными фонариками устремились в бой. Били всех без разбора, и сильных и слабых. Ночь насилия в городе, ознаменованная журналистами как «Хрустальная ночь», превратилась в ночь отмщения. Никто не собирался подставлять вторую щёку и месть затмила совесть.

Дима с Альбертом стояли на холме и пили спирт. Умирать, так с песней, решили они. Спирт обжигал горло, снег окрасился в кровавый цвет.

— Прям как на поляне, — заметил Дима.

— Магия совпадений, — добавил Альберт.

Вдалеке разносились крики мольбы, но никто не обращал внимания. Прошлой ночью никто никого не пожалел. Десятки погибших, ещё больше раненных, такова была судная ночь…

— Что будет дальше? — спросил Альберт у старшего товарища.

— Ответная месть, — без промедления ответил Дима, — сожгут какой-нибудь собор, изнасилуют пару красавиц. Ничего не изменится. Как бы там не было, они тоже не подставят вторую щёку.

— Без права на помилование?

— Такова жизнь…

Из кабинета вышли две красавицы. Дима и Альберт проводили их взглядом.

— Ты их сюда уже вызываешь, — присвистнул Дима.

— А куда деваться, стресс нужно как-то снимать, — пожал плечами Саша.

Он был пьян. У каждого своя отдушина и ребята его не критиковали.

— Правительство играет против нас, — бросил он в пустоту, — ну и чёрт с ними. Гореть им в аду.

— Достойное замечание, — согласился Дима, — не хотят бороться, тогда на свалку их.

— Меня окружают слабые и безвольные бездари, — разорялся Саша, — вот не пойму, вы всё говорите, что мы не одни, но где они, невидимые герои войны?

— Успокойся, они есть, — осадил Дима, — ты их уже видел, просто не замечал. Они повсюду, словно муравьи, когда придёт время, они захватят лес.

— Сколько раз я это слышал, — усмехнулся Саша.

— Не забывай, кто остановил насилие на площади, — напомнил Альберт, — и полиция здесь ни при чём.

Можно ли было кровавое месиво назвать остановкой насилия, вопрос спорный. Но то, что ребята заступились за девочек, было правдой.

— Обстановка в обществе накаляется, — сказал Саша, — люди становятся разрозненными.

— Сколько нужно крови, чтобы они поняли глупость своих заблуждений, — воздел руки Дима, — хотят довести до мировой войны, так это не проблема.

— Сами говорили, что нужно очистить мир от наивности и глупости, — заметил Саша.

— Видимо, так и будет, — продолжал разоряться Дима, — столько лет в них воспитывали толерантность, за день не выкорчевать.

— А времени у нас нет, — вздохнул Альберт, вспоминая духа, — к сожалению.

— На их стороне государство, с ними нужно что-то делать, — сказал Саша и доза кокаина исчезла со стола, — нужно, чтобы мигранты дотянулись и до них.

— Неплохая задумка, — похвалил Дима, — только это не девушек на улицах насиловать. Нужна сакральная жертва.

Сказано, сделано. Дети чиновников тоже гуляли по клубам, тоже напивались и оставались на время беззащитными. До любого можно дотянуться, при желании.

Вечером очередного дня Али, Дима и Альберт прогуливались по парку. Редкий случай, когда партия мигрантов добралась до места назначения без потерь. Были в ней, в основном, женщины и дети. Они размышляли о бытие и тучи над головой не расходились. К вечеру грозовое облако вновь возникло на горизонте. Али предложил вернуться, но ребята лишь накинули воротники.

— Сегодня знаковый день, — сказал Дима.

В душе у Али похолодело. Старые раны не зарубцевались, новых получать не хотелось. Они гуляли до темна и Дима предложил свернуть в трущобы. Пахло отходами и испражнениями. Али кутался от дождя, как мог, но вода всё равно попала за шиворот.

— Мы пришли, — сказал Дима, указывая на мусорку.

Снова трое мигрантов насиловали бесчувственную девушку. Она была хорошо одета, ухожена, но слишком пьяна, чтобы сопротивляться. Али ринулся на помощь, но Дима остановил.

— Эта сущность, которую не изменить, — сказал Дима, — они считают белых собаками и обезьянами, жалость в них отсутствует и исправить их невозможно.

— Душа их проклята и даже ад не исправит положения.

— С одной стороны они работают за систему, беру, что хочу, иду и делаю, что заблагорассудится, — сказал Альберт, — с другой, ставят подножку народу. Но их это не заботит, ведь они одиночки, живущие сегодняшним днём. Разве не об этом нам твердят ото всюду?

У обычных людей это выражается в питье и курении, — улыбнулся Дима, — хотя на каждом углу твердят об обратном. Отрицание — тёмная сторона заинтересованности.

Дима взял Али за плечо и повёл в сторону. Девушка из высших слоёв общества. Их раскол неминуем.

Эффект был неоднозначным. С речью выступила мать, главный судья округа, которая, как могла, помогала мигрантам. Дима показал фотографии тех, кого она отпустила и которые потом изнасиловали её дочь. Но пришёл приказ сверху соблюдать толерантность и она со слезами на глазах продолжала действовать по утверждённой доктрине.

— Что за бесхребетные твари, — хлопнул по лбу Альберт, — даже собственное горе не берёт. Как с ними бороться, ума не приложу.

Они опустошили фляжку и пошли на вокзал.

— А кому нужны бездомные? — спросил Дима, — они не числятся в ранге живых.

— Их именуют ёмким словосочетанием «биомусор», — ответил Альберт, — игра в поддавки идёт на съёмочной площадке полным ходом. Угнетённые нынче в моде, но иметь с ними дело никто не хочет.

Они шли с Тёмой, когда метро закрылось. Вдоль освещённых улиц и дорогих машин они свернули в грязный тёмный переулок. Там была дыра в стене, в которую не каждая собака пролезет.

— Здесь мы живём, — сказал Тёма, — там тесно, но вместе теплее и веселее.

Они ползком пролезли внутрь. Около двадцати беспризорников, разных возрастов и полов, ютились вдоль теплотрассы, будто щенки в коробке. Пахло нечистотами и клеем.

— Много таких мест? — спросил Дима.

— Я не знаю, — ответил Тёма, — дети приходят и умирают. Мало кто здесь надолго задерживается.

Он взял грязный пакет с клеем и вдохнул. Глаза помутнели и он улыбнулся. Маленькие радости бытия, отрицаемые обществом, но не порицаемые общественностью. Для ребят не существовало дня и ночи и они, вдоволь надышавшись, принялись играть в догонялки. Некоторые сидели в углах и смотрели в пустоту. Небесной красоты девочка двенадцати лет с голубыми глазами теребила в руках пакет с клеем. Слёзы текли, но она не плакала. В фильмах выражают эмоции, кричат изо всех сил, смеются через не могу и плачут, будто сердце разрывается изнутри. Но в жизни внутренняя боль проходит по тихому, эмоции же горю не помогут.

Альберт подсел к ней и достал шоколадку. Таня улыбнулась и взяла подарок.

— Как ты здесь оказалась? — спросил он.

— Отчим издевался над матерью и мной, а потом насиловал меня, — ответила девочка, — я не выдержала и убежала.

Как оказалось, красота не всегда помогает в жизни. Иногда она становится проклятием. Альберт взял её на руки и прижал к груди. В его теле снова что-то забилось. Они так и уснули, сидя в грязи и благовониях теплотрассы.

Мы говорим завтра, но завтра не наступает. Говорим на следующей неделе, но и она исчезает во времени, мы говорим в следующий раз, который никогда не приходит.

Николя знал об изнасиловании, но не посылал на помощь ребят. И ответной реакции не дождался.

— Может, потопить элитный лайнер или принца убить, ради прецедента? — спросил он, сгорая от злости.

— К чему радикальные меры, обойдёмся меньшей кровью, — осадил Дима, — хотят взращивать тигра у своей койки, пускай взращивают.

— Я не хочу, — огрызнулся Николя, — беспредел зашкаливает.

— Пойдём другим путём, — предложил Дима, — скоро будет митинг за мигрантов, наши люди есть и в их рядах. Устроим беспорядки против полиции.

— Не нужно развязывать ядерную войну, — согласился Альберт, — подобный огонь спалит и чужих и своих.

Когда начался митинг, они сидели на открытой террасе кафе с видом на площадь. Николя рвался в бой, но его не пустили.

Всё шло по плану. Полиция оградила митингующих, встав в большую цепь. Глупая тактика, если знаешь, что завяжется бой. После криков и возгласов полетели снаряды Молотова. Снова паника, снова побои. Полиция била в основном невинных, но кого это волновало. Арестовали порядка ста человек, и когда зачинщики ушли с площади, ребята встали со своих мест.

— Да ничего не изменится, — плюнул в сердцах Николя, — только огнём и мечом можно что-то исправить.

Дима протянул фотографии трёх насильников. Месть слабое утешение, скорее, как отдушина. Альберт достал листок с адресом.

— Откуда они всё знают, — не переставал удивляться Николя, — может, и бомбу занести в нужное место для них не проблема.

Вечером он снова шёл по улице один, с пистолетом, заточкой и кастетом. Он знал, что за ним уберут и не боялся. Не обращая ни на кого внимания, он зашёл в маленький двухэтажный домик в гетто и с порога убил первого. Второй набросился на него и выбил пистолет. Завязалась драка. Бойцовский клуб, в котором отрабатывались приёмы борьбы не прошли даром. После обмена ударами заточка вонзилась в бок второго противника. Третий разбил бутылку о голову Николя, отчего у того потемнело в глазах. Брызнула кровь и он достал кастет. Мигрант хотел ударить «розочкой» в шею, но Николя укрылся локтем и съездил сопернику по виску. Моментальная смерть.

— Ублюдки! — крикнул он со злости и нанёс ещё удар по бездыханному телу.

За окнами послышались мигалки и Николя выскочил на порог. Несколько стволов смотрели ему в лицо. Он искал знакомые лица, но не находил.

— Вот подстава, — горько подумал он и бросил кастет на землю.

Его заключили в камеру СИЗО и до суда к нему никто не приходил. Ночами он лежал и смотрел в потолок. Ненависть сменялась надеждой, злобой и криками. Пришёл день суда. В наручниках его привели в зал и посадили на скамейку.

— Ну и чёрт с ними, — подумал он про себя, — я всё сделал правильно.

Прокурор, поседевшая и заплаканная женщина, сначала холодно зачитывала дело, но затем узнала насильников, прослезилась. Его отпустили в зале суда.

— Вы мастера играть судьбами, — рассмеялся Николя, при встрече с ребятами.

— Она должна была узнать об отмщении, — улыбнулся Дима, — мы всё сделали правильно.

— А я уже разочаровался, — смеялся Николя, принимая протянутую банку пива, — что ж вы меня не предупредили.

— Эмоции правят миром, — сказал Альберт, — нужны встряски, чтобы не закиснуть в пути.

Журналисты пытались взять у Николя интервью, но тот лишь ехидно улыбался. Куда им, приземным, понять весь смысл событий. В баре его встретили, как победителя, хлопали и поднимали стаканы в его честь. Жизнь казалась прекрасной.

— А ты не верил, — усмехнулся Дима, наливая стаканы в кабинете Саши, — согласись, не всё так плохо.

— Правосудие на нашей стороне или это просто месть? — спросил Саша. Он неотрывно следил за голубями.

— Какая разница, главное, результат, — пожал плечами Дима.

— Что будет дальше?

— Возможно, её уволят, — ответил Альберт, — но в сердцах они будут благодарны за самопожертвование.

— Она останется безработной, так что выдели ей деньги из фонда на первое время.

Дима кивнул. На благое дело денег не жалко. Фонд давно разросся до невероятных величин, и если бы Саша захотел, то мог бы урвать небольшой кусочек. Взрывы гремели по всему миру и Саша понимал, что локальная война давно превратилась в мировую. Слава богу, в его стране их почти не было. Знают ли зачинщики мировой революции, что ситуация может выйти из под контроля в любой момент. Управляют ли они всеми нитями, или только делают вид, что контролируют ситуацию. В пелене бытия легко забыться в самообмане. Кто-то хочет спать, но не может уснуть, кто-то пытается изменить мир, но не получается. Он редко с кем разговаривал, и топил размышления в алкоголе и плотских утехах. Белые мячи превращаются в красные, а затем и в чёрные и в темноте их уже не разобрать. Он разочаровался, но не хотел признавать. Да и надо ли было. Все жили в обмане и эта черта стала отличительной для современного общества. Многие играют без шанса на победу, да и нужна ли она. Локальный выигрыш никогда не гарантировал итоговой победы. Многие просто выполняли приказы, не задумываясь о последствиях. Главное, бросить мяч другому и ждать ответного броска.

— За ошибки отцов отвечают дети, — сказал Дима, — наша задача не допустить окончательного поражения. Разум плывёт, не в силах найти колею, но это не означает, что её нет.

— Слепой не увидит, глухой не услышит, — добавил Альберт, — но мы не слепые и не глухие.

— Смотреть не значит видеть, — усмехнулся Саша, — и слышим мы то, что хотим слышать, не более.

— И то верно, — согласился Дима, — но отчаиваться последнее дело. Мало кто думает о последствиях, и осознание первый шаг к очищению.

— Жизнь нельзя переиграть, и актёром нужно быть хорошим, и режиссёром отличным, — сказал Альберт, — жаль, что таких встречается мало…

Али не спал всю ночь. Он стоял в стороне и смотрел, как насилуют девушку. Так кто был большим зверем, он или насильники? Он размышлял, но мысли загоняли в тупик. Ненависть к себе сжигала. К чему проповеди, если не можешь помочь одному конкретному человеку. Слова пустышки, действия решают. И он не смог ничего поделать. Он прокручивал картину раз за разом, представлял разных девушек и за каждую переживал. «Хрустальной ночью» в полицию поступило более ста заявлений о домогательствах и ни одно не было рассмотрено всерьёз. Насильники были зверями, но кем тогда было правительство, которое отвернулось от собственных детей. У них точно нет будущего.

Солнце только встало из-за горизонта, а он уже сидел в парке и кормил голубей. Людей почти не было, и он абстрагировался от реальности. Мысли свободно блуждали в голове, он представлял себя отшельником в северных лесах, когда вокруг только снег, птицы и звери. Не за кого отвечать и не о чём волноваться. Только природа и твой разум, один на один.

На горизонте возникли две фигуры. Али стало не по себе. Эти двое не знают отдыха и не дают поблажек.

Оба были в чёрных плащах и шляпах. У каждого в руке по шаурме. Али вспомнил, как они первый раз поделились с ним едой и водой. Что за прекрасное время и во что оно вылилось.

— Не спится? — спросил Дима, пожимая Али руку.

— Мысли мешают, — ответил Али.

— Размышления в разумных пределах полезны, — сказал Альберт, доедая шаурму, — жаль, что они не всегда позитивные.

— В жизни вообще мало радости, — добавил Дима, — разве что сам не создаёшь эту радость.

— У каждого она своя, — горестно усмехнулся Али.

— Птица в клетке тоже думает, что за окном счастье, — вздохнул Альберт, — только не всегда это правда.

— Когда всё хорошо, они готовы принять весь мир, — заключил Дима, — но мнение это ошибочно. Особенно, когда в клетку попадают хищники.

— Неужели так сложно жить в мире, — развёл руками Али, — обязательно причинять боль ближнему.

— Неотъемлемая часть борьбы за существование, — улыбнулся Дима, — многие из насильников подали прошение на воссоединение с семьёй, и многим их прошения одобрили.

— Как же они будут смотреть в глаза жёнам и детям? — недоумевал Али.

— Спокойно, — ответил Дима, — львы режут антилоп, но это не им не мешает.

— Люди не львы и антилопы, люди есть люди, — возразил Али.

— Вот и расскажи им об этом, — посоветовал Альберт, — умение прощать не слабость, а дар.

Голуби клевали корм, отгоняя воробьёв.

— Месть и депрессия не лучшие помощники, — сказал Дима, — с возрастом они всё поймут и осознают.

— Поймут ли?

— Не все, — согласился Дима, — остальных очистит жизнь. Местные дали им медицину и надежду на лучшее, не удосужившись устроить их жизнь там. Чего, в итоге, они добились?

— Благими намерениями, как говорится… — добавил Альберт.

— Многие говорят, что убивая неверных, можно попасть в рай, — Али бросил порцию крошек на тротуар.

— Заблуждение и пропаганда, — рассмеялся Дима, — никто не был ни в раю, ни в аду. Есть ли они, неизвестно.

— Жить надо по правилам совести, и только, — сказал Альберт, — всё остальное оправдание.

Али кивнул. Его вера подвергалась сомнению, но совесть была на его стороне.

— Многие используют грязные деньги во благо, — сказал Дима, — некоторые даже погибают из-за этого, но если есть рай, они туда точно попадут.

Али вспомнил маленьких детей, которым навешивали пояса смертников и заставляли идти на смерть. Так же он представлял пилотов, которые беспощадно бомбили их дома, даже не задумываясь, сколько смертей брали на свою душу. Представлял политиков, которые подписывали указы о вторжении, беззаботно смеясь и попивая вино.

— Когда не смотришь в глаза жертвы, война кажется игрушкой, — пробормотал Альберт, — отдавать приказы проще, чем нажимать на курок.

— Есть ли у таких людей душа, можно ли их наставить на путь истинный? — спросил Али.

— Одних можно, других нельзя, — пожал плечами Дима, — но шанс даётся каждому.

— А если не получится?

— Тогда придём мы. И убедим их по-другому. Но это уже наши проблемы.

Али понимал, что на руках его друзей кровь, но критиковать их не смел. Да и не имел права…

Люди жертвовали мало. Богатые не спускались в метро и не видели призраков общества. Забытые всеми, дети сидели вдоль стен с протянутой рукой и молчали. Местная охрана выгоняла их, но они снова возвращались. Идти было некуда. Дима и Альберт так же сидели в отрепьях и когда подходила охрана, Дима благожелательно отправлял их дальше. Мало кто давал больше десятка монет, которых не хватало и на буханку хлеба.

— Люди столько тратят на похудение, — горестно смеялся он, — не желая отказываться от пончиков и пирожных, думая, что чьи-то слова и таблетки помогут.

— Впору организовывать голодные туры, — добавил Альберт, — пользы больше бы было.

Дима достал из кармана пакет с клеем и вдохнул. Вчера нюхал кокаин, сегодня клей. Дороговизна наркотиков не влияла на состояние, так какая разница, чем травиться. Мир ног и презренных взглядов зачаровывал и пугал. Время здесь текло медленно, будто во сне. В толпе он узнавал лица, читал мысли и путался в потоке бесполезной информации.

— Путь в никуда, — сплюнул он в итоге, — от рождения и до смерти.

О каком очищении шла речь, если механические размышления давно заняли их мозг. Слова духа казались смешными и непонятными.

— Куда ты тратишь деньги? — спросил он у рядом сидящего мальчика, чтобы как-то отвлечься.

— Много денег на клей уходит, — ответил он, — можно было бы купить одежду, но клей лучше.

В темноте теплотрасс они разбавляли одеколон и спирт, который воровали из магазинов. За маленькие тары не сажали, только били. А много ли надо детям для забытья.

Пришло время встречи с духом. Дима высыпал мелочь рядом с мальчиком и встал. Поляна была лучше, чем немытые углы и скверные запахи.

— В трущобы спустились? — спросил дух при встрече, — пытаетесь понять человеческую суть?

— Пытаемся разглядеть человеческие души, — уточнил Альберт, — пока видим только роботов.

— Пытайтесь, — не стал препятствовать дух, — пока это не вредит основной цели.

— Люди столько тратят на содержание животных в домах, — сказал Дима, вспоминая богачей, — а помочь ближнему не хотят.

— А чего переживать, в следующей жизни окажутся на их месте, — заметил дух, — доживут и до свиней. Там уж их будут откармливать по полной.

— У этого точно нет души, — подумал Альберт.

— А что волноваться, дальше они снова начнут с королей, — развёл руками дух, — и так по кругу.

— Они были когда-то королями? — уточнил Дима.

— Конечно, — без заминки ответил дух, — у них у всех был выбор, это их ад и с ним им жить.

Дух показал жизнь одной души. В быстрых картинках, пролетающих, будто диафильм, ребята увидели становление через смерть, разврат и тщеславие. В следующей жизни душа рождалась с понижением и повторяла все те же ошибки. Воровала, убивала и считала это данностью. Пока в муравья не превратилась.

— Нет ни рая, ни ада в их понимании, — сказал дух, — есть спираль, по которой можно только спускаться. На новую спираль нельзя перейти со старыми привычками. Так что можете их изучать, но жалеть не стоит.

Они шли по тротуару и снова молчали. С такими аргументами не поспоришь.

В последнее время у Николя задёргался глаз. Чуть раньше мышца на предплечье и задняя поверхность бедра. Порой, он просыпался от кошмаров, где сотни мигрантов били его до полусмерти. Он открывал в поту глаза и долго потом сидел в душе. Тёплая вода струилась по голове и телу, даря успокоение.

— Надо записаться на массаж, — разговаривал он сам собой, — не время пропадать.

В каждом лице другой национальности он видел врага. Даже в тех, кто был на его стороне. Некоронованный король, за которым стояли сотни людей, сидел в комнате и чувствовал себя беспомощным. Наверняка в каждом палаточном лагере и в каждом полицейском участке висят его фотографии. Он часто ходил в капюшоне и больших тёмных очках, чтобы люди его не узнавали. Затянувшийся марафон изматывал до последнего нерва. Алкоголь и лёгкие наркотики стали для него антидепрессантами. На бойцовских поединках он избивал соперников до полусмерти, боясь собственной кончины.

— Крыша съезжает? — спросил его как-то Дима за стаканом виски.

— Есть такое, — ответил Николя, — фобии не отпускают.

— У каждого есть такое, — успокоил Альберт, — даже у нас.

Николя усмехнулся. Какие могут быть синдромы у этих каменных существ.

— Всегда есть что-то сильнее нас, — отмахнулся Дима, — и это не обязательно человек.

Николя кивнул. С каждым разбоем появлялась новая сотня озлобленных.

Мы заложники ситуации, но не жертвы, — успокоил Альберт, — жизнь не переиграть и сделанного не вернуть. Окопы на нашей земле и отступать некуда.

Николя представил, как во время горячих войн люди десятками бросались под пули, без шанса на выживание, поддавшись общему настрою. Он чувствовал себя бойцом этой армии. Десятки людей патрулировали улицы, но он всё равно выходил в одиночку, убегая от уютной комнаты, превратившейся в камерную келью. Его неоднократно избивали, но в шрамах, ушибах и порезах ему становилось легче. Он не любил словоблюдов с высокопарными речами, певцов и гарлопанов, призывающих к борьбе, но боящихся высунуть нос на улицу.

— Ты славный малый и мы в тебе ни разу не ошиблись, — похлопал его по плечу Дима.

— Ты не из тех, кто режет вены назло другим и судьбе, — подтвердил Альберт, — ты не из разряда хлюпиков и соплежуев.

Николя выпил очередной стакан. По новостям сказали, что правительство хочет отправить огромный крейсер в южные моря, дабы запугать окружающий мир. Идеальная мишень, чтобы показать миру свою слабость. Лучше бы в собственном огороде разобрались. Лето выдалось холодным, но лишь по прогнозам синоптиков.

— Все воюют друг с другом, — сказал Дима, когда они вышли из бара.

В небе пронеслись огоньки не то самолётов, не то летающих тарелок.

— А те, кто не воюют, давно отгородились от мира непробиваемой стеной, — добавил Альберт.

— Поверь, ты не одинок в своей борьбе, — подбодрил Дима.

Холодало и они разошлись. Николя на патруль, а ребята по своим делам.

— И почему они не ходят со мной на рейды? — вопрошал Николя, — может, они тоже из этих…

Накинув капюшон, он отогнал мысли прочь… Все играли в двойные стандарты, кроме него.

— Чувствуешь, как меняется мир? — спросил Дима в кабинете Саши, — крейсера, карательные операции, всё, как ты хотел.

— Всё это вдалеке от родины, — возразил Саша, — пока они палят по воробьям, враги свили осиное гнездо внутри нашего дома.

— Их глупость исправить нам не под силу, — вздохнул Альберт, — остаётся посочувствовать и действовать по обстоятельствам.

— Мы живём в эпоху странных людей и их бестолковых поступков, — развёл руками Дима, выпивая стакан любезно налитого виски из неисчерпаемых запасов ящика Саши.

— Я и говорю, заменить бы пару человек наверху…

— Не получится, проходили, — перебил Дима, — снова начинаешь старую тему.

— А куда деваться, такие песни, — отмахнулся Саша.

— Не мы их ставили, не нам убирать, — снова возразил Дима, — жизнь рассудит.

— Голуби везде же одинаковые, что на юге, что на севере, почему мы так не можем, — не унимался Саша.

— Потому что мы люди, и у нас не по половине извилины в голове, — вступил в дискуссию Альберт, — хотя порой кажется у некоторых и её нет.

— Я о том и говорю, убирать их надо, — поднял палец Саша, — может чего и изменится.

— Мы уже совершили пару показательных казней чиновников, но ничего не изменилось, — напомнил Дима о недавних новостях. Посадили ради приличия пару человек, но тактика не изменилась. Если бы захотели, давно построили бы космолет, согнали бы всех неугодных и отправили на просторы космоса.

— Ещё бы памятник поставили за героическую смерть, — усмехнулся Альберт.

— Наша война более ментальная, нежели физическая, пройдёт время и их сменят другие, — сказал Дима, разливая виски, — думаешь, что-то сможешь изменить, если попадёшь наверх без базы?

— Ты создаёшь систему, а там тебя просто убьют, — добавил Альберт, — ещё и осквернят после смерти.

Саша негодовал, но выхода злости не было. Заклейменный порочный мир невежества и безразличия. Кто-то борется, кто-то сдаётся, а кто-то просто смиренно наблюдает и переносит тяготы.

— Если останешься вдалеке от костра, замёрзнешь, — сказал Альберт, — либо сгоришь, когда он разрастётся. Прыгать в огонь тоже не стоит.

— Тут контроль нужен, — согласился Дима, — и в первую очередь над собой.

— Наше общество стареет и боится перемен, — выдохнул Саша, — думают, что они дворяне, а приезжие крепостные будут им подчиняться? Поблажки дают, с семьями в страну пускают. Только сорняки с корнями быстро поле займут, оглянутся не успеют.

— Мы им о том же говорим, но всё без толку, — согласился Дима, — думают, как перекати-поле смогут упорхнуть с ветром в спокойные районы. Только районов этих уже не осталось.

— Когда огонь возмездия захлестнёт мир, никакие деньги не помогут, — добавил Альберт, — они поймут это, либо сгинут. Только контроль над огнём оставляет надежды на спасение.

Часто на демонстрациях в первых рядах был и Али. Он понял, что протест против повышения цен давно вышел на новый уровень. Справедливость и равноправие стали его главными лозунгами. Здесь стреляли, но не боевыми патронами, избивали, но не до смерти. Выступления уже проходили на главных площадях стран. Всё больше людей не со светлой кожей выходило на митинги. Кое-где призывали сменить правительства и свергать президентов.

— Все средства хороши, — хвалил Дима, — будешь молчать, задавят и не вспомнят.

— Надеюсь, самолёты и танки не введут, — боялся Али.

— Не понятно, что от них ожидать, — пожимал плечами Дима, — не забывай, у них нет народа и родины. Но заметь, местные на вашей стороне. И это радует.

Али кормил птиц в парках, проповедовал и выходил на митинги. Как и говорили ребята, люди севера стали предвзято относиться не только к правительству, но и к ним. Вновь погромы, избиения и убийства.

— Я не понимаю, почему люди так стремятся к насилию? — вопрошал он, — неужели желание жить в мире, согласии, высказывание собственной позиции наказуемо.

— Не забывай, они живут так хорошо только потому, что вы живёте так плохо, — отвечал Альберт, — «золотой миллиард» обогащается только за счёт остального народа. Дай им молоток и гвозди и они ничего не смогут смастерить, а только вобьют их в головы рядом стоящих.

— Неужели это и есть смысл их бытия?

— Для них, да, — согласился Дима, — они не знают других методов, или не хотят знать.

Они сидели в парке и теперь огни горели не только от фонарей, но и от горящих машин и магазинов. Всюду гремели «мигалки» и от прошлого спокойствия не было и следа.

— Может, я проклят, — обхватил голову Али, — всюду, где бы я не появлялся, приходит смерть.

— Рыба на палубе всегда будет ужином, пока не перевернёт корабль, — заметил Альберт, — а корабли, к сожалению, заполонили весь океан.

Али молчал. Что бы ему не советовали, конечное действие всё равно зависело от него. И тут уже винить некого, кроме себя. Он злился, хотя злоба была бессмысленна. Люди давят мышей, пересекающих дорогу просто так, а уж если мышь пойдёт навстречу, то беды не миновать. Он никогда не встречался с высшими чинами и ребята всячески его отговаривали от опрометчивого шага.

— Пустые разговоры ни к чему не приведут, — снова предупредил Дима, — а на карандаш ты к ним точно попадёшь.

— Даже вам не под силу их переубедить? — предпринял жалкую попытку Али.

— Даже нам, — кивнул Дима.

Когда Дима и Альберт прохаживались ночью по тихому тёмному переулку, сзади послышались шаги.

— Созрели таки, — улыбнулся Дима, оглядываясь.

Они оба почувствовали, что это были не просто хулиганы. Дима резко упал на землю и над головой просвистела пуля.

— Ещё и снайпера подключили, — разозлился он, — да только одного снайпера будет маловато.

— Сожгут, как обычно, и выставят как несчастный случай, — согласился Альберт, лёгким движением головы уклоняясь от второй пули.

Дима схватил камень и что есть силы швырнул в темноту. Тот с неимоверной скоростью устремился на крышу соседнего здания и выстрелы больше не звучали.

— Неплохое попадание, — похвалил Альберт, — он жив?

— Жив, но стрелять уже никогда не будет, — улыбнулся Дима.

Сзади послышался бег. Пятеро человек с дубинками и кастетами взяли их в кольцо.

— Правительственная гвардия подоспела! — крикнул Дима, — неужели не будет танков и самолётов. Это почти оскорбление.

Один из нападавших кинулся на него, но молниеносно получил в нос. Альберт подхватил его и бросил во второго преступника. Трое остановились, как вкопанные, наблюдая, как их товарищи отлетают, будто от лобового столкновения.

— Это вам не беспомощных калек избивать! — разозлился Дима и глаза его покраснели, — чего ждёте, вам же неплохо платят.

Выйдя из ступора, нападавшие бросились в бой. Не прошло и минуты, как они вытирали брусчатку лицами.

— Будь я на йоту прежним, разорвал бы на части, — зарычал Дима, — я знаю, где вы живёте, знаю, где живут ваши семьи и если не уберётесь завтра из страны, я напою вас их слезами!

— Жена и двое детей, — указал на одного Альберт, — другой разведён, но живёт с танцовщицей, — он поднял голову третьего, — а твоя престарелая мать вряд ли захочет получать новую порцию боли из-за своего нерадивого щенка.

Дима наступил на голову одного из нападавших. Тот почувствовал, как нестерпимая жара прокатывается по телу и запищал.

— Я вас предупредил, — прошипел он и на лице бедняги остался ожог, — мы давно выросли из бредовых игрушек в войнушки.

Они пошли дальше, будто ничего не случилось. За поворотом навстречу попались несколько мигрантов с заточками и ножами.

— Да что же это такое, — взмолился Альберт, — и всё в один день.

И снова трое лиц протирали дорогу.

— Следовало быть осторожнее, — спустя несколько минут признал Дима, — по голове нас за это никто не погладит.

В прессе всё выставили, как очередная разборка между полицией и мигрантами. Видимо, не зря эти две группы попались на пути.

Дима шёл на поляну в подавленном настроении. За ним тихо следовал Альберт.

— Может, вас на перепрошивку, — пригрозил дух, — вы же знаете регламент, не вступать в прямые контакты.

— Знаем, — согласился Дима, доставая из внутреннего кармана плаща фляжку, — приносим искренние извинения.

— Вы хорошо работаете, не давайте поводов в вас усомниться, — немного размяк дух, — надо мной силы посерьёзнее и когда они придут, вам несдобровать.

Что-то внутри обоих ёкнуло. Они давно не испытывали страха, но теперь он появился.

— Всё идёт своим чередом, — успокоил себя Дима, — мы не допустим повторения произошедшего.

Дух мгновенно исчез. Али глотнут виски и вытер лоб.

— Ничего страшного, просто недоразумение, — пробормотал Дима, пряча фляжку.

Он подпрыгнул и взмыл в небеса. Альберт закрыл глаза и будто воздушный шарик, наполненный гелием, последовал за товарищем.

— Пора тебе немного пресечь вандалов, — сказал Дима на встрече с Николя, — люди ещё не готовы.

— Они скорее умрут, чем будут защищаться, — злился Николя, — что за народ пошёл.

— Всех на корабль не возьмёшь, — заметил Альберт, — кому-то придётся плыть самостоятельно.

У Николя были друзья в полиции, и он прекрасно знал, что вандалов не тронут. Чувство безнаказанности, закреплённое законодательно. Он знал про вертолёты на запасном пути и победа казалась близка. Хотя бы в одном конкретно взятом месте.

Он недавно прибыл с юга. Поток "низменного" туризма не заканчивался и лишь набирал обороты. Руки были по локоть в крови, но ничего не менялось. Стереть бы всё с лица земли и начать заново. Когда цель выжить главнее цели распиариться. Когда жалость, сострадание и разврат уходят на второй план.

— Дамбы не сразу строятся, — сказал Дима, — кому-то приходится месить перед этим грязь. Ты замечаешь вокруг один негатив, но посмотри, сколько нас уже стало.

Николя согласился. В его подчинении была целая армия, на которую нельзя сбросить бомбу или расстрелять поодиночке. На месте одного потерянного бойца появлялось несколько новых.

— Никто не гарантирует победу, но мы идём в правильном направлении, — заключил он.

— Нас не остановить, — согласился Николя, — жёлтые жилеты — это хорошее движение и оно разрастается.

Николя всё время колесил по региону. Города, пляжи, горы, бесконечный поток мыслей. У него не было друзей и он часто принимал наркотики и алкоголь. Слабый путь манил, хотелось просто жить, не задумываясь о завтрашнем дне.

— Иногда полезно пустить ветер в голову, забыться и раствориться в бесконечности, — пробормотал Дима, доставая сигарету, — даже машины дают сбой, что уж говорить о людях.

— Тяжело, наверное, богу смотреть на этот беспредел, — добавил Альберт, — изо дня в день, из века в век одно и то же.

— Он сильный, он справится, — усмехнулся Дима, — вряд ли он даёт себе поблажки… В отличии от нас.

— Рабы получили равные права и он решил заковать всех в одинаковые цепи, — неожиданно предположил Николя, — белая раса теперь не имеет никаких преимуществ.

Ребята согласились. Резкое разделение по расам кануло в прошлое, остались лишь кланы, свита и все остальные.

— Низшие сословия предоставлены сами себе, — потягивая сигарету, сказал Дима, — либо выживание, либо смерть.

— Пасынки истории, которых не запомнит время, — вздохнул Альберт, — но именно мы должны решить, куда двинется колесо судьбы. Речи становятся наборами слов, остаётся лишь уповать на веру в собственные силы.

— На полюсах надгосударств борьба никогда не идёт до победного конца, — пробормотал Дима, — и только мы, безбожники, вонзаем нож в живот соперников по самую рукоять.

Николя наблюдал борьбу животных и птиц. Когда побеждала одна сторона, то никогда не добивала противоположную сторону. В жизни людей всё иначе. Геноцид до победного конца, и чтоб никто из противников не выжил.

Серые тучи пеленой накрыли небо. Пошёл мелкий накрапывающий дождь.

— После метеоритов и потопов небеса плюнули на людей, — сказал Дима, — всё равно плодятся, как сорняки. Пусть разбираются по-своему. Конечно, когда-нибудь земле всё это надоест и она устроит пару извержений, цунами и изменит климат так, что людям станет не до личных разборок. А до тех пор придётся воевать и молить небеса о пощаде.

Николя улыбнулся. Вот же фантазия у друзей. В общении с ними он забывал о мирских проблемах, философски относился к борьбе и больше думал о вечности. Они относились к типу родителей, которые, потеряв ребёнка, не впадают в уныние, потому что могут родить новых. Земные преграды не были для них проблемой, потому что смотрели эти отщепенцы истории шире и глобальнее.

— А что печалиться о прошлом и с опаской смотреть в будущее? — вопрошал Дима, — есть текущий момент и именно в нём всё решается.

— Планирование и разбор полётов для слабаков? — усмехнулся Николя.

— Всё это нужно, но не стоит зацикливаться, — парировал Дима, — жить в моменте большое искусство, такое же, как бравирование между отчаянием и эйфорией.

— Какая уж тут эйфория, — думал про себя Николя, — вокруг один бег по кругу, без шанса разорвать порочное движение.

— Выход есть всегда, — улыбнулся Дима, — даже между адом и раем есть чистилище…

Сашу повысили. Теперь он занимал пост главы политики по миграции всего региона. Праздновали бурно и весело. В сауне были алкоголь, наркотики и девушки. Саша отрывался на полную катушку. Кому нужны эти Мальдивы и Фиджи, если кокс с прекрасных поп красоток можно смахивать и дома.

На следующий день после празднования пришли Дима и Альберт. Новый кабинет, дорогие машины за окнами и никакого беспредела. Красивая секретарша, не только для чая и кофе. Дима присвистнул, окидывая взглядом резные стулья и столы ручной работы. На стенах и столах светильники в позолоте. Альберт взял яблоко и надкусил. Свежее, будто только что сорванное с дерева. Никакой бутафории.

— Всё, как ты хотел, — усмехнулся Дима, — Евровавилон Страсбурга в твоём распоряжении.

Улыбка мгновенно сошла с лица Саши. Он достал из верхнего ящика коньяк.

— Тумбочку на счастье забрал? — спросил Альберт.

Саша кивнул, разливая спиртное по стаканам. Они молча чокнулись. Ребята предупреждали, что повышение в классе не гарантирует успеха.

— Теперь квоты по мигрантам всецело в твоих руках, — предупредил Дима, — пользуйся своим положением осторожно и не сбрасывай ответственность на других.

Саша снова кивнул и наполнил бокалы. Один человек сказал, что когда был учёным, то и бокала вина не мог себе позволить без потери работоспособности, а когда стал депутатом, то и бутылка не мешала. Закончил он, как гласит история, плачевно. Саша это знал, и боялся вновь достигнутых вершин. Никогда ещё он не летал так высоко и при падении его не ушибы и увечья ждали, а смерть.

— Я закрою на время границы, — сказал он, — пусть люди знают, что я на их стороне.

— Не нужно их полностью закрывать, — осадил Дима, — диаспора мигрантов тут же взбушуется. А это та сила, с которой придётся считаться.

Саша кивнул. Игра в высшей лиге не предполагала проявления эмоций и спешки. Но решительные действия были необходимы и он подписал указ о снижении потока извне.

— Твоё назначение это результат долгой кропотливой работы, — пробормотал Дима, закуривая сигару, — тем, кто борется на передовой это понравится.

— Поскорее бы они очистили землю от иноверцев, — вознёс руки к небесам Саша.

— Всему своё время, — вздохнул Альберт, — всему своё время.

Зашла секретарша. У пьяного Саши загорелись глаза и он, со взглядом провинившегося ребёнка, посмотрел на гостей.

— Твоя девушка, тебе с ней развлекаться, — пожал плечами Дима и откланялся.

Альберт так же кивнул и ушёл вслед за другом.

— А чем плох интернациональный мир? — пробормотал в пустоту Дима, — жизнь в мире и согласии, не к этому ли мы стремимся.

Они шли по площади и Али смотрел на окружающих.

— У всех по паре рук и ног, и по одной голове, — согласился он, — и ресурсов хватит на всех.

— Только алчность, это порождение надменности и бесконечной глупости, рождает войны, — пробормотал Альберт, — борьба без шанса на победу. Когда-нибудь земля превратит всех в ящериц и обнулит миропорядок.

— По божьей воле, всё только по ней, — пробубнил Али.

На днях произошло знаковое событие. Представитель церкви призвал народ к толерантности и терпимости. Мол, пустить мигранта в жизнь, всё равно, что ребёнка заиметь. И пусть они режут головы представителям других верований. Пусть считают неверными всех, кто противится воле их бога.

— Забыли историю, ох забыли, — смеялся Дима, когда Али ушёл.

Его сгорбленная фигура растворялась вдали, он похудел и выглядел неважно.

— Старики устали бороться, — сказал Альберт, — на старости лет они замаливают грехи и всячески пытаются заслужить место в раю.

— Думают ли при этом они о других или только о себе?

— Мы можем читать мысли, но не сердца, — вздохнул Альберт, — кто знает, что таится в их душах.

— Когда вокруг все поклоняются, когда не сидишь в окопах и не умываешься кровью врагов, мир выглядит другим, — подтвердил Дима, — и всё равно, что кто-то кого-то там вырезает, кто-то над кем-то издевается…

— Все они заблудшие души, имеющие право на спасение, — покачал головой Альберт, — ничего, в следующей жизни они окажутся по ту сторону баррикад. И тогда станет понятно, кто они на самом деле.

— Когда плескаешься в воде, чувство жажды притупляется, — Дима достал фляжку, — и непонятно, как можно убивать ради капли воды.

— Утрачивается чувство самосохранения, — Альберт, сделал глоток и вернул фляжку, — честно говоря, у нас это чувство тоже отсутствует.

— По крайней мере, мы не уходим от реальности и её поворотов, — Дима закурил, — не закрываем глаза и не возносим руки к небу.

— Просто знаем чуть больше остальных, — заключил Альберт, — мировая разводка заключается в незнании правды, только и всего.

— Синдром толпы, — улыбнулся Дима, — не может же столько людей ошибаться. А тех, кто сомневаются, просто называют неверными или заблудшими. Тут и дыба, и кресла иудеев, и костры… Хорошая позиция.

— Думаешь, дух так же к нам относится? — спросил Альберт.

— Не знаю, — ответил Дима, — его ни просканировать, ни прочесть.

— Фрукт, который невозможно распробовать, — ухмылка возникла на лице Альберта, — сложная загадка, однако.

Полицейский вылил тюбик с клеем на голову Тёмы. Мальчик кричал от боли, полицейский негодовал.

— Будешь знать, как нюхать, — крикнул он, ударяя мальчика по затылку.

Воды не было и Тёма беспомощно размахивал руками. Волосы на голове сбились в непробиваемый шлем, веки слиплись, во рту жгло. Прохожие шли мимо, некоторые презрительно бросали ругательства.

Беспризорники взяли Тёму под руки и увели на теплотрассу. Поливали водой аккуратно, боясь проронить лишнюю каплю. Затем взяли тупые ножницы и стали срезать клей.

— Аккуратнее, — причитал Тёма, — больно…

Его постригли и через час он открыл глаза. Как же плохо быть слепым и глухим, как живут эти несчастные. Пришли Дима и Альберт. Принесли бутыли с водой. Тёма кое-как умылся и сел в углу коридора.

— Что мы такого делаем, — плакал он, — помогать не помогают, а как бить, так за милую душу.

— Природный рефлекс, — пробормотал Дима, — унижение и порабощение слабых суть их наслаждений. Бог немного ошибся, сделав жестокость краеугольным камнем выживания. Можно сколько угодно говорить о человеколюбии, но к действительности оно не имеет никакого отношения. В попытке удержаться на вершине, они готовы сворачивать головы и калечить судьбы. Они не ваши братья и сестры, не друзья и не спасители. Помощи ждать неоткуда.

— Вечно орущие создания, — сказал Альберт, — только вместо языка заевшая пластинка, а вместо мозгов зачерствевший пунш.

Тёма съёжился. Где-то там были мама и папа. Где-то там была семья. Он закрыл глаза. Где-то там, глубоко в воспоминаниях и мечтах он был счастлив, как обыкновенный ребёнок, плакал по пустякам и радовался каждой мелочи. Но реальная жизнь была здесь, а не за пределами сознания. И была она серой и неприятной.

Тёма любил гулять по городу, любил смотреть на красивые вывески и разноцветные фонари. Вокруг ездили шикарные машины, из которых выходили не менее шикарные мужчины и женщины. Тёма не мечтал попасть на их место, и только радовался, что вокруг такая красота, а не трубы, грязь и тёмные углы. Когда одолевал сон, он неспешно брёл в логово с поникшей головой, будто в камеру заключения.

— Он думает, что вероятность случайности оказаться в их обществе равна нулю, — сказал Дима, стоя в сторонке и наблюдая за Тёмой, — как сильно он заблуждается.

— В погоне за благополучием люди максимально усложнили жизнь, — прошептал Альберт, отпивая из бесконечной фляжки, — создали языки, культуру, стандарты и идеалы. Забыли, что значит жить моментом, а именно это главное и неотложное правило жизни.

— Общество потребления не предполагает жить здесь и сейчас, — согласился Дима, — они как голуби. Живут у кормушки, смотрят на мир с большой высоты, но всё равно хотят чего-то ещё. А чего и сами не знают. Их пустые глаза ничего не выражают, и чёрт его знает, что творится в их душах.

— Жить здесь и сейчас большое искусство, — снова повторил Альберт, — доступное и осязаемое немногим.

— Жить по велению сердца сложная задача, — подтвердил Дима, — у кого-то уходят годы для просветления, а кому-то не хватает и целой жизни.

Николя не верил ушам. Правительство решило уменьшить поток мигрантов. Даже стену какую-то начали строить. Поздно они спохватились. Мир хаоса вошёл в дома и занял умы многих людей. Но и на том спасибо. Уж в своём болоте он как-нибудь разберётся. Без потока новых пришельцев он осушит его и превратит в цветущий сад. А то, что его страна воспользовалась остальным миром и оставила после себя хаос, так это их проблемы. Каждый выживает, как может.

На улице шла демонстрация «зелёных». Они ратовали за снижение парниковых газов, верещали о потеплении климата и загрязнении окружающей среды. Пусть занимаются глобальными проблемами, если главной проблемы не видят. Лишь бы под ногами не мешались. Как говорится, чем бы дитя не тешилось…

— Рожать надо больше, — сказал Дима, пропуская стаканчик в баре, — стареющее население обречено на гибель.

— Не в моде это, — сжал губы Николя, — высокие налоги, глупые законы, направленные совершенно не туда. Ну не будет второе третье поколение мигрантов убирать за престарелыми и слабыми. Замена трудовой силы путь к поражению.

— Вместе с закрытием границы они решили ввести квоты на рабочую силу. Это означает завоз трудоспособного и крайне опасного народа, — сказал Альберт, — первое поколение, возможно, будет подчиняться, чего не сказать об их потомках.

Снова барьеры, снова камни в огород. Как выжить в системе, в которой каждый тянет одеяло на себя. Только разорвут лоскуты единства и замёрзнут в одиночестве. Как часто толпа хлопает глупым словам, только чтобы остаться в толпе. Но в толпе люди одиноки, другое дело семья. Там слушают и слышат. Там не рукоплескают каждой глупости, брошенной главой дома или одним из её членов. В обществе же, как и в правительстве всё обстоит по другому. Отстаивание своей позиции и тотальное отрицание других версий. Инакомыслие преследуется почище, чем в храмах, церквях и мечетях. Устав бороться, многие сдаются. На хлеб с маслом дают и ладно. И пусть весь мир подождёт…

— Договариваться наверху сложнее, чем вести борьбу на улицах, — сказал Дима, — твоё слово ничего не весит, а распускать руки нельзя. Ещё и либералы, которые считают себя пупом земли, а если пятки начнут гореть, то запасной аэродром всегда готов принять. Лишь бы денег хватило.

— Я их везде достану, — слукавил Николя, — благо имена известны.

— Тебе известны лишь имена марионеток, — осадил Дима, — настоящих кукловодов ты никогда не увидишь. Единственный вариант, абстрагироваться и не пускать тараканов в дом.

— Мы об этом не раз говорили, — согласился Альберт, — не будет мир единым, как бы этого не хотелось. Всегда один будет угнетать другого, всегда будут страдающие от жажды и упивающиеся чужой кровью. Таков первобытный закон, будь он не ладен. Человеческие возможности и терпение ограничены, тогда как алчность безгранична.

— Очищение через боль и борьбу, — кивнул Дима, — этим мы и занимаемся.

— Даже если солнце выключить на пару минут и уничтожить половину человечества, найдётся дурак, который обернёт события в свою пользу, — вздохнул Альберт, — таких не исправить и не искоренить.

Николя вспомнил туры на юг. Как ни бей морду, личность не изменишь. Только врагов наживёшь. Многие, почувствовавшие вкус разврата, ездят за границу и возвращаются вдвойне отравленными. С такими бы тоже бороться и не пускать обратно. Но у нас же свобода волеизъявления, свобода выбора и отсутствие оного у тех, кто ниже рангом. Главное, дорогу не переходить тем, кто сильнее. Все показательные процессы только между богатыми и богатыми. И бедные смотрят и аплодируют. Хлеба не надо порой.

— Голодная собака на цепи выгоднее заевшегося домашнего питомца, в которого превратилось наше общество, — закурил Дима, — они думают, что посадят голодных мигрантов на цепь, но это глупое и необоснованное заблуждение.

— Времена, когда рабов считали рабами и боролись за свой дом ушли, — сказал Альберт, — настало время безродной элиты, мигрирующей с одного края поля на другое. Но саранча множится и скоро от поля ничего не останется. Они считают себя ферзями, но не догадываются, что шахматная доска конечна.

Когда правительство приняло закон о повышении цен на топливо, народ не выдержал. Один автомеханик в соцсетях предложил класть на переднюю панель автомобилей жёлтые жилеты в знак протеста. С каждым днём количество машин с жёлтыми жилетами под лобовыми стёклами росло, и однажды активисты решили устроить мирную акцию. Официальные и неофициальные данные по количеству вышедшего народа разнились, но ясно было одно, правительство застали врасплох. Полиция стояла в замешательстве, хотя о митинге было сообщено заранее. С каждым разом число недовольных росло, будто ручей, наполняющийся талыми водами.

— А ты говорил, что народ инертен, — смеялся Дима в кабинете у Саши.

— Они боятся и не знают, что делать, — подтвердил Альберт, — если уж суждено этому правительству уйти, то пусть на их место придут люди из народа.

— Какой следующий шаг? — спросил Саша.

— Подкинем в огонь дровишек, — ответил Дима, — выпустим на улицы хулиганов. Посмотрим на реакцию с той и с другой стороны.

В первый раз дебоширы действовали осторожно. Разбили пару витрин и перевернули с десяток урн. Никакой реакции не последовало. На следующем митинге сожгли машину и снова никакого ответа.

— Что ж, такими темпами они и до парламента доберутся, — усмехался Дима.

Его будто услышали наверху и на очередном митинге появились водомёты и травматическое оружие. В ответ полетели камни и осколки брусчатки. Выделенные средства на закупку патронов, как обычно, разворовали, и на остатки закупили некачественные патроны. Вместо обычных ушибов, митингующие получали рваные раны и пулевые ранения. Правительство создало свои отряды хулиганов. Они ходили в гражданской форме и были защищены законом. Избивали дубинками и стреляли во всех, кто вставал на пути. Дебоширы обычно оставались за спинами мирных граждан и не вступали в разборки на передовой. Иногда в полицейских летели снаряды Молотова, что ещё больше накаляло ситуацию. Но, что самое интересное, демонстранты не пресекали действия дебоширов, и лишь изредка указывали полиции на беспредельщиков. Но вместо помощи и благодарности они получали ушибы и увечья, иногда лишаясь глаз и пальцев.

— Глупые люди верят в справедливость, хотя давно уже могли навести порядок и стой и с другой стороны, — смеялся Дима, просматривая репортажи, — ничего, кровь и оторванные конечности приведут их в чувство.

Правительство отмалчивалось от официальных ответов и лишь один чиновник в приватной беседе репортёру, когда тот всеми путями выискивал ответ на вопрос, почему же полиция не трогает зачинщиков, молча, указал пальцем наверх. Что означало, пусть демонстранты разбираются сами. Приказа останавливать дебоширов не было. Но активисты вновь призывали к закону и порядку, чего, естественно, не было, и быть не могло. Для высших чинов на запасном аэродроме стояли самолёты и вертолёты. Они тоже боялись, благо, век повозок и пешего бегства прошёл.

— Благоразумие в их головах давно сместили идеалы демократии, — сокрушался Саша, — не выжить такому обществу.

На улицы выходили люди разных национальностей и верований, и с высоты птичьего полёта поток их выглядел грязным бушующим селем. На передовой стоял дым от шашек со слезоточивым газом, а в тылу беспрепятственно жгли автомобили, покрышки, разворовывали магазины и прилавки. Народ злился, напряжение росло.

— Неплохую кашу мы заварили, — улыбался Дима, — а кому её есть, пусть решают сами…

Любой протест происходит не во имя, а вопреки. Кто-то проводит время в барах, кто-то на стадионах. А Али ходил на выступления. Это стало некоторой зависимостью. Процесс, который важнее результата. Перепады настроения на митингах стали для него обыденностью. Он мог часами молчать и просто наблюдать за народом, а потом вдруг резко прорезался голос и он кричал лозунги в пользу всего и вся. Он чувствовал себя в гуще событий и это опьяняло. Он подолгу сидел в соцсетях, выискивая выступления с наибольшим количеством народа. Жизнь становилась бесцельной и в движении забывались невзгоды, а мысли плыли по небу в неопределённом направлении. Уходили боль и разочарование. Единый поток воодушевлённой толпы манил, будто навязчивая идея. И он шёл на привязи за пастухами. В окопах мысль о смысле жизни уходила на второй план, уступая место выживанию. А тут он оказался в ситуации, когда кусок хлеба и так давали, а плана на завтрашний день не было. Лишь абстрактное неопределённое будущее.

— Думаешь, спрятаться в толпе за спинами? — спросил Дима, сидя на скамейке в парке, — это цель твоего пребывания здесь?

— Не разочаровывай нас, — пригрозил Альберт, — мы редко ошибаемся и верим до последнего. Но если подведёшь, кара будет мгновенной.

— Мне кажется, что уже давно никто не слышит моего голоса, — простонал Али, — массовое помешательство на фоне пустых лозунгов заняло умы и сердца.

— Если так думаешь, то эта встреча станет последней в нашей истории взаимоотношений. Мы не любим самоуверенных, но и слабаки нам не нужны. Дальше в круговороте событий никто не подаст тебе руку. Если думаешь, что здесь не будет окопов, не будут свистеть над головами пули и не будут разрываться снаряды, то мы тебя разочаруем.

Али сцепил пальцы в замок и упал на колени.

— Что бы я не делал, всюду стена непонимания и агрессии. Местные не понимают благих намерений.

— У тебя новое задание, — поднял его на ноги Дима, — мигрантам выделяют кварталы, они организуют коммуны и съезды. В их районы полиция не заходит, предпочитая беспределу свободно гулять по тёмным улицам. Попробуй поместить веру в сердца своего народа и посмотрим, так ли всё печально среди местного населения.

Али поклонился. Уж в народе, который взрос вместе с ним в пыли и грязи, а не в тёплых постельках, с телефонами в руках, он не сомневался. Даже если кто-то сошёл с пути, вернуть их на правильную дорогу не составит труда.

Вечером того же дня он вышел на улицу в приподнятом настроении. Нахлынуло чувство, когда он только начал проповедовать. Будто свежий воздух дунул в лицо. Днём стояла жаркая погода, и теперь вечерняя прохлада манила жителей на улицу. Целующиеся парочки, спортсмены и старики, все улыбались ему и кивали. Только вечно гуляющие хозяйки, терпеливо следующие за своими питомцами, почти не обращали на Али внимания.

Темнело и Али подходил к неблагополучным кварталам. Прохожие уже не улыбались, а некоторые угрожающе скалились. Али не оглядывался, полагаясь на великодушие Всевышнего.

Остановившись на углу двух пересекающихся улиц, он тихо запел. С течением времени голос его становился громче. Мало кто из взрослых останавливался, только дети глазели с любопытством.

— Эй, дядя, здесь нельзя петь, — послышался грубый голос справа.

Али умолк и обернулся. Рядом стояли два высокорослых широкоплечих амбала. Один почти беззубый, а у второго красовался шрам на пол лица.

— Мы тебя слушали, будь добр, заплати, — рассмеялся беззубый, — или хочешь улыбку, как у меня.

Второй расхохотался так сильно, что кошки по углам попрятались. Али застыл в нерешительности. Шрамированный, будто удав, приблизился к его лицу.

— Я и отметку могу на лице оставить, — прошипел он, — такую же, как у меня.

Али всё понял и трясущимися руками вывернул карманы. Раздался звон мелочи и нападавшие разгневано забурчали.

— В следующий раз приходи с деньгами, а то не уйдёшь на своих ногах.

Али поплёлся домой, понурив голову. Горестно было не из-за того, что напали, а за то, что никто не заступился. Всем было наплевать на человека. Нужно ли такое общество здесь, может, лучше обратно под пули…

Николя лежал в больнице с ушибами и ранами. Через забинтованные руки проступали пятна крови, голова гудела, будто играющий колокол. Давно его так не били. Он зашёл в тёмные районы, куда не пускали пришлых и полицию. Увидел двоих, пристающих к священнику. Преследовал их по извилистым улочкам, пока те не упёрлись в тупик. И только потом понял, что это была засада. Сзади подошли ещё трое. Было сумрачно, но Николя напряг зрение. Он не отворачивался и не бежал, а запоминал лица. Он знал, что после побоев вернётся с армией и тогда им не поздоровится.

После выздоровления ему велели явиться в участок, но Николя не послушался. Время тратить на мелочи не хотелось. Пока ездил по региону, гнездо термитов образовалось под самым боком.

Он слегка прихрамывал, когда его догнали старые знакомые.

— Как самочувствие? — спросил Дима.

— Отлично, — бодро ответил Николя, — чувствую запах пороха и звон сверкающих сабель.

— Неплохое сравнение, — рассмеялся Альберт, — устроишь погромы?

— Можете организовать митинг по этим богом забытым улочкам? — спросил Николя.

— Запросто, — хлопнул в ладоши Дима, — столкновение, месть, наказание. Всё по Достоевскому.

Николя улыбнулся. Кто такой, этот Достоевский? Наверное, известный революционер.

Через неделю люди вышли на запланированное шествие. На этот раз против парниковых газов и вредных выбросов. «Зелёное» шествие началось с площади и шло ровно по маршруту Али. Он шёл в толпе и волновался. Чувствовал что-то неладное. Собралась в основном молодёжь и направление она взяла на трущобы. Перед входом в узкие улочки к ним присоединилась ещё одна группа, чуть поменьше. Они ничего особо не скандировали, просто влились в толпу, будто левые рыбы в косяк.

Скандирующие пошли вдоль грязных стен. На земле лежал мусор. Мигранты до поры, до времени сторонились. Но терпение закончилось и кто-то кого-то толкнул. Маленькой искорки было достаточно, чтобы разжечь пожар ненависти. Николя чётко различил обидчиков и натравил ребят, будто цепных псов. Полилась кровь.

— Будешь знать! — кричал Николя, разбивая нос беззубому.

Сбоку набросился человек со шрамом. Они упали на землю и началась возня. Николя достал из кармана кастет и ударил несколько раз нападавшего. Бездыханное тело обмякло и расплылось по земле, будто топлённое масло по булке.

— Всех вас похороню, всех до единого, — пробормотал Николя.

Али стоял в сторонке. Он не понимал сути происходящего. Зачем проводить митинг в неблагополучных местах, зачем устраивать драки и потасовки. Полиция не вступала в бой до последнего. Когда мигранты бросились в рассыпную, Николя скомандовал своим уходить. Он знал, что полиция любит брать слабых и безоружных, а потом долго и счастливо пытать. Зачинщики растворились, невиновные оказались в наручниках. Всё как всегда…

Саша сидел в кабинете один и пил. Вторая бутылка быстро была опустошена. Ящик-самобранка всегда был полон и Саша достал новую бутылку. За окном курлыкали голуби, а в голове играл похоронный марш. Догулялся, брат, добегался. Среди букета половых болезней, особняком стоял ВИЧ. Именно такой диагноз поставили врачи.

Дверь распахнулась и в кабинет вошли двое. Дима в костюме спецназовца, Альберт в спортивных штанах и белой майке.

— Вояка и алкаш — неплохая маскировка, — похвалил Саша, — вам бы в цирке выступать.

— Жизнь и так цирк, — добавил Дима, — и ты, один из главных его экземпляров, умудрился нас подвести. В школе совсем не учили предохраняться?

— И без вас тошно, — отмахнулся Саша, — как глупо и бессмысленно всё получилось. Расплата за грехи…

— Грехи и похуже бывают, — сплюнул Дима, — и ничего, живут. С твоими доходами можно было каждую шлюху на проверку сводить. Нет, друг мой, не в деньгах и судьбе дело, а в дурной голове.

— Сколько времени дали? — спросил Альберт, располагаясь в кресле. Он отказался от алкоголя и взял яблоко.

— Не больше десяти лет, — ответил Саша, — и это в лучшем случае.

— Вот тебе и мотивация, жить каждый день, как последний, — негодовал Дима, — надо же так, взяли с улицы, отмыли, приодели…

— На похороны то придёте? — робко спросил Саша.

— Ещё и на нас нападает, — пробормотал Дима, — чертовщина какая-то.

— Вы меня слышите, я умру скоро! — не выдержал Саша.

— Да ты и до этого не особо жил, — отмахнулся Дима, — так, существовал время от времени.

— У вас каменные сердца, — вздохнул Саша.

— Зато не тычем в кого попало, — улыбнулся Дима, — завтра союз северных стран выступит с протестом. Говорят, они хотят выдворить мигрантов за пределы границ. Съезди туда, убеди в глупости намерений. Если не получится, пригрози в кулуарах. Если и так не выйдет, придётся кое-кого убрать. И десять лет покажутся вечностью.

Саша так и не понял, шла речь про него или про глав стран, но уточнять не стал. Надо съездить, съездит.

Холодным утром следующего дня на митинге было жарко. Возбуждённые покрасневшие лица, размахивающие флагами, толпились на маленькой площади, в воздухе витали лозунги и кричалки. Саша стоял поодаль, отстранёно наблюдая за происходящим. На помост вышел толстопузый президент, изрядно накативший спиртного.

— В этот прекрасный день мы должны объединиться и сказать засилью нет! — крикнул он, после бурного приветствия. Толпа одобрительно загудела, — я против насилия, но не для того наши деды и прадеды шли по земле, чтобы мы теперь бездарно раздавали её каждому пришлому. Правительство давно отвернулось от народа, их дети и жёны живут за рубежом, а работают здесь по вахте. И им глубоко наплевать, что будет со страной, потому что они безродные существа, — толпа снова загудела, — но нам здесь жить. И сегодня мы должны сделать всё возможное, чтобы завтра не стыдно было смотреть в глаза детям и внукам.

Аплодисменты и одобрительные выкрики прокатились по толпе. Саша откашлялся и закурил. Неплохую вспышку проморгали власти, уделив всё внимание «жёлтым жилетам». Может, действительно, давно уже на всё положили и греют самолёты на запасном пути. Программа заняла чуть больше полутора часов. Как ни странно, выступающих мигрантов не было. Будто попрятали всех по тюрьмам или вырезали. Саша уже ничему не удивлялся и не стал откидывать предположение в ящик. Он прошёл за кулисы, когда президент охрип и под бурные аплодисменты спустился за сцену. Охрана сначала преградила дорогу, но после предъявления волшебной корочки смиренно расступилась.

— Рабы предрассудков, — подумал Саша, — я их жизнь рушу, а они сквозь должности не видят. Слепым дорога со скалы, как говорится.

Он горячо поприветствовал президента и поздравил с речью. Глава несколько холодно встретил похвалу, так как знал, на какой стороне играет Саша. Пригласил к себе в кабинет.

Резиденция была не шибко богата, но по-домашнему ухожена. Никаких позолот и роскоши, которую так любят в столице. Всё в меру.

Глава достал из шкафа графин с коньяком. Молча разлил по стаканам.

— Какими судьбами к нам?

— Да вот, приехал посмотреть на митинг, — ответил Саша, — занятное, однако, зрелище. Весь Союз дружит с миром, а у вас, так сказать, саботаж намечается. Закрытие границ, выдворение иностранцев… Правильным ли курсом двигаетесь, начальник?

— Вы мне зубы не заговаривайте, — огрызнулся президент, — вашу роль в пьесе я прекрасно знаю.

— Ну что ж, тогда сразу к делу, — потёр ладони Саша, — вы не маленький и переучивать вас смысла нет. Есть два пути, либо вы тушите инициативу и продолжаете курс правительства, и тогда хорошая пенсия и спокойное существование вам обеспечено, либо уходите в отставку, — прежде чем глава ответил, Саша приложил палец к губам, — любое третье начинание, протесты и прочее приведут к плачевным последствиям для вашей семьи. А она у вас большая, насколько я знаю.

Президент скорчил гримасу. Сколько проходимцев надо перешагнуть, чтобы искоренить чернь во власти. Всякими путями он приходил к должности, где-то прогибался, где-то притворялся. И вот, казалось, достигнув вершины, он решил сделать жизнь народа правильнее и понятнее. И снова сверху спустился некий призрак псевдопатриотизма, и теперь тихо нашёптывает, что делать. Вышел бы и сказал громко народу всё, что о нём думает. Разодрали бы в клочья. А он, как поганый клещ, паразитирует и не высовывается. Ещё и смеётся, называя всех глупыми людишками, расходным материалом…

Эх, если бы у него не было семьи, удавил бы поганца прямо тут. Но поганец встал, откланялся и указал наверх.

— Оттуда приходят приказы, не от меня, — прошептал он на прощание, — так что не балуйте…

В свете звёзд водный путь кажется бесконечным. Лунный свет призрачный и холодный, спокойнее, нежели солнечный. Под него удобно рассуждать о странствиях без конца и начала, видеть в каждой точке бесконечность, и наслаждаться тишиной. В лунном свете можно слегка пожалеть себя и поплакать. Али сидел на подоконнике и всхлипывал. Он жалел тех, кто его избил, искренне и всей душой. Каждому нужен шанс на исправление, даже маньяку или убийце. Иначе чем мы отличаемся от зверей и роботов.

Али вышел на улицу. Он брёл по разрушенным улицам, и теперь уже никто не обращал на него внимания. Хоть говори, хоть не говори, всё без толку. Как на родине под бомбардировками. Али шёл с низко опущенной головой. А что дальше? Вера погибнет в хаосе, жестокости и убийствах. И не будет больше любви к Всевышнему, как и радости бытия. Лишь бесконечное бесцельное выживание.

— Люди забывчивы, — сказал Дима, присоединяясь к прогулке Али, — они не помнят, как родители все надежды возлагали на них и с лёгкостью перекладывают ношу на своих детей. Не удалось самому, роди ребёнка… А вот уж у него все обязательно получится. Универсальная формула самообмана. Поколения обманщиков рождают поколения потерянных надежд.

— Так рождаются и умирают цивилизации, — добавил смиренно Альберт, — только эпоха решительных действий приводит к подъёму и процветанию, возможно через боль и страдания, но лучше так, чем всё время надеяться.

— Ребята, устроившие погром, оказали тебе львиную услугу, — продолжил Дима, — разрозненный народ сплотится перед общим врагом. Вскоре они поймут, что и здесь закон бессилен перед кланами, просто прикрывают это изящнее и хитрее, чем у тебя на родине. Многие поколения глупцов думали и думают, что в соседнем огороде лучше, чем в собственном болоте. Да только это не так. На состояние души, если она самодостаточна и полна, внешние воздействия не особо влияют, а вот если в ней ничего нет… Как говорится, сколько в дырявое ведро не лей, всё равно не наполнишь.

— Мигранты многочисленны, но разрознены, — сказал Альберт, — им нечего терять, но не хватает дисциплины. Возьми под свой контроль банды, стань предводителем своего народа.

Али остановился. Он был простым проповедником.

— А ты думал, не придётся через себя переступать, — усмехнулся Дима, — сколько раз ты спрашивал себя о цели существования? Все слова о любви к Всевышнему всего лишь слова, пока не докажешь любовь реальными действиями. И мы предлагаем реальный шанс. Впрочем, выбора у тебя всё равно нет…

Дима усмехнулся и покачал головой. Али не заметил, что стал общественной фигурой, а любая знаковая персона попадает на поле битвы.

Ловушка захлопнулась. Али вытер со лба пот и присел на полуразрушенную скамейку.

— Запомни, ты в ответе не только за себя, но и за сотни других, которые пошли за тобой. На родине тебя выпускали на плакатах и ставили в пример, — улыбнулся Дима, — пример того, как можно выбраться с тонущего корабля и достичь спокойного берега. Конечно, никто не говорил, что этот берег спокойный, но кого это волновало. Ракеты над головой не летают и ладно.

— Как думаешь, как видят радугу взрослые и дети? — спросил Альберт.

— Одинаково, — пожал плечами Али.

— Нет, — возразил Альберт, — каждый человек, в каждый момент времени видит радугу по-своему. И, несмотря на общие очертания, она бесконечно уникальна и неповторима. В короткий момент времени ты наблюдаешь эту красоту, которая больше никогда не повторится. Ни для кого. Даже для тебя. А особенна она только из-за того, что в каждый момент времени ты уникален. Не сожалей о прошлом, не загадывай будущее. Живи здесь и сейчас. И не отворачивайся от судьбы, которая толкает тебя на правильный путь.

Они снова пошли по улице.

— Помнишь старика-повара? — спросил Дима.

— Помню, — с теплотой в сердце ответил Али.

— Он кормил детей у себя на родине, кормит их и теперь, — сказал Альберт, — он знает своё дело и не отказывается от него. Как-то к нему подошёл молодой предприниматель и позвал шеф поваром в свой ресторанчик. Старик снисходительно улыбнулся и отказал. Спустя какое-то время, владелец сети ресторанов снова приехал и позвал к себе. И снова получил отказ. Ещё через несколько лет, когда сеть стала международной, этот баловень судьбы сел испробовать плов, приготовленный стариком. Почему ты отказываешься, спросил он, я дал бы тебе денег, помощников, ты готовил бы всё, что душе угодно. Посмотри на эти лица, ответил старик, указывая на десятки детей, неужели эти счастливые и искренние глаза и улыбки можно на что-то променять? Владелец посмотрел в глаза каждого ребёнка и прослезился. Конечно невозможно. Эти неподдельные эмоции дороже любых денег. Твоя еда такая же вкусная, как в детстве, сказал предприниматель. Спасибо за то, что ты есть…

Али заплакал. Сентиментальная и трогательная история жизни.

— А теперь иди и скажи людям, что не сможешь заступиться за них, что придут варвары и растащат их по норам, будто драгоценные камешки, — резко сказал Дима, — будешь дальше себя жалеть или встанешь на путь воина.

— Хорошо, какой план действий, — не выдержал Али.

— Для начала неплохо было бы прекратить беспорядки на улицах, — сказал Дима, — объединить банды будет тяжело, но даже тараканы поддаются дрессировке. Начало за тебя уже сделано, собрана адекватная и авторитетная команда, которая подмяла под себя мелких хулиганов. Кроме шпаны, естественно. Там тебя уважают и согласятся встать под твоё начало. Не бойся, не придётся тебе с ножами и битами бегать, для этого есть другие.

— Националисты сильны потому, что изнасилования и грабежи портят репутацию мигрантов, — добавил Альберт, — надо пресечь на корню эти недоразумения. Их социальная система неповоротлива, а вера в социальную справедливость нерушима. Парочка благих дел растопят их сердца, будто раскалённый нож масло.

— Но не стоит этим пользоваться и вонзать лезвие по самую рукоять, — предупредил Дима, — судьба сама укажет, когда придёт время. Пока знакомься и приветствуй новых товарищей и братьев.

Дима передал листок с адресом и крепко обнял Али. Али кивнул и покинул улицу.

— Скоро две армии готовы будут схлестнуться, — сказал Дима, потирая руки, — что нам для этого надо?

— Сакральная жертва, — ответил Альберт.

— Правильно, снова сакральная жертва, — улыбнулся Дима…

Николя вымыл руки и посмотрел в зеркало. Гордость и презрение переполняли грудь. Его считали хищником, убийцей и просто сумасшедшим. Но единственное, в чём он был повинен, так это в желании уберечь свой народ от большой войны. Конечно, чтобы стать героем, нужно довести до горячего конфликта, чтобы тысячи людей погибли от рук врага и тогда тебя назовут героем за сотню другую трупов неприятеля. Тебе будут рукоплескать и дарить медали. А что с теми, кто малыми жертвами пытался этой войны не допустить. Они преступники, террористы? Глупцы, которые видят во всём подвох? Страдальцы, которые не сопротивляются и только осуждают, не судят после смерти. А в чём винить жертвы. Не дрались, зато отошли в мир иной, не запачкав руки в крови. Да только трупам это не поможет, сырой земле всё равно, каким образом в неё попал человек. Как и червям, которые его грызут. А что скажут угнетённые потомки. Слепые были, пытались договориться… С обезьянами не договариваются. Таков закон природы.

— Надо устроить большую расправу, чтобы появился лидер, — сказал Дима, когда Николя открыл дверь гостям.

Николя достал пиво, а Альберт вытащил карту города из рюкзака.

— Пригород отдан на растерзание, — продолжил Дима, открывая банку, — полиция закрывает глаза на то, что там творится. Ублюдки крадут девушек на улицах и увозят к себе в берлоги. И за ними не гонятся. Пора устроить собственную облаву. У любой толпы перед лицом опасности появляется вожак. А против лидера легче бороться, нежели против безголовой стаи.

Николя понравилась идея. Назначили дату и через неделю хорошо укомплектованные группы вошли в пригород. Ночь, несмотря на отсутствие туч, выдалась тёмной. Как показала разведка, люди с улиц никогда не исчезали, и устроить показательные разгромы не составило труда. Организованные группы по тридцать человек, с битами, дубинками, ножами и зажигательной смесью проследовали по главным улицам. Жгли машины, громили магазины и лавки. Эта часть города представляла собой паутину, с маленькой площадью в центре. Отряды гнали мигрантов по узким каналам, не оставляя шансов вырваться. По жучкам Николя отслеживал движение групп и видел, как они заходят в ловушку. Рейд собрал немалый улов. Когда площадь наполнилась до отказа, на центральном фонтане прогремел взрыв.

— Вот и всё, — сказал Николя, увидев на экране красную точку, — обратного пути нет.

Началась паника и люди бросились в рассыпную. Националисты не нападали, но и не давали себя в обиду. Полиция не приехала и нападавшие растворились в ночи.

Через несколько дней последовала реакция.

— Правительство трусов, — негодовал Николя, — ни одного ареста, несчастный случай.

— Теперь они боятся не только мигрантов, — усмехнулся Дима, — кроме как бежать, вариантов нету.

— За борт их, и камень на шею, — прошипел Николя, — сколько наших защитников в тюрьмы посадили.

— Они не уйдут без финального выступления, — сказал Альберт, — тебя ещё обвинят в государственном перевороте, измене родине и шпионаже. Ты же против правительства, то есть, против народа.

— Я не удивлюсь, — усмехнулся Николя, — пусть обвиняют, если духу хватит.

Саша смотрел на дорожку кокаина. Десять лет можно сократить до пяти, какая, к чёрту, разница.

— А разница большая, — сказал Дима, распахивая двери кабинета.

— Я всегда знал, что вы читаете мысли… — сказал Саша.

— У тебя и так всё на лице написано, — перебил Дима, — что изменится, если тебе дадут пятьдесят лет?

— Многое. Я бы…

— Вот это многое ты должен сделать за пять лет. Не трать время на сон, жалость и эту дурь, — он смахнул порошок со стола, — возьми себя в руки.

— В больничной палате для вирусных инфекций лежал один человек, — сказал Альберт, — не пил, не курил, спортом занимался. Порезался случайно в лесу и заболел. По телевизору обсуждали политику и он яро спорил с остальными больными. Пришли результаты анализов и медсестра безразлично сообщила, что у человека гепатит и жить ему осталось от силы пару лет. Когда она ушла, в палате воцарилось гробовое молчание. Через несколько минут медсестра вернулась и сказала, что врачи ошиблись и пациент здоров. Радостные возгласы наполнили комнату и все вновь принялись обсуждать политику. Через полчаса снова пришла медсестра и положила на стол листок. Окончательный вердикт подтверждал наличие болезни. Человек прочитал заключение и закрыл лицо руками. Однако минуту спустя он выдохнул и вновь вступил в дебаты по поводу действий чиновников. Его жизнь сократили до двух лет, а в голове ничего не изменилось. Чем ты сейчас отличаешься от того человека?

— А что я могу?

— Идут массовые протесты и перевороты. Старое правительство уйдёт, освободятся многие должности, — сказал Дима, — в том числе и то самое, — он показал пальцем вверх. Будет много претендентов, хищников и мародёров. Все захотят озолотиться. У всех есть семьи, любовницы, друзья.

— А у меня ничего нет, — догадался Саша.

— Даже времени, — подтвердил Альберт, — за тебя, как за альтернативу, проголосуют и националисты, и мигранты. За короткий срок ты выстроишь новую систему, в которой равные права будут иметь и те, и другие.

— Цвет кожи не имеет значения? — усмехнулся Саша, — вроде не с этого начиналось наше знакомство.

— Но этим закончится, — сказал Дима, — система должна включать веру в силу справедливости. Веру в сильную систему, защищающую каждого члена общества. Веру в социальное обеспечение и преследование богатеев.

— Система, построенная на алчности и наживе исчерпала себя, — подтвердил Альберт, — чтобы понять, что деньги не главное, нужно соответствующее воспитание и образование. Нужно вернуть престиж ума, а не богатства. И никаких пособий по лени. Если не хватает ума, пусть учатся, если не хотят работать, перевоспитание трудом. Всех остальных за борт. Пусть ищут жалости и бесплатного сыра в другом месте. У нас же мир открытых возможностей.

— Конечно тебе будут угрожать, но знай, что времени на эти мелочи у тебя нет…

Саша задумался. Такую роль ему уготовили ребята. Что ж, не самый плохой жизненный расклад…

Али сидел в большой зале, сложив руки на коленях. Он закрыл глаза и помолился. На него смотрели десятки людей. Они ждали наставлений, приказов и поручений. Али осмотрел присутствующих. Все возраста и нации в едином порыве надежды. Он глубоко вдохнул и заговорил.

— Браться и сёстры, — обратился Али, — как оказалось, здесь мы никому не нужны. Мы не пришли с мечом, но искали защиты от меча ими же занесённого. Как много они говорят о равноправии и справедливости, с какой лёгкостью рассуждают о правах и свободах, пока эти свободы нарушаются вдалеке от их дома. Но вот мы здесь, униженные и оскорблённые, стоим с протянутой рукой. И что же видим? Полное безразличие и предвзятое отношение. Да, многие из нас не учились в школах и колледжах, и, к сожалению, вместе с нами в страну просачиваются бандиты и хулиганы. В их обществе они тоже есть, но от этого они не считают своё общество прокажённым. А к нам эти субъективные суждения применяют. Так в справедливости ли дело? Может, за всем этим скрывается алчность, презрение и расовая ненависть? Может быть глупость и незнание, но это не оправдание. И если они, разрушив наш мир, думают, что мы не будем бороться на их территории, то глубоко ошибаются.

По залу пронеслась волна аплодисментов. Али улыбнулся. Всё пошло как по маслу. Из толпы к Али подошли два человека.

— Ты хорошо поработал, — сказал Дима, обнимая Али, — инструкции мы дадим сами.

Али вытер со лба пот. Давно он так не волновался и про себя радовался освобождению от технической части.

Как было условлено, грабежи и насилие на улицах снизились.

Николя насторожился. Когда враг беснуется, как тигр, знаешь, что ожидать, а если он затаился, как удав, то непонятно, когда и куда нанесёт удар.

— Иерархия правит миром, — сказал Дима Али, — теперь ты не клоп, так что никто тебя не тронет. Иначе получат толпу разгневанных людей. Это твой иммунитет против глупцов из правительства. Ты хорошо выступаешь, продолжай в том же духе, а мелочи мы возьмём на себя.

Стычки стали реже, но ожесточённее и кровавее. Они напоминали поединки футбольных хулиганов, присылалась повестка противоборствующей стороне и Николя, либо Али набирали армию. Добровольцев хватало. Николя рубился за себя и за других, в отличии от Али. Ребята всячески оттягивали момент встречи. В поединках обе группы росли и матерели. Полиция пыталась сказать своё слово, но её вежливо отодвинули на второй план. Мол, не лезьте, и семьи ваши будут спать спокойно. И все, от регулировщиков до шерифов отступали. На общем фоне затишья правительство успокоилось и отменило ввод национальной гвардии и комендантского часа. Решили, что народ наигрался в ковбоев. На доносы разведки внимания не обращали…

Саша пробежался по древу вертикали. Оказывается, чтобы сорвать десяток другой листьев, не обязательно притрагиваться к каждому. Можно просто спилить ветку. И таких веток не так уж и много. Он составил список системообразующих персон, и вскоре у него на столе были биографии и личные дела каждого. Благо, связи у Димы и Альберта были во многих структурах. Компромат нашёлся на каждого. Власть прельщает и развращает. Жаль, не продлевает жизнь.

— Не такие уж и крепкие орешки, — посмеялся Саша, — предстоит кропотливая работа.

Самые важные дела решаются не в кабинетах, а за обеденными столами в непринуждённой обстановке. Когда не давит статус и совесть. Когда после бокала алкоголя сознание расширяется, а страх улетучивается. Саша наладил контакты со всеми, но не со всеми нашёл общий язык.

— Кто не согласится, сгорит в огне революции, — поддержал Дима, — напыщенные индюки этого понимают, так что не обращай внимания на обёртку.

— Вскоре тебе предстоит несколько важных встреч, — сообщил Альберт, — помни о нашем уговоре и всё будет хорошо.

Саша чувствовал себя в клетке. Он достал бутылку. Ребята не возражали.

Прошла неделя. Был ясный погожий день и Саша наблюдал за собой со стороны. Как, оказывается, долго летит время, когда каждую секунду ощущаешь себя в сознании. Голуби мирно клевали корм.

— Впервые не дерутся, — прошептал Саша, — хороший знак.

В дверь робко постучали.

— Войдите! — крикнул Саша.

В кабинет вошёл Али. Осмотрелся по сторонам, будто первоклассник, впервые попавший в школу. Следом вошли Дима и Альберт. Саша улыбнулся и инстинктивно потянулся к волшебной тумбочке, но по грозному взгляду Димы понял, что не стоит. Али подошёл к столу, крепко пожал протянутую руку и представился.

— Премного наслышан, — сказал Саша после знакомства, — как у нас вам?

— Здесь мой второй дом, — ответил Али, — надеюсь, в нём будет спокойнее, чем у меня на родине.

— Я тоже надеюсь, — усмехнулся Саша и рука вновь потянулась к тумбочке.

Альберт покашлял. Саша всё понял.

— Какие у вас планы? — спросил Саша.

— Жить так просто нам не дадут, остаётся воевать, — с сожалением произнёс Али, — я не хочу проливать кровь, и, говорят, только вы способны предотвратить кровопролитие.

— Вопрос не бесспорный, но такая вероятность есть, — подтвердил Саша, — скажите, пожалуйста, можно ли примирить тигра с медведем?

Али промолчал.

— Пока они не покажут когти и клыки, такого не будет, — продолжил Саша, — в этом треугольнике нужен альянс против власти. Ежу понятно, что так просто они не сдадутся.

— То, что власть будет под нашим контролем вопрос решенный, — возразил Али, — вопрос в другом, что будет делать население? Откажутся ли они от своей религии в пользу нашей.

— Глубоко копаете, — улыбнулся Саша, — однако, не будем торопиться.

Али кивнул и покинул кабинет.

Саша достал бутылку.

— А у этих обезьян есть чему поучиться, — сказал он, разливая коньяк, — они напористы и бескомпромиссны. Не то что наши одомашненные овцы.

— Население всех стран мира растёт, — сказал Дима, — только не у нас. Прогресс и комфорт сделали людей ленивыми и безответственными. В ребёнке они видят одни проблемы…

— Сознательные импотенты обречены на гибель, — добавил Альберт, опустошая стакан, — глупые думают, что мигранты будут их рабами, но неужели, заканчивая лучшие университеты мира, трудно понять одну простую истину, всегда есть охотники и звери, и нельзя давать равные права обоим.

— Нынешние охотники и с рогаткой не управятся, — усмехнулся Дима, — в то время, как звери рождаются с оружием в зубах. Поди ещё разберись, у кого какая роль.

— Чиновники совершенно не зрят в корень, — согласился Саша, — кому-то наплевать на народ, кто-то печётся о своей семье, а те, кто желают блага, пытаются решить вопрос административными методами. И не дай боже задеть общечеловеческие ценности. Если честно, они меня разочаровывают больше всего.

Через час появился Николя. Слегка захмелевший Саша улыбнулся и обнял его, как брата. Николя поморщился.

— И это наша надежда? — презрительно спросил он.

— Другой нет, — улыбнулся Дима, — ты не накидывайся сразу, не всё так плохо.

Николя присел. От предложенной рюмки отказался.

— У меня был один из этих… — начал Саша, — они настроены решительно.

— По отношению к чему? — уточнил Николя.

— К истреблению нашей веры и расы.

— Их вера не предполагает наличие других вер, — согласился Дима, — поняв, насколько слабо местное население, они скорее истребят вашу расу, нежели попытаются её поглотить.

— Весело, — пробормотал Николя, — но пока автоматы в наших закромах.

— Оружие в закромах власти, — уточнил Саша, — а власти всё равно, кроме собственных задниц. В головах глянцевых обложек давно уже нет никаких мыслей.

— Нужен переворот, — пробормотал Николя.

— Нужен, — согласился Саша, — но для этого нужно дестабилизировать ситуацию на улицах.

— Это запросто, — потёр руки Николя, — дадим взбучку тараканам.

— Пока вы отвлекаете полицию и мигрантов, мы возьмём власть.

Николя посмотрел на ребят. Оба кивнули.

— Что ж, пусть будет так, — сказал он и встал.

Когда дверь захлопнулась, Саша наполнил стаканы.

— Я не дурак, — пробормотал он, — обоих подготовили и привели на вершину вы… Как, собственно, и меня. Могу я узнать, какая итоговая цель?

— Всему своё время, — улыбнулся Дима, — всему своё время.

Али сидел в парке и размышлял. Будет война и её не избежать. Смысл рассуждать, когда нужна пропаганда. Тот человек в правительстве играет на две стороны. Но ему доверяют Дима и Альберт.

— А разве они не могут ошибаться, — пробормотал он, — все мы люди.

— Люди или не люди решать не нам, — сказал за спиной Дима.

Али вздрогнул. Он сцепил руки в замок и обернулся.

— Сомнения на пороге важных решений неизбежны, — поддержал Альберт, — от этого никуда не деться.

— Я боюсь, — сказал Али.

— А кто не боится, — усмехнулся Дима, — судьба каждого поставлена на карту. Кто-то скрывает волнение, кто-то не может сидеть на месте.

— Смотри на ситуацию глобальнее, — предложил Альберт, — в междоусобных распрях не видите главного. Угроза с востока затмит ненависть каждого и вы объединитесь.

— Угроза с востока? — переспросил Али.

— Население центрального мира растёт с большой скоростью, — констатировал Дима, — и это плюс в вашей борьбе с севером. Но на востоке критическая масса давно набрана и ждёт в засаде. При малейшей дестабилизации здесь, они найдут способ вступить в конфликт и, будто цунами, сметут и вас, и их…

— И что тогда делать? — испугался Али.

— А что тут сделаешь, — усмехнулся Дима, — они впустили вас, а вы впустите их. Тут уж никуда не деться.

Нерадушная перспектива расстроила Али. Миры, будто змейка, перемещались друг за другом.

— Так и живём, — вздохнул Альберт, — циклы правят миром. Запомни, они не будут просачиваться на твою родину, как ты просочился сюда. Они предпочтут войти быстро и по барски. Твоя страна разрушена, а у них хватит денег, чтобы превратить её в рай. И они это сделают. И после этого не надо говорить о возвращении домой. Не надо упоминать святыни и зов предков. Ты это хорошо понял?

Али молчал. Его гоняли по миру, как дичь, и не давали право выбора. И вот теперь, когда он становился хоть какой-то силой, ему снова указывали, что делать.

— Не думай, что у кого-то есть свободная воля, — предупредил Дима, — сильные мира сего зажаты в тиски посильнее тебя. Их взращивают в специальных школах, где запрещено вольнодумие, и учат, в какое время ходить в туалет и какой рукой подтираться. Ради благополучия они забыли свободу.

Али размышлял, а не стал ли он сам жертвой пропаганды. Человек во что-то верит, так почему чьё-то забвение должно быть ложным по отношению к собственным предрассудкам.

— Когда сидишь в окопах, не до размышлений о морали и толерантности.

— А мы в окопах?

— Мы давно на передовой, — подтвердил Дима, — пули свистят, пора вытащить затычки из ушей.

— Ты думал, что пришёл сюда за лучшей жизнью, — сказал Альберт, — правда в том, что ты пришёл уничтожить агрессора. Под каким бы соусом это не подавалось. Ты мог бы сидеть у себя в норке и молиться Всевышнему, но он не остановит ракеты и военных. Так что ты борешься за выживание народа, и это главная и единственная цель.

— В основном у тебя в подчинении необразованные дикари, не знающие элементарных правил поведения, — Дима отпил из фляжки, — но все имеют право на борьбу за жизнь. И правил в этой борьбе не существует.

Всё было не так плохо. В структуре хаоса прослеживалась вполне ощутимая линия. Неправительственные организации были на стороне мигрантов, оружие поставляли террористические группировки. Али не знал их истинных целей, но временные интересы совпадали, и сомневаться во временных союзниках не приходилось.

— Я хочу, чтобы местные народности поссорились между собой, — пробормотал Али.

— Страви союзников, а потом приди к каждому с жестом дружелюбия, — посмеялся Дима.

— Я не собираюсь никому помогать, — ответил Али, — но если они начнут собачиться друг с другом, я против не буду.

— Мне так не хватает мамы, — плакала Таня, — в чём я виновата? Чем заслужила такую жизнь?

Альберт гладил её русые волосы и молчал. Он мог бы посмотреть её прошлые жизни, но не хотел. Жить не прошлым и не будущим, но здесь и сейчас. Он закрыл глаза и покинул тело. Полное осознание, ощущение себя везде и нигде одновременно. Полёт чистого сознания, без мыслей и переживаний.

Подошёл Тёма и обнял его. Альберт очнулся и посмотрел на мальчика.

— Все мы хотим, чтобы мамы были рядом, — прошептал он, — но мы никому не нужны, и от этого страшно и горько.

Альберт закрыл глаза и тяжело вздохнул. Он был на месте детей, и помнил это. Где-то в бесконечности пространства он сидел на свалке и кутался от холода в пакеты и коробки. У него никого не было, даже собаки. Только чёрные вороны кружили над головой, каркая и насмехаясь.

Он жевал чёрствые корки и только что выпавший грязный снег. Смастерил дом из коробок и полиэтилена. Устроился на работу сортировщиком мусора. Продержался еле как полгода. А потом за ним пришли. Люди в чёрных куртках и чёрных штанах. Вывезли в поле. Из подъехавшего внедорожника вышел человек в пальто. Чем-то был сильно недоволен. То ли сделка сорвалась, то ли жена изменила. Кому-то для снятия напряжения хватает прогулки по парку, кто-то глотает антидепрессанты и ходит в зал. А некоторым необходимо отнять чью-то жизнь. Особенно, когда много денег и правосудие в кармане. Маленький Альберт смотрел на людей. В заходящем солнце не было видно их лиц, только фигуры. Будто тёмные всадники, они смотрели на мальчика свысока и тихо перешёптывались. Человек в пальто ёрзал, будто неопытный охотник.

— Беги! — крикнул он, направляя пистолет на Альберта.

Альберт вздрогнул, но не побежал. От страха мышцы свело и он стоял, как вкопанный.

— Что ты стоишь! Я тебе шанс даю, — продолжал человек с пистолетом.

Альберт заплакал. Всем было плевать.

— Да пошло оно к чёрту, — сплюнул человек в пальто и спустил курок.

Бездыханное тело упало в грязь. Теперь ему не надо было кутаться и бояться. Теперь он был свободен…

Тот, кто спустил курок, сейчас обнимает его и плачет. Карусель жизни, спираль бытия и обратная монета судьбы. Всё в одном флаконе. Он гладил грязные маслянистые волосы и тяжело вздыхал…

Демонстрации националистов прокатились по региону. Когда первая страна захотела выйти из союза, на её руководство обрушилась вся мощь пропаганды и спецслужбы. Остальным это не понравилось, и протесты усилились. По новостям шла громкая агитация в пользу власти, которая, периодически, сменялась мыльными операми. Для выброса адреналина провели несколько показательных процессов. Даже купили несколько турниров в соревнованиях национальных команд. Народ слегка успокоился.

Не такого эффекта ожидал Николя. Он понимал, что этот удар ослабит всю его структуру. Кто-то поставил личные цели выше национальных. Николя надеялся, что они не будут вставлять палки в колёса, но ведь каждому хочется поучаствовать в празднике.

— Что-то не срастается, — поделился мыслями Николя, — надо убрать местных царьков.

— Уберёшь их, получишь повсеместный хаос, — предупредил Дима, — убрать их не составит труда, но кто на замене?

— Нет ничего хуже, чем договариваться с предателями, — пробормотал Николя.

— Они не предатели, а заблудшие, — поправил Альберт, — они видят действия правительства и протестуют. По своему.

— Строят плотину против цунами и не догадываются, что грядёт потоп. Если хотите договариваться, найдите того, кто примерит на себя костюм. Я этого делать не собираюсь.

— Как знать, шансы поймать крупную рыбу в мутной воде выше, — сказал Дима.

Николя прищурился. Что опять задумали эти ребята.

— Мы не будем тормозить демонстрации, — сказал Дима после секундной паузы, — они помогут нам сменить правительства.

— С ума сошли, — разозлился Николя, — вы на чьей стороне?

— К власти придёт Саша, а он гарант обоих сторон.

— Наивные. Его сметут, когда польётся кровь.

— Так не допусти этого. Стань силой, которая сохранит структуру союза, несмотря ни на что. Все будут тянуть одеяло на себя, а ты сохрани его на месте.

— Защищаться, когда остальные бьют?

— Предлагаю поставить национальные интересы выше личных, — сказал Дима.

— Было использовано много сил, чтобы построить пирамиду, — Альберт достал из кармана свёрток, — не разрушь её одним неверным ходом. Здесь достаточно, чтобы уйти и более никогда не вспоминать о сделанном.

— Или можешь остаться и бороться, по нашим правилам.

— Я остаюсь, — сказал Николя, — но когда после сотни другой ударов они выдохнутся я нанесу сокрушительный удар.

Дима достал фляжку. Николя отхлебнул. Когда в школах преподают мировую историю, то останавливаются лишь на главных событиях, закрывая глаза на мелочи. Потом выпускники становятся дипломатами и сами допускают ошибки, о которых не было сказано в начале пути. Для капитана корабля не так уж и важно знать, что океан большой и глубокий, куда важнее знание береговой линии и глубин на пути следования.

— В закрытых структурах слона изучают не как биологическое животное, — сказал Дима, — но как цель, которую надо сразить. Так же и общество изучается не с точки зрения скопления личностей, но с точки зрения биологической массы, которой надо управлять. Тогда не так уж и странно, что любое общество обречено на гибель.

— Я не изучал и в университеты не ходил, — рявкнул Николя.

— И это хорошо, — посмеялся Дима, — с тестом легче работать, нежели с булкой.

— Мир находится в точке бифуркации, — сказал Дима, сидя на террасе ресторана, — и как бы не хотелось кухарке среднего класса, она почувствует на себе последствия всех телодвижений.

— Жители забытых деревень не почувствуют, — предположил Саша.

— Они на берегу бурных событий, — добавил Альберт, — максимально инертные и непоколебимые.

— Завоюй доверие всех слоёв общества, — Дима отрезал кусок стейка, — решение проблем одного слоя неизбежно ведёт к ущемлению прав другого. Конфликтовать накануне перемен недопустимо.

— Давать пустые обещания тоже плохой тон, — Альберт отпил кофе и улыбнулся, — хотя и многими используемый.

— И что делать? — спросил Саша.

— Как обычно, ничего нового, — ответил Дима, — хлеба и зрелищ. Раздавай подарки, устраивай концерты, но ни в коем случае не участвуй в дебатах. Это прошлый век. Люди потянутся. И помни, если что-то обещаешь, то обещай после своего избрания.

— А оно будет?

— Революционным или избирательным путём ты придёшь к власти. Мы подключим силы пропаганды и снесём соперников. Добавим напряжение в обществе. Благо, текущая власть вдоволь наследила и сместить её не составит труда. Вскоре к тебе придут люди и введут в курс дела.

Дима доел стейк, Альберт допил кофе. Оба синхронно встали и откланялись.

— И о какой свободе идёт речь, — думал Саша, оставшись в одиночестве, — даже у главы государства.

Али прибыл на родину. Здесь стало спокойнее и Али с наслаждением гулял по улицам. Его родина превратилась в горы руин и мусора, испуганные люди почти не разговаривали, дети не играли на улицах. Но не было взрывов и свиста пуль. Сердце Али замирало от воспоминаний и он периодически плакал.

Цель визита была проста. Убедить людей, что за морем лучше, чем здесь. Не самая сложная задача после нескольких лет бомбардировок. Многие верили, некоторые осуждали. Говорили, что, мол, продался противникам и теперь хочет, чтобы это сделали остальные. Но Али на замечания лишь снисходительно улыбался.

Он остановился на перекрёстке, где впервые встретил девочку и ребят. Вкус бургера и чистой воды возник во рту. Он закрыл глаза и представил девочку. Чистую, невинную, без шанса на выбор. Али поднялся до места, где был его дом. В него прилетел снаряд и вместо конурки осталась лишь груда мусора. Али сел на тротуар и заплакал.

— Не отпускают воспоминания, — понимающе кивнул Дима, — хорошо, что не забываешь…

— Такое не забыть, — всхлипывал Али.

— Память избирательна, — возразил Дима, — но раз ты здесь, она тебя не подводит.

— Как её звали? — тихо вопросил Али.

Молчание.

— Вы знаете… вы же всё знаете.

— Таня… — пробормотал Дима.

Али пробыл на родине недолго. Вскоре он проделал путь мигрантов, попав через море на неизведанные для многих, но знакомые ему земли. Многие регионы закрывали порты, но открывались новые. По союзу прокатилась волна протестов, начиная с равноправия и свободы полового выбора, заканчивая поклонению инопланетянам и введению права голоса коровам.

— Солянка — вкусный суп, но это блюдо есть невыносимо, — смеялся Дима, — и что они теперь будут делать, к какому богу побегут жаловаться.

Но среди всей мишуры были три главных противоборствующих силы. Националисты, мигранты и правительство. Слабые давно на всё плюнули и бежали с корабля. Али присутствовал на собраниях, где террористические акты и потасовки с националистами были главными повестками обсуждений.

— И снова прежние круги, — с горестью вспоминал Али, — снова все друг друга бьют, без милости и сожаления.

— И ты снова забываешь, что борьба эта не за лучшее место под солнцем, а за возможность жить, — напомнил Дима.

Мир превратился в череду маленьких конфликтов. Всё по плану.

— Когда-то давно встал вопрос перенаселённости планеты, — сказал Дима, сидя в парке и попивая молочный коктейль, — статистические данные показывали, что планета не выдержит человеческой нагрузки и на закрытом заседании собрались влиятельнейшие люди, чтобы решить сложный и важный вопрос. Как снизить рождаемость, не потеряв в качестве.

Али бросил горсть крошек голубям.

— Было рассмотрено несколько путей. Первый — мировая война. Последние показали необычайную эффективность в плане контроля за ресурсами и снижения качества жизни, отсюда и снижения рождаемости. Но был один изъян. Вечно появлялись один два человека, которых сложно было контролировать. И они наводили большого шороху на всех. Второй — мировая эпидемия. Быстрое снижение человеческой массы, но может зацепить и своих. Тогда был выбран третий вариант — локальные конфликты.

— Всё, что творится вокруг, это спланированное движение, — добавил Альберт, — и желательно в этом движении оставить тех, кто способен трудиться с менталитетом рабов. Возвращение кастового слоя. И первой задачей стоит уничтожение слабого и толерантного общества. Эпоха тёмных веков возвращается. Низший подчиняется высшему. Без возможности перехода на следующий уровень.

— То есть, мы победим? — тяжело вздохнул Али, — не потому, что сильнее остальных, а потому что этого хотят власть имущие?

— Ещё неизвестно, кто победит, — достал фляжку Дима, — есть ещё большой и неизведанный восток, лавина которого уже нависла над миром. Апокалипсис никто не отменял.

— Перед глазами возникает одна и та же картина, — сказал Альберт, — фантасты всех времён и цивилизаций пророчат полёты на другие планеты, развитие техники, покорение дальних миров, но всё, почему-то, схлопывается и вся суть развития сводится к повторению уже пройденного пути. Так же и романисты предрекают счастливое будущее, только после дня всегда наступает ночь, как, собственно, и наоборот.

— А мы лишь актёры, — пробормотал Али.

— У каждого своя роль, — согласился Дима, — но у тебя главная, и погибнуть ты не можешь, а у кого-то роль массовки, их потерю никто не заметит. В этом вся разница.

Дети пришли на теплотрассу побитые. Все, до единого. Днём ранее какой-то человек увёл ребёнка с собой и задушил. Видимо, персонаж был непростой, так как полицейские избивали детей с пристрастием. От ударов отрицание в причастности к убийству перешло в признание в убийстве. Дали кучу бумаг, которые они подписали. Многие и читать то не умели и расписывались в первый раз. Но дело закрыли, галочка в вертикали ненаказуемости поставлена. Дети сидели разрознено, никто ни с кем не разговаривал. Кто-то тихонько плакал, кто-то ушёл в себя.

Когда стемнело, достали клей, растворитель и бензин. Каждый уходил от реальности. Здесь тебе и первое, и второе, и третье.

Затем исчезла Таня. Пары клея не оставили шанса. Всё было просто. Пришёл человек, погрузил на плечо и утащил. Детей перевозили на грузовых самолётах вместе с остальной контрабандой. Многие умирали в пути, остальных отправляли по назначению. Смертники, доноры, рабы. На Таню, обколотую наркотой, повесили взрывчатку и отправили на объект.

Очередная нелепость, сколько их по всей стране. Гибель одного человека горе, гибель десятков статистика.

Пустой гроб заколотили и погрузили в могилу. Плакала мать, плакали друзья. Дима с Альбертом, сообщившие о горе беспризорникам, наблюдали за похоронами со стороны.

— Думаешь, ей дадут шанс? — спросил Дима.

— Думаю, да, — ответил Альберт.

Вскоре на кладбище никого не осталось. Вороны ели оставленную пищу, лепестки цветов колыхались на ветру.

На поляне Дима посетовал на глупые смерти.

— Ну а чего ты хотел? — заметил дух, — вы нарушили правила.

— Дело не в паре шлепков, я прав? — спросил Дима.

— Вы должны действовать по плану, а не корректировать его, — ответил дух, — неужели так сложно поместить хаос в головы людей.

— Этим мы и занимаемся, — воспротивился Альберт.

— Вы их учите, — вспыхнул дух, — вместо приказов, вы ведёте беседы. Я не против парочки разговоров, но вы занимаетесь этим постоянно. Каждый из нас выполняет указания сверху и как бы вам не хотелось, кастовый строй стабильная структура мироздания.

— Равноправие — это утопия, — сказал Дима, — но не дать человеку, который завтра умрёт, надежду, преступление…

— Одни живут сто лет, но видят вокруг лишь бетонные стены и каменные лица, — добавил Альберт, — другие за отведённый год успевают наполнить души воспоминаниями до самого перерождения. Я хочу поделиться силой…

— Она не получит шанса, — сказал дух, — если ты о девочке.

Альберт медленно сполз по дереву на траву. Её душу уничтожат, как номинальную единицу бытия.

— Ну это совсем ни в какие рамки не лезет, — запротестовал Дима.

— Посмотрим, — возразил дух, — не удивлюсь, если после дела вас снова превратят в людей.

Он испарился и ребята остались в одиночестве. Дима передал фляжку Альберту, а сам закурил.

— Что будем делать?

— А что нам остаётся, — вздохнул Альберт, — мы выпустили джинов из бутылок, время загонять их обратно.

— Смешное предложение, — усмехнулся Дима, — мы на последней ступени.

— История движется по большому кругу, пустим наше путешествие по кругу малому…

— Я боксёр на ринге без права удара, — разорялся Николя, — мои ребята носятся по всему союзу и выполняют работу полицейских.

— Зато люди тебе доверяют, как господу богу, — смеялся Дима, — не нравится роль Робин Гуда?

— Да и в рядах твоих всё больше народа, — заметил Альберт.

— Я устал разгонять малолеток, которые выступают за всякие глупости, — не сбавлял оборотов Николя, — климат, права животных, скоро до водорослей и кораллов доберутся.

— Уже, — усмехнулся Дима, — завтра выступление в пользу Большого Барьерного Рифа.

— Да вы издеваетесь! — завопил Николя, — обязательно будет потасовка.

— Не исключено, — сказал Альберт, — проследи, чтобы всё прошло без осложнений.

Стояла солнечная погода и по узким улочкам гуляло много народу. Демонстрация началась в десять утра и многочисленные студенты высыпали на улицу с лозунгами и плакатами. Вскоре движение набрало критическую массу.

Николя вместе с небольшой группой контролировали ситуацию. Полиция давно отстранилась от контроля демонстраций и все знали, что националисты отвечают за порядок. Группа пришла на площадь, к которой подступали несколько улиц, будто солнечные лучи. Вместе с Николя шли Дима и Альберт. Почему бы не развеяться в столь прекрасный погожий день. Выступления студентов больше походили на празднования, с песнями и плясками. Всюду дружелюбные лица.

— Что-то не так, — остановился Дима.

Он огляделся. Страхи и сомнения скрывались за каждым углом. Остановился и Альберт.

— Это западня, — прошептал он.

Из переулков на площадь выскочили десятки людей с битами, палками и камнями. Это была месть за выступления в районах мигрантов. Николя с ребятами взяли круговую оборону, но силы были не равны. Студенты с визгом и криками бросились в рассыпную, вызывая у нападавших лишь хищническую реакцию. Пролилась кровь. Николя схватили несколько человек и поволокли в переулок.

— За убийство вас не посадят, — разозлился Дима, встречая нападающих в переулке.

Он ударил одного в грудь и двухметровый амбал отлетел, как пушинка. Остальные бросили жертву и разбежались. Альберт взял под руки плохо соображающего Николя и они покинули место бойни…

— Мигранты снова беспредельничают! — крикнул Дима, залетая в дом Али, — разбои, бандитизм. Прорвало, видимо, нашу плотину…

Али вздрогнул. Он закрыл глаза и помолился.

— Решил нанести удар в спину? — спросил Альберт.

— Мы не сможем восстановить культуру и относиться к ней с должным уважением, — сказал Али, — чем дольше идёт война, тем меньше шансов, что сохранятся остатки человечности.

— Признаёшь, что вы обезьяны? — негодовал Дима, — так вам это не поможет, будь уверен.

— Постой, — положил руку на грудь друга Альберт, — к нему приходили.

Дима прищурился. Вот какую игру против них затеяли. Так сказать, хочешь насолить сильному, ударь по подопечным.

— И что они сказали? — спросил Дима.

Али вздрогнул.

— И только посмей соврать, — предупредил Альберт.

— Мне предложили нанести предупредительный удар, — сдался Али, — указали на некоего Николя. Вы же приказали выиграть войну любыми способами.

— Так какого чёрта мы ходим в правительство на переговоры? — не унимался Дима, — как раз, чтобы не развязывать войну на всех фронтах. Что я тебе говорил про восток? Когда он придёт, всем вашим цивилизациям придёт конец.

— Добьём этих и встанем в глухую оборону, — не унимался Али.

— «Эти» не тараканы, так просто не раздавишь, — осадил Дима, — план молниеносной войны не прокатит. Хотя теперь войны всё равно не избежать. Собирай войска, встречайся с шейхами, проси денег и вооружения, а ещё пусть специалистов из военных компаний пришлют. Куда вам, обезьянам, до больших побед.

Али смиренно кивнул.

— А теперь скажи, кто к тебе приходил? — гневно спросил Дима.

— Он не знает, — отмахнулся Альберт.

Али напряг извилины и попытался вспомнить. Не получилась. Перед глазами возникла лишь тёмная фигура, и голос в голове…

Саша сидел в кабинете и пил кофе. Какой, оказывается, прекрасный напиток, который он ранее недооценивал. Вкусный, бодрящий. Как в рекламе.

В кабинет вошли Дима и Альберт. В длинных чёрных плащах и шляпах. Оба на взводе.

— Расскажи про демонстрацию биологов, — приказал Дима.

Саша поставил чашку кофе и благоговейно закрыл глаза.

— А что про неё рассказывать, — ответил он, — пришёл человек, согласовали, ничего необычного.

— Как его звали? — спросил Альберт.

— Его звали… — Саша запнулся и открыл глаза. Он напряг извилины, — я не помню.

Подобный поворот не вызвал удивления у ребят.

— Ты же сделал пометку у себя в блокноте, подписал заявление о согласии, — искал зацепки Дима.

— Конечно, — подтвердил Саша и полез в ящики.

Но вместо бумаг он обнаружил лишь пару бутылок коньяка.

— На шаг впереди, — похлопал Дима, — сильный оппонент. Но, насколько знаю, нельзя влиять на чужих персонажей.

— Нам нельзя, другим, можно, — уточнил Альберт.

— Принеси публичные извинения и скажи, что виновные будут наказаны, — приказал Дима, — нельзя терять авторитет.

— А откуда мы знаем, кто виноват? — спросил Саша.

— Мы знаем, — заверил Дима, — по крайней мере, знаем исполнителей.

По стране прокатились аресты. За ними новые демонстрации и новые аресты. Пошла цепная реакция. Правительство, предчувствуя скорый конец, сорвало все предохранители и задрало налоги до небес. Если люди не отдают деньги добровольно, отними их насильно. А то, что народ недоволен, так он всегда недоволен.

Саша сидел на балконе и пил. Рейтинги падали, желания что-то делать не было. Руководители бежали в тёплые страны, на улицах правили банды и люди боялись покидать дома. Попытка ввести гвардию и комендантский час закончились неудачей. ООН не одобрило, и верхушка снова прогнулась.

— Не хватает мотивации в жизни? Не хватает силы воли? — спросил Дима, — всегда думаешь, что есть завтра. Может, не надо настраиваться на авось. И не надо думать, что завтра будет лучше, если сегодня ничего для этого не сделал. Вбей в голову, что если не съедешь с ветхого жилья, оно развалится, если не уедешь с серого города, то какой-нибудь бомж разобьёт бутылку о твою голову и ограбит, если не попадёшь в тёплый климат, откажут почки и печень. Если сегодня не выбросишь людей, тянущих на дно, завтра уже не всплывёшь.

Саша слушал, понурив голову.

— Живи моментом, без прошлого и будущего, — добавил Альберт.

— Собери развалившийся карточный домик, и не обращай внимания на других, — наказал Дима, — не всегда действия старшего брата правильны и требуют повторения.

Николя залечил раны. Давно его не заставали врасплох. Ранее стычки согласовывались и проходили на нейтральных территориях, но теперь соглашение было нарушено.

Он сидел в баре и пил пиво, когда из темного угла его окликнули. Николя обернулся. За столиком сидел мужчина в широкополой шляпе и плаще. Свет падал так, что лица его невозможно было разобрать.

— Как вам роль жандарма без ствола и наручников? — спросил он низким голосом, когда Николя подсел.

— Не очень, — ответил Николя, — вас что-то интересует.

— Меня интересуют двое, которые держат вас на привязи. Не очень завидная у вас роль.

— Чертовски паршивая, — согласился Николя.

— Они думают, что всё знают и могут, и не считают потери ни по ту, ни по эту стороны. И когда вы станете обузой, они вас уберут, уж поверьте.

— Вам то откуда знать, — удивился Николя.

Собеседник рассмеялся и достал сигарету.

— Вы когда-нибудь играли в шашки?.. Нет. Сыграйте, достаточно занятная игра.

Николя не спросил, откуда человек знает про события и про Диму с Альбертом. Такие, обычно, всё знают.

— Мы с вами на одной стороне, — сказал человек, доставая из внутреннего кармана плаща конверт, — наши интересы совпадают. Здесь адрес и деньги. Уберёте пришельца и облегчите жизнь нам обоим. И да, в указанный день его дом будет без охраны.

Николя взял увесистый конверт. Не в его правилах было задавать вопросы. Да и что-то подсказывало, что ответов на них он не получит. Человек допил пиво и откланялся.

Вечером следующего дня Николя вооружился стандартным набором и вышел из дома. Черный спортивный костюм с капюшоном скрывал среди темных улочек. Он вспомнил, как впервые пошёл в нём с тем же набором в дом мигрантов и совершил правосудие. Как и обещал человек, охраны не было.

— Засада, — мимолётно пролетело в голове, — да и чёрт с ней.

Он рысцой пробежал вдоль аллеи и, будто кошка, прошмыгнул в маленький сад. Дверь с чёрного хода оказалась открытой. Николя проверил половицы. Не скрипят. Он прошмыгнул на кухню и осмотрелся. Ничего примечательного, только ножей много. В небольшой зале горел свет. Николя пробрался в прихожую и заглянул в комнату. Али сгорбился, будто столетний старик, и внимательно читал книгу.

Николя достал из кармана кастет. Не так уж страшен чёрт, как его рисуют. Али монотонно перелистывал страницы, полностью погрузившись в вымышленный мир. Николя подкрался сзади и замахнулся… Сирены на улице жалобно завыли и в выломанную дверь влетели полицейские…

Когда мир сужается до уровня тюремной щёлки, невольно начинаешь задумываться. К чему стремился, чего добился… И где правильный путь, по совести, по закону или по велению души. Всё не совместимо. Али сидел и размышлял. В соседней камере сидел Николя.

— И в чём я ошибся? — думал Николя про себя, — я бился с мигрантами, выступал за чистоту нации и за сохранение народа. Почему я здесь, в камере, на одной скамье с тем, кто пришёл истребить мой народ. Суд не приемлет народность, стремления и логику. Только закон. Так какого чёрта тот же самый закон не правит в центре и на юге, почему судья принимает решения, продиктованные правительством. Потому что все люди? Тогда о какой справедливости идёт речь?

Николя сидел, повесив голову, и отбивал ритм. Вокруг собрались преступники, но он воин. Почему не судят ветеранов сражений? Потому что они спасли народ? Но где же тогда главенство народа? Ах, каждый случай индивидуален. Николя сплюнул. Его случай точно неоднозначный. Подошёл охранник. Он одинаково свысока смотрел на всех заключённых, в том числе и на Николя.

— Выходи! — громко сказал он.

— Выхожу, — встал Николя.

Двери скрипнули и Николя провели в комнату для встреч. Гости принесли кофе. Дима экспрессо, Николя капучино.

— Как жизнь? — спросил Дима, улыбаясь.

— Не очень, — ответил Николя, — какого чёрта меня держат.

— Боятся, вот и держат, — сказал Дима, — как с тобой обращаются?

— Сносно.

— Рукоприкладства нет?

— Нет. Зато соседям не помешало бы.

Альберт теребил в руках игральную кость. Что-то не довели они игру до логического конца, поддались эмоциям и дали слабину. Впервые его не заботила жизнь подопечных. Какое наказание им грозит, дадут ли шанс исправиться.

— Вас обвиняют в создании террористических группировок, — сказал Дима, — наказание — смертная казнь.

— Когда-нибудь это должно было произойти, — не удивился Николя, — жаль, что не успел проломить голову этому…

— Этот ни в чём не виноват, — перебил Дима, — им манипулировали. Так же, как и тобой.

— Он мне всё равно не нравится, — парировал Николя, — что вам стоит вытащить меня, как в прошлый раз?

— На этот раз мы не одни игроки на поле, — ответил Дима, — и на контакт с нами идти не собираются. Мы будто мишень для дартса, в нас кидают, а мы даже не знаем, откуда. Как он выглядел?

— Я не разглядел, — покачал головой Николя, — темно было.

Альберт усмехнулся.

— Почему они скрываются, — Николя почесал затылок, — если это не одноразовая акция, о них всё равно узнают.

— Может узнают, может нет, — ответил Дима, — это лишь затравка перед пиром.

— Меня отпустят?

Дима и Альберт встали. Однозначного ответа не было…

Саша крутил в руках монету. Теория заговоров, большая игра, революции, перевороты. Никто не живёт в водовороте событий в собственное удовольствие. Тихая гавань, о которой так много говорят, скорее недостижимая мечта, чем реализуемая цель. Но идея, годами вбиваемая в умы людей, прочно осела в головах.

Он сидел в полицейском участке. В комнату для встреч ввели Али и Николя. Будто петухи, они смотрели друг на друга исподлобья и не разговаривали.

— Доброго времени суток, — сказал Саша, указывая на стулья перед собой.

Ребята сели и охранник покинул комнату.

— Вы знаете, кто я, я знаю, кто вы, так что обойдёмся без любезностей, — сказал Саша, — неважно, взяли вас по правде или по сговору, итог один, вас повесят. Если народу нужна сакральная жертва, будьте уверены, правительство эту жертву им даст. Сначала вас, затем меня.

— И что делать? — спросил Николя.

— Для начала перестать собачиться, — ответил Саша, — нужно объединить усилия и взять власть. Всё, что стоит за сегодняшним правительством, это зарубежные деньги и влияние. Но внутри союза у нас достаточно друзей.

— А что потом? — спросил Али, — устроим грызню между собой?

— Сейчас стоит вопрос о физическом выживании, а не о внутриусобных разногласиях, — сказал Саша, — выиграем, для начала, войну, а уж трофеи будем делить после.

— Какой план? — спросил Николя.

— Вас выпустят под мою личную ответственность, — ответил Саша, — начальник полиции мне должен, так что проблем не будет. Дальше вы возьмёте под контроль банды и мы выйдем на площадь Вавилона. На мирный, прошу заметить, митинг. С палатками, флажками, женщинами, старушками. Всё, как полагается. Спровоцируем их. А дальше переворот.

— А если введут гвардию и танки? — спросил Али.

— Не введут, — успокоил Саша, — не смогли раньше, не смогут и теперь. Так что возьмите себя в руки и вытрите сопли…

В первый холодный день осени на площади возник палаточный городок. Пришло много журналистов и зевак. Будто на концерт. Тут же раскинули полевую кухню и пункты обогрева. Подтянулись бездомные и бомжи. Им дали плакаты, листовки и алкоголь. Только кричи, что скажут. Вторую волну составили студенты-романтики и просто любители пустых посиделок. Горланили песни, призывали к равноправию и справедливости. Эта волна расходилась на ночь по домам, но корреспонденты выставляли всё в самых ярких красках. Будто все прописались на площади. Полиция стояла в сторонке и молча наблюдала. Кто-то плевался и чертыхался. Сколько раз по телевизору показывали цветные революции. Все они начинались одинаково. Все всё знали. И ничего не делали. И потом жалели. Так почему сейчас они мёрзнут, мокнут под дождём и ничего не делают. Умные головы наверху с каждым днём становятся умнее.

Основную массу на площади составляли бездомные мигранты. Раньше они ночевали в парках, отдаваясь за кусок хлеба богатым пожилым дядькам, теперь кормёжка была бесплатной и законной.

Николя выделил четыре отряда, которые встали стеной между полицией и палаточным городком. Этакая буферная зона. Сменялись отряды каждый вечер и несли дозор без особого рвения.

"Три мушкетёра" сидели в полевой кухне рано утром и завтракали.

— Всё идёт по плану, — сказал Саша, уплетая лапшу, — перед выходными будет митинг жёлтых жилетов и ребята из лагеря присоединятся к ним.

— Нас не разгонят? — спросил Али.

— Митинг можно разогнать, если он ратует в пользу чего-то одного, — ответил Саша, — но когда бушующая толпа выступает за всё и сразу, последствия для власти, даже если она вступит в противодействие, будут плачевны.

— И долго мы так будем стоять? — спросил Николя, недовольный тем, что приходится защищать пришельцев, вместо того, чтобы гнать их из страны.

— Сколько надо, столько и будем, — отрезал Саша.

На том и порешили. Ползучая или нет, но всё же революция.

Прошло несколько недель.

— У нас всё под контролем, — сообщил Саша, когда Дима и Альберт вошли в кабинет.

— Надеюсь, — бросил Дима.

Саша отметил, что гости никогда ещё не были так встревожены.

— Думаю, вскоре появятся противники митинга с протестами, — предупредил Дима, — невозможно провести революцию тихо.

— Хорошо, — кивнул Саша, — пусть видят, что всё происходит естественным путём.

— Это не бутафория, — покачал головой Альберт, — эти ребята реально могут взять вверх. Не всё нам подконтрольно. Некоторые почувствовали, что большую игру могут нарушить пара выскочек.

— Мне терять нечего, — улыбнулся Саша, — всё равно осталось немного.

— Надо объявить вотум недоверия власти, — сказал Дима, — совершить несколько выпадов и посмотреть на реакцию.

Бутылки с зажигательных смесью полетели в отряды полицейских. Националисты стали первым редутом обороны. Они медленно отступали от дома правительства к площади. Из-за спин летели камни и брусчатка. В ответ применялись резиновые пули и водомёты.

Митингующие отступили к площади, заставленной перевёрнутыми автобусами, машинами и покрышками. Оборонительный редут в центре Вавилона выдержал очередной натиск. Полицейские в ближний бой не вступали. Не было приказа.

— Ничего, простоим, — успокоился Дима, сидя за чашкой кофе, — хотели бы разогнать, разогнали бы.

— И то верно, — согласился Альберт, — хотя за это не похвалят.

— Нас накажут по особому, — заметил Дима.

Альберт кивнул и осушил чашку. Не допустить массового кровопролития — благая цель.

Однако через несколько дней в отряды национальной обороны влились новые лица. Это были выходцы из благополучных семей, взращенные на компьютерных играх и желающие пострелять в реальности. Они не нужны были обществу как необходимая сила и получали пособия. В противоборстве мигрантам они нашли своё призвание.

— Умело работают, — похвалил Дима, — если дело выгорит, станут героями.

— Нужно отвлечение, — предложил Альберт, — создадим конфликт на востоке, на нейтральной территории.

Все знали про восточный синдром и боялись его. Разыграть карту представлялось делом сложным и опасным.

Саша прибыл на восток. Здесь был основной добывающий и индустриальный центр. Рабочий люд с недоверием наблюдал за телодвижениями в центре, и когда митинги мигрантов и жёлтых жилетов прокатились по востоку, поддержки у них почти не было.

Саша направился прямиком к олигархам. На встрече с ними он выступил с резкой критикой правительства, назвав их трусами и предателями. Самое главное, уточнил планы по отъёму активов в пользу центра.

Олигархи медлить не стали и объявили правительству бойкот. Мол, лентяи и интриганы, сидят на плечах рабочего люда и измываются, причём зря.

Тут уж Правительство спохватилось. Как ни важно было сдерживать "площадников", но деньги в казну шли с востока. Отправили национальную гвардию, когда ресурсы перестали поступать на запад и ручеёк в казну почти иссох. Восточные районы заручились поддержкой из-за рубежа. Военные кампании любезно предложили помощь. Против призывной армии они выглядели непобедимыми. Олигархи поплевались и раскошелились. Началась затяжная ползучая война.

— Всё по плану? — спросил Николя, открывая банку пива, — хотелось бы уточнить детали плана.

Дима тоже открыл пиво, Альберт откупорил газировку.

— Мы страны теряем, а поток мигрантов не уменьшается, — продолжил Николя, — и не делайте из меня дурака, говоря, что так и надо. Я не хочу, чтобы через сто лет негры оливки да баварские колбаски ели, доказывая миру, что они исконные жители.

— От оливок они точно избавятся, — съехидничал Дима.

— Как бы то ни было, наши перемалываются в регулярных армиях, — заметил Николя.

— Как и другие нации, — возразил Альберт, — восточная армия самая большая в мире и её энергия требует выхода. Как думаете, с кем её лучше схлестнуть?

Николя плюхнулся в кресло.

— Пусть здесь станет некомфортно для них, — сказал Дима, — мы потеряем часть благополучия, зато они плюнут и пойдёт за ресурсами и территорией.

— На чёрный континент, — догадался Николя.

— Именно.

— Они самая главная мировая опасность. Они как саранча, которую даже напалм не берёт.

— Мы закаляемся, как сталь, — добавил Альберт, — но если поднять градус, мы расплавимся, — он сжал ладонь в кулак, — мы не можем перекрыть границы, не можем ударить в лоб. Но среди сотен боёв и испытаний мы станем крепче и когда-нибудь будем готовы к смертельной схватке.

Николя бросил пустую банку в урну. Он злился.

— Благодари судьбу, что даёт подготовиться, — сказал Дима, — нельзя поколение неженок в одну ночь превратить в воинов.

— Мы как спартанцы… Готовы ко всему, — бросил Николя, оставляя ребят одних.

— Горячность молодости, — вздохнул Дима спустя минуту, — до добра не доведёт.

— В одном он прав, союз раскалывается, — заметил Альберт.

— Попробуем подсунуть внешнего врага, — предложил Дима, — если внутренние связи не держат, сдавим извне.

— Восток делать врагом опасно, — предупредил Альберт.

— А кто о нём говорит, — рассмеялся Дима, — нам как всегда поможет безликий мировой терроризм.

Взрыв в центральной зале главного музея мира поверг свет в шок. Погибшие были всех возрастов и рас. По телевизору не сходили новости о теракте. Назначили траур. Даже на востоке прекратились боевые действия.

Али сидел на скамейке, погрузившись в раздумья. С двух сторон подсели двое.

— Это камень в мой огород, — пробормотал он, — это я недосмотрел.

— Ты не можешь быть везде и всегда, — успокоил Дима, — терроризм не имеет национальности и веры.

— Я знаю исполнителей, — вздохнул Али, — они променяли веру на идеалы и деньги.

— Всевышний отправит их в ад, — пробормотал Альберт, — пусть там выкручиваются со своими деньгами.

— Да, но они не были людьми с улицы, — возразил Али, — они были в системе. Знали, откуда что достать, ходили на митинги и выступления. И я не разглядел их лживые натуры.

— Что я могу сказать, — вздохнул Дима, — впредь будь осмотрительнее. Из-за таких твоя борьба полетит в тартарары.

Али кивнул. На этом уровне ответственности эмоции были лишними. Только холодный расчёт и вера гарантировали успех.

— Будет акция возмездия? — спросил он тихо.

— Будет, — подтвердил Дима, — снова самолёты и ракеты. Военные кампании хлебом не корми, дай пострелять.

Али повесил голову, потирая пальцы.

— И ничего нельзя сделать?

— Ничего, — подтвердил Дима.

Как бы скверно не звучало, но сотня, или даже тысяча жертв небольшая плата для мировой закулисы. Всё равно плодятся, будто последний день живут.

Дима с Альбертом пили кофе и молчали.

— Вот, значит, их план, — пробормотал Дима, — методично истреблять чуть с этой, чуть с той стороны.

— Локальные войны, но никак не мир, — согласился Альберт, — в крайнем случае, большая кровопролитная война. Но ни в коем случае не мир.

— Править сплочённым здоровым обществом тяжело, — пробормотал Дима, — куда легче управлять разрозненными враждующими племенами.

Он поднёс чашку кофе к губам и замер. По её поверхности пошли волны. Земля под ногами загудела. Произошёл взрыв. Их откинуло на проезжую часть, как и десятки других людей. Альберт перекатился несколько раз, прежде чем смог собой овладеть. Торговый центр, в котором они сидели, превратился в столб пыли. Вокруг крики и плач. Паника захлестнула улицу. Сирены заглушили стоны.

Дима поднялся и отряхнулся. Чёрный деловой костюм превратился в отрепья, но это было единственное, что на нём повредилось. Отряхнулся и Альберт. Его белая рубашка стала грязно-коричневой, из рваной штанины выступало потёртое колено. Они смотрели на убитых и раненых, от негодования сводило мышцы.

— Пойдём, им всё равно не поможешь, — взял Альберта за плечо Дима.

Альберт повиновался. В этот день по региону прокатилось ещё с десяток взрывов.

Они вошли в дом Али без стука и приглашения. Дима с полминуты пилил хозяина квартиры, забившегося в угол, взглядом.

— Ни при чём, — хлопнул он себя по плечу.

— Антипод, значит, — догадался Альберт.

Они вышли на улицу. Дима не находил места.

— Снова нас переиграл, — злился он непонятно на кого, — чёрт знает, что теперь начнётся.

— Кто исполнители? — спросил Альберт.

— Точно не наши, — ответил Дима, — возможно, восток.

— Бросить дымовую шашку, чтобы напасть, — Альберт почесал затылок, — но зачем устраивать теракты?

— Дело не в игре, — предположил Дима, — центр разрывают с двух сторон, это пощёчина нам.

Альберт изумился. Кто способен погубить столько народу ради демонстрации силы.

— Тот, кому плевать на игру, — пробормотал Дима, — кто считает, что исход предрешён.

Взрывы прогремели в двух церквях, мечети, на восьми автобусных остановках и в четырёх торговых центрах. Число жертв перевалило за сотню.

— Посоветуемся с духом, — предложил Альберт.

— Даю руку на отсечение, он не знает ответов.

Но на поляну они всё-таки отправились.

— Вижу, вы озадачены, — сказал дух.

— Надо восстановить равновесие, — буркнул Дима.

— Это невозможно, — впервые улыбнулся дух, — не вы одни на службе у Верховного.

Дима скорчил гримасу. Он понимал, что дух лукавит, мол, предупреждал же не отступать от плана.

— И что теперь, всю планету в руины превратим? — спросил Альберт, — пусть отдуваются за чьи-то "благие" намерения.

— Благие они или нет, не мне судить, — возразил дух, — вы не выполнили план. Решили поиграть в героев-примирителей, — он на секунду помолчал и посмотрел в глаза каждого. Не верили, — думаете, мне под силу воссоздать ваши страхи и сомнения? — он рассмеялся, — какие же вы наивные. Единственное наше отличие, я хороший исполнитель, а вы, как оказалось зазнайки.

— То есть, это проделки Сути? — спросил Дима.

— Кто его знает, — ответил дух, — я не пытаюсь объять необъятное.

— Зачем не прислали души демонов или ангелов?

— А зачем вызвать тех, кто бегает быстрее. Вы всё равно не обгоните собственную тень.

Он испарился. Дима почесал затылок.

— Он знает наш следующий шаг, мы нет, — пробормотал он, — как его победить?

— Шанса переубедить нет? — спросил Альберт.

— Ни единого, — усмехнулся Дима, — кажется, нас ждёт понижение.

Альберт задумался. Ситуация сложная, но что, если…

— Если поставим себя на его место?

— Ага, — рассмеялся Дима, — как может ребёнок переиграть родителей? Его вытащили, чтобы выполнить план. И тогда понижения точно не будет. Только уничтожение.

— Наше преимущество в том, что родители не могут навредить детям, — оспорил Альберт, — в отличии от обратного.

— Предлагай, — заинтересовался Дима.

Мир соткан из различных лоскутов, каждый из которых красив и многогранен. Чтобы увидеть картину мира, нужно абстрагироваться от частного к общему. Зависела ли судьба мира от Саши, Али или Николя? Наверное, нет. Как не зависит жизнедеятельность леса от жизни и междоусобиц отдельного конкретного муравейника.

Альберт стоял у двери и теребил визитку. Позади стоял Дима и нервно курил. Вдоль стены плыл туман, и от железной створки веяло холодом.

— Плохая затея, — выругался Дима, выбрасывая окурок, — ты точно выиграешь?

— У того, кто играет на миллион лет дольше меня, — саркастически усмехнулся Альберт, — конечно выиграю.

Он постучал. В тусклом свете показалась костлявая рука. Альберт протянул визитку.

— Шашечный клуб. Пушкинская, 250. Уровень Н-0. Игра на понижение, — пробормотал он как заклинание.

Дверь отворилась и знакомая худощавая мадам кивнула в знак приветствия.

— Вы знаете правила, — сказала она низким голосом, — сыграть может только один.

— Я и не претендую, — поднял руки Дима, — просто посмотрю.

— Вы вызвали казначея, — продолжила женщина после короткого молчания, — если проиграете, понизят обоих. Таковы условия.

— Тааак, — протянул Дима, — что за новые правила.

— Воля казначея, — уточнила мадам, — либо соглашайтесь, либо уходите.

— Мы согласны, — выпалил Альберт, прежде чем Дима открыл рот.

Мадам учтиво указала на центральный стол. Над ним единственным горела лампа. Альберт уселся по центру, Дима пододвинул деревянный стул с соседнего стола и пристроился с краю. Альберт положил руки на потёртую столешницу и закрыл глаза. Сколько раз он выступал с той стороны, сколько раз видел глаза, полные страха, сколько раз чувствовал сбившееся дыхание соперников при одном лишь звуке его шагов. Этот негромкий мерный стук.

Из темноты вышел невысокий человек в красном одеянии магистра. Он свысока посмотрел на соперников и медленно опустился на стул. Достал шашки и закурил.

— Вот мы и встретились, — сказал он, выпуская струйку дыма, — я вас ждал, падре…

Дима прищурил глаза. Он вспомнил маленького человечка, сидящего на бордюре и льющего слёзы. Неужели он выиграл партию у самого духа.

— Не у одного, а у десяти, — уточнил казначей, — знаете, время в тумане стоит на месте, и мне потребовались миллионы партий, чтобы научиться играть, — он слегка улыбнулся.

Шашки были расставлены и Альберту выпали белые. Он осторожно выдвинул шашку в центр и сцепил пальцы в замок. Казначей не стал бодаться и пошёл флангами. Он смотрел на доску немигающим взглядом и, казалось, гипнотизировал фигуры.

— Почему именно вы? — спросил Дима после некоторого молчания.

— А почему бы и нет? — ответил казначей, — вы нарушили правила, я призван вас наказать.

— Глупо напоминать о невиновности этих людей, — заметил Дима, — но вы помните, как были человеком.

Казначей слегка отвлёкся и немигающим рыбьим взглядом уставился на Диму.

— А вы? — вопросил он, — уверены ли вы, что воспоминания прошлых жизней это ваши воспоминания, а не выдумка вышестоящих духов.

— Возможно, но я помню вашу жизнь, — не отступал Дима, — как вы были бездарным, никчёмным и глупым игроком. И благодаря нам вы теперь не просто блуждающая душа, а настоящий казначей.

— Выиграете и ваше желание будет рассмотрено, — ответил казначей, — по ту сторону барьера я сотни лет вспоминал вас, пока время не стёрло саму суть памяти. Ни привязанности, ни эмоций.

Он аккуратно срубил шашку и откинулся на спинку. Альберт выдохнул и склонился над доской, будто над неразрешимой загадкой.

— Я секрет открою, — продолжил Дима, — там, у мусорок, я специально подослал ребят… ну ты понимаешь. Чтобы не расслаблялся.

Казначей приблизился к лампе.

— Глупые попытки глупых полукровок, — сказал он, — но спасибо за напоминание.

Альберт методично отдавал одну шашку за другой. Дима ёрзал на стуле, будто на раскалённой сковородке.

— Проблема вертикали в том, — пробормотал Альберт, продолжая подставлять шашки, — что система не даёт возможности выбора и импровизации. Она не смотрит на десять шагов вперёд, не даёт вариаций из точек бифуркации.

На доске остались две белые шашки с дамкой против шести чёрных. Железной поступью Альберт прошёлся по территории чёрных и срубил пять из них.

— Вот такая игра, — выдохнул он облегчённо…

Николя сидел в кафе и уплетал бургер. Он прибыл на родину, чтобы разобраться в непростом деле. Контрабандисты наладили торговлю наркотиками, работорговцы — торговлю людьми. И в тех, и в этих сферах были замешаны его люди.

В полицию обращаться смысла не было, сор из избы никто выносить не собирался.

Николя всё решил сделать самостоятельно. Он допил кофе и отправился в ближайший "Центр национального единства". Именно там проходили отбор и вербовка кандидатов.

Николя раздобыл тёмные очки и наклеил бороду. Не хотел, чтобы его узнал кто-то из местных.

В просторном помещении первого этажа жилого здания было много народа. Высокие и низкие, крепкие и худощавые, старые и молодые. Мужчины и женщины. Николя сел на небольшой диванчик в холле и стал наблюдать.

Две девушки выдавали всем желающим анкеты и отправляли к узким деревянным стойкам для заполнения. Форма была проста: ФИО, возраст, национальность, место рождения и род деятельности. Внизу прилагалось небольшое поле для ответа на единственный вопрос: "Почему вы хотите вступить в ряды Национального единства".

Многие боялись открыто отвечать на вопрос, поэтому писали разные глупости, типа национального долга и чуть ли не обязательной военной службы.

Николя улыбнулся. Давно он не видел толпу без мигрантов. Но кто-то в их стройных рядах пошёл по кривой дорожке…

Али сцепил руки в замок. Прибыли заморские гости и чуть не силой призывали к действию.

— Они сотни лет над нами издевались, — говорил темнокожий мулат, — сколько ещё будем терпеть.

— Теракты не наших рук дело, — говорил второй низкорослый мулат с чёрной бородой, — кто-то разглядел их слабость и нанёс предупредительный удар. Если не будем действовать, на их место придут другие.

— Ничего не изменится, — подтвердил первый мулат, — пока не покажем миру силу, будем оставаться людьми второго сорта.

— Ваши предложения, — кивнул на стулья Али.

— Открытые демонстрации в пользу равных прав, — сказал первый, — нам бы только до обсуждения дотянуть, а там кого хочешь купим и запугаем.

Али усмехнулся. Исковерканная демократия на страже боевиков.

— Почему миром правит белая раса? — спросил он у гостей, — ни жёлтая, ни тёмная, а именно белая?

Гости молча переглянулись.

— Потому что они сильнее, умнее и испорченнее нас во всём, — вздохнул Али, — они запускают спутники, пока мы бегаем с автоматами, купленными у них же. Они считают трагедией гибель одного или двух своих, тогда как гибель миллионов наших сограждан даже не замечают. Они покупают машины, телефоны, дома, собранные из нашей плоти и крови, а затем возвращают нам отходы без зазрения совести. Собаки и кошки здесь ценятся выше нас. Их воспитание строится не на равноправии, но на доминировании. Они веками захватывают территории, стравливают нас между собой, а мы ничего не можем с этим поделать. Интеграции и равноправия никогда не будет, потому что их система этого не допустит. Они хищники, а мы даже не добыча, а расходный материал. Наши ресурсы — их цель, и ничто другое. Холод сделал их расчётливыми и чёрствыми, тогда как жара расплавила наши мозги. Мы не сможем жить с ними в одной парадигме.

— И что делать? — спросил первый мулат.

— Разнести их в пух и прах, обескровить, чтобы не осталось сил смотреть в нашу сторону… И вернуться домой. Они как непобедимый вирус, который можно ослабить, но не уничтожить. Мы говорим о человеколюбии, тогда как они поддерживают диктаторов и убийц. Они как бойцы, которые убивают соперников, а потом извиняются, мол, не хотели. Такова голая правда. Такова их эволюция, и исправить её невозможно.

— Но вы проповедуете совершенно другое, — всплеснул руками второй мулат.

— Я разочаровался, — тихо произнёс Али, — я думал, что из бочки хороших яблок можно извлечь пару гнилых и всё будет хорошо, но правда в том, что их бочка давно сгнила, так же, как и её содержимое. Наш выход — устроить здесь хаос и тихо уйти домой, и уже там налаживать жизнь. Возвращайтесь, откуда пришли, с миром и чистой совестью.

Гости покинули дом Али. Он расплакался.

— Ты хочешь вычистить агниевы конюшни? — спросил Дима у Николя.

— Было бы неплохо, — улыбнулся тот.

— Не боишься смерти?

— Лучше прожить день с пользой, нежели бесполезную жизнь, — парировал Николя, — мало нам внешних проблем, ещё и собственные тараканы расплодились.

— Какой план? — спросил Альберт.

— Создание внутренней структуры безопасности.

— Железный занавес?

— Если потребуется. Время перемен требует жёстких действий. Вычищая озеро от мелких вредителей, я не заметил, как появились акулы.

— Судя по всему, акул загнали наши недоброжелатели. Любая революция избавляется от своих героев. Помни об этом.

Николя кивнул. Ни капли сожаления, ни грамма страха в глазах. Истинный сын своего народа…

На свалку подъехали несколько машин. Из багажника достали человека в костюме с мешком на голове. Николя сорвал мешок и ударил человека со всей силы.

— Приятное ощущение, не правда ли, — улыбнулся он, рассматривая кровь на белом подбородке.

— Беспредел! — вскричал человек в костюме, — я вас в порошок сотру.

— Ты обвиняешься в измене родины, — спокойно сказал Николя, — присяжные, согласны ли вы с тем, что этот человек виновен.

Пятеро человек кивнули. Николя достал пистолет.

— Что за беспредел, — не унимался человек в костюме, — требую справедливого суда.

— Суда, который ты купишь с потрохами, — покачал головой Николя, — ты издевался над приезжими, мы закрывали глаза. Но когда пошёл против своих, то вынес себе приговор. И я твой палач.

Раздался выстрел. Бездомные со свалки молча наблюдали за расправой.

— Уберите его! — крикнул Николя, — и если кто-нибудь узнает, кара постигнет всех.

Так начался путь очищения.

Верхушка заволновалась. Убийства черни дело незаметное, обычных людей, неприятное, но допустимое. Но когда кто-то позарился на святое, тут уже не до шуток. Начались аресты, но всё время брали не тех. Будто сама судьба оберегала неуловимых мстителей. Саша разводил руками, мол, знать не знаю. Два десятка арестов показали беспомощность верхушки. А люди, с большой буквы исчезали. Все были замешаны в серых схемах. И все волновались.

— Правильно ли ты поступаешь? — спросил Альберт, сидя с Николя в сауне, — какими бы негодяями они не были, всё таки держали какой-никакой порядок.

— С таким порядком мы потеряем союз, — ответил Николя, — я понимаю, что придут новые паразиты, но периодически чистить организм необходимо.

— Считается ли воровством воровство награбленного, — пробормотал Дима, — считается ли преступлением убить палача. По закону да, но кто пишет законы. У всех есть шанс исправиться. Мы даём посыл, но вместо того, чтобы успокоиться и встать на правильный путь, они ищут помехи. Что ж, пусть ищут, а мы уж постараемся сбить их со следа.

Правительство сдалось и ушло в отставку. Назначили внеочередные выборы. В пользу Саши были все козыри. На власть позарились многие. От олигархов до шутов. Против "особо опасных" развернули антиагитацию. Обнаруживались счета в разных странах и офшорных зонах. Находили сундуки с золотом и чемоданы денег. Полиция разрывалась между цирком на площадях и облавами на особняки. Веселье удвоилось. Весь мир следил за событиями с замиранием сердца. Агитация Саши была проста. Против коррупции, за мир и равноправие. Народу понравилось.

Мулаты не сидели, сложа руки. В хаосе и разрухах остались без охраны объекты нефтехимической и ядерной промышленности. Посыл Али они восприняли напрямую. Обескровить, так обескровить. Главной проблемой большинства стран было не создание смертоносной бомбы, но доставка её до места назначения. Но когда диверсию можно устроить в сердце врага, почему бы этим не воспользоваться. Благо, специалистов хватало по всему миру, и многие из них были на стороне внешнего мира.

Их планы были заблокированы для восприятия Димой и Альбертом. Тайна, строго охраняемая казначеем.

Али кусал пальцы. Разговор с гостями вышел жёстким и односторонним. Он понимал, что эффект вряд ли окажется положительным, и что жертвами их перепалки могут стать невинные люди.

Он позвал Альберта и Диму и рассказал о разговоре, утаив, однако, суть своего посыла.

— Чёртов антипод, — плюнул он в сердцах, — и тут вставил свои две копейки.

— Ситуация выходит из-под контроля, — с сожалением сказал Али по окончании повествования. — Какие наши действия?

— В любой памятке первое правило — не паниковать, — сострил Дима, открывая пиво.

— Да уж, — пробормотал Альберт, — следи за событиями, и сообщай нам обо всём.

— Мне надо съездить на родину, — сказал Али, — узнать обстановку, поддержать друзей.

— Благое дело, — одобрил Дима.

На том и расстались.

— Он не договаривает, — сказал задумчиво Дима, выходя на набережную.

— Нам последнее время все недоговаривают, — согласился Альберт, — чувствую себя рыбой на крючке.

— Странно, вчера на коне, сегодня в навозе. И дух не помощник.

— Терпилы нынче не в моде, — сказал Альберт, — время перемен требует решительных действий. И нам с тобой тоже не следует подставлять щёки.

— Как развести два разных потока, не убив всю рыбу?

— А если объявить войну гегемонии? Создать для транснациональных корпораций условия лучше, чем в странах-вампирах.

— Не слишком замахнулся? — рассмеялся Дима, — хотя деваться некуда. Поколениями разрушали, пора и стройкой заняться.

— Надо привести национальные правительства в южных странах, выгнать политических убийц и шакалов. Большинство из них мы знаем в лицо.

Начали со встречи с западными "делегатами". Многие из них находились в южных странах и наблюдали разруху воочию…

Джон сидел в тени пальмы и пил кокосовый сок. На улице стояла невыносимая жара, отбивающая всякое желание думать. В его голове бурлили воспоминания, всплывали эпизоды вербовки красивой женщиной, конфликты с родными и уход на тёмную сторону во имя денег и убеждений. Зачастую мнимых. У него была своя яхта, особняк с большим двором, с десяток машин. Но сколько крови было пролито во имя собственного величия. И, что самое главное, никто не выпускал его из игры.

По выжженной траве к нему подошли двое. В разноцветных шортах и белых рубашках.

— День сегодня на редкость жаркий, — сказал рыжий, — пальмовое пиво было бы кстати.

— За ваши деньги любые ваши желания, — фыркнул Джон. Настроения разговаривать у него не было.

Дима улыбнулся и сделал заказ.

— У вас свободно? — спросил он спустя минуту.

Джон огляделся. Полчаса назад он сидел в одиночестве, а теперь, как назло, все столики были заняты. Он молча кивнул.

— Вот и отлично, — облегчённо сказал Дима, потирая ноги, — эти хождения по миру порядком выматывают.

— Купите самолёт, машину, велосипед, на худой конец, — отмахнулся Джон.

— Мы, собственно, к вам приехали, — не стал вилять лысый, — позвольте представиться, меня зовут Альберт, а это Дима.

— Ладно хоть не Хасан с Абдулой, — подумал Джон.

— И чем же моя скромная персона вас заинтересовала? — спросил он.

— Вы проворачивали не одну сотню операций, — ответил Дима, — и перевороты, и революции. Но всё в вашу пользу. И жизнь шла не во имя, а вопреки. А где гарантия, что жизнь теперь сложится иначе? Никакой, — пробормотал Дима, опустошая бокал вина, — и такова судьба. Вы будете крутиться и ничего не изменится. А по вашим глазам вижу, что хотите изменений.

Джон молчал. Он заработал на три жизни вперёд, он заслужил репутацию идеального политического убийцы. И вот теперь пришли люди, которые говорят, хватит. Как бальзам на душу. Внутренне он давно согласился с данным утверждением и теперь жаждал слов со стороны пришельцев.

— Вы были экономическими убийцами и шакалами, — с надеждой спросил он.

— Мы были хуже, — ответил Дима, — мы были теми, кто координировал вашу деятельность. Половина стран под нашей юрисдикцией.

Джон присвистнул. Случай или судьба свёла его с людьми другого толка.

— Мы знаем всю подноготную и ничего хорошего в ней нет, — сказал Дима, — но мир меняется, и теперь нужно перейти на следующий уровень. И ты, друг мой, станешь послом нового мира. Если пожелаешь.

Джон кивнул. Сказкой была эта ситуация, или былью, он хотел пойти по новому пути.

— Для начала мы познакомим тебя с человеком, который сломал систему, — продолжал Дима.

Он встал и протянул руку. Джон, после секундного раздумья, пожал её.

Они направились на арендованной машине в самые дебри, где царили беззаконие и разврат. Джон думал, что их прихлопнут на первом повороте, но стрельбы не было. Первый хороший знак. Дима следил за дорогой, и когда автоматы появлялись из кустов, он их отводил. Джон думал, что это авторитет, на деле же оказывалось, что это манипуляция.

Они продирались сквозь заросли джунглей, где жили анаконды и смертоносные мухи. Но никто к машине не приставал, будто вокруг был защитный барьер.

Через два часа бездорожья они подъехали к большому зданию, собранному из обломков и старых построек. По большому счёту удручающее зрелище, но Джону понравилось. На встречу вышли негры с белым седовласым мужчиной во главе. Он улыбался и простирал руки.

— Представляю вам лучшего из людей, — сказал Дима громогласно, когда машина остановилась.

Они обнялись, как старые закадычные друзья.

— Давно вас не видел, — сказал седовласый мужчина, — хороша жизнь во внешнем мире?

— Вашими молитвами, — ответил Дима, — всё так же воюют, убивают и растлевают.

Мужчина покачал головой.

— А кто это с вами? — спросил он, оценивая нового гостя.

— Это Джон, — ответил Дима, — не последний человек во внешнем мире. Он потерял веру, но ты ему её вернёшь.

— Это без проблем, — усмехнулся человек и крепко пожал руку новому гостю, — прошу к столу.

Накрытый стол состоял из фруктов и пальмового вина. Скудно, но Джону понравилось. Вокруг общей кухни располагался корпус для детей. Кто-то занимался младенцами, кто-то старшими классами.

— Как вам удалось создать рай среди этого ада? — удивился Джон.

— Вы не знаете, кто я? — удивился седой.

Джон пожал плечами.

— Когда-то в прошлой жизни я был важным человеком, — ответил хозяин, — и неплохо играл в шашки. Эти двое товарищей выиграли у меня партию и предложили прогуляться по местности, — хозяин улыбнулся, — и я согласился. Купился на их харизму.

Дима кивнул в знак согласия и выпил пальмовой настойки.

— Вместо того, чтобы вести по военным конфликтам, они позвали меня на свалку, чему я немало удивился, — продолжал хозяин, — и то, что увидел, повергло меня в шок. На свалке лежали десятки новорожденных, обречённых на смерть. Весь успех цивилизации начинается с их смертей, — хозяин вытер слёзы, — в твоих силах это изменить, сказали они. Денег у меня было много и после понижения я поселился здесь. Боги меня поняли и отпустили.

Дима похлопал хозяина по плечу и выдавил слезу.

— Первый твой вопрос, — сказал хозяин серьёзно, — скучаю ли я по тем временам? И я отвечу, скучаю. Но пойми, что когда ты смотришь в эти невинные глаза, которые спас от смерти, для которых ты важнее самого господа бога, всё уходит на второй план. Такое не сыграют ни один актёр или актриса. Всё, что я построил, дороже любых денег.

Джон проникся. Он налил пальмового вина и закрыл глаза.

— Теперь они привели тебя, — сказал хозяин, — а они, чёрт возьми, не ошибаются.

И Джон уверовал. Искренние слова, сказанные простым человеком, тронули за душу.

— Вы понимаете, что систему сломать невозможно, — сказал он тихо.

— Её выстраивали не одну сотню лет, — согласился хозяин, — но посмотри вокруг. Бегают и смеются дети. Не слышно плача и стрельбы.

Джон осмотрелся. Действительно, не было ничего, что напоминало войну. До этого он видел людей с отрезанными носами, взывающим к помощи, видел матерей, убитых горем, которые его проклинали. И в центре этой вакханалии был мир спокойствия и благоденствия.

— К нему ежедневно приезжают вербовщики, — сказал Дима, — террористы, мазохисты и педофилы. Но он держит в руках этот маленький мир и не отдаёт никому, в том числе и твоим "собратьям". Мы помогаем, как можем, но всё это его заслуга. Это и есть истинный путь наверх.

Подбежали дети и всех обняли. Джон расплакался.

Вернулся домой Джон другим человеком.

— Поверь, каменный век не закончился с окончанием угля, — сказал Дима, — и следующий этап жизни наступит не с окончанием алчности. Есть места, построенные на любви и равноправии, и твоя судьба бороться за новый мир. И ты сможешь.

Джон нашёл инженеров и идеологов нового мира. Он пришёл к Саше, новоизбранному президенту. Попасть к нему было не так просто, но ребята провели. Саша откупорил бутылку вина и рассказал свою историю.

— Все мы когда-то умрём, — сказал он в заключение, — и каждый день ты должен проживать как последний. Ни оправданий, ни сочувствия к себе. Работай до потери пульса во благо народа. И небеса тебе отплатят. У них просто не будет выбора.

— Все мы в одной лодке, — добавил Альберт, — но лишь немногим суждено развернуть её. Быть не пассажиром, но капитаном, такова цель и судьба каждого. А кто и как этой возможностью воспользуется, это вопрос. Всегда и везде будут тянуть на проторенный путь, всегда будут говорить, что идёшь не по той тропе. Правда в том, что это их тропа неправильная. Но теперь ты знаешь, куда идти.

— Может быть, солнце будет светить в спину, — сказал Дима, — может быть, впереди будут ухабы и скалы, но ты справишься. Дорогу осилит идущий, и путь проторит верующий.

Тем временем, ни Николя, ни Али не были довольны проводимой политикой. Мигрантам дали частичную свободу, националистам право организации партии. Мигрантов продолжали спасать и везли в благоприятные районы, а не в ближайшие порты. Некоммерческие организации работали на полную катушку.

Саша на открытой линии пытался усмирить воинствующие стороны, но оказывался дураком и с той, и с этой стороны. Народ требовал кардинального решения проблем, но какого, сам не знал.