<emphasis>Андрей Хариг.</emphasis> Тропинки к паучьим гнездам <emphasis>Артур Х. Рикка.</emphasis> Bon appétit

Андрей Хариг Тропинки к паучьим гнездам

(все события, имена и географические названия в рассказе вымышленные, совпадения случайны)

Часть I Кукла

Всякое прожитое вами мгновение вы похищаете у жизни: оно прожито вами за ее счет,

Мишель Монтень

Когда камень падает на кувшин, горе кувшину.

Когда кувшин падает на камень — горе кувшину.

Всегда, всегда горе кувшину.

Лион Фейхтвангер «Иудейская война»

…Ладонь араба со свистом рубанула воздух, и не уйди я от этого удара в висок, мне бы не поздоровилось. И я вновь оценил те многочисленные часы мучительных и, на первый взгляд, бессмысленных тренировок, повторений одних и тех же движений, доведенных до автоматизма. И только сейчас, впрочем, не в первый раз в жизни, я бы поблагодарил полковника Березина из высшей школы ГРУ за те мучения, из-за которых тогда так усиленно его проклинал.

Араб плавными кошачьими движениями медленно лавировал, выискивая брешь в моей защите, одновременно нанося фальш-удары, на которые не стоило особенно реагировать. Парень вспотел, и с его лица, то ли от напряжения, то ли от волнения, стекали капли пота, теряясь где-то в густых усах.

Прыжок. Удар. Я подставил блок. Нырок под меня. На этот раз я не успел чисто уйти от нападения. Раздался треск разрываемого материала, и кусок ткани от моих штанов оказался в его сжатом кулаке. Опоздай я еще на доли секунды, и вместо куска ткани в мозолистой руке представителя интернациональной дружбы могли бы оказаться мои яйца. Парень работал неплохо, и чувствовалась школа военных специалистов из некогда родного мне учреждения. Эта адская смесь джиу-джитсу, боевого самбо, замешанная на изрядной доле садизма, служила только одной цели — цели «выведения противника из строя», а иначе, выражаясь попроще, быстрому умерщвлению врага. Мы называли это «мгновенный бой», и чем он дольше, тем больше у противника шансов умертвить тебя.

У араба выходило зачетное время. Я чувствовал, что им недовольны. Мне же оставалось только держать защиту. Люди в камуфляжной форме, наблюдавшие за боем, что-то записывали в блокноты, я же внимательно следил, чтобы противник не выкинул напоследок какой-нибудь фортель.

Бой распалил меня, а в глазах араба я видел страх и неуверенность. Да, парень был жидковат для той работы, к которой его так усиленно готовили. Вообще, мало кто из иностранных курсантов становился хорошей «боевой единицей» — то ли их щадили, то ли не хватало в них злости.

Наблюдатели зашевелились у меня где-то за спиной, и я отвлекся. Резкий удар тяжелым армейским ботинком в грудь вывел меня из равновесия и тут же мой торс оказался в замке между двумя жилистыми ногами, которые, закручиваясь, опрокидывали меня наземь. Я знал, что последует за этим. Еще секунда и мой хребет будет переломан резким ударом ребра ладони. До моего падения на пол что-то надо было делать.

Зная, что пока мы падаем, араб не контролирует ситуацию, и его лицо, маячившее за спиной — это мой единственный шанс, я резко двинул локтем назад. Послышался глухой звук удара, хруст раздробленных костей, и я упал на пол с уже парализованным противником на себе.

За моей спиной раздался топот ног. Я привстал, скинув со своей груди обмякшее тело, с подрагивающими пальцами рук. Лицо араба превратилось в кровавое месиво, а голова была неестественно запрокинута назад. Дыхание его было отрывистым, из груди вырывались какие-то булькающие хрипы.

Не успел я встать, как на моих руках защелкнули наручники и двое конвоиров толчками в спину повели меня обратно в камеру, недвусмысленно дав знать, что мое очередное «рандеву со смертью» закончилось. Последнее, что я видел — это бледный инструктор рукопашного боя (сегодня ему достанется от начальства) и врач, которого ввели в бойцовский зал для констатации состояния курсанта (и ему сегодня достанется большая работа по придумыванию причины болезни одного из иностранных учеников высшего военного училища).

Меня опять привели в камеру, и в нос ударил запах заплесневелой одежды и немытых тел. Нас там сидело двое — я и Валя. Валя был угрюмым крепышом — одним из тех, кто так же, как и я, был приговорен к смерти. Наши приговоры были приведены в исполнение, но, к сожалению, только на бумаге, ну а мы стали «куклами» — призраками без имен и фамилий, живыми тренажерами, на которых тренировались курсанты спецучилищ, подготавливаемые для военных разведок стран социалистического лагеря. Мы были обречены — рано или поздно кто-нибудь прикончил бы нас. Но таков уж человек, он бьется за свою жизнь, руководствуясь уже не разумом, а инстинктом выживания. Пусть даже эта жизнь стала никчемной, пусть она даже ограничивается от боя до боя застенками камер.

Я знал, что вконец ослабевших и изуродованных «кукол» тоже использовали. Не боеспособная «кукла» была нужна, как тренажер для обучения последней с тадии боя — умерщвления противника. Я сам это проделывал не раз, будучи курсантом, — мгновенный захват головы «куклы» и резкое движение снизу вверх — слева направо, хруст позвонков, и обмякшее тело безжизненно валилось к моим ногам. Тогда я не придавал значения ни этому тоскливому взгляду, ни тому последнему, еще сознательному шевелению губ… Мне было не до этого — я служил Родине.

Я точно не знал, за что сидит Валя. Мы никогда не делились друг с другом своими проблемами, и наше повседневное общение ограничивалось парой обрывистых фраз. Когда я вошел в камеру, Валя лишь исподлобья посмотрел на меня и криво усмехнулся:

— Ну что, пронесло на этот раз? … — хрипло, как бы нехотя, проронил он.

Я тяжело присел на топчан и отер рукавом кровь с лица. Отвечать ему не имело смысла. Да он и не спрашивал — он констатировал факт. Спина ныла, и при каждом вдохе болела грудь. Я осторожно снял с себя тюремную робу и штаны. Жуткая головная боль валила с ног. По всему телу разливалась вялость, но это была не та вялость, от которой клонит ко сну. Я улегся на топчан… Прикрыл глаза. Перед моим мысленным взором стала проходить вся моя жизнь. Начиная с момента, когда я стал «машиной для убийства» и до момента, когда приговоренный к смерти «за измену Родине», я ждал рокового прихода конвоира за мной.

Того конвоира, которого тщетно пытался вычислить в каждом, входящем в камеру смертников, находящуюся в подвальном помещении, в одном из многочисленных тихих особнячков, раскиданных по всему Подмосковью…

Глоток свежесваренного кофе приятно обжег мне губы…

… Я все пытался понять, вспомнить, как и когда я стал убийцей. В тот день, когда убил первого человека, или в тот день, когда согласился на это в перспективе?

А может, гораздо раньше — еще в утробе матери, какой-то ген дал осечку и встал на свое место не так, как надо? Но нет, это глупо, хотя бы только потому, как будучи десятилетним мальчишкой, я в деревне реагировал на развлечение своих сверстников — надувать лягушек и бить их камнями. Как я плакал, избитый ребятами за то, что пытался остановить эту садистскую игру. И потерпев неудачу, беспомощно наблюдал за тем, как эти чудовищно раздутые через соломинку живые пузыри, нелепо скачущие по асфальту, лопались под градом камней, оставляя на мостовой ярко красные пятна кишок и фекалий. И долго потом снились мне страшные сны — окровавленные лягушки и хохочущие лица мальчишек, обмазанных кровью и кишками своих жертв. Не мог ребенок, так остро реагирующий на смерть, носить в себе ген убийцы… Однако убийцей стал я, а не друзья моего детства, больше походившие на начинающих садистов, чем на будущих инженеров, бухгалтеров и дипломатов…

А может, это проявилось тогда, когда я шестнадцатилетним юнцом, не поступив в медицинский институт, устроился работать санитаром в морг, решив, что прежде чем стать врачом, мне нужно проверить себя — смогу ли я выдержать вид крови? …

До сих пор помню лицо и имя того первого, которого демонстративно резал передо мной мой будущий коллега — санитар со стажем. Труп когда-то звался Петром, было ему двадцать лет, и доставили его в морг из армии. Причину смерти должен был установить судебный медэксперт, а пока что дядя Ваня, спившийся санитар центрального морга, с профессорской важностью невозмутимо демонстрировал мне специфику моей будущей работы…

Самое страшное было в начале, когда огромный ланцет в первый раз, резко и с силой воткнулся в живот, чуть ниже грудины, вспарывая мертвую плоть сверху до низу, не задевая кишок. И в тот момент тошнота, вынуждавшая бежать подальше и отдышаться где-нибудь в укромном месте, подкатила к горлу. Но я через силу заставил себя смотреть…

Смачный хруст от втыкаемого скальпеля в область груди. Два резких взмаха — и треугольник грудины, треснув, отделенный от тела, был небрежно брошен дядей Ваней рядом со своим бывшим хозяином. Теперь очередь была за внутренностями. Они были срезаны санитаром, и весь комплекс органов, с предварительно перевязанной прямой кишкой, перенесся на соседний стол, где врач-патологоанатом показывал какой кусок какого органа срезать и отправлять на гистологическое исследование. Дядя Ваня срезал указанный кусок и бросал в замызганную банку, стоящую тут же рядом. И в тот момент, завороженный зрелищем внутренностей, неестественно ярко блестевших под искусственно-мертвенным светом ламп, я поймал себя на мысли, что самое страшное позади. Что самое страшное — это первый разрез на теле трупа, а потом человек перестает быть человеком. Все до отвращения напоминало элементарную бойню. Потом дядя Ваня вымыл изнутри живот своего клиента тугой струей воды, бьющей из шланга. Вычерпнул воду черпаком из живота, опустил туда остатки внутренностей, полил все это формалином, накидал тряпок для объема и зашил грубыми нитками кожу. Вот и весь процесс.

Потом меня научили, как мыть и брить трупы, как одевать их, уже одеревеневших. Но все это было ничто, по сравнению с тем первым ужасом, испытанным мной от того первого прокалывания живота огромным, пока что чистым и блестящим скальпелем. Я замечал такую же реакцию у моих друзей, которые с болезненным интересом душевнобольных, узнав, где я работаю, чуть ли не со своими подружками приходили смотреть на вскрытия. Тот же ужас в глазах от первого разреза скальпелем и тот же равнодушный интерес к дальнейшему процессу.

Я был не оригинален в своих ощущениях, и уж во всяком случае гораздо менее патологичен в своих желаниях, чем те мои друзья — студенты, из других институтов, которые чуть ли не со слезами на глазах упрашивали меня сводить их в морг. У меня была причина работать там — я хотел стать врачом, у них же — лишь болезненное, чуть ли не маниакальное, ничем не мотивированное желание! Но убийцей стал я, а они стали музыкантами, поэтами, инженерами…

Не поступив в институт и на следующий год, я всего лишь расстался с очередной своей иллюзией. А с иллюзиями каждый из нас, даже самый благополучный, расстается в течение всей своей жизни по мере взросления. И последней иллюзией, за которую мы цепляемся изо всех сил — это иллюзия своего собственного бессмертия…

… Передо мной пестрой лентой проносились воспоминания курсантской жизни. Потом было осторожное и вместе с тем властное предложение о том, что мои успехи оценены, и я могу продолжить обучение. Я слышал о Главном Разведывательном Управлении, но эта была как недосягаемая высота. Высота, которую мечтал одолеть каждый военный, и я с радостью согласился на это предложение. И началась муштра, заучивание наизусть, казалось бы, абсолютно ненужных вещей. С каждым днем перед нами, офицерами-курсантами, все больше и больше раскрывались бездонные возможности Управления, и с каждым днем раскрывалась его равнодушная, а, следовательно, бесконечная жестокость. Не прощались никакие ошибки, даже в изучении иностранных языков, свободное владение двумя из которых считалось обязательным.

Из группы в семнадцать человек к финалу подошли только трое. Остальные, не выдержав, выбыли и были раскиданы по всему Союзу; на моих глазах двое сошли с ума от перенапряжения. Зато мы в совершенстве владели всем тем, что необходимо было для выживания на чужой территории. Каждый из нас знал вербовку, владение оружием и приемами рукопашного боя, слежку в густонаселенной местности и на открытых территориях. Мы знали, как обезвредить «хвост», одновременно став его филером и многое другое, что жизненно необходимо разведчику. До сих пор я с гордостью вспоминаю, что сумел преодолеть все эти круги ада, а значит преодолеть себя. Вместе с этим в нас вбили подозрительность и осторожность. Один из наших преподавателей в Управлении говорил, что «подозрительность для разведчика — это жизнь», а жить нам — молодым и здоровым — хотелось вовсю…

Долгая борьба с зажигалкой наконец-то увенчалась успехом. Я прикурил сигарету и затянулся.

… После окончания моего обучения я был приказом направлен служить в Красноярск. На самом деле мой Красноярск совсем не соответствовал Красноярску общепринятому и общедоступному. Проехав официальный город насквозь, мы, то есть я и сопровождающий меня офицер, продолжили путь вдоль Енисея. Красноярск остался далеко позади, и только через 90 километров мы добрались до места назначения. Городок, куда нас доставили, назывался Красноярск-26. Это был один из многочисленных засекреченных городов, которые не значились на карте Союза. По всему периметру он интенсивно охранялся, как рядами колючей проволоки, так и караулами с постами. Все местные жители Красноярска-26 имели пропуска, с которыми они не расставались всю жизнь. Эти пропуска ценились здесь гораздо выше, чем паспорта, так как только они обеспечивали возможность попасть в город беспрепятственно. Чужих здесь практически не было, а кто был — те приехали повидать своих близких родственников, служивших в Красноярске. Приезжали сюда только после тщательной проверки Комитетом Государственной Безопасности биографий и самих людей, и только после визирования той же организацией временных пропусков. По меркам Союза, приезжий, попавший сюда, чувствовал себя в хозяйственно-экономическом раю: здесь можно было купить все, что угодно (включая импортные товары) за копейки в буквальном смысле этого слова. Еда, за которую по всей стране выстраивались очереди или которую можно было купить по спекулятивной цене и только по блату, в таких чудо-городках, продавалась с прилавка за гроши и в любом количестве.

Красноярск-26 был уникальным городом-фантомом, в ряду таких же уникальных городов, разбросанных по всей территории страны. Все его жители своим пребыванием в нем и всей своей жизнедеятельностью были обязаны трем объектам государственной важности. Собственно, из-за них и был создан этот город.

Первый объект среди населения называли «Механическим Заводом». Он выполнял военно-космические заказы и находился в жилой черте города. Зато остальные два объекта были за чертой Красноярска — в промышленной зоне. Они поражали своими масштабами: Изо-комбинат и ГРЗ (горнорудный завод). Изокомбинат считался самым жутким местом, поскольку являлся кладбищем отработанного урана. Сюда со всего Союза свозили отработанное ядерное топливо, и здесь, в огромных бетонированных бассейнах — саркофагах глубоко под землей, оно находило свой смертоносный последний приют. Работали тут в основном зеки. Отходы сливались в Енисей. Зеки не знали, где они работают — да им и не положено было знать; но человеку со стороны их вид говорил о многом.

Горнорудный завод, или ГРЗ впечатлял своими масштабами. Если Изокомбинат свидетельствовал о безмерной жестокости государственной машины, то ГРЗ был монументом беспрецедентной мощности и всемогущества государства. Горнорудный завод производил боеголовки, оружие индивидуального пользования, диверсионное снаряжение и многое, многое другое, о чем даже профессиональные военные не догадывались. Являясь огромным комплексом, он не выделялся не только на карте, но и на «лице Земли». Если можно было бы предположить, что все посты и караулы были бы убраны, то воображаемый грибник, искавший в лесу какой-нибудь боровик, никогда бы не догадался, что стоит на крыше 10-этажного военно-промышленного комплекса, поскольку крышей ГРЗ был лес. На работу туда сотрудники-горожане ехали на электричке. Они просто въезжали в сопку. Огромный комплекс представлял собой город в городе со своим внутренним транспортом, дорогами и коммуникациями. Солдаты-сверхсрочники охраняли только верхние три этажа ГРЗ. Остальные этажи охранялись специальными войсками. Причем охрана одного этажа не знала о том, что находится на другом. Когда я в первый раз на трамвайчике въезжал в сопку с чисто ознакомительной целью, на КПП я в первый раз встретился с человеком, который в последствии сыграл важную роль в моей жизни.

Два солдата внимательно осматривали транспорт, а чуть поодаль, казалось, несколько отстранено стоял высокий светловолосый парень в гражданской одежде. Он не вмешивался в процесс проверки, не задавал никаких вопросов. Просто безучастно, своими серо — стальными глазами наблюдал за происходящим. Я еще подумал, что такими в кино любят изображать фашистов. Я сошел с трамвайчика и, предъявив документы солдату, направился к «фашисту», как я мысленно уже окрестил его. Подойдя к нему, достал пачку «Казбека», вытащил папиросу, помял между пальцами:

— Спичек не найдется? — дружелюбно обратился я к парню. — Закурить бы, а спички забыл…

Зная, что на территории КПП курить запрещено, я заранее предвидел ответ, но у меня появилось желание вызвать «фашиста» на разговор. «Фашист» внимательно посмотрел на меня, и к моему удивлению медленно достал коробок спичек и протянул мне.

— Покурим? — я протянул ему пачку.

Игра становилась интересной. Парень достал папиросу из пачки, не спеша, смачно продул ее и поблагодарил меня кивком головы. Все это он проделал, не сводя с меня холодного оценивающего взгляда. Я не спешил закуривать сигарету и, как бы поддерживая заданный «фашистом» ритм выжидательных движений, медленно прошуршав в коробке, достал спичку. Также медленно поднес ее к боку коробка, ожидая, когда наконец парень произнесет заветные слова.

Нервы у «фашиста» оказались под стать его внешности, в чем я, в принципе, и не сомневался. Специально затягивая процесс зажигания спички, я исподлобья наблюдал за новым знакомым.

«Когда же он не выдержит? В какой форме скажет об этом? Ну же,… сучонок!» — лихорадочно и с каким — то веселым азартом подумал я.

Но насладиться этой игрой до конца нам так и не довелось. Наше безмолвное противостояние оказалось прерванным пронзительным и по-бабьи писклявым криком:

— Ни хрена себе, раскурились! Лебедь, б…! Курилку устроил! Выйди за шлагбаум, там и кури! …

Я, несколько удивленный фамильярным отношением, обернулся на голос. Недалеко от нас стоял приземистый, как каравай, майор, туго перетянутый портупеей. Нахмурившись и в то же время с легкой ухмылкой, он смотрел в нашу сторону.

— Слушаюсь, товарищ майор! — звонко и в то же время наигранно подобострастно, отчеканил «фашист» и, слегка улыбнувшись, уже мне добавил. — Выйдем за шлагбаум…

— По службе или просто на экскурсию? — закурив и с неожиданно тонкой улыбкой на лице, спросил меня «фашист». Голос у него был ровный и какой-то располагающе нейтральный.

— А разве сюда можно на экскурсию? — я усмехнулся. — По службе, конечно. Просто сегодня первый день, вот и смахиваю на туриста. — Кстати — Степан. А тебя как звать-то?

— Константин. — Он протянул руку, и мы обменялись рукопожатиями. — Понадобится гид — дай знать. Будет время — пообщаемся.

— А как тебя найти — то? Небось, засекречен ты жутко.

— Да не секретней тебя, — он с улыбкой посмотрел на мой гражданский костюм. — А найти меня легко — общежитие у нас с тобой, думаю, одно.

Осмотр трамвая был завершен и я, наспех попрощавшись с Константином, затушил окурок сигареты носком ботинка, и поспешил занять свое место. На этом и закончилось мое первое общение с человеком, судьбе которого волей случая предстояло крепко сплестись с моей…

На третий день своей карьеры в Красноярске я был направлен на охрану ГРЗ. О встрече на КПП я, естественно, позабыл — дел и так было невпроворот. Пока привыкал к местности и изучал свои обязанности, не было времени даже на воспоминания. Потекла рутина службы. День за днем — день отдыха, день на караул.

Стало душно, и я пошире открыл форточку. Свежий морозный воздух ворвался в комнату вместе с несколькими заблудшими снежинками.

… Так прошел месяц, утомительно — успокаивающий в однообразии работы. В один из дней я был назначен начальником первого караула, охраняющего вход в промышленную зону и части периметра ГРЗ. Первый караул охраняли две роты (девятая и десятая) посменно, то есть, сутки — одна, сутки — другая. В карауле было три смены, и каждая смена отстаивала по четыре часа два раза, выполняя «боевой приказ в мирных условиях», как официально называлось несение караула. Я сидел внутри караульного помещения между дежурным оператором и «тревожной группой». На смену караула ходили сержанты с солдатами. В мои обязанности входило распределять караульных по постам, а сержантский состав должен был время от времени контролировать несение службы рядовыми. В это время я сидел с «тревожной группой» на случай срабатывания сигнализации.

Существовало два варианта срабатывания сигнализации: когда колючие проволоки периметра касались друг друга или если была нажата «тревожная кнопка», находившаяся на КПП. На каждом посту по всему периметру имелись розетки, и часовой был обязан через каждые 15–20 минут подключаться находившейся в его распоряжении трубкой к одной из них и докладывать обстановку начальнику своего караула, то есть мне.

Было около четырех часов дня, когда из кабины оператора послышался зуммер, и тревожно замигала красная лампочка.

— Стрельба на шестом посту! — крикнул оператор, не оборачиваясь к нам.

— Тревожная группа в ружье! — тут же крикнул я. — Шестой пост! …

И пока сержант с рядовым, прихватив автоматы, бросились к шестому посту, я внимательно прислушивался к переговорам оператора с соседним, седьмым постом.

Вдруг оператор резко прервал переговоры и повернулся ко мне:

— Седьмой докладывает: выстрелы на шестом! …

Один выстрел — было ЧП! Но выстрелы!.. Я быстро забрал АК и побежал к КПП.

— Выстрелы! … Выстрелы! … На шестом очередь! … — увидев меня, закричал караульный.

— Да не ори! Знаю. … Пропускай на периметр! — в сердцах прикрикнул я на него и ринулся в проход из проволок по направлению к шестому посту.

Мне уже были видны сержант с рядовым тревожной группы, подбегающие к месту. Я нагонял их.

К шестому посту мы подбежали почти одновременно. Сержант замахал рукой, увидев что-то и давая тем самым понять рядовому, чтобы тот притормозил и не подходил близко. Одновременно он обернулся, как бы уступая мне дорогу. Я не видел, что находится впереди — мне мешала спина сержанта. Но когда он отошел, мне стал виден стоящий часовой, держащий в безвольно повисшей руке АК. Он был бледен и смотрел перед собой ничего не выражающим взглядом, с побелевшими белками глаз. Молодой стриженый пацан, так и не понявший, что он наделал и как испортил всю свою дальнейшую жизнь, смотрел на наше приближение, но ничего не менялось на его лице. Рядом с ним, точнее у его ног, лежало тело проверяющего сержанта. При виде нас часовой ровным, лишенным всяких интонаций, мальчишеским срывающимся голосом сказал, ни к кому не обращаясь:

— Вот. … Это я — убил… Я…

Рядовой тревожной группы вдруг согнулся и начал блевать прямо перед собой. Побледневший сержант, схватил его за локоть и оттащил в сторонку.

Труп выглядел устрашающе. Вместо головы было сплошное месиво из костей и мозгов. Из изуродованного обрубка шеи тонкой слабеющей струйкой, пульсируя, сочилась кровь. Но самым нелепым, неестественным, почему-то выглядела обезображенная культя правой руки. По-видимому, сержант инстинктивно прикрыл лицо при выстрелах, и пулями ему снесло ладонь.

Часовой беззвучно стоял, не реагируя на нас, и смотрел остекленевшим взглядом на труп. Медленно я начал подходить к нему. Спокойным голосом, стараясь не накалять обстановку, я заговорил:

— Все хорошо, парень… Все нормально… Все хорошо… дай автомат… все нормально, дай автомат…

Я подошел к нему вплотную и, медленным движением забрав оружие, передал его сержанту. Как только автомат оказался у сержанта в руках, я резко рубанул часового под дых. Тот согнулся и присел на землю. Взгляд стал более осмысленным. И тут вдруг он обхватил руками голову и завыл. Удар, по-видимому, вернул его в реальность, и только сейчас он осознал, что наделал.

Одного солдата я приставил ко все еще воющему часовому. Приехала машина забрать труп. Стал накрапывать мелкий холодный дождь. Трое солдат уже подходили к бетонированной «тропе наряда» с ведрами воды набранной из Енисея, для того, чтобы смыть кровь с бетонки. Капли дождя стали крупнее, и по бетону медленно тягуче стали растекаться ярко алые ручейки. Труп уже забрали в машину, и «Газик» маскировочного цвета, натужно урча, отъехал от КПП. Успокоившийся часовой понуро брел в сопровождении охраны в сторону караула. Трое солдат уже почти смыли кровь с бетона, и спустя двадцать минут на шестом посту все снова было тихо. Енисей все так же равнодушно катил свои серо-стальные холодные воды под вечно пасмурным моросящим небом.

Солдата, убившего часового, судили. Точную причину его поступка я так и не узнал, да особенно этим и не интересовался. Говорили, что он прикончил сержанта, выпустив ему в голову длинную автоматную очередь, когда тот спал. Сержант был дембелем, и регулярно доводил салагу. Впрочем, такие взаимоотношения в армии встречаются сплошь да рядом, вот только финал их обычно бывает не таким кровавым…

На следующий день меня вызвали к начальству на доклад по этому случаю. Я, собираясь доложить о произошедшем ЧП, стоял перед командиром роты капитаном Стасовым в военной форме, внутренне готовый к очередной дежурной выволочке. Стасов слыл мужиком хоть и крутым, но справедливым. И единственное, что могло сделать его неуправляемым, — регулярные запои, которые тщательно покрывал его закадычный друг, дежурный заместитель коменданта объекта майор Лемешев. Кстати, это был тот самый майор, которого я встретил в свою первую, «экскурсионную» поездку у КПП и который, разоравшись, не дал нам с «фашистом» доиграть ту глупую мальчишескую игру с прикуриванием.

Плотная фигура Стасова и грубые черты его лица дополняли образ служаки, который потом, кровью и долгими годами тяжелой службы добивался того, что имел на сегодняшний день.

Капитаном Стасов стал по злой иронии судьбы. Бывший подполковник, он был разжалован до капитана из-за своих запоев во время несения боевого дежурства и за неуважительное отношение к высшему командному составу. До этого Стасов занимал высокую должность зам. командира полка по полит. части, но после всех его злоключений был понижен в должности до командира роты.

Когда у Стасова начинался запой, на вышках караулов все приходило в движение. Раз в месяц совершенно трезвый Стасов, заступая начальником караула, начинал поглощать неимоверное количество браги, которая хранилась вдали от глаз начальства, на чердаке караульного помещения. В тот же вечер все караульные и часовые, зная, как несет свое «боевое дежурство» капитан, старались редко попадаться ему на глаза, а если уж такое случалось, то моментально выполняли все его приказания.

В это время часовые КПП прятались подальше за укрытия, так как Стасов ночью выходил «на охоту». Охотничьи инстинкты капитана проявлялись весьма своеобразно — будучи когда — то снайпером он, пьяный вдрызг, поднимался на ближайшую сопку и начинал палить по тускло мерцающим фонарям КПП из «калашникова». Даже в таком состоянии и из такого оружия Стасов умудрялся попадать в цель.

Утром, проклинающий на чем свет стоит своего кореша, Лемешев угрюмо доставал заранее припасенные лампочки, раздавал часовым, чтобы те вкрутили их на место, и никто из вышестоящего начальства случайно не заметил того, что натворил его друг. Потом он шел домой к Стасову, который каялся, клялся и божился, что больше капли в рот не возьмет. Вот такой был капитан Стасов, которого ласково и уважительно называли в солдатской среде «батей».

— Ну что, капитан, не углядел. Сидишь себе в караулке, чаи попиваешь, а у тебя под носом друг друга убивают! — «Батя» тяжелым взглядом смотрел на меня, ожидая реакции на сказанное.

— Виноват, товарищ капитан! Но при первом же предупреждении оператора «тревожная группа» вместе со мной вышла на периметр…

— А мне насрать — при первом или при втором! Превратили армию в дерьмо на палочке! Да за такое в наше время имели, как худых свиней! … — орал в сердцах «батя», а у меня отлегло от сердца. Если Стасов перешел на отвлеченные темы дисциплины и «ихних дней», это означало, что я вызван для проформы.

Я стоял и слушал отборнейший мат на тему зеленых салаг и их поведения.

— Ладно, капитан, хрен с ним, со всем этим — просто пацана жалко, ведь так и не понял, что натворил, салага херов. — Стасов устало взглянул на меня. — Сейчас придет старший лейтенант. Вместе с ним проведешь разъяснительную работу среди служащих. Кропиленко! Лебедя сюда!

Дверь открылась, и в кабинет к Стасову вошел мой знакомый Константин.

— Знакомьтесь! Капитан Степан Карташов, — Стасов церемонно указал рукой на меня, потом кивнул в сторону Кости, — Лейтенант Лебедь. Доложите о результатах работы лично мне. Свободны. … Оба!

Мы переглянулись с Костей, отдали честь Стасову и вышли из кабинета. На следующий день «батя» ушел в очередной запой…

Есть люди, которые как бы «прошивают» собой твою жизнь. Их можешь долго не видеть. О них можешь долго не слышать. Но вдруг они появляются в твоей жизни. Появляются ненавязчиво, как будто случайно. Проводят с тобой какое-то время и снова исчезают. И у тебя не возникает, как бывает часто в других случаях, вопроса — «почему их так долго нет?». Потом, а может и никогда, ты понимаешь, что на самом деле они делают на твоей жизни очередной стежок собою. И тогда ты начинаешь ожидать их появления, но при этом удивляешься, если они появляются чаще обычного. Я их называю «люди-стежки».

Таким «человеком-стежком» был для меня Костя Лебедь. Я всегда хорошо к нему относился. Он не был со мной особо откровенен, да и я тоже не открывал ему душу, но мы симпатизировали друг другу.

… Разъяснительную работу среди состава мы провели в тот же день. Наш лексикон и стиль мало чем отличались от стиля разъяснений, которые сделал мне Стасов у себя в кабинете. А вечером я сказал Косте, что не плохо бы было отметить нашу встречу. К тому времени мне выдали служебную квартиру, и мы решили посидеть у меня. Костя предложил пригласить свою знакомую, работающую продавщицей в магазине, а у знакомой, естественно, оказалась подруга. И мы в предвкушении приятного вечера, купив нехитрую снедь и несколько бутылок «Столичной», отправились ко мне. Девушки должны были прийти позже.

Зайдя в квартиру, Костя чинно осмотрел ее:

— Хоромы! … Очень даже! Вот, что значит звание… — он хитро улыбнулся.

— Да брось ты… — отмахнулся я. — Времянка, она и есть времянка. — И достав бутылку водки, стал ее открывать.

— Ну что, … по пятьдесят за встречу, а потом накроем стол? — не дожидаясь ответа, я уже разлил водку в две рюмки. Одну с напускной важностью вручил Косте, вторую взял сам.

— А что? … Больные что ли! — Костя взял рюмку. — Ну, за встречу! За удачу! … В общем, будем! — и, чокнувшись со мной, лихо по-гусарски, залпом выпил водку.

— Будем. — Откликнулся я и опрокинул свою рюмку. — Так, а теперь за работу, лейтенант Лебедь!

— Есть, товарищ капитан!

И Костя комично взял на караул кухонным ножом.

Поскольку сам жилой район городка был маленький, то встречать знакомую Кости с ее подругой было незачем. Они и так прекрасно сориентировались в надиктованном Костей адресе, и вскоре раздался звонок в дверь. Костя пошел открывать, а я поспешно довел до ума созданный нами на столе натюрморт.

Знакомую Кости звали Зиночка — стройная, невысокая, с пышно взбитой прической и миловидным лицом она оставляла очень приятное впечатление, чего трудно было сказать о ее подруге. Сам Костя, видно тоже не ожидал такого расклада и, судя по всему, был разочарован не меньше моего. Шура, как представилась подруга, выглядела противоположностью Зиночки. Дородная, с химией на голове и тяжелыми чертами лица она могла вызвать только желание подчиняться. Работала она, как потом выяснилось, врачом в местной поликлинике, и, возможно, была даже врачом хорошим, но в создавшейся ситуации ее профессионализм интересовал нас с Костей меньше всего.

Костя, бросив на меня виноватый взгляд, воскликнул нарочито бодрым голосом:

— Ну! Присаживайтесь за стол, познакомимся поближе, — и снова взгляд в мою сторону.

Галантно улыбнувшись, я пододвинул стул Шуре. Та, церемонно кивнув, неловко подтянула юбку и села. Костя уже поспешно разливал водку, что-то весело щебеча своей Зине. Я невольно с завистью посмотрел в их сторону.

— За наше знакомство! — Костя поднял стакан, и все выпили.

— Шурочка, закусывайте, не стесняйтесь. — Костя, видимо, решил взять инициативу в свои руки, так как я ее не проявлял ни в какой форме.

Словом, вечер прошел весьма весело для Кости с Зиночкой и весьма напряженно для меня. Я налегал на водку, впрочем, так же, как и Шура, но это никак не отражалось на моем настроении. Веселости мне не прибавляли и пьяно-похотливые взгляды доктора, которая, по-видимому, считала, что я должен как-то проявить себя, в том числе и как мужчина. Завязавшийся между нами весьма вялый разговор большей частью сводился к ее работе. Костя с Зиной отошли покурить на кухню, и мы остались одни. И тут Шурочка, по-видимому, решив, что мне мешает раскрыться моя природная стеснительность, сказала:

— Налейте мне лимонада, Степан. — При этом она придвинулась ко мне и, тяжело дыша в лицо перегаром, придавила, как бы невзначай, своей большой тяжелой грудью мою ладонь. Осторожно освободив руку, я налил Шуре лимонаду и улыбнулся через силу. Ситуация очень напоминала совращение малолетнего, но я ничего не мог с собой поделать. А когда дама для пущего эффекта решила продемонстрировать свои налитые и небритые голени, как бы случайно приподняв юбку, я с виноватой улыбкой предложил ей выйти покурить на балкон.

Словом, вечер был для меня безвозвратно испорчен, и я чуть ли не с благодарностью посмотрел на Зиночку, когда та засобиралась домой. Дамы попрощались со мной и ушли в сопровождении Кости. Последнее, что я заметил, был презрительно-разочарованный взгляд Шуры, брошенный в мою сторону.

Утром меня разбудило громкое урчание холодильника. Иногда, особенно в выходные, я даже подумывал отключать «ЗИЛ» на ночь, потому что когда он включался, было такое ощущение, как будто в нем сидит джинн и пытается изо всех сил выбраться наружу. Проснулся я, естественно, с головной болью и, наспех позавтракав, вышел на службу.

С Костей я встретился днем и ругал его на чем свет стоит. А он беспечно смеялся, когда я описывал сцену своего обольщения Шурочкой.

— Ну, извини ты меня, капитан! Я и сам не знал, что так будет, — задыхался от смеха Костя. — Во всяком случае, бюллетеней тебе не видать никогда.

Вот так мы и сблизились с Костей. Иногда встречались по службе, иногда устраивали нехитрые холостяцкие застолья. И тот период моей жизни всегда ассоциировался у меня с ним. Через полгода меня перевели в спецотряд охраны на четвертый этаж ГРЗ, а там, в условиях строгой изоляции, с Костей мы уже не встречались.

За окном, по улице, завывая сиреной, пронеслась одинокая «скорая», освещая округу сюрреалистическим светом «мигалки».

… Я не фаталист. Хотя с моей профессией трудно им не стать. Следующая наша встреча с Костей состоялась только через пять лет в Анголе. Там, в 19… году был развернут советский госпиталь с целью оказания квалифицированной медицинской помощи по линии интернациональной дружбы. Естественно, в состав госпиталя входили военные специалисты, поскольку в основе советского альтруизма (в прочем, как и любого другого) лежали вполне прагматичные задачи других, совсем не медицинских служб. Мне тогда было 35 лет, и я был назначен заместителем начальника госпиталя по хозяйственной части с инструкциями весьма далекими от медицинского хозяйствования.

Был сухой ветреный день. Мне отдали приказ сопровождать группу врачей, срочно вылетавших на вертолете в какую-то богом забытую деревню для оказания медицинской помощи местному царьку. Этого требовало не столько здоровье царька, сколько политические соображения. Поэтому группа состояла из начальника хирургического отдела Сергея Ивановича, невысокого худощавого и очень опытного 60-летнего хирурга, начальника нейрохирургического отдела (не помню, как его звали) 39-летнего мужика и меня. За десять минут до вылета я был отозван в госпиталь по какому-то срочному делу и вместо меня с врачами по приказу вылетел Витя Петренко, курсант службы наблюдения. У нас были хорошие с ним отношения, и перед полетом мы обменялись парой дежурных шуток насчет здоровья наших черных братьев. Витя спешил вернуться, поскольку у него был четырехлетний ребенок и жена на сносях. Я пожелал другу удачи и умчался по своим делам, договорившись встретиться с ним, как только все утрясется.

В тот же день вечером я стоял, онемевший, приблизительно там же, где состоялся наш с Витей дневной разговор, и молча смотрел, как раскладывают на расстеленном на земле брезенте обезображенные части тел Вити, Сергея Ивановича и пилота. Тело нейрохирурга еще не было найдено, хотя и велись очень интенсивные поиски. Вертолет разбился над каким-то ущельем. Причиной стал то ли сильный порыв ветра, снесший вертолет на скалы, то ли что-то иное. Но ужасный смысл произошедшего от этого измениться не мог. Вместо Вити на том брезенте должен был лежать я, если бы слепой случай за десять минут до фатального полета не предопределил мою судьбу. Из-за прихоти какого-то полуграмотного царька, которому вдруг взбрело пожаловаться на разболевшуюся голову, и из-за идиотизма командования, пожелавшего подольститься к правительству Анголы — иначе ничем не объяснить срочность вылета — у Вити осталась вдовой беременная жена и сиротой — сын. Об остальных пассажирах вертолета я не говорю — их я знал только в лицо.

На следующий день в госпиталь приехала специальная поисковая группа из Союза, и каково было мое удивление, когда в руководителе группы я узнал Костю Лебедя. Костя возмужал, заматерел. В нем чувствовалась та особая спокойная уверенность, которая отличала опытных офицеров специальных войск от обычных армейских служак. Подойдя ко мне, он, слегка улыбнувшись, подал мне руку, и мы поздоровались. Судя по всему, в отличие от меня Костя знал, кого он здесь встретит. Так что особых чувств на его лице я не прочел.

— Капитан Константин Лебедь, — полушутя представился он с особым ударением на слове «капитан».

Я решил поддержать предложенный тон разговора:

— Капитан Степан Карташов, — ответил я. — Пройдем внутрь, капитан, поговорим.

Я решил не менять тона разговора, хотя меня начала раздражать манера поведения Кости.

— Да брось дуться, Степа. — Костя хлопнул меня по плечу, как только мы вошли и закрыли дверь. Он словно понял, что со мной происходит. — При всех просто как-то неудобно было … Что ты нос повесил? Да и столько лет прошло…

— Тоже мне, актер Большого Театра. — добродушно пробурчал я. — Садись, придется сегодня организовать поисковую группу. Ты-то с какими указаниями здесь насчет поисков?

— Да, просто. Поискать. Посмотреть… ну, найти кое-что, — как-то неопределенно ответил Костя.

— Ладно, — я достал фляжку. — Давай по пятьдесят на дорогу, за встречу. А там — вперед.

Залпом выпив водку, мы принялись к организации поисков.

Только на пятый день мы смогли обнаружить тело нейрохирурга. Его то ли выбросило взрывом из кабины вертолета, то ли он сам в последний момент успел выброситься. Труп невозможно было бы опознать, если бы не форма и документы. Он был объеден животными, и из распоротого живота свисали полусъеденные кишки.

Прочесывая очередной квадрат на вертолете, мы заметили над одним местом скопление грифов. Благодаря этому и нашли тело. Когда подошли, то были почти оглушены жужжанием огромных зеленых мух. За большим камнем, где по описаниям должны были находиться останки, мы вспугнули двух гиен, которые недовольно покряхтывая, отбежали на безопасное для себя расстояние. Запах разложения был настолько сильным, что одного из нас вытошнило тут же. Вид у трупа был страшный: выклеванные глазницы, выеденные щеки… словом, как ни кощунственно это звучит — тем троим повезло больше.

Что произошло на самом деле с вертолетом, я так и не узнал. Но пока одна часть приехавшей группы во главе со мной искала тело пропавшего нейрохирурга, вторая часть группы во главе с Костей обследовала то, что осталось от машины, и, забрав с собой какие-то детали с вертолета, уехала обратно.

С Костей нам так и не удалось посидеть по-дружески. Странная это была встреча — каждый из нас, чего-то уже добившийся в жизни и карьере, как будто пытался сохранить свои тайны, боясь, что невольно выдаст их при более тесном общении. Только в конце, когда группа уже отъезжала, выпив еще по пятьдесят на посошок, Костя обронил:

— Ты уж извини, брат. Хотелось бы посидеть с тобой, выпить, вспомнить прошлое. Да сам понимаешь — служба, — Он как-то неопределенно помотал головой, — … Служба…

И он вышел к машине. Я смотрел ему вслед, и какое-то чувство — то ли сожаления, то ли жалости к своему прошлому и к этому человеку — грызло меня. Наконец машина отъехала, и я, махнув ей вслед рукой, зашел к себе, налил водки и выпил, произнеся грустно: «Ну! … Будем» …

Через полтора года я был переведен в Москву в аналитический отдел по азиатскому региону…

Я вытянул затекшие ноги и поудобнее устроился в кресле.

… Шел 19… год, когда меня, офицера из штаба ГРУ, вызвал мой непосредственный начальник — полковник Федосеев. Эти вызовы были обычным делом, и я раз в неделю, по четвергам, докладывал ему, делая выкладки и аналитику по информации, поступающей от нашей агентуры в Штатах и из прессы США за неделю по поводу Вьетнамской военной компании. Однако на этот раз был понедельник, и это было, по меньшей мере, необычно.

Собрав всю имеющуюся информацию за день, я вошел в кабинет полковника.

— Капитан Карташов по вашему приказанию прибыл…

Федосеев взмахом руки предложил мне сесть. Серые пронзительные глаза смотрели на меня из-под седых бровей спокойно и изучающе. Он бросил взгляд на документы, которые я держал в руках.

— Нет, капитан, сегодня мне не нужен твой доклад. Сегодня будет другой разговор …

Я тщетно пытался разгадать по его лицу причину вызова.

… Влажная затхлость тропического леса давила неимоверно и если бы не опыт и тренировки, вряд ли кто из нас, восьмерых офицеров ГРУ, смог бы выдержать темп ходьбы, заданный тремя вьетнамскими проводниками.

Я шел первым, зорко следя за маячившим впереди вьетнамцем с маленьким рюкзачком на спине. За мной шел Костя Лебедь. Как он оказался на этом задании, я так и не понял. Еще одна непредсказуемость судьбы или какой-то ход конторы? На такие вопросы у нас не принято было искать ответы. Костю мне просто представил полковник Федосеев, так же, как и всех остальных. За Костей шел еще один офицер — жилистый сухопарый парень с восточными чертами лица. За ним еще один проводник-вьетнамец. За вьетнамцем — еще двое ГРУ-шников. За ними снова один проводник. И цепь замыкали, зорко присматриваясь к проводнику и окружающим джунглям, еще трое офицеров.

Такое построение каравана было не случайным, ведь местное население относилось к советским «спецам» так же недружелюбно, как и к штатовским. Всем было ясно, что на самом деле происходит элементарное деление зон влияния между двумя сверхдержавами. Именно поэтому мы тщательно следили за своими проводниками, пытаясь предугадать их малейшее отклонение от намеченного маршрута. Вьетнамцы прекрасно об этом знали… Знали и в тот момент, когда вешали на свои узкие спины аккуратные защитного цвета брезентовые рюкзачки, в каждом из которых находилось по полкило отборного тротила с запалом. Знали об этом и сейчас, когда бесшумно скользили под пологом тропического леса: три тени, несущие свои смерти на своих же плечах. Эта была наша гарантия, что нас обязательно выведут туда, куда нам надо. Посмей только кто-нибудь из вьетнамцев исчезнуть или побежать не в ту сторону, посмей только они привести нас в руки противника и тут же от нажатия дистанционного контакта, беспечно болтающегося на груди каждого из нас, взорвется рюкзачок — тот рюкзачок, который мы пожелаем взорвать. Это знали наши проводники, и это знали мы. Поэтому в бесшумной согласованности работали мы и вьетнамцы, поэтому так внимательно следили мы за рюкзачками — залогом нашего возвращения из этого ярко-зеленого ада…

Нас было восемь отлично подготовленных военспецов. Каждый из восьми представлял ценность уже сам по себе, и я прекрасно понимал, что, собирая нас в диверсионный отряд, командование ГРУ осознавало всю трудность возложенного на нас задания. Мы, оснащенные всем необходимым диверсионным оружием, должны были проникнуть в один из лагерей вьетнамцев, любой ценой взять захваченного в плен нашего человека и привести его «живого или мертвого» в дислоцированный на левом берегу Ха Янга лагерь. С нашей стороны потери при этом могли быть любые, и об этом знал каждый из нас восьмерых, знал с того момента, когда вместо документов, оставленных в сейфах ГРУ в Москве, нам выдали маленькие алюминиевые жетончики. Не было уже ни имен, ни фамилий. Было только восемь шестизначных номеров, бесшумно пробирающихся в чаще леса. Мы могли и не возвратиться, но жетончик, аккуратно снятый с трупа, должен был после операции лечь на стол полковника Федосеева. По числу бесхозных жетонов определялось число извещений о гибели при исполнении «интернационального долга». Последняя услуга, которую должен был оказать каждый, это жетон погибшего товарища на твоей шее, болтающийся рядом с твоим собственным. Об этом знали все восемь офицеров, об этом напоминали нам наши жетоны, пока что висевшие каждый на своем месте.

Но лицо человека, ради которого мы рисковали собой, знал только я — командир группы. И только я знал, что это — заместитель министра иностранных дел СССР, Шукшин Федор Моисеевич, которого банда вьетнамцев третий день держала у себя, требуя за него одного из своих главарей и целый арсенал оружия. Эта информация не просочилась никуда — ни в печать, ни на телевидение. Шукшин ехал во Вьетнам с заданием договориться об адекватном союзе между нами и вьетконговскими формированиями, манипулируя пленным вьетнамским главарем. А вместо этого сам попал в засаду, и теперь манипулировали им, желая получить вьетнамца, а заодно и оружие в придачу. Операция была строго засекречена, и от ее успеха зависел политический имидж Союза в этой войне. Живым или мертвым, но Шукшин должен был быть доставлен в Союз в ближайшие три дня. В противном случае вьетнамская сторона, при невыполнении поставленных условий, грозилась выдать его Штатам, а это означало крах так упорно рекламируемой идеи политического нейтралитета СССР. Мертвый Шукшин в Союзе — это еще один умерший от инфаркта «активный партиец-коммунист». Живой Шукшин, возвращенный Штатами в СССР, — это политическая шумиха, ставящая крест на имидже «международного проповедника мира», чего так желала «Империя Зла». Скажу заранее, что впоследствии нигде так и не появилась информация о поездке Шукшина во Вьетнам, только все чаще возникали заметки с требованием мирного урегулирования американской агрессии Штатов в отношении Вьетнама и ноты протеста, регулярно засылаемые министром иностранных дел Семичастным и нашим послом в США Добрыниным.

Ни ЦРУ, ни какая-либо другая иностранная разведка, так и не узнали об этой акции, потому что после нее ни вьетнамцам, ни тем более американцам, нечего было предъявить международному сообществу.

В джунглях нет дорог, и даже если они и бывают, то при сложившихся обстоятельствах их стоит избегать. Для того, чтобы это понять, не надо иметь диверсионную подготовку. Дорога в джунглях — это смерть! Смерть разная, посеянная с чисто азиатской изощренностью. И даже бредя чащей непролазных лиан, в самой непроходимой части зарослей, нельзя быть уверенным, что твой следующий шаг будет так же безопасен для здоровья, как и предыдущий. Вот почему первым в непролазную чащу или на подозрительную поляну выходил проводник, и если он исчезал, то знал прекрасно, не окажись он через несколько секунд вновь в поле моего зрения — он труп. Мы пробирались в чаще за ним след в след, движение в движение. Бесшумно, как тени, не видимые, готовые больше к бою ножами с ртутной центровкой, чем автоматами, оглушительно предательскими в этой хрупкой тишине тропического леса.

Наконец идущий впереди вьетнамец застыл, предупредительно подняв руку — все правильно, мы у цели. Группа мгновенно передислоцировалась, двигаясь бесшумным кольцом. Теперь наши проводники стояли поодаль, и я краем глаза следил за ними. Костя прошел вперед, и по его напряженной поступи было ясно, что там впереди первый пост противника. Справа от меня офицеры медленно, в полшага, прочесывали лес. И я понял по застывшим фигурам каждого, что ближайшие посты противника обнаружены, и каждый выбрал свою жертву. Мне только оставалось дать команду. Я жестом дал знать одному из наших, чтоб он следил за проводниками, а сам медленно стал выходить на лагерь. Перед тем, как начать действовать, надо было определить, хотя бы приблизительно, местонахождение Шукшина.

Я пополз вперед, медленно и аккуратно. Заведомо зная, где находятся ближайшие посты противника, я прошел между ними. Вот за кустом, под деревом, прикорнул вьетнамец, которого «пасет» Костя. Маленький, как подросток, он прикрыл глаза и, по-видимому, вздремнул. Никто из нас, работающих с вьетнамцами, так и не научился отличать их по лицам. Иногда казалось, что ты общаешься с одним и тем же человеком.

Осторожно обогнув кусты, я пополз дальше. Если узкоглазые имеют специальную подготовку, то за внешним кольцом охраны должно быть дублирующее внутреннее, более тщательно отработанное. Зелень пошла резко на убыль, и я заметил «гнездо» с засевшим там пулеметчиком, а за его спиной, в предрассветном тумане влажных испарений, раскинулся маленький лагерь со всей своей атрибутикой.

Котел кухни, штаб, казарма, а вон тот сарай с тремя часовыми, по-видимому, и есть тюрьма, туда нам и нужно добраться. Лагерь был довольно многолюдным, что не удивительно, учитывая тот ценный груз, который в нем содержался.

Теперь нам надо было опять осторожно отступить вглубь леса и подойти к лагерю со стороны сарая. Но сначала следовало довершить начатое, то есть снять этих караульных. Снять тихо, не привлекая внимания. Потом сделать бесшумный бросок, так же тихо снять караульных со стороны сарая, а уж потом войти в него. На все это нам отводилось не больше сорока минут, поскольку самое позднее через это время произойдет смена караула. Я подполз уже вплотную к пулеметному гнезду, когда дверь сарая со скрежетом отворилась, и из-за двери появился Шукшин. Я замер. Его, по-видимому, не охраняли, да это и не имело смысла. Куда бы он убежал со своей партийной подготовкой в этих непролазных джунглях.

Я медленно повернул голову назад и по напрягшемуся лицу Кости понял, что он оценивает ситуацию так же и готов, параллельно со мной, снять своего караульного. Сомнений не было, что остальные шестеро офицеров повторят этот маневр почти одновременно со мной. Я кивнул Косте, и он весь подобрался.

Полог тропического леса и блики, уже игравшие на зелени подлеска, должны были скрыть наши действия. Я осторожно подкрался к караульному, и с этого момента для меня не существовало больше ничего, кроме меня самого и того парня в каске защитного цвета, ощупывающего взглядом какую-то гряду с шевелящимся папоротником напротив. Но я то был у него за спиной! Инстинкты предельно обострились, и восприятие окружающего мира стало намного контрастнее. Любой, даже самый незначительный шорох отдавался в ушах оглушительно звонко.

Надо было снять часового быстро и, самое главное, бесшумно, а залог бесшумности — это только мгновенно перерезанная трахея и выбитый из рук автомат.

Я осмотрелся еще раз, мысленно сосчитал до трех и бесшумно спрыгнул в траншею. Парень боковым зрением заметил движение за спиной, но успел только вздрогнуть всем телом от неожиданности. Левой рукой, схватив его за подбородок, я резко надавил ножом на горло и почувствовал, как по руке ударила теплая струя воздуха из трахеи, так и не ставшая криком. Все описанное произошло почти мгновенно, и одновременно с этим я выбил ногой автомат из его рук — послышался хруст переломанного пальца, застрявшего в спусковой скобе оружия. Рот вьетнамца исказился в болезненном беззвучном крике, и только из перерезанной трахеи вырвался красными пузырями резкий поток выдыхаемого воздуха. Вьетнамец под тяжестью моего тела повалился в траншею, тщетно пытаясь освободиться от меня.

Перерезав горло и выбив автомат из рук, я обезвредил часового, но не обездвижил его. Теперь же резкий хруст шейных позвонков, обмякшее тело и остекленевший взгляд обозначили конец его жизненного пути. Легкий шум за моей спиной означал, что Костя сделал свое дело. Я мог не сомневаться, что остальные сняли караульных так же чисто. В лагере было по-прежнему спокойно, и нужно было приступать к следующему этапу, и как можно скорее.

Лес ожил, и в утреннюю тишину джунглей постепенно начали вплетаться звуки просыпающихся пичуг. Я еще раз бросил взгляд на лагерь вьетнамцев и медленно начал отползать назад, по пути наткнувшись на труп караульного, снятого Костей. По-видимому, Костя сразу же свернул ему шею — чисто, но рискованно.

Группа уже была готова к новому броску. Я окинул взглядом проводников и офицеров — у одного из ребят левый рукав был в крови: по-видимому, вьетнамец трепыхался, прежде чем его прикончили. Кивок головы — и караван в том же порядке заскользил по толстому слою перегноя.

Мы с удвоенной осторожностью стали пробираться по кромке лагеря в направлении, которое указал я. Темп ходьбы снизился вдвое, так как надо было опасаться не только караульных и возможных ловушек, расставленных по всему внешнему периметру лагеря, но также птиц и других животных, которые, вспугнутые нами, могли выдать караван своим криком и шумом.

Вдруг идущий впереди проводник резко остановился, подняв руку, и караван замер, как насторожившееся животное. Я тихо подошел к нему и в солнечном блике, пробившемся из-под кроны леса, увидел две тонкие проволоки, протянутые через кусты от дерева к дереву и исчезающие где-то в лесу. Одна в сантиметрах шестидесяти от земли, другая на уровне приблизительно человеческой груди. Сядь на них птица, ничего бы не случилось. Они были рассчитаны на кое-кого покрупнее — они были рассчитаны на нас. Следуя всем инструкциям, я должен был дать приказ на обход этого препятствия, предварительно исследовав, что скрывается по краям проволок. Но времени не оставалось, и я отдал приказ на «вползание» в ловушку. Медленно, очень медленно заметно побледневший вьетнамец лег на землю и начал проползать под нижнюю проволоку, ощупывая чуть дрожащей рукой землю перед собой. Остальные, застыв, наблюдали за ним. Вдруг большая многоножка, неожиданно вырвавшись из-под опрелой листвы, взбежала на голый локоть вьетнамца, и тот, чуть вздрогнув от неожиданности, коснулся рюкзачком проволоки — та угрожающе дернулась. На мгновение показалось, что все это бутафория на фоне поразительно мирной картины, сотканной из листвы вееролистных пальм и папоротников: и мы, стоящие в напряжении, и эти вьетнамцы, в немом ужасе следящие за своим товарищем, и этот проводник, застывший с позеленевшим лицом, в покорном ожидании неминуемой смерти.

Я нетерпеливо дернул автоматом, и проводник, как бы очнувшись ото сна, пополз дальше. Когда он очутился по ту сторону проволок и, встав на колени, повернулся лицом к нам, по его остекленевшим глазам я понял, что он на грани истерики. Дорога была проверена. Я лег и стал заползать под проволоку, и еще шестеро приготовились вслед за мной испытать свою судьбу…

Еще не успел последний полностью выползти из-под проволоки, как я дал приказ двигаться вперед. Времени не хватало катастрофически, и если смена караула из лагеря обнаружит те трупы раньше, чем мы войдем в сарай, ситуация может выйти из-под контроля.

Передний и задний проводники поменялись местами, и группа двинулась дальше. Там, наверху, солнце светило вовсю; здесь же, во влажном полумраке тропического леса, мы вот-вот должны были выйти на цель.

Наконец-то впереди блеснула светом прогалина. Я осторожно прополз вперед, и в паре сотен метров передо мной оказалась задняя стенка сарая. Я медленно поднял и опустил ладонь, и группа рассыпалась полукругом по периметру лагеря в поисках часовых. Мой же часовой был уже передо мной. Остальных обнаружить не составляло труда, поскольку они располагались так, чтобы видеть друг друга. В свой усиленный бинокль я разглядел три пулеметных гнезда и заодно, по едва приметному покачиванию кустов, понял, что группа заняла исходную позицию. Я знал, что ребята меня видят, а видеть их мне было не за чем, мое поведение уже было для них сигналом. Я подобрался было сзади к пулеметчику, когда послышались шаги, и к гнезду моего часового подошел вьетнамец. Обменявшись парой слов, они произвели смену караула. В двух других точках тоже сменили постовых. Мы опоздали. Очевидно, сейчас обнаружат трупы на том конце лагеря, и будет дана тревога. Надо было действовать немедленно.

Выждав, когда вьетнамец, сдавший пост, ушел, разминая ноги, я достал нож и метнул его, целясь в пространство между левой лопаткой и позвоночником. С глухим звуком нож почти по рукоятку воткнулся в спину караульного, который поднял руку, чтобы поприветствовать того — другого, сидящего в соседнем пулеметном гнезде. Тело вздрогнуло, рука сначала медленно, а затем все убыстряя ход, стала опускаться. Совсем еще детский подбородок вьетнамца дрогнул, как бы в плаче, и тело рухнуло вниз. Второй пулеметчик заметил это. И увидев, как вдруг из листвы появился я и занял место его товарища, он схватил автомат, разинув рот в крике. Но вдруг застыл, и из его рта вытекла ярко-алая струйка крови. Его заменил сухощавый парень с монголоидным разрезом глаз. Третьего пулеметчика уже не было на позиции. Но самое главное, что я увидел — был Шукшин, стоявший с расстегнутой ширинкой у задней стены сарая, и с разинутым ртом смотрящий на нас. Пожалуй, такого совпадения желаний: помочиться у Шукшина, и как-то выманить его из сарая — у нас, не могли предусмотреть никакие аналитики из ГРУ. Я резким взмахом руки позвал его к себе, одновременно краем глаза заметив, как Костя и еще двое пытаются полукругом застраховать его отход. Двое других сидели в пулеметных гнездах, а двое оставшихся, судя по всему, контролировали проводников.

Шукшин никак не реагировал на мои призывы, и только по его блестевшей от пота лысине, я понял, что он находится в состоянии аффекта и не может сдвинуться с места. Я дал знать Косте зафиксировать Шукшина. На кромке прогалины появились и остальные двое офицеров с проводниками.

Костя уже приготовился к рывку, как вдруг завыла сирена, и беспорядочные автоматные очереди оповестили лагерь о нашем присутствии. Трупы были обнаружены. На мгновение все застыло, как в немой сцене «Ревизора». И тут же понеслось в многократно ускоренном темпе.

Пока что наше местонахождение не было известно, и противник поливал беспорядочным огнем кусты на той стороне лагеря, но это было уже не важно. Через считанные секунды мы будем обнаружены, а эти бесценные секунды гробил Шукшин, стоявший с разинутым ртом и расширенными от ужаса глазами. Он даже не убрал рук с расстегнутой ширинки, и его ладони как-то неприлично блестели под солнцем то ли от пота, то ли от мочи.

Из казармы высыпали вьетнамцы. Из-за стены сарая вынырнули двое, по-видимому, часовые, желавшие препроводить Шукшина в безопасное место. Пулеметным огнем я снял обоих, и они, нелепо взмахнув руками, осели как тряпичные куклы. Костя рванулся к Шукшину, но еще раньше него к Шукшину рванулся один из наших проводников. Очевидно, он решил, что поскольку это человек, которого мы должны освободить, то если он будет стоять рядом с ним, мы не приведем в действие детонатор. Как он сумел вырваться незамеченным — не понятно. По-видимому, охрана отвлеклась, наблюдая за происходящим, и упустила вьетнамца из поля зрения.

Вьетнамец рванулся к Шукшину, обнял его за плечи и, толкая того, как безвольную куклу, стал уводить за сарай. Мы были обнаружены, и в нашу сторону рванулся отряд вьетконговцев. Огонь пока что велся неприцельный, но пули уже вздымали мелкие фонтанчики пыли прямо на плато, отделяя нас от Шукшина. А он, подталкиваемый вьетнамским проводником, удалялся от нас все дальше и дальше. Костя взглянул с отчаянием на меня. Я понял его и кивнул. И тут же мощный взрыв потряс стену сарая, раскидав в разные стороны куски человеческой плоти. Стена, от которой вьетнамец уводил Шукшина, стала как бы барьером для взрывной волны и на ней, окрашенной кровью и бог весть какими размозженными частями тел, резко выделялась вколоченная нога вьетнамца и нижняя половина разорванного тела Шукшина.

Взрыв отбросил назад и авангард вьетконговцев. В эту образовавшуюся брешь рванулись я, Костя и еще трое офицеров. Краем глаза я приметил, что шестой занял мою позицию у пулемета, так как это была самая удобная точка для огня «на поражение». Оставшиеся двое сторожили проводников.

Надо было успеть к месту взрыва, пока вьетнамцы не обогнули сарай с другой стороны и не взяли нас в клешни. Пулемет строчил по проходу между сараем и лесом, и учитывая скученность противника в том месте, кинжальный огонь был весьма кстати.

Мы с Костей бросились к месту взрыва, а трое остальных к противоположному углу стены сарая, в ожидании нападения с той стороны. Их задача — задержать противника пока я не дам знать, что пора отходить. Если они не справятся с этим, то мы, взятые в клещи, никогда не выберемся отсюда.

Подбегая к стене сарая, я одновременно развертывал толстый брезентовый мешок, а Костя угрюмо матерясь, уже шарил в груде полузажаренного человеческого мяса, как бы скомканного и забитого в угол сарая. Я знал, что он ищет, и пока он это делал, я быстро сдирал с остатков Шукшина полуобгоревшие штаны с прилипшими к ним кусками плоти. Отодрав штанины местами до кости и запихнув всю эту дикую мешанину из ткани и обгоревшего мяса в мешок, я лихорадочно стал искать остатки костюма и сорочки.

Справа наши начали отстреливаться от вконец остервеневших вьетконговцев. Слева вдруг затих пулемет (патроны, видать, кончились), и застрочил АК (надолго ли?). Надо было спешить!

— Нашел! … Твою мать! … Нашел! — вдруг дико захрипел Костя. И я увидел, как он, вцепившись руками в какой-то лоскут кожи и упершись ногой в полуобгоревшее брюхо вьетнамца, с сочным хлюпаньем вырвал голову Шукшина, оторванную взрывной волной и вбитую в брюхо вьетнамского проводника.

Половина лица Шукшина была обезображена до неузнаваемости. Почти вытекший правый глаз был зажарен как глазунья. Но левая часть лица сохранилась. Костя быстро запихнул голову с обгоревшими волосами в мешок и передал его мне. Я резко выхватил его из рук Кости, опустил в свой рюкзак, завязал его и закинул все это за плечи. Мы исполнили свою миссию, и пора было уходить.

— Уходим! — крикнул я двоим, защищавшим левый фланг. И, убедившись, что услышан, дал короткую очередь в сторону наседавших вьетнамцев. Я приметил, как Костя вместе с теми двумя, уже перегруппировавшись, короткими перебежками отходят к кромке леса.

АК, строчивший из пулеметного гнезда, затих, и в проходе появились наседающие вьетнамцы. Достав гранату из-за пояса, я выдернул чеку и бросил в том направлении. И пока за моей спиной оседало облако пыли, и затихал чей-то истошный вопль, я опрометью кинулся к лесу. Еще чуть-чуть и нас обложат со всех сторон.

Маленькие фонтанчики пыли, то тут, то там возникающие вокруг меня, говорили о том, что я единственный, кто еще не укрылся от узкоглазых. Остановиться было равносильно смерти, и только движение спасало от прицельного огня. По спине с тяжелым хлюпаньем бился мешок с тем, что осталось от Шукшина. Я упал на землю и отполз за бугор. Ребята открыли огонь, прикрывая мое отступление.

Наконец лес! Я пересчитал свой отряд. Не считая двух проводников, нас осталось семеро. На мой вопросительный взгляд Костя поднял руку, и на его ладони холодно блеснул номерок с цепочкой.

— Тот… в пулеметном гнезде, — отрывисто произнес он. — Уже мертв.

— Вперед. — скомандовал я и в сердцах пнул ближайшего проводника стволом автомата в плечо. Тот послушно повернулся и быстро исчез за кустами. Мы двинулись в обратный путь под звуки выстрелов и тревожное завывание лагерной сирены вьетконговцев.

Я допил остывший кофе и встал, чтоб сварить себе свежий.

… Тишину и сумрак тропического леса оборвал властный шум реки и, как обычно бывает в тропиках, буйная растительность джунглей резко перешла в прибрежный песок Хыонга. Я, Костя и двое проводников, лежа в зарослях циперуса, внимательно шарили взглядом по всему побережью, высматривая места предполагаемой засады на этом и том берегах.

Хыонг мирно катил свои темные воды под разноголосое пение лягушек. И после ватной немоты джунглей это пение действовало на нервы и било по ушам, как угрожающее жужжание высоковольтного провода.

Теперь весь наш отряд состоял из четырех человек, и на моей шее висело семь железок, как напоминание о том, что пули, которые минули меня, все-таки нашли своих адресатов. Я не знал их имен. Я даже не перекинулся с ними парой слов. В нашей работе это было излишне, но я видел их самое сокровенное, приход чего каждый человек желает оттянуть насколько это возможно, прихода чего страшится и стесняется — я видел их смерть. Все они знали на что идут, их готовили к смерти, но каждый из них, умирая, цеплялся за жизнь с чисто животной силой, не признающей ни идеологий, ни рас. Смерть страшна и нелепа всегда. Она была страшна и тогда, когда, убегая от засады, взорвался на мине-лягушке один из ребят, и ему взрывом влепило его же кишками по лицу. И секунд пять не мог понять он, чьи же это внутренности медленно сползают по нему. Я видел его взгляд, в напрасной надежде пересчитывающий нас, его руки, судорожно сбивающие с лица обрывки кишок. Я слышал его предсмертный шепот, когда он, шаря руками в своем пустом нутре, взглянул в небо расширенными глазами и, обращаясь неизвестно к кому-то там, наверху, — спросил, не надеясь на отрицательный ответ, — «И все-таки это я?» — затих навсегда. Я видел, как тот паренек, с восточными чертами лица, так и не поняв, что стряслось, взрывной волной был насажен на торчащий сук дерева, и как жутко извивалось тело в бессознательном желании избавиться от этой гигантской булавки, проткнувшей его как бабочку.

Но, пожалуй, самое страшное для меня было то, что будет с ребятами после их смерти. Мы пытались скрыть тела, насколько это было возможно и хватало времени, но каждый из нас отдавал себе отчет о бесполезности своего труда. Тела ребят все равно найдут, а поскольку это только безымянные тела без документов, (а значит и без доказательства их принадлежности к той или иной стране) их изрубят лопатами, и они пойдут на корм свиньям и на удобрения для рисовых полей вьетнамцев. Поэтому долго еще не мог я смотреть без содрогания документальную хронику Вьетнама, где улыбающийся вьетнамец стоит рядом со своими откормленными свиньями и ухоженным рисовым полем.

Все было вроде тихо, и я кивнул одному из проводников, который неуверенно стал выходить на берег. Вспугнутая вьетнамцем со ствола поваленного дерева, бесшумно соскользнула в воду змея толщиной с руку.

Вьетнамец неуверенно подошел к берегу реки и прошелся вдоль него несколько десятков метров туда и обратно. Нет, вроде все чисто. Ни один куст не шелохнулся, несмотря на то, что я и Костя усиленно просматривали из биноклей оба берега. Я дал знать второму проводнику, чтобы тот вышел и помог вытащить лодку, спрятанную в чаще леса. Когда оба проводника поставили лодку на воду, Костя под моим прикрытием вышел и сел в нее. Затем я встал и с трудом, под прикрытием Кости, страховавшего меня из лодки, засеменил к реке. Мне было трудно передвигаться. Меня ранило в плечо, а вдобавок ткань моих штанов на правом бедре покрылась толстой коркой засохшей крови, которая первое время обильно сочилась из мешка с остатками Шукшина, и потому образовалось что-то наподобие жесткого каркаса, натирающего ногу при каждом движении. Костю ранило тоже, но его рана, хоть и выглядела устрашающе и кроваво, мешала ему меньше. При отступлении срикошетившая пуля, разорвав мочку правого уха, скользнула вдоль щеки к подбородку. Рана страшно зияла и кровила, но не мешала передвигаться и, хотя в условиях тропиков под действием высокой температуры и влажности раны нагнаиваются очень быстро, все-таки мы были почти у цели. А это значило: максимум, что может быть в последствии — это шрам на лице. Зная Костю, думаю, что его это особо не должно было беспокоить.

Нам повезло, и когда мы достигли середины Хыонга, я расслышал сзади вздох облегчения. Это Костя за моей спиной шумно перевел дух.

Проводники усиленно гребли, особенно не заботясь о нашем комфорте. Да нам он был и не нужен. Я сел на дно лодки, прислонившись спиной к ее борту. Костя же внимательно следил за приближающимся берегом.

Советский лагерь на левом берегу Хыонга, специально сооруженный для диверсионных групп, был небольшим и не очень бросался в глаза. На первый взгляд — обычная вьетнамская деревня, с грязными свиньями, невзрачными вьетнамцами и крикливо-худыми малорослыми вьетнамскими петухами. Но для нас это был рай!

После импровизированного душа и довольно квалифицированной перевязки наших ран мы лежали в гамаках и лениво разглядывали вислоухую черно-белую свинью, валяющуюся в грязи прямо перед нами. Вертолет должен был прилететь завтра, а сегодня мы отдыхали. Комендант лагеря, капитан Летягин, верзила под два метра, с красными белками глаз от непомерных возлияний и словно вытесанными топором чертами лица, принял нас спокойно. Получив от меня мешок, отвердевший от засохшей крови, он даже не изменился в лице. И только когда я передал ему шесть жетонов, со звоном упавших ему на ладонь, мне показалось, что в его глазах мелькнула какая-то звериная тоска и тут же исчезла, уступив место обычной угрюмости.

— Отдыхайте. Вертолет завтра… — только и сказал он, и безмолвный солдат гарнизона повел нас в хижину, где мы и расположились со всем доступным нам комфортом.

Я забылся тяжелым сном, а когда проснулся, было уже утро следующего дня и, стоящий над моей головой, Костя тряс меня изо всех сил.

— Вставай, Летягин зовет. — Он кивнул в сторону стоящего поодаль солдата. — Говорит, скоро будет вертушка.

Мы привели себя в божеский вид и отправились к коменданту. Пока мы шли к нему, над деревней уже завис, как огромная стрекоза Ми-6, медленно спускающийся вниз.

Летягин ждал нас у входа в хижину. В руках он держал специальный чемоданчик, где, по-видимому, рядом с останками Шукшина находились и шесть жетонов. И почему-то именно этот чемоданчик, с его холодно поблескивающими боками, напомнил мне о цивилизации, которой мы были лишены, казалось, целую вечность. Теперь наш путь лежал в Лондон, где с нетерпением ждали меня и Костю, а вернее этот чемодан, со своим взрывоопасным грузом.

Стало прохладно. Я встал, закрыл форточку, снова сел и потянулся за очередной сигаретой. Во рту горчило от выкуренного.

… Эскалатор в международном аэропорту Хитроу работал бесшумно и плавно. И это его вопиющее отличие от своих ревущих московских собратьев уже диктовало модель поведения. Мы с Костей, одетые и причесанные, двое мужчин с маркой дипломатической почты на ручном багаже, спокойно прошли через таможню и направились к стеклянным дверям аэропорта, где нас ожидала машина советского посольства — с виду обычный «сааб», но с усиленным двигателем и с бронированным корпусом.

Настроение у нас было не ахти какое. Я чувствовал, что Костя сильно раздражен. И, несмотря на наш цивильный и вполне благополучный вид, внутри ощущалась какая-то пустота, как часто бывает, когда завершаешь какое-либо дело. Разговаривать в аэропорту нам, пожалуй, не стоило, да и не хотелось. Нас могли запеленговать узконаправленной подслушивающей аппаратурой. Так что мы молча шли, в ожидании, когда окажемся в машине с ее звукоискажающими стеклами, готовые к любой неожиданности и провокациям со стороны, да хотя бы той же, британской разведки.

И тем более меня удивил вопрос Кости, когда он, даже не смотря на меня и не двигая губами, спросил:

— Ну, как ты себя чувствуешь?

— Хреново, — в сердцах устало бросил я, направляясь к серо-стальному «саабу», уже показавшемуся в нескончаемом ряду машин.

— Послушай, Степа, у нас мало времени. Я хочу тебе предложить кое-что. Будь кто-то другой, я бы этого не сказал, … надоело мне все!.. Ей богу, надоело! Давай кинем чемодан туда — он кивнул в сторону автомобиля — и исчезнем. Ты знаешь — мы сможем! Исчезнем и забудем кто мы. Забудем обо всем.

Я был настолько поражен, что на долю секунды замедлил шаг. И с удивлением оглянулся на Костю. Это было, по меньшей мере, странно. Костя, тот Костя, который с молодцеватой выправкой и с каменным лицом, не мешкая ни секунды, без тени сомнения в серых глазах заправского садиста, убивал противника, вдруг сдавленным голосом скороговоркой выговаривал текст, только за который, по меньшей мере, можно было бы попасть в крематорий ГРУ. Расскажи мне кто-нибудь такое — я бы не поверил. Да что там говорить — я рассмеялся бы в лицо. Но сейчас мне было не до смеха. Мне вдруг стало страшно. Холодок пополз по спине.

Я шел рядом с Костей и лихорадочно размышляя над услышанным. Краем глаза я наблюдал за ним, за его спокойным лицом. Со стороны могло показаться, что это два спортсмена с безоблачным будущим выходят из здания аэропорта, причем выходят молча, не разговаривая друг с другом. Такой эффект не портила даже повязка на лице Кости, аккуратно наложенная от правого уха к подбородку. Мне нельзя было мешкать с ответом, до машины оставалось метров сто. Но главная причина, почему мне надо было быстро ответить, крылась в другом.

В ГРУ часто устраивались подобные проверки. И, возможно, Костей было получено задание — проверить меня. Не выполнить приказа он не мог. В этом случае неблагонадежным оказался бы он. Предупреди Костя меня об этом — конец его был бы неминуем, ведь в любом месте на нас мог бы оказаться «жучок» или за нами могло вестись микрофонное наблюдение. Все это означало, что от моего ответа зависела моя судьба. И даже после — не доложи я об этом разговоре начальству, я оказался бы трупом. В ГРУ не щадят даже колеблющихся — «колеблется — значит потенциально опасен». Все это пронеслось в моем мозгу мгновенно, ведь даже промедление в ответе могло быть расценено как измена.

Я не шевелящимися губами произнес только одно слово «нет» и ускорил шаги. Стеклянная дверь аэропорта бесшумно отошла в сторону, и мы двинулись к «саабу». Я открыл дверь и первым сел на заднее сидение машины, предварительно передав чемоданчик водителю. За мной последовал заметно побледневший, но все такой же невозмутимый Костя.

…Советское посольство в Лондоне, находившееся на Кроуди-стрит, представляло собой тихое здание с пристройками и небольшим английским садом. Аккуратно подстриженные клумбы и лужайки ярко зеленели, радуя глаз. Нас с Костей разместили в разных комнатах. В каждой из этих комнат находились две кровати, комплект белья и нехитрая канцелярская утварь и, как всегда, по «жучку» на брата. Было понятно, почему меня и Костю поселили порознь, и я знал, что мой сосед по комнате будет следить за мной во время нашего совместного проживания, впрочем, так же, как и я за ним.

Нас поодиночке должны были допросить в нижнем подвальном этаже посольства в первый же день нашего там пребывания. Этот процесс назывался докладом, хотя суть его сводилась к самому настоящему допросу. Первым на доклад пошел я, как командир группы.

Меня провели в подвальное помещение, где за сейфовой дверью я должен был встретиться с полковником Осиловым. Хотя все стекла в посольстве были звукоискажающими, и ни один иностранный «жучок» не мог остаться в посольстве не замеченным, все равно доклады и разговоры, мало-мальски относящиеся к разведданным, проводились здесь.

Представитель ГРУ — полковник Осилов — был незаметной фигурой в посольстве и человеком, который имел завидный вес в штаб-квартире ГРУ в Москве. Вообще-то в любой момент он мог взять на себя управление посольством, и все, включая посла, обязаны были повиноваться его инструкциям. Об этом знал посол, и об этом догадывались многие старожилы консульства.

Такие «серые кардиналы» имелись во всех, без исключения, советских, да и иностранных представительствах. У них были самые разные должности, но всех их можно было вычислить по одному простому признаку — они никогда не выходили за пределы посольства. Слишком многое им было известно и, наверняка, за ними охотились представители иностранных разведок. Ведь каждый из них, как паук, осторожно и терпеливо, плел свою агентурную сеть, и окажись он в руках врагов, кто знает, как поведет себя тот же полковник или майор.

Я доложил обо всем Осилову, но трудно было догадаться по его непроницаемому лицу, как оценил он наши действия. И в конце я буквально слово в слово передал наш диалог с Костей. Человек не обладает даром предвидения, и это, наверное, одно из немногих нечеловеческих качеств, о которых не стоит жалеть. И сидя в одиночестве в сейфовой комнате, излагая все факты на бумаге, я не сомневался в истинности своих действий. Это, конечно же, была проверка, и я почти убедил себя в этом. Но где-то там, в глубине души, что-то тревожно ныло, и время от времени, как тошнота, подкатывало к горлу чувство омерзения. Черт его знает, может это и есть то, что называют совестью? …

Костю я больше не видел никогда. Он исчез из моей жизни. И хоть я и говорил себе, что он просто служит в смежном засекреченном отделе или где-то выполняет очередное задание, я знал, что Кости Лебедя, единственного человека, который хотел заодно с собой спасти и меня, уже не существует, и заложил его я. С этого времени я сломался. Внешне я был спокоен и невозмутим, работая как и прежде в Москве. Потом, через два месяца, меня перевели в Лондон, и я обосновался в дипломатическом корпусе. Это было повышение, которому позавидовали бы многие. Но знали бы они, какие кошмары мне снились ночью, что происходило со мной в то время суток, когда люди отдыхают. Я неотступно думал о Косте. Я почти наверняка знал, что произошло в тот день, когда я приговорил к смерти своего, пожалуй, единственного друга. Его вызвали на доклад, и когда он вошел и сел перед Осиловым, за его спиной появились двое. Я знаю наверняка — Костя понял все, когда Осилов объявил ему о его возвращении в Москву и когда один из верзил закатил его рукав и вколол ему в вену чудо-препарат всех разведок — дормикум. Я надеюсь, что он простил и понял меня, если это возможно простить. Но я знаю точно, что он меня понял, как я понял бы его. Управление не оставляло выбора — это был главный принцип работы ГРУ. Что сделали с Костей в точности — я не знаю. Пулю в затылок там, в Москве, или крематорий, предварительно засняв все на ленту, в назидание «потомкам»… Не знаю… Только знаю, что я потерял покой. Мне было очень плохо. И впервые за всю свою жизнь я почувствовал себя убийцей.

В Лондоне я проработал около четырех лет. И все это время неотступно меня преследовало чувство то ли вины, то ли омерзения к себе самому. И чувство это нарастало. Внешне я был спокоен и невозмутим. Днем мои сомнения и кошмары, вытесняемые рутинной работой и каждодневными заботами, как бы уходили на задний план. Но ночью меня терзали кошмары.

Не знаю, что я наговорил во сне, не знаю, что услышал мой сосед по комнате. А может и просто по причине массовых кадровых изменений, лихорадящих командование ГРУ. Но когда в один из дождливых осенних дней меня вызвал все тот же полковник Осилов, и за моей спиной выросли две фигуры, я понял, что участь моя решена.

На следующий день я садился в самолет на Москву, безучастно спокойно смотря впереди себя под воздействием все того же дормикума и в сопровождении все тех же двоих.

В Москве мне с глазу на глаз, без какого-либо объяснения были одновременно зачитаны приговор и обвинение. По-видимому, для ГРУ все и так было ясно, а может, надо было окончательно зачистить следы той миссии.

И я попал сюда в качестве «куклы». Круг замкнулся.

19.. г.

Капитан Степан Карташев

ВС СССР У-296786

Я вздохнул и отложил прочитанное в сторонку. Взглянул на пожелтевшие листки, исписанные мелким неровным почерком. Чиркнул зажигалкой и глубоко затянулся сигаретой. Глотнул остывшего кофе.

За окном январский вечерний снег бесшумно скрывал Москву под своим пушистым холодным покрывалом. Ленинградский проспект, такой шумный еще днем, в вечных пробках, теперь словно дремал под убаюкивающее урчание редких автомобилей, медленно проезжающих, словно большие посыпанные снегом жуки. И только огромная вертящаяся на столбе, треугольная реклама прямо напротив моего окна светилась до нелепости жизнерадостно. Все вокруг застыло, и даже напротив Белорусского вокзала, оживленного и вечно суетного днем одиноко топталась пара ментов, в неустанном поиске очередной незарегистрированной души.

Время за чтением пролетело незаметно, и, дочитав все до конца, я опомнился только в три часа ночи. В другое время, прочитанное, можно было бы расценить, как очередную дешевую подделку в духе наших дешевых времен. Очень уж все напоминало скандальную когда-то Суворовскую книжку «Аквариум». Да и наши во Вьетнаме как-то были ни к селу, ни к городу, если бы не одно «но», меняющее в корне мой подход к этой кипе из пожелтевших бумаг. Если бы не одно «но», из-за которого мне стало зябко после прочитанного, несмотря на хорошо отапливаемую московскую квартиру. Я глубоко затянулся сигаретой и с шумом выдохнул дым в потолок. Бумаги эти передал мне глубокий старик, генерал-полковник в отставке, Геннадий Дмитриевич — сосед по даче.

Я встал, потянулся и подошел к окну. Мелкий снег все так же плотно опускался на город, и в свете уличных фонарей картина эта напоминала какую-то сценическую фантасмагорию. Благодать, да и только. Я люблю такие ночи. Мне нравится в такое время гулять по Москве, когда вся мерзость большого города как бы покрыта тонким макияжем снега, и бесшумно проезжающие, редкие машины, поскрипывая свежевыпавшим снегом, вызывают чуть ли не умиление. Но сейчас мне было совсем не до прогулок.

С Геннадием Дмитриевичем, подтянутым стариком, соседом по даче, мы были знакомы достаточно давно. Высокий, с редкими седыми волосами, острым четким профилем, он больше походил на какого-то английского аристократа, случайно забредшего погулять и посмотреть на ближнее Подмосковье. Жил он одиноко, хотя особым пуританством не отличался. Мы часто проводили с ним вечера, беседуя за чашкой чая, а иногда, бывало, попивали и кое-что покрепче. Часто наша беседа была о реалиях современной жизни.

Геннадий Дмитриевич обладал острым умом аналитического склада. И каждый раз его анализ сложившейся ситуации был настолько аргументирован, что мне оставалось лишь в конце восхищенно соглашаться с ним (несмотря на мое, чисто профессиональное свойство перечить во всем). Кстати, многие из его прогнозов в последствии оправдывались, чего не скажешь о прогнозах наших новоиспеченных государственных мужей.

Я журналист и, естественно, пытался выспрашивать моего собеседника о его жизни. Но каждый раз Геннадий Дмитриевич или отшучивался, или отвечал очень невразумительно. От этого мое любопытство распалялось еще больше, но ничего добиться от старика я не мог.

— Андрюша, дорогой, ничего интересного я рассказать тебе не смогу. Я всего лишь был кабинетным военным и кроме папок да бумаг в руках ничего не держал, — говорил он мне и по-стариковски тяжело разводил руками. — Это ты мне расскажи, что в мире делается. Какой бандит кого зарезал, почему и за сколько! А что я, старик, тебе могу интересного рассказать? Да ничего! Вы все уже про нас знаете. Сам не раз, наверное, в своей газете статьи публиковал про репрессии, про Сталина, Брежнева… — при этом в глазах Геннадия Дмитриевича проскакивала хитринка.

Вот так мы и подкалывали друг друга, сидя то за чаем, то за водкой, а то и за виски, который Геннадий Дмитриевич любил и умел пить в многочисленных сочетаниях. Собеседником он был интересным, и мы с удовольствием общались друг с другом, пока наши супруги сидели и обсуждали между собой разные женские проблемы.

Год назад Римма Станиславовна, жена Геннадия Дмитриевича, скончалась как-то тихо и неожиданно. Она просто легла ночью спать и не проснулась утром. Похоронили ее на Домодедовском кладбище. На похоронах Геннадий Дмитриевич стоял осунувшийся, и в его взгляде читалась беспредельная тоска одинокого человека.

С того дня Геннадий Дмитриевич сильно сдал. Он как-то похудел, сник, стал необщительным. Я много раз приглашал его к себе в гости на ужин, но на все мои приглашения он отвечал отказом и грустно улыбался. Тогда Ольга, моя жена, под разными благовидными предлогами стала носить ему еду.

Вчера я был сильно удивлен, когда Геннадий Дмитриевич позвонил мне на мобильник и спросил смогу ли я подъехать к нему? Естественно, я пообещал, что подъеду, но поскольку в редакции у меня была запарка, я выехал с работы около шести вечера, а пока пробирался по МКАДу из центра через вечные московские пробки, стало уже восемь. Так что в Жуковку я попал уже в начале десятого.

Я не встречался с Геннадием Дмитриевичем уже с месяц, и за это время он сильно сдал.

— Ну, здравствуй, Андрюша. Что-то забыл ты старика. Или не интересен стал я тебе? — с грустной улыбкой встретил меня Геннадий Дмитриевич.

— Да, что вы! Что вы… Просто заморочки на работе. Да и Ольга с ребенком дома сидят, простудились оба. Вот и не появлялся! — ответил я, шумно отряхиваясь от снега и с тревогой поглядывая на старика. Очень уж тот постарел. Сквозь тонкую кожу на висках просвечивала голубая сеть вен.

— Ну да шучу, шучу. Все понимаю. Устал, небось, пока сюда добирался. Проходи, согрейся. … Почаевничаем…

Пока я снимал куртку и вешал ее вместе с шарфом и кепкой на вешалку, Геннадий Дмитриевич уже накрыл на стол. В зале горел ночник, уютно освещая желтым пятном маленький столик с двумя чайными стаканами, тортом и тарелками.

— Алкоголь не предлагаю, — с тонкой усмешкой обратился ко мне Геннадий Дмитриевич. — Не из-за жадности, а просто ты за рулем. Но если что — только скажи…

Я отрицательно замотал головой и удобно развалился в кресле, обхватив ладонями горячую чашку чая.

— Ну как Ольга? Как ребенок? Что там со здоровьем случилось? Что-то серьезное?… — подтягивая второе кресло к столу, спросил Геннадий Дмитриевич.

— Слава богу! Все живы, здоровы. Обычная московская простуда, каждый год то же самое. Отсидятся дома — пройдет. А вот вы, Геннадий Дмитриевич, выглядите что-то не важно. — Я звучно отхлебнул чай. — Может в город? Что вы тут сидите один? Зима пройдет, приедете на дачу — все тут будем, ну и веселее станет жить… — как-то вяло попытался я побалагурить.

— Да нет, Андрей, — усмехнулся старик. — Мне и здесь хорошо. Тишина. Никто не раздражает. Магазин рядом. Все что нужно покупаю, слава богу, сам…

Я потянулся за сигаретой. Закурил и вопросительно взглянул на Геннадия Дмитриевича. Ведь не чай же пить он меня вызывал с такой поспешностью? А пока старик собирался с мыслями, я, не спеша, затянулся сигаретой.

Еще одно, за что я уважал Геннадия Дмитриевича — возможно, для кого-то это покажется смешным и нелепым — было то, что он не реагировал, как курсистка на курение у себя дома. Для большинства моих соотечественников курение в их квартире приравнивается чуть ли не к акту осквернения святыни. И независимо ни от чего — гость ты или не гость, ты изгоняешься в лучшем случае на кухню. И хозяин дома с каким-то восхищением собой и выражением чисто совкового снобизма на лице, затягиваясь сигаретой в компании гостя, гордо заявляет, что «у них в квартире не курят!». А когда уж выгоняют на лестничную площадку! … Словом, такого «гостеприимства», впрочем, как и настойчивого подсовывания тапок, у Геннадия Дмитриевича не было, хоть и жил он сейчас один. Вот за это я его очень уважал с первого дня нашего знакомства.

— Понимаешь, Андрюша, обнаружил я у себя тут одну штуку… Ну и подумал, что это тебе пригодится, — Геннадий Дмитриевич встал, подошел к книжному шкафу и медленно стал доставать оттуда, как бы сомневаясь в правильности того, что делает, небольшой бумажный сверток.

— Это что-то вроде то ли дневника, то ли мемуаров. Не моих… Не моих, — отмахнулся он от моего удивленно-вопросительного взгляда, выложив сверток передо мной на стол.

— Просто я подумал, что это было бы тебе интересно … Конечно кое-что я оттуда изъял… лишнее.

Я потянулся за свертком и уже собирался его развернуть, но Геннадий Дмитриевич остановил меня:

— Не сейчас … Поедешь домой, в спокойной обстановке … Не спеша. … А сейчас допивай свой чай и айда… Ольга, небось, заждалась.

Он как будто спешил меня выпроводить, пока не передумал отдавать сверток. И я решил, что мне действительно пора уходить. Тем более, что меня стало разбирать любопытство. Я наскоро попрощался со стариком и, прихватив сверток, вышел к машине.

Всю дорогу до Москвы я боролся с желанием остановиться и развернуть пакет, но неимоверным усилием воли сдерживал себя и гнал автомобиль по пустеющим улицам к дому…

Я журналист. И, слава богу, обстоятельства моей жизни сложились так, что мне не пришлось в отличие от своих коллег и друзей менять свою специальность из-за материальных проблем. Мои родители, врачи по профессии, в благословенные советские времена, когда их работа оплачивалась соответственно, да и льгот было достаточно, сумели обеспечить себя дачей и квартирой в центре Москвы. А когда скончалась бабушка, то мне в наследство досталась еще одна квартира на Остоженке. И вот я, как любой уважающий себя москвич, сдав бабушкину квартиру приезжей с Кавказа на заработки семье, обеспечил себя тем прожиточным минимумом, который у многих считается максимумом счастья. Но в отличие от многих москвичей, я решил не спиваться и не деградировать, благодаря своим дивидендам, а попытать счастья на поприще своей профессии.

На поверку оказалось, что журналистика в современных реалиях сходна с проституцией не только по признаку древности. И мне пришлось поменять ряд редакций из-за несхожести во взглядах на освещение ряда проблем. В один из таких моментов своей жизни я вдруг понял, что рискую попасть в «черный список» вечно неугодных журналистов, чего мне, естественно, не хотелось совершенно. Вот тут я и нашел работу в одной редакции, где платили средне и требовали соответственно: в общем, все как всегда… Так что особым ничем я не выделялся, разве что квартирой на Остоженке, да и у Ольги была квартира в Ясенево, которую мы тоже благополучно сдавали.

И вот на фоне этой идиллии Геннадий Дмитриевич, мой сосед по даче, подсунул мне стопку пожелтевших страниц, от которой прямо-таки несло неприятностями. Сигареты кончились, а Ольга стояла в халатике в проеме двери и вопросительно смотрела на меня. За окном в тишине плотно падал мелкий снег, и мне вдруг захотелось выйти и погулять.

— Оль, давай погуляем чуть-чуть? Вот и сигареты кончились.

— Да ты что, с ума сошел, четвертый час ночи! — но глаза у жены озорно блеснули.

— Да ладно тебе ломаться. Впервой что ли? Пройдем до «Яра». Там как раз палатка «24 часа». Я сигареты куплю — и обратно. Подышим чистым воздухом — на улице тишина. Только оденься потеплее, а то опять температура поднимется.

Ольга без лишних слов повернулась к гардеробу. Я благодарно посмотрел ей в след, и начал натягивать на ноги ботинки…

На следующий день я позвонил Геннадию Дмитриевичу и договорился с ним встретиться. Встреча должна была состояться вечером того же дня, и я, наспех закончив свои дела в редакции, в шесть уже сидел за чашкой чая у старика. Выглядел он еще хуже, чем вчера — какой-то бледный, с нездоровым лихорадочным румянцем на щеках.

— Геннадий Дмитриевич, насчет того, что вы дали мне вчера прочитать… — я как-то мялся, не зная, как начать разговор. Но про себя, по дороге сюда твердо решил без церемоний выведать у старика все насчет происхождения рукописи. — И есть у меня к вам вопросы.

— Да уж. Предполагаю, что найдутся — усмехнулся Геннадий Дмитриевич. — Настолько предполагаю, что уже даже почти пожалел, что отдал тебе эти бумаги.

— Поздно, Геннадий Дмитриевич. Поздно. Дело сделано. — Вяло отшутился я. — Так вот, откуда у вас этот сверток? Как он к вам попал? Первый вопрос…

— Андрей, давай так… — перебил меня старик, — я понимаю, что у тебя должны были возникнуть вопросы, и понимаю, что если уж я добровольно и собственноручно передал тебе этот сверток, то должен ответить тебе на кое-какие из них. Но пойми и ты меня, старика. Мне трудно объяснить все подряд не столько из-за нежелания этого делать, сколько из-за состояния здоровья.

Только теперь я заметил, с каким трудом ему удается разговаривать. Почти после каждого произнесенного слова он тяжело переводил дыхание.

— У меня рак поджелудочной железы с метастазами в печень и, как я понимаю, жить мне осталось недолго. Это я узнал с месяц назад — долго убеждал врача сказать, что происходит. Если бы недавнее наше знакомство с ним, он бы не сказал ни за что. Это уж точно… — старик грустно улыбнулся каким-то своим воспоминаниям.

— Извините… Геннадий Дмитриевич, что же вы мне не сказали?… Соболезную. Может, я не вовремя? — от неожиданности я начал бормотать всякую чушь и даже привстал, намереваясь уйти.

— Да садись ты, садись! Расслабься… — махнул он рукой. — Я это все к тому, что отвечать буду медленно и недолго. Остальное додумаешь сам — умный ведь!.. Так вот, откуда это у меня спрашиваешь? Досталось, вроде как, по наследству, — усмехнулся Геннадий Дмитриевич. — Я тебе не лгал, когда сказал, что имел дело с бумажками да папками… Я был какое-то время начальником того учебного комплекса, где закончил свои мемуары капитан Карташов.

Геннадий Дмитриевич сделал глоток минералки, слегка усмехнулся и продолжал:

— Понимаешь, Андрей, для него это было что-то вроде подведением итогов своей жизни. Сливом для эмоций. Выпусканием паров, что ли…

Я забыл про чай, про болезнь старика. Мне уже расхотелось домой. Журналистский азарт, а впрочем, и элементарное любопытство взяло вверх надо мной.

— А как он, Геннадий Дмитриевич, все это свое творчество хранил в тайне? Как его не засекли хотя бы за письмом? Ведь, как я понимаю, условия жизни у него были не санаторные, правильно? — почему-то я перешел на шепот.

— Правильно, Андрюша. — Взгляд у старика стал чуть ли не озорной. — Я знал, что он пишет. Это я ему давал бумагу и ручку. Он меня попросил об этом.

— Тогда я ничего не понимаю. Зачем вам-то это нужно было? Для чего? Вам-то, какой был резон подставлять себя? Он-то смертник. — Я недоуменно посмотрел на старика — Ему все равно, но вам-то было что терять! В конце концов, учитывая степень его диверсионной подготовки, эту ручку он мог использовать, как оружие. А если бы заложил он вас? Или узнал бы кто? …

Старик усмехнулся:

— Вон как заговорил! Прямо заправский разведчик… А это был уже мой личный слив, Андрюша. Наверно, это трудно объяснить тебе сегодня, но меня наша с ним связь даже как-то… тонизировала что ли. От конторы невозможно было утаить ничего. А я вот, хотел хоть это — да утаить! Понимаю, звучит странно, но объяснил, как смог. А насчет того, что заложил бы меня Карташов, или ручку использовал бы не для тех целей — не думаю. Опустошенный он был весь, какой-то вывернутый. Ему было все безразлично. Только во время тренировочных боев вроде как оживал. За это его в «учебке» очень ценили и побаивались, — Геннадий Дмитриевич глотнул минералки. — После того случая с арабом его долго не сцепляли с иностранцами, ждали пока ослабнет. Хороший был боец…

Старик откинулся в кресле и задумчиво опустил голову. Я лихорадочно искал самые главные вопросы из миллионов, роящихся в голове.

— А почему вы? … Почему он выбрал вас? … Откуда он знал, что может обратиться к вам с этой просьбой насчет дневника, и вы ему не откажете?

Геннадий Дмитриевич заглянул внимательно мне в глаза и прежде чем ответить, почему-то выпрямился в кресле:

— Да потому что он был знаком со мной. Потому что я сам зашел к нему в камеру, когда узнал, кто сидит там. И потому что, Андрюша, я и есть… — тут старик чуть остановился, а я замер в ожидании. — Я и есть, — повторил он, — тот самый Осилов, про которого писал Карташев.

От неожиданности я потерял дар речи. По-видимому, эмоциональное напряжение дорого далось старику, и одышка усилилась. Он хрипло дышал и уже был не бледным, а каким-то синюшным. Придя в себя, я поспешно налил ему минералки и пододвинул стакан. Сам же лихорадочно достал из пачки сигарету, прикурил ее, глубоко затянулся и с шумом выдохнул дым. Затянулся еще и только тогда посмотрел на старика.

Тому уже, вроде бы, чуть полегчало. Он горько усмехнулся, легонько, как бы с опаской, откашлялся:

— Да, Андрюша, я и есть тот самый полковник Осилов. Ты, наверное, спросишь, почему у меня другая фамилия? А это фамилия жены. Я поменял свою на всякий случай, да и чтобы лишний раз не вспоминать ту свою жизнь… Контора тоже, в принципе, не возражала.

Старик прижал платок ко рту и согнулся в резком приступе сухого надсадного кашля. Резко побледнел, на его лбу выступили капли холодного пота, четче выделились темные круги под глазами. Когда он отнял платок ото рта, на платке появились пятна крови. Я быстро погасил сигарету. Надо было закругляться, состояние старика ухудшалось на глазах, а столько вопросов хотелось еще задать. Наконец он немного пришел в себя:

— Геннадий Дмитриевич, а почему в Лондон с этим чемоданом? Я понимаю: «дипломатическая неприкосновенность», но это же была бомба! С таким грузом — и так рисковать! И зачем, если рядом были дружественные страны третьего мира, через которые этот чемоданчик без проблем и головной боли можно было бы доставить в Союз? В чем был смысл этой рискованной поездки в Лондон? Точнее, транспортировки такого груза через Лондон в Москву.

Геннадий Дмитриевич пристально посмотрел мне в глаза и спокойно произнес:

— А груз и поехал в Москву. Он был отправлен, как только они передали его Летягину во Вьетнаме. — Старик усмехнулся. — Чемоданчик, который передали мне в Лондоне, был бутафорией, обычной «пустышкой»! Я никогда не видел того груза, о котором пишет Карташев.

От неожиданности я с шумом, чуть не поперхнувшись, выдохнул сигаретный дым и уже открыл было рот, чтобы задать встречный вопрос. Но старик опередил меня:

— Ко мне в Лондон они были отправлены с целью проверки на «вшивость». И Карташев поначалу, вроде бы, эту проверку прошел. — Старик отпил воды и продолжал. — Я понимаю, ты спросишь, а почему в Лондон, ведь эту проверку можно было бы организовать и в Москве? В принципе, можно было бы, но конторе нужна полная изоляция сотрудников от привычной среды, и изоляция не принудительная, а, как бы это сказать, по бытовым причинам — вроде как, по работе. Вот и отправили их ко мне.

Я понимал, что дальше пытать старика бесчеловечно, но мне нужно было задать ему хотя бы последний, самый главный вопрос, мучивший меня:

— Геннадий Дмитриевич, — почему-то тихо начал я. — А что случилось с Карташовым дальше? Как эта рукопись оказалась в конце концов у вас? И почему вы решили только сейчас передать ее мне и рассказать обо всем этом? — я не сдержался и вместо одного, получилась куча вопросов. — Извините, Геннадий Дмитриевич, но мне это нужно знать. Ответьте — и я уйду. Вы уж извините меня, что мучаю вас так…

Старик понимающе кивнул головой и снова глотнул минералки. Мои пальцы автоматически вытянули сигарету из пачки, но, вспомнив, как старику стало плохо, я поспешно убрал ее обратно.

— Понимаешь, Андрей, я просматривал свои документы, наткнулся на этот дневник и вспомнил о тебе. Что ты со всем этим сделаешь, я ориентировочно представляю, но меня это мало тревожит. Оттуда я, естественно, убрал некоторые страницы, а тем, что у тебя имеется сейчас, никого особо не удивишь. Единственное мое условие: если решишь это публиковать, то только после моей смерти. Проблемы с конторой меня не тревожат. Что они мне могут уже сделать? Просто хочется спокойно прожить свои последние дни. Судя по всему, как видишь, осталась самая малость — он невесело усмехнулся и выжидающе затих.

Я заерзал в кресле:

— А что случилось с Карташовым, Геннадий Дмитриевич? Простите, но это мне важно знать, да и интересно? …

Старик сидел, откинувшись в кресле. Не глядя на меня, он ответил:

— То же, что и с другими. Когда он окончательно ослаб, я зашел к нему, и он передал мне бумаги… Чудес на свете, Андрюша, не бывает. Карташов знал, что с ним будет… «Последняя фаза боя», она у всех «кукол» одна… Ты уж извини — устал я очень…

Через неделю Геннадий Дмитриевич скончался в Онкоцентре на Каширке от рака поджелудочной железы с множественными метастазами.

Хоронили его на Домодевском кладбище рядом с женой. Людей на похоронах было немного — четверо пожилых стариков да мы с Ольгой. С неба падал редкий снег, и морозный воздух пощипывал нос при каждом вдохе.

Вдруг я обратил внимание на одиозную группу: трое высоких мужчин в дорогих пальто шли, не спеша, по проходу между могилами в нашем направлении.

Посередине и чуть впереди шагал пожилой, но хорошо сохранившийся мужчина. Высокий лоб, серые, стального отлива, глаза, седые без залысин волосы. Человек этот выглядел бы красивым, если бы не глубокий шрам от правого уха к подбородку, обезображивающий правую половину лица. Мужчина шел пружинистой и одновременно расслабленной походкой, властно и безразлично разглядывая нашу немногочисленную группу. По бокам и чуть позади него двигались двое накачанных рослых парней, равнодушно смотревших по сторонам. И пока группа подходила к нам, я, вглядываясь в лицо этого человека, мучительно пытался понять, почему оно меня так заинтересовало. Я всматривался в это лицо, в этого человека — и пытался что-то вспомнить. Что-то очень знакомое.

Группа подошла к нам и встала несколько поодаль от остальных. Некоторые из скорбящих узнали вновь пришедшего и подобострастно поздоровались с ним. Тот сдержанно кивнул в ответ и застыл, глядя куда-то вперед. Двое молодых людей почтительно отошли от своего хозяина и теперь стояли рядом друг с другом, молча и разглядывая нас безразлично-пренебрежительным взглядом.

Я всматривался в этого человека и никак не мог отделаться от ощущения, что я где-то видел это лицо. Какие-то ассоциации мучительно роились у меня в голове, не складываясь в воспоминание. Я так упорно и, по-видимому, бестактно разглядывал его, что он стал бросать недоуменные взгляды в мою сторону, и я поспешно отвернулся.

Было ощущение забытого слова, которое вроде помнишь, которое вроде на языке, и ты уверен в том, что знаешь его и вот сейчас произнесешь — и не вспоминаешь! …

Что-то вертелось у меня в голове, но не оформлялось в конкретную мысль!

После окончания церемонии тройка так же безмолвно направилась к выходу. Я никак не находил себе места. Наконец, не выдержав, подошел к старику — одному из тех, которые подобострастно поздоровались с заинтересовавшим меня человеком. Тот, запахнув пальто, уже намеревался уходить. Я окликнул его:

— Простите, бога ради. Не подскажете мне, кто тот человек? — и я кивнул в сторону удаляющейся тройки. — Лицо очень знакомое, а вспомнить никак не могу. Вот и мучаюсь. Может, обознался. Узнаю, что ошибся — хоть успокоюсь… — я виновато улыбнулся.

Старик посмотрел на меня удивленно. Как-то по-птичьи наклонил голову, чуть подумал:

— Генерал-лейтенант ФСБ… Константин Сергеевич Лебедь, молодой человек. — С превосходством объявил он. Потом снисходительно, с высоты своих знаний, добавил, критически оглядев меня. — Вы, наверняка, обознались. Навряд ли вы могли с ним где-либо встретиться.

Я обомлел!

Мгновенно все встало на свои места!

Костя Лебедь — тот, кого заложил Карташов! …

Костя Лебедь — тот, кто подставил Карташова! …

Так он, значит, действительно проверял Карташова, как выразился Осилов, на «вшивость»!

Все учел Геннадий Дмитриевич, изымая из свертка лишние страницы. Не предусмотрел только то, что на его похороны придут одновременно Костя Лебедь и человек, которому он передал рукопись, из которой не изъял (случайно ли?) пару лишних слов с описанием внешности того человека.

А может, это была последняя игра старого чекиста, и ходы эти он предусмотрительно рассчитал заранее? …

Слепой случай, как часто бывает в жизни, все расставил по местам. Красивой истории о предательстве и раскаянии с искуплением не получилось. Получилась просто история о предательствах!

Старик, ответивший мне на вопрос, поправил старомодную каракулевую шапку на голове и продолжал смотреть на меня выжидающе и чопорно.

— Да, действительно. Обознался… — пробормотал я и отошел от старика. — Спасибо… Извините за беспокойство! — Старик покачал головой и степенно последовал за остальными.

Я ошарашено, как сомнамбула, двинулся вслед за выходящими людьми, лихорадочно размышляя и вставляя недостающие детали в открывшуюся картину. За мной поплелась недоумевающая Ольга.

Я автоматически следил взглядом за Константином Сергеевичем Лебедем, и тот, заметив это, раздраженно подошел к представительскому БМВ. Один из молодцев, мгновенно подметив изменение настроения у хозяина, услужливо распахнул перед ним дверь, и Костя Лебедь, бросив в последний раз на меня недовольно-настороженный взгляд, скрылся в уютном чреве лимузина. Машина, тяжело подминая под себя снег, медленно отъехала от тротуара и влилась в общий поток. Так Костя Лебедь, сам не подозревая об этом, через двадцать шесть лет сделал собой последний «стежок» на истории жизни капитана Степана Карташова.

Я стоял, как оглушенный, и смотрел вслед отъезжающему лимузину. Миллион вопросов роились в моей голове, но задать их было уже некому. Неужели старик сыграл со мной свою последнюю игру? … Неужели и у смертного одра Геннадий Дмитриевич лукавил, выдавая мне заведомо ложную информацию? …

Тогда зачем вообще выдавать ее мне? … Захотелось славы? Да на хрен ему слава посмертно! Не из того теста он был сделан, чтобы так мыслить. Тогда что же выходит? Вопросы! Вопросы! Они роились в голове и словно непослушные дети не давали сосредоточиться.

Мы с Ольгой уже подошли к машине и сели в нее. Я осторожно вырулил на дорогу и нажал на газ, пытаясь ездой отвлечься от досаждающих мыслей.

— Андрюша, а о чем ты в последний раз так долго говорил с Геннадием Дмитриевичем? Пришел весь бледный, долго сидел, курил, читал и перечитывал что-то?

Ольга, по-видимому, уже несколько раз повторяла свой вопрос, так как сейчас он сопровождался легким толчком в бок.

— А … Да так, малыш. Ни о чем особенном. Просто старику захотелось поболтать…

Дворники машины усиленно работали, счищая обильно сыплющийся с неба снег на ветровое стекло…

Прошел месяц после похорон Геннадия Дмитриевича, и я никак не мог решить, что делать с рукописью. То так, то эдак я расписывал сюжет. То думал сделать статью, то рассказ. Временами вспоминал встречу на кладбище, и меня пробирал страх. Я подумывал выбросить рукопись куда-нибудь и забыть о ней.

Наконец я решился. Поменял для интриги местами хронологию в рукописи, подправил кое-что, кое-где навел легкий литературный макияж. И изменил, от греха подальше, все имена и названия. И получился этот рассказ светлой (а может, темной?) памяти Геннадия Дмитриевича.

Андрей Хариг

Москва, 1999 год.

Часть II Крысиный Король

… этот метод был придуман в Средние века мореплавателями.

Крысы — источник множества бед на корабле. Это угроза заболевания чумой и потеря продуктов питания, и просто негативное психологическое воздействие.

Мореплаватели отлавливали десяток крыс и сажали их в закрытую решетками бочку. Не имея еды, крысы были вынуждены пожирать друг друга. Наконец в бочке оставалась только одна крыса, самая сильная и агрессивная, которая уже не могла питаться ничем другим, как только себе подобными. Это и был «крысиный король». «Крысиного короля» пускали в трюм, где он начинал методически уничтожать себе подобных. Причем уже не только для еды.

В нем вырабатывался инстинкт каннибала…

Лондон, 18.07.02

К вартира была обставлена удобно и со вкусом, что, в принципе, не являлось ничем особенным для респектабельного западного квартала Кенсингтона. Чувствовалось, что здесь живут люди с достатком, получившие хорошее образование. Пол гостиной, обставленной в постмодернистском стиле, с легким налетом hi-tech минимализма, устилал светло-бежевый ковер с коротким ворсом, и если бы не туфли на каучуковой подошве, он должен был бы, приятно согревать босые ноги. На стенах висели картины художников английской школы: два Констебля, один Морленд, один Гейнсборо и на редкость хороший Капли Филдинг — без сомнения подлинники. Большое витражное окно смотрело на сонную мощенную Кенсигтон-Хай-стрит, которую обрамляли с двух сторон типично лондонские вязы. Стоящий рядом с окном большой дубовый письменный стол, хоть и не вписывался в стиль комнаты, но и странным образом не портил общий вид.

Мужчина внимательно осмотрел стол, аккуратно убрал руку, свисающую со столешницы и мешающую открыть ящик стола, выдвинул его, достал оттуда все документы, потом скопировал жесткий диск компьютера на свой, переносной. После этого достал флакончик с жидкостью и аккуратно залил все платы процессора в компьютере. Едкая жидкость, пузырясь с шипением, начала растворять содержимое процессора. Мужчина поморщился от вони, которая распространилась по комнате. Капля жидкости попала на босую ногу человека, сидящего в кресле перед столом, и начала разъедать кожу, но тот не шелохнулся: ему было уже все равно…

Последний раз оглядев комнату, мужчина сложил документы с жестким диском в кейс, вышел из квартиры, бесшумно прикрыл за собой дверь и, выйдя во двор, не спеша, пересек его; потом прошел по мощеной улице в сторону кафе напротив, сел за свободный столик, заказал «кофе по-восточному» с ледяной водой, развернул «Индепендент» и начал читать. Через большое витражное стекло уютного кафе прекрасно просматривался вход в здание. Ночью он вывел из строя камеры наблюдения всего дома, и по всем расчетам, техническая служба, обслуживающая здание, должна была скоро прийти, чтобы исправить поломку. Он привык во всем быть убежденным на все сто, поэтому решил дождаться прихода специалистов по видеонаблюдению. Минут через тридцать подъехала служебная машина с опознавательными знаками технической службы. Водитель вышел, достал чемоданчик и неспешно направился к подъезду…

Теперь можно было уходить. Допив кофе и расплатившись с официантом, мужчина направился к выходу. Выйдя на улицу, прошел пешком один квартал, до Холланд-парка, сел в припаркованный серый «мини-купер» и аккуратно выехал на дорогу. На Кенсигтон-Хай-стрит машин заметно прибавилось, и движение замедлилось до катастрофических масштабов. Доехав до Кенсингтонского вокзала, он нанял камеру хранения, опустил туда кейс, набрал код, не спеша, вышел из здания и сел в автомобиль. Затем достал сотовый телефон и набрал единственный сохраненный в нем номер. После второго зуммера на том конце ответили. Мужчина произнес:

— Все готово, — и отключил телефон.

Потом достал «айпод», связался по Интернету с банком, проверил свой лицевой счет, удостоверившись, что на него только что осела шестизначная сумма, снова включил сотовый телефон и отправил по нему сообщение на тот же номер с названием вокзала, номером ячейки и кодом доступа. Затем, аккуратно разобрав телефон, выкинул его части в урну и сточную канаву.

Начал накрапывать мелкий редкий дождь, и движение на Ледбари стрит, куда свернул мужчина, совсем застопорилось. Через двадцать минут прозвучал зуммер на маленьком брелоке, валявшемся на сиденье рядом — значит, сейф открыли. Мужчина достал батарейку из брелока, выбросил его в окно и свернул в сторону Хамерсмита. Наступило время обеда, а на Кинг-стрит был небольшой польский ресторан с хорошей кухней…

«Сити А. М.» (вечерний экстренный выпуск) 18.07.02 «Сегодня утром был убит брат мэра Лондона Кроули Джейсон. Полиция не делает никаких комментариев по поводу этого сенсационного убийства! Подробности происшедшего редакции пришлось выяснять самой. По нашим источникам, Кроули Джейсон находился дома один и завтра должен был выехать в Йоркшир, в свою загородную резиденцию, где собирался провести месяц в кругу семьи. По неофициальным данным, за неделю до происшествия он обращался в агентство Пинкертона с целью установки дополнительных замков на двери своего дома на Кенсигтон-Хай-стрит и резиденции в Йоркшире. Единственное заявление с «Бейкер-стрит», которое пока что сделал шеф полиции Ральф Маккормик, гласит: «На расследование убийства брошены лучшие силы страны, и будет сделано все возможное, для того, чтобы виновные были выявлены!». Ну что ж, будем ждать дальнейшего развития событий…»

I 1

В 2000 году в Москве меня звали Андрей Хариг, и был я когда-то более-менее серьезным журналистом.

Как и все мы, в молодости я был уверен, что рожден на свет для создания чего-то нетленного и прекрасного. Но с возрастом и это заблуждение кануло в Лету. Даже попытался издать публицистический рассказ про одного ГРУшника. Но, собственно, как и все в моей жизни, это начинание тоже не получило своего логического завершения.

Про рассказ несколько подробнее, так как к нему я питаю особую слабость. Написал я его после того, как мой сосед по даче, бывший чекист Геннадий Дмитриевич, передал мне для прочтения рукопись, исписанную мелким, убористым почерком.

Я почитал. Потом обомлел… Потом долго думал, как отнестись к прочитанному и решил, что надо сначала поговорить с Геннадием Дмитриевичем. Оказалось, что все прочитанное мною не вымысел…

Записки были написаны ГРУшником-смертником, которого за измену Родине превратили в «куклу». В учебках секретных военных заведений довольно часто практиковали бои с приговоренными к смертной казни. А этот был «особо ценным» расходным материалом — мог еще и сам пнуть. Идеальный тренажер…

Словом, записки такого человека и попали ко мне благодаря Геннадию Дмитриевичу. Карташов, тот самый ГРУшник, писал о своей жизни. О том, как его обвинили в измене, как он попал в учебку в качестве «куклы» после того, как «привели в исполнение» его смертный приговор.

Чтиво было занимательное, а после беседы с Геннадием Дмитриевичем стало интригующим. Оказалось, что Геннадий Дмитриевич сам дал ему бумагу с ручкой и подстрекал к написанию этих мемуаров. Вот Карташов и писал. Написал обо всем: о том, как предал своего соратника и друга, насколько приемлемо это понятие к его профессии, как потом «сломался» и его «нейтрализовала» его же «контора». А поскольку мой сосед по даче, Геннадий Дмитриевич Осилов, работал начальником того учебного заведения, где Карташову определили судьба и Партия закончить жизнь «куклой», то мемуары эти, естественно, достались ему, а он, предварительно изъяв особо стремные места, зимним вечером 1998 года передал их мне. История была захватывающая, особенно с учетом того, что не фальшивка.

Через неделю после передачи мне рукописи, Геннадий Дмитриевич умер от рака поджелудочной железы. У меня же на руках остались записки капитана Карташова, где он достаточно подробно, даже несколько мазохистично рассказывал, как предал своего друга Костю Лебедя, а заодно описал и его внешность, и случай во Вьетнаме, благодарю которому тот получил безобразный шрам на лице.

К тому времени мой быт стал достаточно стабильным — жена, ребенок, непыльная работа журналиста и, учитывая деньги за две квартиры, сдаваемые мной внаем, приемлемый доход. И публиковать эту «бомбу» с сомнительной начинкой я совсем не собирался.

Все изменилось, когда мы с женой пошли на похороны Геннадия Дмитриевича. Там, среди немногочисленных «провожающих» Оси-лова я и увидел пожилого человека с охраной и с безобразным шрамом на лице. Когда я спросил о нем у одного из старичков, ответ того поверг меня в смятение. Это был генерал-лейтенант ФСБ Константин Сергеевич Лебедь. Картина складывалась совершенно иная. Оказалось, это большой вопрос — кто кого предал! … И еще больший вопрос: для чего дал мне рукопись Осилов!.. И главное: что мне со всем этим делать?!..

Соблазн был велик, и я не сдержался. Поменял имена, места, хронологию. Что-то довыдумывал для полноты картины и попытался издать рассказ, отправив его в издательский дом «Альт-Пресс».

Кроме всего прочего был еще и шкурный интерес. Поганый 1998 год — год дефолта! Когда гордые граждане страны, «победившей капитализм», вдруг поняли, что они никого не интересуют, и других перспектив, кроме как стать нищими, у них к своему ужасу, нет! Рубль, обесценившись в десять раз за сутки, стремительно и окончательно превратился в фантик, несмотря на оптимистические заявления премьера, смахивающего на растерянного очкарика из интерната для идиотов. Жильцы, снимавшие у меня квартиры, тоже обнищали, а выгнать их на улицу как-то не поднималась рука. Вот я и жил обещаниями, что «в следующем месяце обязательно оплатим за те два» и так далее, по нарастающей… Исходя из вышеизложенного, мне показалось, что можно будет заработать, продав свой рассказ. Да и на дворе, какая-никакая, а ДЕМОКРАТИЯ…

В принципе — это была глупость. Игра с огнем, которая мне была не нужна. Но иногда, даже таким, как я, хочется чего-то чуть большего, чем просто быт. Как все могло обернуться, даже страшно себе представить, но через десять дней из издательства на мой электронный адрес пришла стандартная отписка по поводу того, что «материал не заинтересовал». Что это не их профиль, и что в следующий раз другой материал примут с удовольствием, если тот будет соответствовать формату издательства. Меня это даже задело, так как профиль был их, особенно с учетом того, что это была перепрофилированная типография военторга. Ну так или иначе, я успокоился и забыл о рассказе, продолжая жить своей размеренной жизнью.

Только долго так жить не пришлось. Через два дня ко мне подошел в курилке наш главный редактор Митя и стыдливо позвал к себе в кабинет. В кабинете, пряча от меня глаза, он рассказал мне о том, какой я талантливый и перспективный журналист, а, заодно, что у газеты сейчас не лучшие времена, поэтому приходиться проводить сокращение штатов. Так меня и уволили…

Началась, пожалуй, самая гнусная полоса в моей жизни. Говорят, что пока не увидишь худшее — не оценишь плохое. Что-то похожее произошло и со мной. Я вдруг оценил, каким был счастливым человеком и каким оказался идиотом, не ценя все то, что имел, не в состоянии распознать настоящего счастья. Обычное банальное — «что имеем, не храним, потерявши — плачем» …

Хотя, все по порядку. Меня уволили, и я начал искать работу. А работу искать надо было, потому что дефолт обретал осязаемые черты разрухи, которые грозили чуть ли не голодными бунтами. Я ткнулся в один журнал, в другой — с нулевым результатом. Там тоже, вследствие тяжелой экономической ситуации не принимали на работу. Я все понял, снизил аренду за квартиру для своих жильцов чуть ли не в трое (что, собственно, и делала вся Москва) и объявил им, что пора платить. Они покорно заплатили аванс, и я, испытывая странную смесь гордости и омерзения к самому себе, забрал деньги. Скоро чувство омерзения забылось, когда я сумел оплатить квартирную плату и еду. Но как-то надо было жить дальше, и я продолжал безрезультатные поиски работы. В конце концов, я устроился работать в «желтой прессе» в качестве журналиста-фрилансера, пробавляясь заметками о всякой нечисти из российского шоу-бизнеса. Мне выделили один стол со стулом, а на нем древний компьютер, на котором только и можно было, что текст набирать. Но меня это устроило — я хоть мог уходить из дому. Тем более, что и дома обстановка накалилась. Я регулярно скандалил, пил и все больше походил на образ лузера московского розлива, от которого меня самого всегда передергивало.

Причем перерождение произошло настолько незаметно, что я начал понимать это лишь тогда, когда меня стал сторониться собственный ребенок. В один из дней я, злой и пьяный, зашел в прихожую и в очередной раз начал орать на Ольгу, потом закурив, подошел к Олежке, моему сыну. И тут я заметил дикий страх в детских глазах, как тот вжал голову в плечи в ожидании то ли удара, то ли крика. Мне вдруг стало страшно. Я понял, что постепенно переродился в животное, и от этого взбесился еще больше. От чего я взбесился — не понятно: то ли от самого себя, то ли от обстоятельств, на которые никак не получалось повлиять? Не знаю. Но злоба, подстегиваемая алкоголем и мандражом, душила меня, заставляя орать, бить посуду, проклинать свою семью, судьбу, бога! …

Очнулся я утром, в квартире, где провел самые счастливые дни своего детства. Обои на стенах, старая мебель — все напоминало о далеком и недостижимом детском счастье. Я, определенно, находился в квартире своей бабушки на Остоженке. Сначала показалось, что мне это снится, и когда открылась дверь, я непроизвольно улыбнулся, ожидая увидеть в дверном проеме родное лицо. Но это был не сон. И на меня смотрело лицо Ашота — армянина, которому я сдавал квартиру покойной бабушки. Ашот — молодой парень, приехавший из Еревана в надежде, что в Москве ему что-нибудь обломится. Я знал, что по специальности он инженер, окончил на «отлично» Ереванский политехнический институт. Но здесь свои инженеры дохнут с голоду, поэтому Ашот продавал что-то на рынке. При этом одновременно умудрялся оплачивать квартиру и отправлять деньги своей семье на родину.

— Андрей-джан, что же ты такой, в жопу пьяный приходишь ночью ко мне? — Ашот сочувственно поцокал языком. — Орал, бил кулаком в дверь. Хорошо, что хоть я дома оказался, а то опозорился бы совсем. Вставай, на кухне кофе стынет. Выпей, приди в себя. Ольга звонила, я ей сказал, что ты здесь.

Для меня все встало на свои места. Ночью, абсолютно невменяемый, я, по-привычке, пришел в бабушкину квартиру, которую сдавал Ашоту. А тот, видя степень моей невменяемости, впустил меня в дом.

Сидя на кухне с чашкой кофе в руках, я со стыдом просил у него прощения и понимал, что в его глазах, да и в своих собственных, падаю все ниже и ниже.

— Брат, это твой дом, вопросов нет, — говорил мне Ашот, — но я здесь живу, я за него плачу, а это значит, что я хочу жить здесь спокойно. Не обижайся и согласись — я прав…

Он был прав на все сто! А мне противны были и я сам, и этот разговор. Как я успел скатиться до статуса невменяемого «синяка» и не заметить этого? В зеркале напротив я увидел свое отражение — темные круги под впавшими, тусклыми глазами, щетина с желтоватой проседью на бледно-сером лице, патлы свисающих темно-русых волос. Господи, я сам себя презирал! Допив кофе, я встал.

— Спасибо тебе, Ашот! Спасибо и извини. Мне самому противно от этой ситуации.

— Да не за что, брат. Тебя жалко. Твою семью жалко! Так ты тихо-тихо себя в гроб загонишь. Тормозни… — большие черные глаза Ашота, соболезнующе сверкнули.

— Ну ладно, будь. Больше такого не повторится. Еще раз извини… — я крепко пожал протянутую руку и спустился в подъезд.

В подъезде я нащупал в кармане куртки мобильник. Достал его и просмотрел неотвеченные вызовы — все от Ольги. Тяжело вздохнул и набрал номер жены.

— Да, Андрей, я слушаю — голос уставший, безжизненный.

— Оль, я у Ашота был… — трудно подыскать слова, когда не знаешь что сказать.

— А сейчас ты куда? На работу?

— Нет, домой. Жди. — я отключил вызов, не дожидаясь ответа, и ссутулившись заспешил к метро.

Дом, где мы жили, находился у Белорусского вокзала. Место, хоть и престижное, но очень грязное. Много за день здесь накапливается всякого хлама — человеческого в том числе, особенно летом в жару. Иногда дыхнет в лицо с раскаленного асфальта, среди топота сотен человеческих ног, пролитым пивом, обильно сдобренным человеческой мочой, в лужах блевотины по углам, из которых что-то невозмутимо склевывают всеядные московские голуби. Все это можно неспешно лицезреть субботним утром, после безудержно-радостной вакханалии пятничного уик-энда.

Нечто подобное я и лицезрел, выходя из метро «Белорусская кольцевая». В нос ударило смесью запахов мочи и пива. Я повернул налево под эстакаду. С одной стороны ряды палаток, с другой темная стена перехода с потеками вероятной мочи разных расцветок и давности, да пара ментов, флегматично созерцающих окружающий мир.

Я торопливо прошел на лестницу и поднялся на эстакаду. Отсюда спустился мимо очередных магазинных рядов и начал, не спеша, переходить по-субботнему тихую улицу, отделяющую мой дом от островка из асфальта, где я стоял. Я уже был посреди улицы, когда сзади услышал визг автомобильных шин и одновременно почувствовал болезненный удар в спину, который отбросил меня на противоположную сторону — лицом в лужу то ли вчерашнего пива, то ли сегодняшней мочи. Я непонимающе начал приподниматься. Одновременно со мной торопливо поднимался с асфальта какой-то бомж, сбивший меня с проезжей части дороги на тротуар. Вскочив на ноги, он стремительно побежал в сторону улицы Правды. Периферическим зрением одновременно с бомжем я заметил проехавший на сумасшедшей скорости какой-то грязный «жигуль» неопределенного цвета, с заляпанными грязью номерами. До меня начало доходить, что я был чуть не сбит этой колымагой. Получается, что пьяный бомж споткнувшись об меня, спас мне жизнь. Только у меня могут случаться такие нелепости. Сволочь на «жигулях» умчалась по Ленинградке, даже не притормозив, а я начал медленно подниматься с асфальта, потирая ушибленный бок и размазывая кровь вместе с грязью по лицу. От меня несло мочой и пивом, и выглядел я, как типичный утренний бездомный завсегдатай московских подземных переходов. Слава богу, дом рядом.

Я встал и медленно — тело болело при каждом движении — повернул за угол в свой двор, чем-то напоминающий питерские колодцы, только побольше. Набрал код на двери подъезда — замок согласно щелкнул. Но когда я попытался открыть дверь, она не поддалась. Изнутри что-то подпирало ее. Я толкнул посильней, заглянул в образовавшийся зазор и увидел часть ноги, обутой в сандалию.

— Твою мать… — в сердцах ругнулся я.

Надавил на дверь посильнее, чтоб протиснуться в образовавшийся проем. В ответ послышалось нечленораздельное мычание:

— Бл…Еб, ты… чоо-о…

Я протиснулся, игнорируя этот содержательный стон и злясь еще больше. Переступив через лежащее тело, я посмотрел на одутловатое кирпично-сизое лицо, которое с трудом можно было назвать человеческим. Мой сосед сверху, Толик. Когда-то в нашем здании были коммуналки, потом их расселили, и этажом выше осталась последняя коммунальная квартира, в которой и проживал сосед. Регулярно его находили пьяным то в саду, то в подъезде, то в лифте. Как он выживал после всего этого, я не знаю, наверное, у алкашей есть свой могущественный ангел-хранитель, но в этот день, когда я увидел его, к всегдашним моим чувствам злости и омерзения, прибавилось чувство испуга. Испуга от того, что в этом человеческом ошметке я вдруг увидел свое отражение! Таким, каким могу стать. Меня аж передернуло, и я торопливо зашел в лифт под монотонное нечленораздельное мычание.

Дверь нашей квартиры была приоткрыта — видимо, Ольга услышала писк домофона и отперла ее, чтобы я не звонил и не беспокоил ребенка. Я вошел домой, тихо закрыв за собой дверь. Длинный коридор квартиры сталинской планировки упирался в нашу закрытую комнату. Посередине коридора, по левую сторону, располагался зал, а сразу справа от входной двери была кухня. Там, за столом, и сидела Ольга с заваренным на двоих дымящимся в турке кофе. Круги под ее глазами говорили о бессонной ночи.

Она смотрела на меня в упор, как бы пытаясь понять, что за новый человек прячется под знакомой ей внешностью.

— … Привет… — только и смог сказать я, застыв в кухонном проеме. Потом, помедлив, оглянувшись, тупо спросил. — Кофе, это мне? …

Она молча кивнула, одновременно здороваясь, соглашаясь с утверждением, что кофе мой, и приглашая присесть.

Я неловко вошел на кухню, словно гость, потом вспомнил, как я выгляжу, чем, должно быть, пропитана моя куртка, и как я воняю. Дернулся и снова выпрямился, так и не присев.

— Это меня бомж столкнул в грязь … — и вдруг с ужасом подумал, что выгляжу я в глазах жены ничуть не лучше того бомжа, с размазанными по лицу кроваво-грязными потеками, смердящий и, наверное, уже не так сильно любимый. — На меня прямо у дома чуть машина не наехала, и если бы не этот бомж… наверно, он спас мне жизнь… — я прекрасно понимал, как все это нелепо звучит…

Ольга, не отвечая, внимательно смотрела на меня. Я безвольно пожал плечами, взял со стола чашку и пригубил обжигающе-горький кофе. Потом достал из пачки сигарету, прикурил, затянулся и с шумом выдохнул мутную струю дыма.

— Зачем ты так с нами, Андрюша? — почти прошептала Ольга, и слеза медленно скатилась по ее щеке. — Что же с тобой происходит? …

Я медлил с ответом. Потом поднял голову, посмотрел на нее — в глазах боль, еле сдерживается, чтобы не заплакать.

— Не знаю. Что-то мне плохо, Оль. Погано как-то от всего. И от себя в первую очередь…

И вдруг мне открылась одна истина. Я не знаю, что со мной происходит, но я больше не должен мучить любимых мною людей! Я не хочу, чтобы мой ребенок боялся меня, а потом тихо ненавидел!

— Оль, послушай меня. Все это говно должно прекратиться. Мы поживем отдельно. Я съеду куда-нибудь… Это единственный вариант…, — слезы скатывались по ее щекам, — Я разберусь с собой… и, если ты еще не будешь против, мы снова будем жить вместе — ты, я и наш мальчик…

Я выпалил это, понимая, что второй раз повторить то же самое будет не в моих силах.

Ответом мне был только тяжелый вздох. Если б я знал через что нам придется пройти, чтобы вновь воссоединиться, как бы я поступил — не знаю! Знаю одно, что у Господа очень странное чувство юмора. Вот это я знаю точно!

В сорокалитровом аквариуме шумно булькали поднимающиеся на поверхность пузыри воздуха. Между пузырями, вырывающимися из головы гуттаперчевого водолаза, выстаивающего свою бессмысленную вахту среди бело-красно-зеленых камней, лениво плавал непропорционально большой для этого аквариума жирный сом.

В третьем часу ночи в ординаторской реанимационного отделения № 18 Боткинской больницы города Москвы, было двое неспящих. Первый — это большой потревоженный ярким светом сом, плывущий вдоль передней стенки аквариума, то в одну, то в другую сторону; второй — реаниматолог Алексей Христофорович, пишущий историю болезни очередного поступившего из хирургии пациента и бросающего иногда, в перерывах между письмом, отсутствующий взгляд на водоплавающего собрата по несчастью.

Господи, неужели о такой работе можно было мечтать?! Он внутренне усмехнулся. А ведь когда-то было! Работа врача — все его друзья только и говорят о том, какая у него хорошая и нужная профессия. Он уже перестал переубеждать их. Он уже устал объяснять, что в этой профессии самое чистое — это белый халат, а все остальное — физиологические выделения, причем не всегда из типичных мест и в типичном сочетании. «И на хрен мне это было нужно?!»

Такие мысли посещали его почти всегда в ночные часы дежурств, когда больные, как назло, сыпались, как из рога изобилия, и нужно было дотянуть до девяти утра. А потом — хоть трава не расти…

— Скажите, доктор, а это насколько тяжело?

Озабоченное лицо мужчины слегка за сорок и слегка подшофэ. Одет не бедно, но и не богато. Слегка заикается — то ли от нервов, то ли от количества выпитого алкоголя. Хорошо, если от выпитого.

— Вы правильно сделали, вызвав «скорую». Чем раньше мы начнем лечение, тем лучше, — объяснения с родственниками и близкими пациентов ему давались тяжелее всего (особенно в три часа ночи), и он с тоской взглянул на дверь приемного отделения, откуда вошел. — Скажите, пожалуйста, а чем вы закусывали?

Вопрос явно ошарашил человека, и он с пьяным подозрением взглянул на врача — «издевается что ли?».

Алексей Христофорович усмехнулся.

— Вы не подумайте, я не из зависти спрашиваю. Просто мне это важно знать, чтобы понять, чем отравился ваш друг. Скорее всего, это какая-нибудь закуска, которую вы съели. У вашего друга ботулизм. Это серьезно и очень опасно. Вспомните, пожалуйста, чем закусывали. Какие-нибудь консервы, например…

— Ну… — мужчина потряс головой, пытаясь привести в порядок мысли. — Бабка моя в прошлом году из деревни послала огурцов маринованных. Паша увидел — открой, да открой… Любит он их очень, а я — нет… не люблю… Я и открыл. Вот под водку он их и ел, еще и нахваливал… Черт, думаете от этой хрени? …

— А вы то же ели?

— Я же говорю, не любитель я консервов. Я предпочитаю закусывать мясом. Послушайте, доктор, это что получается я друга отравил?!..

Алексей Христофорович вздохнул, пожал плечами.

— Понимаете, дело в том, что ваш друг, скорее всего, отравился ботулотоксином. Не знаю, говорит ли это вам о чем-то, но это один из самых ядовитых токсинов в мире… он приводит к параличу, блокируя передачу нервных импульсов, вызывая тем самым… ну то, что вы сами видели… Я достаточно понятно объясняю?

Мужчина горестно кивнул.

— Да, доктор, продолжайте. Я протрезвел…

— Это хорошо, потому что я должен вас спросить. Кто-нибудь из этой банки еще ел?

— Вроде нет. Только Паша. Давно не виделись. Черт! Вот и решили отметить встречу. Жена накрыла стол и пошла спать. Пашка увидел банку огурцов в шкафу. Давай, открывай домашние! Ну я и открыл на свою и его голову…

— Простите, что прерываю. Прямо сейчас позвоните домой. Скажите, чтобы никто не пробовал из банки и ни в коем случае не выбрасывал ее. Пусть ваша жена закроет банку крышкой и передаст вам, а вы принесете ее сюда.

Мужчина схватился за сотовый и дрожащими пальцами стал набирать номер.

— Рита, ты огурцы пробовала? Слава Богу — не ешь! Просто закрой банку крышкой и отложи в сторону, подальше… Нет, не выбрасывай… Раньше надо было выбрасывать! … Да отравился Паша! Ладно, я с врачом разговариваю. Потом расскажу тебе… пока…

Облегченно вздохнув и отключив телефон, мужчина повернулся к врачу.

— Это что получается, доктор, я друга отравил? … Говно получается, прошу прощения, полное! …

Мужчина горестно уронил голову на руки.

— А что дальше, доктор? Какие шансы? …

Врач-реаниматолог Алексей Христофорович за годы работы в этом предгробном мире навидался всякого, в том числе и таких реакций. Но ему стало по-человечески жалко этого мужчину, который сейчас жестоко мучается от осознания того, что отравил, пусть и поневоле, но отравил, своего друга.

— Простите, как вас зовут?

— Борис. Меня зовут Борис, доктор, — тяжко вздохнул мужчина.

— Я расскажу вам вкратце, что это такое, и перспективы, чтобы вы были в курсе происходящего. Ботулотоксин — это продукт жизнедеятельности бактерии ботулинум, которая начинает расти и размножаться в безвоздушном пространстве консервной банки, плохо простерилизованной в домашних условиях. А попадает эта бактерия в банку вместе с овощами, на которых остались микроскопические частички земли. Как только банку с овощами закатывают на зиму, бактерии начинают размножаться. Вот продукт их жизнедеятельности и является ботулотоксином — одним из самых ядовитых отравляющих веществ, существующих на Земле. Чем дольше остается закрытой банка, тем больше накапливается в ней этого токсина.

Ваш друг поел огурцов, и еще хорошо, что на стадии нарушения глотания и осиплости голоса вы вызвали скорую и привезли его сюда. Мы сейчас начали дезинтоксикационную терапию. Алкоголь, который вы выпили вместе с ним, может несколько уменьшить действие токсина, но гарантировать ничего на данном этапе нельзя. Все зависит от формы ботулизма и от того, насколько стремительно будет нарастать симптоматика. Если мы сможем остановить процесс, то все пойдет вспять, а если нет, то паралич будет нарастать до остановки дыхания. Тогда нам придется перейти на искусственную вентиляцию легких…

Словом, Борис, пока ваш друг дышит сам, и мы стараемся остановить процесс. Если в течении одного-двух дней получится стабилизировать его состояние, то процесс пойдет на убыль. Это будет означать, что вашему другу очень, повторяю, очень повезло. Если нет — то полный паралич, и следующий этап лечение будет более тяжелым и длительным.

Насчет того, чтобы винить себя. Не надо — вы же не специально… Так что, Борис, не надо себя винить… Расценивайте это, как судьбу — еще повезло, что никто кроме друга не попробовал… Просто впредь не надо есть домашние консервы, как бы это соблазнительно не выглядело — мой вам совет. И если уж совсем невтерпеж, то хотя бы прокипятите в кастрюле. Повторяю, прокипятить, а не подогреть, содержимое домашних консервов в течении 30–40 минут, а потом уже употреблять в пищу.

А сейчас, если у вас нет вопросов, я вернусь к работе. Идите домой и завтра принесите банку с огурцами, чтобы отдать их на анализ и посмотреть какой тип ботулизма у вашего друга.

Мужчина неуверенно встал.

— Ну… я пойду… Спасибо вам, доктор. До встречи.

— Всего доброго. Не забудьте принести с собой завтра консервы.

— Не забуду, доктор.

— Ну как у вас дела, Павел?

В ситуации, в которой оказался Павел, вопрос звучал более чем по-идиотски, но с чего-то надо было начать общение. Тем более, надо было дождаться ответа, чтобы послушать голос пациента.

Алексей Христофорович терпеливо наблюдал, как мужчина, безвольно лежащий на кровати, собирался силами, чтобы ответить.

— Доктор… что со мной… — голос сиплый (афония при ботулизме обычное дело, паралич голосовых связок).

— Вы отравились, Павел, бабкиными огурцами. У вас ботулизм. В глазах двоится?

— … Вроде, да… Точно, двоится… — пациент с неимоверным усилием сглотнул слюну.

— Это симптомы отравления. У вас затруднение при глотании. Если будет нарастать — дайте знать. Это очень важно.

Врач повернулся к медсестре, сидевшей на посту. Указал в сторону больного, от которого вились провода от датчиков к мониторам:

— Маша, следи за сатурацией, будет снижаться — готовься к интубации, — потом повернулся к больному и уже наигранно бодрым тоном заметил, — а вы, Павел, постарайтесь расслабиться. Если что-нибудь будет нужно — Маша рядом.

Да… мужик залетел конкретно. Надо же — выпить с другом, закусить и попасть в реанимацию — диалектика…, — усмехнувшись, подумал Алексей Христофорович, устало направляясь в ординаторскую оформлять историю болезни пациента.

Конечно, повезет, если этим все и обойдется. Но что-то непохоже. Очень уж стремительно нарастает симптоматика. Как бы интубировать не пришлось.

Он с тоской взглянул на часы. Семь утра — еще два часа париться! Представил ларингоскоп — стальную рукоять, с хищно изогнутым стальным клювом и микролампочкой на конце, и как он просовывает в голосовую щель пластиковую трубку… — нет, вяло запротестовал внутренний голос, прекратив этот поток до жути близких перспектив, и начал сочинять историю болезни…

Набивший оскомину фирменный звонок «нокии» прервал усталое созерцание потока пешеходов через грязное лобовое стекло «хундая» на тротуарном переходе. Бросив взгляд на определитель телефона и одновременно выжав сцепление на моргнувший зеленый свет светофора, он включил «блютус — гарнитуру» и нацепил ее на ухо.

— Ты смотри, кто о нас вспомнил! — театрально бодрым тоном начал он. — Голос не изменился. Наверное, и сам все так же прекрасен и свеж, в отличии от нас — обычных смертных… Что?! Не слышу… — он поднял окно в машине, чтоб оградить себя от вечного шума Беговой. — Привет, Андрюха! Сколько лет — сколько зим. Даже номер сотового не изменил — хвалю за постоянство!

В салон автомобиля настойчиво пытался пробиться вечный гул московских улиц.

— Да нет, я с дежурства. Еду домой… А что, встретиться надо срочно? … Давай вечерком — посидим, поговорим. Надеюсь, ничего серьезного? … У меня все по-прежнему: дежурство — дом — дежурство… Слава богу, ума хватило не жениться. Не в обиду тебе будет сказано … Ха … Ладно встретимся — поговорим…

Андрюшка Хариг. Сколько лет не виделись? Он попытался вспомнить сколько — не смог. Значит не виделись очень много лет. Интересно, что с ним стряслось?

Плотный неспешный поток машин плавно вывел его с Беговой на улицу 1905 года. Движение стало оживленнее, и он, устремившись мимо Ваганьковского кладбища, опять привычно воткнулся в пробку рядом со станцией метро.

— Господи, хоть бы на этой гребанной набережной не было пробок! — громко простонал он.

Поскорей бы доехать до Комсомольского проспекта, дойти до квартиры, завалиться на кровать и уснуть. Интересно, а что понадобилось Ха-ригу «ведь просто так же не позвонит», вдруг невпопад подумал он. «А, ладно, встретимся — узнаю…»

Бампер передней машины дрогнул, и машина медленно двинулась вперед. Он не успел отреагировать, как джип справа резко вогнал себя носом в образовавшийся зазор, даже не потрудившись включить правую мигалку.

— Вот сука… — вяло процедил сквозь зубы Алексей Христофорович и убрал руку с переключателя скоростей…

В кафе «Шоколадница» у метро Профсоюзная вечером оказалось до странности пусто, и через витражные стекла был виден как всегда плотный поток автомобилей, пытавшихся прорваться в центр города сквозь вечные пробки. На фоне этого неспешного потока, деловито и нервно снующие пешеходы казались на удивление быстрыми и стремительными.

«Да,… сдал Андрюха. Сдал… Осунулся, постарел. Возраст — это тебе не шутка. Хотя, на себя бы со стороны посмотреть…» — думал Алексей Христофорович, наблюдая за своим школьным другом. Закурил «Winston Silver», пригубил только принесенный кофе, затянулся сигаретой и через выпущенную струю дыма стал лениво наблюдать за аппетитной официанткой, лавирующей между столами, выбирая кратчайший путь к бару. Кстати, сделать это было не особенно и легко, поскольку хозяева кафе решили максимально плотно забить помещение столами в целях увеличения рентабельности с единицы дорогой московской площади. «Бизнес — ничего личного» — усмехнулся про себя Алексей Христофорович.

— Словом, Леха, вот такая херовая ситуация. И если ты мне не поможешь, то я не знаю куда еще обратиться.

Заполошный голос Андрея вернул его к действительности, и он опять посмотрел в глаза другу, где плескались то ли паника, то ли ужас, то ли, действительно, безумие, а может, и все вместе.

— Так, Андрюха, погоди… Давай я скажу, правильно ли я тебя понял, потом продолжим.

Хариг умудрился одновременно отхлебнуть кофе, кивнуть и судорожно затянуться сигаретой.

— Значит так. Ты оказался таким мудаком, что просрал свою распрекрасную жизнь и сейчас живешь один, без жены и ребенка, поскольку считаешь себя без пяти минут алкашом, что, кстати, глупо, поскольку от предложенного пива не отказался бы, а ты отказался — дифференциальная диагностика, понимаешь ли…

— Леха, не гони. Давай по существу! …

— А я по существу, то есть по пунктам. Не перебивай, а то собьюсь. Пункт второй: ты считаешь себя параноиком, поскольку после того, как ты написал этот свой рассказ, судя по тому, что ты мне поведал, очень даже интересный, у тебя все пошло не так. Я прав, Андрюха? — Хариг кивнул, взглянув на него с какой-то собачьей тоской во взгляде. — На тебя пытались наехать «жигулем», и тебя случайно спас бомж; тебе кажется, что твой стол на работе кто-то регулярно обыскивает, и дома в твое отсутствие устраивают шмон, и это после того, как загадочным образом исчезли все копии твоего рассказа. Ну и параллельно — тебя выперли с непыльной работы.

Алексей Христофорович прервал себя, затянувшись сигаретой и отхлебнув горький кофе.

— Я все правильно излагаю?

— Да правильно, Леха, правильно. Только, кажется, с издевкой.

— Извини, забыл еще одно: тебе кажется, что за тобой постоянно следят. И поскольку это все нелепо, то ты хочешь, чтобы я подыскал тебе толкового психиатра.

Хариг молча кивнул.

— Слушай, а может еще заодно и от сглаза кого-нибудь подобрать, а…? Ладно шучу, шучу…

— А может, перестанешь шутить и наконец серьезно ответишь на мой вопрос? — Хариг начал кипятиться, теряя терпение. — Найдешь ты мне психиатра или нет? Ты понимаешь, что я боюсь паранойи! Боюсь, что я дошел до точки! Ты хоть понимаешь, что если уж я решился позвонить тебе, рассказать всю свою подноготную и попросить у тебя помощи, то я в крайнем отчаянии?! А ты тут стебешься и упражняешься в остроумии. Так сможешь ты мне подыскать толкового психиатра или нет?

Алексей Христофорович вдруг осознал, что перед ним сидит человек до крайности напуганный самим собой. Резко посерьезнев, он заглянул в глаза приятелю.

— Андрюша, успокойся. Я все понял. Навскидку сказать не берусь. Поспрашиваю, найду специалиста и дам знать. Позвоню на днях… Успокойся ты. Извини, заигрался я что — то…

Единственное, что спасало меня от безумства в эти дни, была моя работа. Тупая, нудная, но в этом однообразии и было спасение. Редактор задавал тему, а я просто копался в интернете, и из скопища собранных фактов и описаний ваял какую-то статью с крикливым заголовком, или передавал собранный материал дальше по пищевой цепи. И уже мои сметливые коллеги сами создавали что-то для чтения в метро.

Спешить мне было некуда, и я задерживался на работе допоздна. Квартира, где я жил, принадлежала моему бывшему сокурснику по МГУ. Его уже года четыре не было в стране, так как он работал собкором ОРТ в Париже, хорошо зарабатывал и возвращаться на Родину не собирался.

Ключи от однокомнатной квартиры на Тверской у «Макдоналдса» он передал мне, чтобы я за ней присматривал. Как ни странно, но сдавать он ее не хотел, поскольку в средствах не нуждался и не желал видеть следы чужого присутствия там, где прошло его детство.

Вот я и переселился сюда после того, как мы с Ольгой решили пожить порознь. Старая обшарпанная мебель, выцветшие обои, порядком износившийся паркет с проплешинами истертого лака, не соответствовали престижности места, где находилась квартира. Даже дверь была обычной деревянной, с небрежно врезанным глазком за пятьдесят восемь советских копеек, и выделялась, как белая ворона, среди соседних дверей — солидных, железно-бронированных, обитых чем-то дорогим, с глазками камер слежения поверху.

Входя в эту квартиру, я ощущал потрясающее умиротворение, вселенское спокойствие, которое я не испытывал уже очень давно. Это было спокойствие моего детства — уверенность, что все будет хорошо. Детства, где жили папа с мамой, бабушка с дедушкой. Детства, где жизнь — это вечность, а доброта и невинность неисчерпаемы и обычны, как воздух, и где папа защитит от всего, потому что он самый сильный человек в мире, а мама утешит и приласкает, потому что она — сама нежность. Где ты непобедим — потому что еще не познал поражений.

Приходя с работы в эту квартирку, я доставал с навесных деревянных полок, стоящих друг на друге на полу, какой-нибудь потрепанный томик Майн Рида или Жюль Верна. Ложился на скрипучую кровать и под шепот миллиарда шин автомобилей, снующих по Тверской, визга клаксонов и крики невменяемой от алкоголя шпаны у «Макдоналдса», уходил в мир бесконечных прерий или океанических загадок моего детства, впоследствии так беспощадно развенчанных бытом взрослого человека.

Только в такие мгновения я отвлекался от того ужаса, который охватывал меня все больше и больше с каждым прожитым днем. Говорят, что человек привыкает ко всему. И это так. Но как привыкнуть к осознанию того, что ты постепенно сходишь с ума? К тому, что твой мир постепенно осаждают бестелесные призраки, досаждающие тебя маленькими пакостями? Как привыкнуть к тому, что сама жизнь, подстегиваемая фантомами больного воображения, ополчилась против тебя?

Я осознавал, что моя деградация — результат постоянной алкогольной «нирваны», которой я обеспечивал себя на протяжении последних лет. И я бросил пить. С трудом! С огромным трудом я заставил себя не смотреть в сторону «спиртоносных» напитков. И многое прояснилось, но ощущение паранойи осталось. Осталось ощущение чужих глаз, следящих за мной на улице, пачки сигарет, лежащей не на том месте…

Очевидно, алкоголь нанес непоправимый вред определенной части моего мозга, и осознание этого приводило меня в ужас. Я понимал, что с нарастанием паранойи скоро перестану контролировать себя. И, убегая от реальности, запоем читал книги моего детства, заперев хлипкую дверь квартиры на замок и тонкую совдеповскую цепочку, осознавая при этом насколько смешны и нелепы мои действия. Редкие звонки Оли возвращали меня в реальность, но я уклонялся от разговоров с ней, не желая добавлять в наши, и без того не безоблачные отношения еще и проблемы моего нарастающего безумия.

Я уже два дня, как ждал звонка от Леши. Моего друга. Одноклассника. Моей единственной, хоть и призрачной надежды на помощь.

Леша — хороший парень, добрый и циничный одновременно. Это, наверное, профессия накладывает свой отпечаток. Своего рода профессиональная деформация психики, как никак, а реаниматолог. Вроде обещал психиатра.

В кафе он был серьезно озабочен моим состоянием. Во всяком случае, даже несмотря на свои постоянные пофигизм и юмор, в конце разговора я увидел, как он встревожился — и правильно! Я на грани, и эта грань становится все тоньше. Я цепляюсь за эти старые книги, за эту обстановку, как улитка, которая в ужасе пытается забраться в безмятежную раковину своего прошлого. И это становится делать все сложнее и сложнее. Так что, торопись Леша! Торопись! Звони, брат…

— За последние три месяца девять самоубийств по Москве. Как думаешь — тема? …

Капли пота скатывались на лоб Артема Александровича, прорываясь дальше, на херувимско-розовую переносицу. Даже кондиционер не в состоянии был справиться с этой жарой, и поэтому мой шеф-редактор, так смахивающий на большого упитанного херувима своей курчавой шевелюрой и молочно-розовой кожей, потел, как свинья. Мне было абсолютно безразлично, о чем писать, поэтому я обреченно кивнул.

Вдохновленный моим молчаливым согласием, херувим продолжал, смачно затянувшись сигаретой:

— Смотри. Описываешь морг, подробнее останавливаешься на одном суициднике. Потом выкладываешь сравнительную статистику по годам, естественно, в связке с политикой и социальными проблемами. Ну не мне тебя учить… ВДОХ, ВЫДОХ. СТРУЯ ГРЯЗНО — СЕРОГО ДЫМА… Сам понимаешь, нужен крепкий репортаж. Свяжись с моргом, договаривайся и вперед, Андрюша. Нас ждут великие дела! …

Без этой своей идиотской присказки он не мог обойтись, и это означало — разговор окончен.

Я тяжело встал и, кивнув, вышел из кабинета в тошнотворную вонь редакционного коридора…

Судя по стенгазете и фотографиям на стене второго административного этажа городского морга, веселее и жизнерадостнее людей, чем работающие здесь, я не встречал никогда. На стенах мрачного коридора, под мерцающим белым светом люминесцентных ламп, висели веселые фотографии собак, кошек, одного хорька, двух гусей, трех морских свинок, двух попугаев странной породы в обнимку со своими улыбающимися хозяевами, судя по всему, здешними работниками.

В сочетании с жуткой головной болью, которую я пытался зажевать очередной таблеткой «тайленола», и местом, где я находился, все это отдавало каким-то сюрреализмом.

— Как раз есть очень интересный случай. Все при нем: и странгуляция четко выраженная есть, и молодой, и врач по специальности…

Жизнерадостный голос патанатома с трудом пробивался сквозь плотную пелену головной боли, и мне стоило огромных усилий притворяться заинтересованным и оживленно кивать головой.

Мы шли по коридору первого этажа патологоанатомического отделения, вымощенного мраморной крошкой, и каждый наш шаг громким гулким эхом отдавался в коридоре, а еще громче в моей голове.

Эскулап посмертных дел продолжал свою экскурсию, а я, зажав включенный диктофон в руке, продолжал кивать, как китайский болванчик.

— Собственно, это и есть то, что в народе именуют «моргом». А вас интересует процесс вскрытия тоже, или просто посмотреть на суицид-ника — и все?

— Вскрытие тоже, конечно, — я выдавил это из себя, понимая, что хорошего репортажа без живописного описания вскрытия не получится.

Патанатом явно оживился и продолжал свое выступление, направляясь к секционному столу.

— К сожалению, это наш коллега, — по этому случаю эскулап состроил положенное случаю удрученное выражение лица и придал скорбную интонацию голосу. Вышло не очень убедительно, но мне было плевать. — Такой молодой. Еще жить да жить, а все туда же. Жизнь тяжелая пошла, да еще с такой работой, как у него, с ума спрыгнешь…

Мы уже подошли к секционному столу, и патанатом театральным жестом иллюзиониста сдернул простыню, накрывшую недавно доставленное тело.

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ ВДРУГ СТАЛА НЕСТЕРПИМОЙ! ОЩУЩЕНИЕ, ЧТО ИЗНУТРИ ПО ГОЛОВЕ НАЧАЛ БИТЬ НАБАТ! Я ВЕСЬ ПОКРЫЛСЯ ИСПАРИНОЙ, И ПЕРЕД ГЛАЗАМИ ПОПЛЫЛИ КРУГИ! СТАЛО НАСТОЛЬКО СТРАШНО, ЧТО Я АЖ ЗАЖМУРИЛСЯ! ОТКРЫЛ ГЛАЗА — ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! ЭТО ОШИБКА! ОЧЕРЕДНЫЕ ВЫКРУТАСЫ МОЕЙ УЩЕРБНОЙ ПСИХИКИ! СЕЙЧАС ВСЕ ПРОЙДЕТ! НЕТ, НЕ ПРОШЛО…

— Не надо так реагировать. Дышите, глубоко дышите. Все там будем, — смиренно и притворно тяжело вздохнув, эскулап подошел ко мне, чтобы поддержать, если что. — Понимаю, многие так реагируют на трупы в первый раз…

Я помотал головой, не в силах что-то произнести. Я просто смотрел и всматривался в эти синюшные, набрякшие, но такие знакомые черты Лешиного лица, с багровой полосой спереди по шее. Мне не верилось. Не может быть! …

— Когда это произошло? — через силу просипел я.

— Что произошло, простите? — патанатом явно не врубался в ситуацию, а я был не в силах что-то прояснить.

— Доставили когда? … Это Леша — мой друг… — невпопад выдавил я из себя.

— Ой! Сочувствую…

Врач начал что-то понимать, но уже не знал, как себя вести.

— Вчера и доставили. Удушение, суицид. Такой молодой, а сам на себя руки наложил… — запричитал он как-то по-бабьи.

Мне становилось все хуже и хуже. Голова не просто болела, было ощущение, что она наполняется болью и увеличивается в размерах. Глаза слезились то ли от боли, то ли от отчаянья…

Я повернулся и, пошатываясь, вышел в яркий, живой и от этого не менее мучительный мир…

Как такое могло случиться, чтобы Леха — жизнерадостный, полный здорового скептицизма, покончил жизнь самоубийством?! Неужели его подтачивала скрытая депрессия, которую я не смог распознать при нашей последней встрече? Да я, собственно, и не приглядывался к нему — у самого проблем выше крыши. Вот почему он не отвечал на звонки. Надо было ехать к нему…

Я сидел в квартире и от отчаяния не находил себе места. То ли жалость к Лехе, то ли жалость к самому себе (я уже и не пытался разобраться) медленно убивали мой и так уже покореженный мозг.

Вспомнился наш с Лехой разговор, где-то трехгодичной давности. Разговор тогда зашел про «секс, наркотики, рок-н-ролл» и логично перетек к идее «умереть молодым». И тут Леха вспомнил про своего деда, которого очень любил, часто вспоминал и цитировал по поводу и без.

Мы порядком «набрались» и Леха внезапно посерьезнев, сказал:

— А знаешь, любимая поговорка моего деда была — «старость не радость, но гордость». Хотя вторую часть поговорки последние несколько лет своей жизни он уже опускал и не цитировал. Так вот, Андрюха, для меня так и осталось загадкой — а в чем гордость старости? Я, как врач, заявляю: старение безобразно! Все наши недостатки, как физические, так и душевные, со временем выпирают все больше и больше, и к старости принимают гротескные безобразные формы. Так в чем гордость-то? В том, что становишься долбанутым старпером с недержанием мочи? Не понятно! Так что, может лозунг «умереть молодым» имеет гораздо более глубинный смысл? Странно, но чем дольше живу, тем бессмысленнее становятся перспективы моего дальнейшего существования. Так что давай пить, Андрюха! За секс, наркотики, рок-н-ролл!

Я вспомнил этот разговор, который происходил у него на квартире, там же, где тремя годами позже он повесился, решив, по-видимому, не стареть. Господи, что за хрень? А может, он прав!?…

Крюк от люстры на потолке достаточно крепкий и запросто выдержит. Веревка бельевая то же крепкая, а если сложить вдвое, то уж наверняка не оборвется. Единственный минус — это высокие потолки сталинской архитектуры, но стремянка решила и этот вопрос.

Кажется, все. Все по любому! И в плане подготовки, и в плане жизни. Так и надо заканчивать эту тупую, бессмысленную жизнь! Так правильнее и справедливее по отношению и к себе, и к семье. Меньше проблем. Леха был прав.

Лучше сейчас самому, чем оставить Оле и сыну еще и геморрой в виде сумасшедшего и неконтролируемого мужа и отца! Так хоть останусь в их памяти почти нормальным человеком — опустившимся, но хоть в сознании.

Ну, все! Допью водку, выкурю последнюю сигарету и на стремянку — ввысь! К петле! Спасибо Леше — подсказал! И почему мне самому это не приходило в голову? Самый правильный выход! Самое справедливое решение!

И что самое чудесное — мне не страшно! Решение всех проблем — вот это что! Петлю на шею, толчок от стремянки… все…

В глазах постепенно прояснялось, и предметы вокруг стали приобретать более четкие очертания, а вместе с четкостью усиливалась боль в горле и надсадный кашель. Он не понимал, где находится. Не понимал, что с ним происходит.

Лежа на спине, он всматривался в грязную белизну потолка, с которого на крюке свисал, покачиваясь, обрывок веревки.

— Бл…, даже здесь не повезло, — подумал он и отметил про себя, что для свежеудушенного голова работает на удивление ясно.

И что теперь делать? Пойти в магазин купить веревку качества «премиум», чтоб не подвела, и опять повеситься? Может, на этот раз повезет?

Он поднес ладони к лицу. Руки мелко дрожали. Попытался шевельнуться — ноги с трудом подчинились и ощущались, как ватные. Он опять рухнул на пол и продолжал лежать, бессмысленно пялясь в потолок.

— Простите, что прерываю ваше созерцательное состояние, но у нас очень мало времени, — тихий старческий голос, раздавшийся внезапно из дальнего угла комнаты, заставил его вздрогнуть и повернуть голову.

В неверном сером свете уходящего дня он увидел незнакомого старика, сидящего в кресле. В нелепом серо-выцветшем пиджаке, в потертых черных в полоску помятых брюках и с седой щетиной на щеках он выглядел очень обыденно, как миллионы московских пенсионеров, вечно балансирующих меж двумя ипостасями — нищих и бомжей. Только внимательный и цепкий взгляд карих глаз никак не вязался с остальным образом. Да и русский язык, на котором изъяснялся старик, был какой-то слишком правильный, с едва уловимым акцентом.

Хариг тяжело привстал, опершись на локти. Страха не было, да и удивления почему-то тоже. Хмель выветрился, и появилась непонятно откуда взявшаяся, беспричинная легкость.

— Вы кто? На ангела явно не тянете.

— На данный момент, какой ни есть, а ваш ангел-хранитель. Это я успел перерезать веревку.

— Зачем? Я вас вроде об этом не просил.

Слабость в ногах начала постепенно проходить, и он присел на полу напротив старика, с любопытством разглядывая бесстрастные тонко очерченные, сухие черты. Седая редеющая шевелюра, прямой нос, узкие губы. Лицо, которое увидев в толпе, потом и не вспомнишь. Старик слабо шевельнулся в кресле.

— Все, что вам надо знать, я расскажу позже. Сейчас же во избежание недоразумений, я попрошу вас просто довериться мне и выполнять все мои указания. Вы нужны мне настолько, насколько я нужен вам. А сейчас ваша жизнь под угрозой. Вы не осознаете этого, так как не видите всей картины целиком.

Хариг усмехнулся:

— Во-первых, я за эту жизнь, как вы успели заметить, не особенно и цепляюсь. Во-вторых, кто вы и зачем здесь? В-третьих…

— Времени нет препираться, — старик грубо прервал Харига. — Я же сказал, потом объясню. Сейчас сюда могут зайти люди, чтобы проверить насколько вы труп. И если они увидят вас живым, да и меня в придачу, повешение покажется вам детской забавой. Так что помолчите и просто выполняйте мои инструкции. Все остальное — потом.

Тон голоса старика был настолько серьезным и приказным, что Хариг повиновался. Страха не было. Было любопытство, замешанное на беспричинной эйфории.

— Ладно, так что мне делать?

— Оденьте петлю на шею и ложитесь на спину. Поверните голову ко мне, чтобы вошедший не увидел ваших глаз, и не двигайтесь, что бы ни произошло, пока я вам не разрешу.

Кресло, на котором сидел старик, находилось сбоку от двери, и Хариг сделал все, что от него требовалось. Через несколько минут послышался тихий щелчок замка входной двери, и Хариг замер. Впервые, с момента воскрешения, чувство страха закралось к нему в душу. Он смотрел на неподвижно сидящего в кресле старика и ждал, что же будет дальше. Скрип отворяемой за спиной двери провозгласил, что в комнату входят. Открывшаяся дверь скрыла старика от вошедшего, а тот застыл, как изваяние. Казалось, что он даже не дышит.

Легкие шаги приближались, и Хариг во все глаза смотрел на старика. Вдруг рука того резко дернулась, послышались два чмокающих звука, а секундой позже позади он услышал грохот падения. Тяжелое тело свалилось на Харига, и что-то горячее все быстрее закапало и потекло по щеке.

Старик неожиданно легко для своего возраста вскочил на ноги и подошел к журналисту.

Чье-то тело скатилось на пол, и на меня уставились остекленевшие глаза молодого парня с аккуратной дыркой во лбу.

Я ошарашенно скосил глаза на лужицу чужой, уже застывшей крови под своей щекой и в ужасе резко попытался приподняться.

— Не вставать! Лежите, как лежали, если хотите жить! — ледяной голос старика пригвоздил меня к полу. В его руке угрожающе блеснул ствол пистолета с навинченным глушителем.

— Слушайте меня внимательно и выполняйте все, что я скажу. Медленно отползайте вдоль стены к входной двери.

Старик стал тоже пробираться к двери, обходя окна.

— Кто вы? — сдавленным шёпотом, прохрипел я. — …Вы убили парня! …

— Потом все объясню. Если хотите, чтобы у вас и вашей семьи был шанс выжить, делайте так, как я скажу.

Я ничего не понимал, и единственное, что мне оставалось — это делать так, как мне приказывал этот безумный старик. Под его внимательным взглядом я стал медленно отползать к двери, размазывая чужую кровь со своей щеки по старому паркету.

— Быстрее! У нас очень мало времени! — поторопил меня старик. — Где ключ от входной двери?

— В прихожей, — прохрипел я, почти доползая до двери.

— Медленно вставайте и проходите в прихожую. Держитесь подальше от окон. Сотрите кровь со щеки, берите ключи, и выходим.

Я на автомате, не сводя глаз от руки с оружием в кармане плаща старика, вышел за ним на лестничную клетку.

— Закройте дверь на ключ и следуйте за мной. Быстрее! …

Я послушно запер дверь, зачарованно вглядываясь в старческие черты. Все происходило ужасающе стремительно, но кроме страха, постепенно нарастающего во мне, была еще и доля какого-то отстраненного любопытства. Кроме того, мою послушность стимулировала еще и наглядная демонстрация владения стариком огнестрельным оружием и то, как без всякого замешательства и сомнений он им пользуется.

— Теперь вдоль стены подъезда спускаемся вниз. Избегайте проемов подъездных окон. За мной…

Старик мягко, бесшумно и одновременно по-будничному, стал спускаться вниз. Я следовал за ним. Если бы кто-то поднимался наверх, то на него не обратили бы никакого внимания «кто-то спускается, просто вежливо прижался к стене, чтобы уступить дорогу…»

У подъездной двери старик остановился, быстро достал из кармана мятую кепку с длинным козырьком (по-видимому прихватил из прихожей) и протянул мне:

— Наденьте и надвиньте козырек поглубже на глаза. Снимите куртку и оденьте ее наизнанку. Я сейчас выйду и буду ждать вас снаружи. Досчитайте до десяти и выходите после меня, не торопясь, но и не мешкая. Не оглядывайтесь, держите голову прямо и чуть опущенной. Выйдя из подъезда, поверните направо и идите, не останавливаясь, вдоль Макдоналдса, там много людей. Идите прямо, не спеша, пока не услышите мой голос. Услышите голос, не реагируйте — просто выполняйте инструкции. При ходьбе не спешите, не привлекайте к себе внимание.

Все было сказано быстрой, но четко акцентуированной и не оставляющей никаких двояких толкований скороговоркой. Произнеся все это, старик исчез в дверях, а я в уме стал отсчитывать до десяти…

Где-то на задворках сознания красной лампой пульсировала гремучая смесь паники, ужаса и, что удивительно, любопытства вперемешку с азартом. Было такое ощущение, как будто я раздвоился, и одна личность была в ужасе от всего происходящего, а вторая — с холодным любопытством следила за разворачивающимися событиями.

… ДЕСЯТЬ.

Я открыл обшарпанную дверь подъезда, вышел наружу, повернул направо и сдерживаясь, чтобы не сорваться на бег, пошел вдоль Макдоналдса. Людей как всегда было много, и я практически сразу затерялся в толпе.

Молодые, старые, бомжи и студенты, омываемые мощными волнами запахов жаренной картошки и бургеров, при каждом открытии и закрытии дверей кафе, создавали тот бесшабашно-безумный сюрреалистичный колорит, который характеризовал Москву после дефолта 1998 года.

Вдоль стен Макдоналдса сидели и лежали, облокотившись о брусчатку пьяные бомжи, а между ними стояли группами то ли студенты, то ли просто бездельники, переговариваясь друг с другом, оживленно жестикулируя руками с зажатыми между пальцами сигаретами. Их обтекал послушный поток людей (вниз-вверх), туристов, работяг или просто зевак с бутылками пива в руках. Рядом, в вечных московских пробках Садового кольца, пыхтели, урчали, блюя недопереваренным дымом из выхлопных труб, машины, медленно ползущие вниз.

Как ни странно, с другой стороны Тверского бульвара, движение в противотоке было оживленнее, и машины резво ехали мимо чинно расположившегося на другой стороне гастронома «Армения» и безумно дорогого, по-купечески декорированного, под аристократические запросы московских нуворишей, ресторана «Кафе Пушкинъ». Даже пешеходы на этой стороне улицы ходили степенно, и не видно было ни одного бомжа.

Я поглубже натянул кепку на голову и стал спускаться по Большой Бронной, приноравливаясь к скорости людского потока. В голове пульсировали вопросы (…а не слишком ли быстро я иду?!.. а если старик не окликнет, что мне делать дальше?!..), и я продолжал свой вынужденный променад, чутко прислушиваясь к голосам за спиной, пытаясь вычленить знакомый из потока разноголосья. Паника начала нарастать, когда я прошел мимо кафе «Чебуречная СССР» и дошел до перекрестка. Старика все не было. Он приказал идти прямо, пока не окликнет…

Я дождался зеленного света светофора и с огромным усилием воли, заставив себя не оглядываться нервно назад, пересек Сытинский переулок и продолжил свое путешествие вниз по Большой Бронной. Народу стало значительно меньше, и я замедлил шаги, чтобы не бросаться в глаза.

Дойдя до узкой улочки, которая сворачивала направо в задворки здания, я почувствовал огромное желание свернуть туда и стремглав броситься бежать, спрятавшись между домами. Но старик сказал «прямо, не сворачивая», и я продолжал идти прямо, хотя нарастающая паника и чувство безысходной обреченности все больше овладевали мной.

«…а если он не придет?! Что тогда делать?! Идти в милицию?!.. И что мне там говорить? … Как объяснить, что я сбежал?!.. Кто поверит про какого-то безумного старика?!..»

— Направо по переходу. За мной. Держите дистанцию. Не торопитесь! — отчетливый громкий голос раздался у меня прямо над ухом, прервав горестные мысли, когда я уже дошел до следующего перекрестка, и фигура в знакомом мятом плаще, обогнав меня на переходе, старческой походкой засеменила по Богословскому переулку в сторону уединенно стоящей церкви Иоанна Богослова.

Церквушка представляла из себя неопрятное ветхое строение и как-то умудрялась существовать, сожительствуя с театром имени Пушкина. В ней даже находились его театральные мастерские.

В тот момент из обшарпанных и неопрятных дверей церквушки одновременно вышли какой-то церковный служка в черной, сомнительной чистоты, ризе и одетый в дорогой клубный пиджак, гламурный щеголь, который бесцеремонно оттолкнув попа, сел в свой «BMW», припаркованный прямо в саду церкви. В красноречивом взгляде служки, брошенном на своего богемного сожителя, сквозили далекие от церковного смирения чувство ненависти напополам с завистью… Мятый плащ не без доли изящества прошел между ними и продолжил семенить по Богословскому переулку в сторону Тверского бульвара.

Я, сохраняя дистанцию, облегченно выдохнул и последовал за ним вдоль церковного забора. Вдруг маячивший впереди плащ исчез, и я в панике непроизвольно ускорил шаги, чтобы снова найти его.

Дойдя до того места, где пропал старик, я обнаружил, что в заборе отсутствуют два прута. К нему прижимался разросшийся неухоженный кустарник, делая щель невидимой. Там, по-видимому, и скрылся мой загадочный спутник. Я, не мешкая, пролез в дыру, обдирая лицо о сучья, которые царапали куртку и затрудняли мой и без того неуклюжий ход.

Как только я оказался за забором в кустарнике, меня резко схватили за рукав куртки и потянули в сторону. Я попытался встряхнуть руку с себя, но хватка была мертвая, и передо мной оказался старик. Кроме холодного и непреклонного спокойствия его глаза не выражали ничего. Я еще раз попытался стряхнуть его руку. На этот раз она разжалась, и мы со стариком оказались стоящими лицом друг к другу. Коротко подстриженный, седой и редеющий ежик волос, резко очерченные тонкие черты худощавого лица, внимательный взгляд серых глаз…

— Кто вы?! Я больше ничего не буду делать, пока не объясните мне, что происходит! — мой голос прерывался из-за волнения, но я надеялся, что звучал убедительно.

Старик внимательно посмотрел мне в глаза.

— Я понимаю и расскажу все, что вас интересует, но позже. Сейчас надо действовать, если хотите обезопасить свою семью. Все очень серьезно. Вопрос жизни и смерти …

Старик на мгновенье замолк, внимательно посмотрел на меня и тихим, но отчетливым шепотом произнес слова, которые вогнали меня в ступор.

— Я — Степан Карташов, или как вы там меня назвали. Тот самый, о котором вы писали…

На мгновение я застыл, отказываясь воспринимать сказанное. Сознание сопротивлялось его смыслу, как нереальному. Мы застыли, всматриваясь друг в друга — я и «мой литературный герой». Мелкие лепестки кустов, отбрасывающие подрагивающие тени на наши лица, замерший между ветвями горячий воздух, провонявший отбросами, показались какой-то декорацией и неестественной бутафорией. Как будто наслоились два слайда друг на друга (центр Москвы стал размываться и на мгновенье превратился в джунгли Северного Вьетнама… подрагивающие листочки, полутени… потом снова кусты рядом с церковью Иоанна Богослова…)

— Невозможно… — прошептал я, всматриваясь в тонкие черты старческого лица, изборожденного морщинами.

Старик резко встряхнул меня.

— Возьмите себя в руки, если хотите спасти свою семью. Сейчас нет времени! Потом расскажу вам обо всем! Где в данный момент ваши жена и ребенок? Они в опасности.

Я механически взглянул на часы.

— Жена вот-вот выйдет с работы и пойдет забирать сына из детского сада.

— Работа далеко? Успеете перехватить жену?

— В принципе успею. Это на Ленинском проспекте. Она там врачом в Первой Градской работает. Это близко от метро Октябрьская.

— Тогда быстро едем туда. За вами был хвост. Я его нейтрализовал. И пока его не обнаружили на лавке Тверского бульвара, у нас есть минут 20–30 форы. Ни в коем случае нельзя, чтобы ваши жена и ребенок зашли домой. Если не успеем, считайте, что вы их потеряли.

Последние слова старик произнес уже по дороге к метро, и я механически следовал за ним, с ужасом осознавая услышанное.

Я стоял на Ленинском проспекте снаружи от ворот Первой Градской больницы, судорожно высматривая Ольгу и молясь, чтобы мы не опоздали, и Ольга еще была на работе.

Старика рядом не было — он контролировал «периметр», как он выразился. Все происходило настолько стремительно, что я не успевал с анализом событий, но был уверен в одном: нам грозит смертельная опасность.

По дороге Карташев рассказал вкратце, что происходит, и мне стало понятно, что когда Осилов дал мне рукопись, он смел, как взрывом, мое будущее и будущее моей семьи, мое спокойствие, семейное счастье и, возможно, жизнь моих близких.

Степан (я с усилием заставлял себя думать о нем, как о реальном человеке) рассказал мне, что я подписал себе приговор в тот момент, как отправил рассказ в первую же редакцию. Потом я усиливал этот эффект, пересылая рукопись в другие издательства.

Скорее всего, с того времени за мной и начали следить. А незначительные мелочи: сдвинутая пачка сигарет, чуть приоткрытый ящик закрытого до этого стола — были результатами лихорадочных поисков оригинала рукописи у меня на работе и дома. И только благодаря тому, что она еще не найдена, я жив. Знали бы они, что в очередном приступе алкогольной ярости я сам ее выбросил в мусоропровод! …

Моя стремительная деградация была им выгодна. И, не найдя рукопись, «Лебедь и компания» решили просто убрать меня по-тихому.

Степан рассказал мне, что бомжом, который спас мне жизнь, выбив из-под колес жигулей, был он. Он тоже следил за мной, и ему было на руку, что я, как приманка, вывожу его на «цель». А целью его был генерал Лебедь.

— Вот тогда все и изменилось, когда они решили тебя убрать, — мы как-то незаметно перешли на «ты», и мне было не до формальностей. Я зачарованно слушал старика.

— Убрав тебя, они бы снова успокоились и сгруппировались, заодно подчистив и твою семью… — от равнодушной деловитости, с которой это было сказано, меня передернуло… — И все, тогда к Лебедю не подобраться.

Я никак не мог принять, что это происходит наяву.

— Сейчас они не понимают, что происходит. Те, кто следили за тобой, мертвы, и они будут ломать голову над тем, как ты это сделал, не имея специальной подготовки. Они не знают про меня и перестали узнавать тебя. Я — твой туз в рукаве, и, если мы уведем твою семью, ты выпадешь полностью из их системы, — он коротко взглянул на меня. — Твой единственный вариант выжить — делать то, что я тебе буду говорить, и тогда, возможно, у тебя появится шанс спасти себя и свою семью. Я обещаю, что постараюсь вывезти вас из страны. А если у меня получится то, что я задумал, интерес к вам автоматически угаснет. При таком бардаке в стране чекистам уже будет не до вас. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я механически кивнул, еще до конца не переварив всю информацию, которую старик выдал, даже не заботясь о том, чтобы как-то смягчить формулировки.

… и теперь я стоял на Ленинском проспекте у забора Первой Градской больницы и высматривал Ольгу, лихорадочно пытаясь придумать, какими словами убедить ее забрать Олежку из детского сада и, не заходя домой, зачем-то раствориться, исчезнуть со мной в двадцатимиллионном городе, безвозвратно разрушив всю свою прошлую жизнь, доверившись на слово мужу-алкоголику и неизвестно откуда взявшемуся, старику.

Я был в отчаянии. Если я расскажу все, как есть, то реальность окажется настолько фантастичной, что Ольга сочтет все сказанное мной за горячечный бред, который развился у меня и у моего престарелого собутыльника. Но надо быть предельно убедительным, и я выстраивал в голове какие-то фразы, потом мысленно вычеркивал их и строил новые… Старика я не видел. Он исчез, но я был уверен, что он контролирует ситуацию, высматривая возможную слежку.

Одни потоки людей вырывались из недр метро и разбегались в разные стороны, другие устремлялись к загаженному входу, лавируя в узком пространстве между киосками с водой, пивом и сигаретами в не менее грязном подземном переходе.

Чтобы оставаться на месте, я прижался к забору больницы и тут увидел Ольгу, идущую к выходу на Ленинский. Сердце мое учащенно забилось, и я покрылся холодной испариной. Наступил момент, когда от того, что я скажу, и того, как жена это воспримет, зависят наши жизни. Ноги стали ватными, и я стоял и смотрел, как она подходит к решетчатому забору.

Старик проинструктировал меня, чтоб я ни в коем случае не подходил к Ольге на территории больницы, дождался, когда она выйдет на улицу и смешается с людским потоком, затем убедился в том, что рядом нет знакомых, и только тогда подошел к ней и заговорил так, чтобы она не вздрогнула, не повернулась и не остановилась, а продолжала идти своим обычным шагом.

Задача для «неофита» разведки сложная, но выполнимая, тем более, что мой новоприобретенный куратор подробно проинструктировал меня, как это сделать…

— … вот это все, как есть. Ольга, я не пьян, я уже очень давно не пил! Это не бред, не белая горячка! Поверь мне! — я умоляюще смотрел ей в глаза, вглядывался в усталые черты родного лица.

Мы стояли между каким-то аппаратом для выдачи мороженного и стеной метро, где бомжи обычно справляют нужду. Весь пол был усеян окурками и пустыми пачками от сигарет, несло мочой, но плотные безликие людские потоки надежно скрывали нас от посторонних глаз. Как советовал старик, я затащил ее сюда и выложил все начистоту, выговорился и перевел дух…

— Времени нет! Надо делать все быстро! Прошу, доверься мне, хотя бы ради ребенка!

Она устало и встревоженно молча всматривалась мне в лицо, словно ища на нем признаки безумия.

ПУСТЬ СМОТРИТ! ПУСТЬ СМОТРИТ И НЕ НАЙДЕТ, ГОСПОДИ, ПРОШУ ТЕБЯ! Я НЕ СУМАСШЕДШИЙ!

И последнюю мою «карту» — старика я приберег напоследок. Я ждал, когда Ольга потребует предъявить его и, как учил Степан, только тогда, когда она сама попросит.

— Это же безумие… не может быть. Ты хочешь, чтобы мы оставили все… — Она больше разговаривала сама с собой, чем обращалась ко мне. Потом тряхнула головой, в упор взглянула на меня и уже твердо произнесла:

— Где этот … Степан?

СВЕРШИЛОСЬ! … НАКОНЕЦ- ТО! …

— Иди за мной! Держи дистанцию и не старайся меня догнать!

Я, как учил старик, не дал ей время на ответ и, развернувшись, влился в человеческий поток…

За «Зеленой сценой» Парка Горького в это время дня было безлюдно. Гул огромного города с трудом пробивался сквозь кроны деревьев, и старик был более чем убедителен. Ольга внимательно слушала его рассказ и время от времени бросала косые взгляды в мою сторону.

Лаконичные фразы, отстраненный и одновременно подробный рассказ без эмоциональных всплесков.

— Я понимаю, что все это звучит дико. Вы можете верить или не верить мне. Это вполне понятно. Но факты говорят за себя и вполне конкретно. И чтобы не быть голословным я прихватил вот это…

Старик достал из кармана плаща маленький фотоаппарат с дисплеем на всю заднюю часть, нажал кнопку и протянул Ольге. Она отшатнулась, как бы боясь прикоснуться к старику и заразиться от него безумием.

Степан уже более мягким голосом, кивнув на протянутый дисплей, спросил:

— Вы узнаете эту квартиру?

Ольга, взглянув на дисплей, через силу кивнула.

— Я сделал эту фотографию сегодня, несколько часов назад. Взгляните на дату. — Он нажал на кнопку… — А теперь посмотрите на этот снимок. Здесь лежит ваш муж, а рядом труп человека, которого послали его добить, если суицид не окажется успешным. Мне пришлось устранить его. А это более увеличенное фото, чтобы у вас не оставалось сомнений. Можете взглянуть на время и дату съемки. Эти люди не шутят.

Такой я Ольгу не видел никогда: белое, как мел, лицо, расширенные от ужаса глаза с темными кругами. Она впилась в фотографию и не отводила от нее окаменевшего взгляда, спрятав руки за спину, как бы не желая иметь ничего общего с запечатленным на снимке.

Когда старик успел сделать эти снимки — ума не приложу, но они оказали свое действие в качестве решающего аргумента. Справившись с оцепенением, Ольга коротко взглянула на Степана и придушенно прошептала:

— Улица Ивана Бабушкина… детский сад… ребенок там…

На меня она даже не взглянула. Старик развернулся и двинулся к выходу из парка, не произнеся ни слова в ответ.

Мы с Карташевым стояли через дорогу от детского садика и ждали, когда Ольга выйдет с Олежкой за забор.

Со стороны могло показаться, что два совершенно незнакомых человека высматривают трамвай на перекрестке Бабушкина и Кржижановского. По инструкции старика мы не общались друг с другом, и каждый из нас незаметно осматривал свой периметр. С торца здания, держа за руку Олежку, появилась Ольга и двинулась к выходу из детского сада.

Старик не спеша направился в сторону Нахимовского проспекта, даже не взглянув ни в мою, ни в Ольгину сторону. Я, выждав секунд десять, пошел в том же направлении.

Краем глаза я заметил, как Ольга с ребенком подошли к решетчатой двери забора и стали отпирать ее. При этом Ольга держала ребенка так, чтобы тот вдруг не заметил меня и не отреагировал.

Старик уже перешел проспект, взмахом руки тормознул какого-то бомбилу на старых жигулях, и собрался завести старый, как демократическая Москва, торг насчет цены проезда.

Я зашел во двор между зданиями, ожидая, когда Ольга заведет туда ребенка. Там мы и должны были встретиться. И только там, по заданию старика, Олежка должен был увидеть меня. На Нахимовский проспект мы обязаны были выйти втроем, спокойно без восторженных возгласов ребенка, чтобы не привлекать внимание никого, в том числе и шабашника.

Мы стояли на Нахимовском проспекте и ждали, когда водитель, по указанию Карташева, развернется, не доезжая до шумного перекрестка с Профсоюзной, и подкатит к нам.

Олежка радостно стоял между мной и Ольгой, крепко держась за наши руки. Он смотрел то на меня, то на маму и улыбался. Я улыбался в ответ, хотя на душе было так погано, что гаже не бывает…

Если бы старик проехал мимо, не останавливаясь, это означало бы, что за нами есть «хвост», и мы должны продолжить свое движение в сторону Профсоюзной, пересечь ее по подземному переходу и идти вдоль Нахимовского, пока Степан не окликнет нас.

… Грязно-зеленый жигуль подкатил к обочине, и мы влезли на заднее сидение, поздоровавшись с водилой-таджиком, который навряд ли знал больше десятка слов на русском. Я не поднимал головы, стараясь, чтобы меня не было видно в окна машины.

На Липецкой улице мы высадились. Всю дорогу Олежка задавал какие-то вопросы то мне, то Ольге, и нам приходилось отвечать ему нарочито беспечными голосами. Выходило невпопад. Сын вертел головой и иногда бросал косые заинтересованные взгляды на старика, который молчал всю дорогу.

Мы подошли к многоэтажному дому № 7 по ул. Липецкая. Старик открыл дверь подъезда, набрал нужный код, и мы вошли.

Квартира представляла собой обычный убогий стандарт для проживающих в спальных районах Москвы: грязные, в разводах, обои, пара потертых кресел и по одному раскладывающемуся дивану в каждой комнате, тесная кухня, с облепленным мухами умывальником, в туалетной комнате унитаз в желтых залысинах фарфора.

Из нас троих доволен был только Олежка, который бегал из комнаты в комнату, обследуя каждый угол грязной квартиры.

Старик кивнул нам с Ольгой, приглашая пройти на кухню для разговора.

— … Не буду скрывать — мне нужна твоя помощь, Андрей. И взамен я готов обезопасить твою семью и тебя, насколько это в моих силах.

Мы стояли на кухне, ребенок бегал по комнатам, исследуя квартиру и рассматривая какие-то рисунки на обоях.

Ровный, уверенный голос старика внушал доверие и в то же время пугал своими выверенными интонациями. Мы с Ольгой слушали внимательно, облокотясь о выщербленный край видавшего виды кухонного стола.

— Я обладаю определенными ресурсами, как финансовыми, так и административными. Не буду углубляться в это, но в вкратце опишу, что сейчас сделаю.

Карташев достал из кармана плаща все тот же фотоаппарат.

— Мне нужно сфотографировать вас всех для документов. Потом я отправлю их своему человеку, который сфабрикует вам паспорта и соответствующую легенду. С этими документами вы сможете пересечь границу и быть в безопасности. Естественно, в деньгах вы нуждаться не будете. Сначала уедете вы, Ольга, с ребенком. А потом, когда Андрей закончит свои дела со мной, приедет и он.

Я нетерпеливо дернулся, пытаясь вклиниться в монолог, но старик жестом остановил меня.

— Дай закончить, Андрей. Потом я отвечу на твои вопросы. Не буду скрывать, что предстоит опасная работа. Думаю, вы и сами это поняли. У меня есть определенный план, но без твоей помощи, — он коротко взглянул на меня, — мне не обойтись. Мой мотив прост: должок Лебедю. Но я не камикадзе и подставляться не собираюсь. Без твоей помощи, Андрей, моя задача усложнится во много раз, но и у вас без меня шансов выйти целыми из этой ситуации немного. Им проще похоронить вас где-нибудь и забыть об инциденте, чем разбираться с вами, тем более, что, как ты убедился, терпение они уже потеряли и готовы на тривиальное убийство. Что стало бы с твоей семьей после этого — можешь представить сам. Теперь я должен сфотографировать вас и послать по электронной почте фотографии своему человеку. Он сделает для вас документы, чтобы вы смогли пересечь границу. Теперь я слушаю тебя, Андрей! — произнес старик, видя мое нетерпение.

— Как я понял, ты собираешься использовать меня в качестве приманки, — Степан смотрел мне прямо в глаза, не реагируя на сказанное. — Я согласен, в обмен на безопасность моей семьи. Но пока они не будут в безопасности за границей, я не стану ничего делать.

Старик то ли согласно, то ли безучастно пожал плечами.

— Хорошо, Андрей, справедливо. На все это уйдет, в лучшем случае, неделя. Послать фотографии, изготовить документы, потом с пилотами отправить сюда обратно… Вы не должны выходить из квартиры ни в коем случае. Эта квартира «чистая», сюда никто не придет. Еду и все необходимое я вам доставлю. Мне необходимо провести дополнительную подготовительную работу, а к вам я буду наведываться довольно часто. На звонки в дверь и домофон не отвечайте. Услышите два коротких стука и после царапанье в дверь — это я.

Старик продемонстрировал условный стук, подойдя к двери.

Я снова вклинился:

— И еще я хочу услышать историю, как ты сбежал от ГРУ. Пока не услышу, не смогу быть уверенным, что имею дело со Степаном Карташевым. Может, это очередная подстава ГРУшников или еще кого-нибудь из вашей кодлы, и вы решили просто использовать меня, манипулируя этим рассказом. Время есть, и ты будешь нас часто навещать, так что я хочу услышать правдивую историю. Мне тоже необходимо доверять тебе или по крайней мере знать, что мы в одной лодке.

Первый раз за сегодняшний день на секунду мне показалось, что броня невозмутимости старика оказалась пробита. Он внимательно посмотрел на меня и мгновенье спустя по прежнему ровным голосом спросил:

— Ты действительно хочешь это знать?

Я кивнул как можно решительней.

— Хорошо, я расскажу тебе, — нехотя произнес он. — А теперь, прежде, чем я вас сфотографирую, вам, всем троим, надо перекрасить волосы. С этого момента ты, Андрей, перестаешь бриться.

Он достал пакет из-под стола, развернул его и выложил на стол какие-то флаконы и тюбики…

Двумя часами позже в Зефтенберге, в семидесяти километрах от Дрездена, директор Дома Пионеров Томас Шварц, бывший агент Штази, получил с десяток фотографий на свою электронную почту. Письмо со снимками мужчины, женщины и ребенка было озаглавлено «unsere Familie-aus». Фотографии на диване втроем, по отдельности, у окна … Общее у этих фотографий было то, что все они были выполнены в одном и том же интерьере.

Шварц выбрал три одиночные фотографии паспортного стиля (одну мужчины, одну женщины и одну ребенка) и аккуратно скопировал их в отдельную файловую папку. Остальные удалил вместе с письмом.

На улицу Am Pionerhaus в центре Зефтенберга опускались сумерки. Трехэтажное здание бывшего «Дома Пионеров» гэдээровской постройки, которым заведовал Томас Шварц, переименованного теперь в KULTURUND FREIZEITZENTRUM «PEGASUS» продолжало жить своей тайной жизнью. Двери на вход были закрыты. Последний ребенок, с портфелем наперевес, сел на свой велосипед и укатил домой.

В подвальном помещении бывший спец по подделке документов из Штази засел за свое дело. Надо было изготовить документы на семью из трех человек, причем с полной и достоверной легендой. Приставка «-aus» означала, что необходимо, чтобы все документы имели печати о том, что семья выехала из страны и въехала, в данном случае, в Российскую Федерацию. Естественно, качество должно быть близко к идеальному. У него была такая возможность, благодаря вовремя вывезенной аппаратуре из конторы Штази в Дрездене, находящейся когда-то по адресу Баутцнерштрассе 112-а.

С восьми вечера наступала почти идеальная тишина — редкие прохожие и отсутствие проезжающих машин создавали практически идеальные условия для работы. И бывший агент Штази сосредоточился на деле, которое приносило ему основной доход.

Вся Германия уже готовилась ко сну, чтобы отдохнуть перед грядущим рабочим днем, а Том Шварц только начинал свои рабочие будни в подвальном помещении «Pionerhaus».

… Когда на следующий день старик пришел к нам, я молча завел его в комнату, закрыл дверь, сел и приготовился слушать…

II 6

В 1963 году мир французской разведки был повергнут в шок, когда оказалось, что заместитель начальника отдела прессы и информации Североатлантического альянса (НАТО), близкий друг студенческой поры Жоржа Помпиду, Жорж Пак, оказался агентом КГБ и на протяжении 20 лет сотрудничества с советской разведкой передал ей большое количество ценнейших материалов, в том числе и план обороны Североатлантического блока для Западной Европы, оборонную концепцию и военные планы стран Запада в отношении СССР, разведывательные бюллетени НАТО, содержащие информацию западных спецслужб о социалистических странах, и другие важные сведения.

Особенно полезным Пак стал для Москвы с 1958 года, когда получил доступ к самым секретным документам министерства обороны и НАТО. Контакт с советскими офицерами осуществлялся приблизительно каждые две недели в 9 утра или в 9 вечера на одной из станций парижского метро. Иногда явкой становились и парки в окрестностях столицы, в частности Медонский лес. Дело в том, что обладающий уникальной памятью Жорж Пак отличался редкостной неприспособленностью к любой технике. Для него в лабораториях КГБ было изготовлено простейшее копировальное устройство размером с портсигар, он же тем не менее предпочитал переписывать секретные документы от руки и передавать их, минуя тайники, лично московским партнерам.

Французские спецслужбы имели довольно сложную структуру и заслужили в мире славу хоть и эффективных, но достаточно грубо работающих. Кроме того, для них, как и для всей внешней политики Франции, была характерна исторически обусловленная антианглийская, антиамериканская и антигерманская направленность, иногда довольно сильно проявляющаяся. Именно это и сыграло существенную роль в сокрушительном провале французской разведки летом 1963 года.

А началось все с личного секретного письма Джона Кеннеди Шарлю де Голлю. Президент США предупреждал французского коллегу о том, что в высших эшелонах власти республики действует «агент Кремля». Это стало известно после того, как в ЦРУ появился Анатолий Голицын — перебежчик с Лубянки, «выбравший свободу» в 1961 году в Хельсинки. Выдав Филби, Берджесса и Маклина — ценнейших британских агентов КГБ, Голицын поднял настоящую волну шпиономании в Америке и Великобритании. Затронули разоблачения Голицына и Францию.

Послание Кеннеди поначалу было воспринято в Елисейском дворце не без скепсиса. Генерал де Голль, традиционно не доверявший американцам, подозревал, что за тайными демаршами Кеннеди скрывается стремление оказать давление на Францию. Однако представитель французского президента, генерал де Ружмон, директор Второго бюро французского Генштаба (разведка), незаметно, без ведома министерства обороны и посольства Франции в США, отправился в Америку. После нескольких встреч с Голицыным и со специалистами из штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли француз вернулся домой в полной панике: оказывается, не только в министерстве обороны, но и на площади Дофин, в святая святых НАТО, вот уже много лет окопался и активно действует советский разведчик.

Секретный доклад по итогам заокеанской поездки был передан из рук в руки Этьену Бюрен де Розье, генеральному секретарю Елисейского дворца. По указанию генерала де Голля в защищенном от прослушивания закрытом помещении в Елисейском дворце срочно собрались руководители французских разведслужб, которые пришли к решению создать рабочую группу из десяти опытнейших специалистов. Неделю спустя эта группа в полном составе улетела в Америку для более детальной разработки Голицына.

Лубянский перебежчик, не зная имени советского агента в Париже и его характерных примет, должен был перелопатить огромное количество досье на потенциальных «агентов Кремля», которые ему предоставили французы. В присутствии американских офицеров Голицыну показывали личные дела на самых видных французских чиновников и военных, вплоть до министров и помощников президента. По поводу большинства кандидатур Голицын отвечал: «Может быть, и он!..» Американцы не скрывали улыбок: получалось, что едва ли не все окружение генерала де Голля — потенциальные «агенты Кремля». И тогда французы задумали устроить Голицыну проверку. Он утверждал, будто видел в Москве секретные досье, переданные в КГБ из НАТО неким агентом. Французские специалисты положили на стол перед Голицыным десять копий настоящих натовских документов, к которым нарочно прибавили две фальшивые. Перебежчик, не задумываясь, отложил в сторону поддельные документы и уверенно опознал документы подлинные. Сомнений не оставалось: лазутчик с Лубянки на самом деле обосновался в Париже и, вероятнее всего, в штаб-квартире НАТО…

В принципе, Жорж Пак, на досье которого остановился Голицын, никак не походил на человека, способного работать на Советы. Блестяще образованный ученый и известный публицист, выходец из французской простонародной, провинциальной среды, совершил головокружительную карьеру. Окончил Высшую Нормальную школу — одно из наиболее престижных высших учебных заведений во Франции, где его однокашником был Жорж Помпиду, будущий премьер-министр и президент Франции. Под боевым псевдонимом Рене Версай Пак участвовал в антигитлеровском Сопротивлении в годы алжирской эмиграции. Затем был высоким чиновником во многих министерствах, в том числе и в министерстве обороны. Возглавлял Институт высших исследований по национальной обороне. Потом был назначен руководить пресс-службой посла Франции в НАТО, где имел доступ к самым секретным досье.

Двадцать лет он верой и правдой работал на КГБ. Связником и доверенным человеком Пака являлся советский агент по кличке «Алтын». По-настоящему Пак доверял только ему, и, поскольку Жорж обладал довольно сложным характером, было решено, что раздражать его по пустякам не стоит. Когда наступала нужда, где бы не находился агент, он приезжал и вступал в контакт с Паком.

Если намеченная встреча срывалась, страховкой служило контрольное рандеву. Обычно оно проходило 10-го, 20-го или 30-го числа каждого месяца в 9 часов утра на левом тротуаре шумной улицы Тампль в еврейском квартале. В случае форс-мажора из посольства звонили Жоржу Паку домой и просили его близких передать, что «звонила Грасиа». Это означало, что в тот же вечер Пак должен был оказаться опять же на улице Тампль, только с правой стороны тротуара. Если же у него самого появлялось что-либо срочное, он набирал из будки телефон советского посольства: «Это Жюльен, я хотел бы поговорить с месье Ваго». Следовал отзыв: «Простите, это ошибка». Резидентура КГБ уже знала, что вечером состоится новая встреча с Жоржем Паком в еврейском квартале…

На экстренный случай КГБ была разработана специальная операция по эвакуации Жоржа Пака в СССР. В случае угрозы безопасности этого бесценного агента из КГБ ему должны были выслать письмо за подписью «Бамбо». Прочтя его, Пак должен был срочно улететь в Рим, где ему надлежало 20-го или 21-го числа любого месяца появиться с газетой «Орор» под мышкой перед церковью Санта Мария Маджоре. И тут же включилась бы огромная машина по его исчезновению. Но Пак так и не сумел воспользоваться аварийной схемой, так как «Алтын», обвиненный в предательстве, в то время оказался приговорен к смертной казни…

В субботу, 10 августа 1963 года, в 9.30 утра инспекторы Главного Управления по вопросам внутренней безопасности (DGSI), ведущие наблюдение за домом Жоржа Пака, увидели, как их подопечный вышел на улицу. Это было странно, обычно Пак проводил уикенд дома. К тому же в руке у него был плотно набитый кожаный портфель. Пак пошел к автобусной остановке, а «наружка» разделилась на две группы: два инспектора последовали за объектом пешком, два других поехали на машине. Вокзал Сен-Лазар. Ничего подозрительного не происходило. «Версаль, туда-обратно, второй класс», — произнес месье Пак у билетной кассы. Один из сыщиков опрометью бросился к машине со связью: предупредить коллег, чтобы они встретили поезд в Версале.

Сойдя с поезда, Жорж Пак сел в автобус. Вышел в старинном курортном местечке Фешеролль ровно в полдень — как раз зазвонил колокол на церкви — и направился по единственной улочке поселка к главной площади. Пройдя один раз по улице, он развернулся и неспешно пошел обратно. Сомнений не оставалось: Пак кого-то ждал! И тут в Фошеролль медленно въехал голубой «Пежо-403» с парижскими номерами. И кто находился за рулем! Владимир Хренов, второй секретарь постоянного представительства СССР при ЮНЕСКО, он был хорошо известен ДСТ как офицер КГБ. Все, захлопнулась коробочка!.. Однако непонятно откуда заморосил назойливый мелкий дождь. Пак, дошедший к тому времени до площади, зябко втянул голову в воротник и заспешил в кафе. Инспектор, сидевший там, демонстративно углубился в чтение спортивной газеты. «Пежо» проехал сквозь поселок, развернулся на его окраине и опять медленно въехал в Фешеролль. Но Пак пережидал дождь в кафе… И тут случилось невероятное! С мигалкой и с оглушительной сиреной, казавшейся еще более громкой в деревенской тишине, в Фешеролль ворвалась машина местной жандармерии. Как выяснилось потом, кто-то у кого-то украл мопед, и блюстители порядка неслись на помощь. Совпадение, и к тому же глупое. Но его было достаточно, чтобы «Пежо» Хренова умчалась в противоположном жандармам направлении. Контакт не состоялся! Однако этого хватило, чтобы в ДСТ поняли: Пак — агент Лубянки! Его арестовали через два дня, когда он выходил с работы с очередной порцией секретных материалов…

После сенсационного визита Хрущева в Соединенные Штаты Америки осенью 1959 года, по его инициативе была намечена встреча лидеров четырех великих держав. Местом ее проведения был избран Париж. Это настолько обеспокоило де Голля, что стало толчком к тому, чтобы он в октябре 1959 года пригласил Хрущева посетить Францию. Де Голль понял, что если он не предпримет шаги по сближению с СССР, то может остаться в стороне от решения важнейших международных проблем. Президент Франции был лично заинтересован в визите Хрущева, и Хрущев, осознавая это, пытался получить максимальные дивиденды.

В то время главой французских спецслужб был потомок белоэмигрантов и правнук Боткина, Константин Мельник-Боткин. По всеобщему признанию, именно Мельник реанимировал и удерживал французские спецслужбы на должном уровне.

Сделанный Мельником блестящий анализ ситуации в СССР сразу после смерти Сталина и, в частности, предсказанная им победа Хрущева произвели сильное впечатление на две главные американские разведорганизации — ЦРУ и «Рэнд Корпорэйшн». Последовало предложение приехать в Соединенные Штаты, где он несколько лет проработал в «Рэнд». Тем временем во Франции пришел к власти генерал де Голль. Назначенный премьер-министром Мишель Дебре пригласил своего друга Мельника координировать деятельность всех французских рыцарей плаща и шпаги. В те годы Мельник, как писала о нем газета «Монд», был одним из самых влиятельных деятелей Пятой республики. Он знал все секреты, держал в руках все ключи, пользовался абсолютным доверием. Безжалостный к власть предержащим сатирический еженедельник «Канар аншене» писал в те годы: «Среди ничтожеств Матиньонского дворца ярко светит звезда по имени Мельник».

Итак, в 1960 г. в Париж по приглашению де Голля должен приехать Никита Хрущев. Накануне визита представитель КГБ передает французской стороне список белых эмигрантов, которых следовало сослать в лагерь. Список возглавляли фамилия Мельника и князя Андронникова — личного переводчика де Голля. Хоть это и вызвало улыбки в Матиньонском дворце, но оставить без внимания эту заявку никто не решился. Вместо этого неугодных белоэмигрантов на месяц отправили отдыхать за счет правительства на Корсику, в лучший отель. О статусе Мельника и Андронникова советской стороне были даны дополнительные разъяснения.

Хрущева сопровождали два советских переводчика, которых рекомендовал бывший посол в Париже А. Е. Богомолов, а переводчица, Дина Бабкина, из советского бюро переводов должна была помогать супруге ген. сека.

В группе сопровождения Хрущева находился офицер Степан Карташов, который под прикрытием своего официального статуса должен был встретиться со своим завербованным агентом Жоржем Паком. Встреча состоялась на глазах у всех в специально построенном для Хрущева павильоне в аэропорту Орли, который навсегда получил название «Изба». Карташов увиделся с Паком за день до приезда Хрущева. Ему нужно было просто обозначить свое присутствие агенту, чтобы тот не сомневался, что все договоренности в силе.

Следующая встреча с Паком у Карташова состоялась в резиденции де Голля в Рамбуйе, на переговорах Хрущева с де Голлем, где присутствовали супруги обоих президентов. Тогда ни Пак, ни Карташов не предполагали, что эта встреча для обоих последняя.

Пак уважал Карташова и предпочитал, чтобы об изменении явок и паролей ему сообщал именно Степан. Карташов был единственным человеком, лично знакомым с семьей Пака и на короткой ноге общавшийся с его дочерью Аннэт.

Особенное доверие Карташов заслужил после того, как спас Пака от провала в ресторане «Сандерленд» в аргентинском портовом городе Росарио, где Пак перепутал и передал документы настоящей портовой шлюхе, а не агенту. Та, заподозрив неладное, уже практически была на пороге полицейского участка, когда Карташов успел перехватить ее и завести за угол. Документы он вернул, концы подчистил и о том, чтобы об этом узнал Джордж Пак, позаботился. У таких, как Пак, чувства благодарности и эмоциональной зависимости почти так же важны, как и идеологические мотивы, и этим обязательно надо было воспользоваться!

А вскоре после визита Хрущева во Францию разгорелся конфликт между СССР и США относительно статуса Берлина. Хрущев называл его столицей ГДР, полностью игнорируя ФРГ. К началу 1961 года было ясно: советские войска могут блокировать город. Но Запад не собирался с этим мириться, ведь к тому времени в объятия коммунизма уже упала вся Восточная Европа. Захват Берлина означал бы поражение в холодной войне. И в США разработали план ядерной бомбардировки СССР со стороны НАТО. Де Голль, как руководитель страны — члена альянса, узнал об этом и был в ужасе. Он тут же вызвал Мельника и попросил донести эту информацию до КГБ. Однако советские спецслужбы сочли это провокацией. Тогда де Голль пригласил советского посла и лично сообщил о возможности ядерного удара. Но тот лишь посмеялся: «Значит мы погибнем все вместе». В СССР не верили, что США зайдут так далеко.

На самом деле уже существовал официальный документ, где черным по белому было написано: «Нанесение ядерного удара по СССР в случае оккупации Берлина». К счастью, этот документ в КГБ передал пресс-атташе НАТО, гражданин Франции Жорж Пак. Он скопировал секретные документы, они легли на стол Хрущева, и тот испугался. Но проблема с Берлином оставалась, каждый день из восточной части люди бежали на Запад.

Раз нельзя захватить весь город, можно воздвигнуть границу. Стена была сооружена буквально за ночь. Это стало сюрпризом даже для тогдашнего руководителя разведки ГДР Маркуса Вольфа.

И такой ценный агент, «крестный отец» Берлинской стены, Жорж Пак, был арестован в 1963 году и приговорен к 20 годам тюремного заключения. Его арест был шоком не только для французских спецслужб, но и для КГБ. Кремль не смог вывести своего агента из-под удара, а это означало, что в застенках врага на 20 лет оказался «язык», развязать который не представляло труда, как минимум на «химических» допросах.

Не имея возможности хотя бы к физическому устранению Пака, надо было изыскать какие-нибудь другие рычаги воздействия для обеспечения его молчания. Тем более, что благодаря своим каналам КГБ вскоре выяснило, что судьбой Пака заинтересовался лично Жорж Помпиду, его друг юности. А это означало, что возможно медикаментозные воздействия во время допросов будут исключены.

В Генштабе КГБ СССР срочно занялись разработкой способа контроля над плененным Жоржем Паком.

И вскоре способ был найден…

В 4 утра в июне 1963 года на площади им. Дзержинского в центре Москвы было безлюдно. Только рядом с памятником великого чекиста маячила одинокая фигура дворника, подметавшего ребристую мостовую.

В возвышавшемся на площади здании, выполненном в духе зодчества Северной Европы XVII века, было приоткрыто окно на третьем этаже, и ярко горел свет в кабинете председателя Комитета Государственной Безопасности при Совете Министров СССР (КГБ СССР) Александра Николаевича Шелепина.

За тяжелым столом сидел сам хозяин кабинета. Ему было неуютно и даже страшно от сложившейся ситуации, и, чувствуя свою беспомощность, он еще больше приходил в ярость. Хотелось схватить тяжелую хрустальную пепельницу со стола, обитого зеленым сукном, и изо всех сил запустить в стену или в голову, сидящего напротив ответственного за оперативную работу офицера внешней разведки Кирилла Федоровича Приходько.

Сам Шелепин не имел воинского звания и был ставленником Хрущева. Его назначали на должность после позорного отстранения начальника Главного Разведывательного Управления (ГРУ), Ивана Александровича Серова, с формулировкой «…за притупление политической бдительности». Падение Серова произошло после разоблачения агента американской и британской разведок полковника ГРУ Олега Пеньковского и провала Жоржа Пака. Все указания Хрущева Серов безоговорочно выполнял, и провал Серова был ударом не только по Главному разведывательному управлению, но и по престижу Хрущева. Поэтому тот и отправил Серова подальше от Москвы в Туркестанский военный округ. Впоследствии Серов был разжалован в генерал-майоры, а 12 марта 1963 года лишен звания Героя Советского Союза.

Сам Шелепин был назначен Хрущевым на фоне обострившегося недовольства генералитета его действиями, и главное требование Хрущева к Шелепину на тот момент было: «У меня к вам еще просьба: сделайте все, чтобы меня не подслушивали». Из рук Шелепина получали награды ликвидаторы Бандеры — Сташинский и Троцкого — Меркадер. Надо сказать, что в дальнейшем Шелепин же принимал активное участие в действиях по смещению Хрущева с поста Первого секретаря ЦК КПСС.

Но задолго до этого, летом в 4 утра 1963 года, председатель КГБ СССР Шелепин сидел за своим столом в полной растерянности и ярости. Он мало разбирался в разведывательной деятельности, а дело Пака требовало срочного разрешения и на самом высоком профессиональном уровне. Черты мужественного лица истинного коммуниста были напряжены, и без того узкая верхняя губа была вытянута ниточкой, широко расставленные большие глаза метали молнии, высокий лоб с залысинами был покрыт каплями пота.

— Вы что, совсем идиот, Кирилл Федорович!!!!!! — голос Шелепина гремел по всему кабинету, временами срываясь на визг. — Вы там у себя совсем обалдели?! Как? Как можно было не суметь вовремя предупредить агента и не вывезти его?! Что нам сейчас делать?! Мы не контролируем ничего!!! — он нервно закурил сигарету.

Бледный Приходько сидел, потупив глаза и боясь взглянуть на Шелепина.

— Есть какие-нибудь варианты? Говори, сволочь!!!

Приходько, будучи опытным оперативником, понимал, что от предложенного им варианта зависит если не его жизнь, то по меньшей мере судьба. Он тихо откашлялся и произнес:

— Один вариант имеется, Александр Николаевич. По нашим данным, дочка Пака подвергается из-за отца травле со стороны одноклассников и не может даже выйти на улицу, в школу не ходит. Можно, под предлогом заботы о ней, вывезти ее к нам и держать у себя, как превентивную меру заткнуть рот Паку. Естественно, дать знать отцу, что дочка у нас.

Шелепин встрепенулся. В глазах зажглась надежда.

— Ну и в чем загвоздка? Начинайте операцию!

Приходько, обреченно взглянул на Шелепина и тихо произнес:

— Загвоздка в нашем агенте. Единственный человек, с которым она будет контактировать, наш агент «Алтын». — Приходько открыл папку с грифом «Совершенно секретно», лежащую перед ним на столе. — Но проблема в том, что этот агент обвинен в предательстве Родины, приговорен к казни и находится в статусе «куклы». Это он завербовал Пака, и только ему Пак доверяет. Для вывоза девочки необходима ваша санкция, чтобы задействовать Алтына в операции. Естественно, его будут курировать, с приказом на уничтожение, если агент поведет себя не по инструкции.

Шелепин взял папку и стал нервно ее листать. Потом закурил новую сигарету от старой и вновь продолжил листать машинописные страницы. Он прекрасно понимал, что это единственный шанс взять ситуацию под контроль и одновременно прослыть великодушным и благородным в мире разведки. Будучи больше бюрократом и интриганом, чем разведчиком, он явственно представил дивиденды, которые получит с этой операции («КГБ СВОИХ НЕ БРОСАЕТ!»), и аж мысленно зажмурился от предвкушения.

— Алтын сильно поврежден? Работать сможет?

Приходько сдержанно кивнул. Он все рассчитал верно и правильно отгадал мотивацию своего начальника. Внутренне он усмехнулся.

— Я даю санкцию! Начинайте разработку операции немедленно! Алтын — твоя забота. Жду результатов. Свободен. — И демонстративно взялся за телефон.

Приходько встал, взял под козырек, мысленно выплюнув «СУКА!», отчеканил «Есть!» и вышел из кабинета.

Через полтора месяца после этого разговора в особняке Паков в Париже внезапно перегорела вся электропроводка вместе с телефонными кабелями. Дочка Пака, Аннэт, вышла позвать электрика и больше домой не возвращалась, исчезнув вместе с двумя следящими за ней спецами из французской разведки — их тела с простреленными головами были найдены через три дня в Сене.

А сразу после исчезновения Аннэт, двое молодых болгар, с виду новобрачные, с безукоризненно сделанными в Дрездене чехословацкими паспортами садились на океанический лайнер в Дувре для отплытия в Бургас на медовый месяц. В мире разведки болгарским спецам всегда доверялась разработка «мокрых» дел, и они справлялись с этим безукоризненно.

Матовая фотография миловидной и улыбающейся белокурой девочки подрагивала в руках директора СДЭКЭ (Сервис де Документасьон Экстерьер де Контр-Эспионаж), генерала Эжена Гибо. Генерал понимал, как некстати свалилась на него эта новая проблема, и был вне себя от возмущения. Напротив него стоял зять президента де Голля, полковник Ален де Буасье, который и вручил ему эту фотографию.

— Они похитили ее буквально у нас перед носом, генерал, — полковник де Буасье шипел от ярости. — И это все на фоне того, что происходит сейчас в Париже!

— Полковник, мы займемся этой проблемой. Они не смогут пересечь границу.

Уверенный голос генерала Гибо немного успокоил полковника, и тот продолжал:

— Они похитили девчонку Пака и, скорее всего, постараются перебраться с ней в Восточный Берлин, или используют другую границу Восточного Блока. Там мы их и возьмем. Другого варианта при сложившейся ситуации у нас нет: все силы брошены на борьбу с ОАС, и на кону стоит жизнь президента…

А ситуация к тому времени, летом 1963 года, складывалась для Франции катастрофическая…

В феврале 1961 года в Мадриде была сформирована радикальная террористическая организация ОАС (OAS) — фр. Organisation de l’armée secrète) — секретная вооруженная организация, ставившая целью, путем саботажа и убийств, не допустить обретение Алжиром независимости. Первой жертвой террористов 25 января, еще до официального создания ОАС, стал Пьер Попье — лидер Народно-республиканского движения, который заявил в телеэфире, что «Французский Алжир мертв». 31 мая был убит Роже Гавури, глава французской полиции в Алжире, а летом главной целью террористов стал президент де Голль.

С активизацией деятельности ОАС директор СДЭКЭ генерал Эжен Гибо наконец разрешил отделу Пять включиться в борьбу. Агенты вступали в ОАС, а кое-кто из них проник в высшие эшелоны организации. От них поступали сведения, позволявшие полиции Франции срывать операции и арестовывать боевиков ОАС. В других случаях их безжалостно убивали за пределами страны. Родственники пропавших без вести оасовцев не сомневались, что те стали жертвами агентов Отдела противодействия.

К 1963 году противостояние ОАС и СДЭКЭ достигло своего апогея. Ни одна разведка и контрразведка мира не имела такой широкой сети агентов, информаторов и исполнителей, и ни одна разведка не работала с такой беспощадной жестокостью. ОАС и СДЭКЭ обменивались ударами и контрударами, не щадя никого. К этому времени было совершено множество покушений на де Голля, и только благодаря слепой случайности президент оставался в живых. Ни одна из сторон не считалась с потерями, как своими, так и со стороны противника. При этом сам де Голль приходил в ярость, когда замечал опеку со стороны спецслужб, и это еще больше усложняло работу по его охране. Шарль де Голль в неизменном темно-сером двубортном костюме и черном галстуке галантно, пропуская вперед мадам Ивонн де Голль, появлялся на всех национальных праздниках, подчеркнуто игнорируя опасность покушения.

25 августа 1963 года Париж намеревался праздновать девятнадцатую годовщину освобождения от нацистов. 75 тысяч человек, обливающихся потом, в рубашках из синей саржи и костюмах-двойках, пытались обеспечить какое-то подобие порядка. Широко разрекламированные газетами, радио и телевидением торжества Дня Освобождения вызвали небывалый приток зрителей. Большая их часть, однако, только мельком увидела главу государства, шагающего меж плотных рядов охранников и полицейских, чтобы положить начало той или иной церемонии.

Полицейские и чиновники, многие из которых с радостью приняли приглашение поучаствовать в празднествах, понятия не имели о том, что выбор пал на них благодаря высокому росту и каждый, помимо прочего, служил живым щитом. Кроме того, генерала окружала вся четверка его телохранителей.

К счастью, сильная близорукость и отказ носить очки на публике не позволяли де Голлю заметить, что Роже Тесьер, Поль Комити, Раймон Сасья и Анри Джудер постоянно находятся в непосредственной от него близости.

Пресса окрестила их «гориллами», и многие полагали, что это связано с внешностью телохранителей. В действительности такой облик и походку обусловливали иные причины. Каждый был специалистом по рукопашному бою, с могучими грудью и плечами. Напряженные мышцы как бы отжимали руки от боков, и кисти свободно болтались из стороны в сторону. Кроме того, под левой подмышкой у каждого висел автоматический пистолет, еще более усиливая гориллоподобный вид телохранителей. Так они и ходили, широко расставив руки, готовые выхватить пистолет и открыть стрельбу при малейшем намеке на опасность.

Но в тот день все обошлось. Зажжение огня под Триумфальной аркой прошло, как и намечалось. При этом на крышах домов, окружающих площадь Звезды, сидели на корточках у печных труб сотни людей с ружьями и биноклями, настороженно оглядывая окна и другие крыши. Едва президентский кортеж покатил по Елисейским полям к собору Нотр-Дам, они, облегченно вздохнув, поспешили вниз.

В эти два дня Париж трясли, как никогда раньше. В каждом отеле, от самого фешенебельного до самого грязного, по существу публичного дома, проверялись списки гостей. Не остались без внимания ни один пансион, меблированные комнаты, ночлежка или студенческое общежитие. Бары, рестораны, кабаре, ночные клубы и кафе прочесывались детективами в штатском. Проводились обыски в домах и квартирах всех известных полиции приверженцев ОАС. Документы проверялись у сотен тысяч людей на улицах, в такси, автобусах. На всех перекрестках Парижа встали полицейские кордоны, и любителям ночных прогулок приходилось предъявлять удостоверение личности по нескольку раз чуть ли не через каждый километр.

Не отставали от полиции и корсиканцы, обходя притоны, сутенеров, проституток, карманников, воров, бандитов и предупреждая, что сокрытие интересующих их сведений повлечет за собой гнев союза, со всеми вытекающими последствиями.

В студенческие кафе, бары, политические клубы, группы и союзы проникли молодые детективы. Агентства, специализирующиеся на размещении во французских семьях студентов-иностранцев, приехавших во Францию по программам обмена, получили соответствующие указания.

25 августа 1963 года стояла палящая жара. Все разведслужбы Франции были задействованы в деле охраны президента, и для этого лихорадочно изыскивались дополнительные резервы. Были даже использованы части пограничного контингента Франции, стоящие со стороны Западного Блока.

Исходя из этих соображений, именно 25 августа 1963 года в КГБ был разработан план пересечения французской границы, но совершенно не там, где ожидали французские спецслужбы…

Уверенные в своих документах, они выбрали путь через Бургундию и Альпы. Можно было не спешить, до необходимого дня оставалось еще немало времени.

От Кана они повернули на север, и дорога RN85 привела их в живописный городок Грае и далее в Кастеллан, где неистовая река Вердон, укрощенная плотиной в нескольких милях выше по течению, уже более спокойно несла свои воды, чтобы слиться с Дюранс у Кадараша.

Оттуда они проследовали через Баррем к маленькому курортному городку Динь. Обжигающая равнины Прованса жара осталась позади, воздух холмов приятно холодил кожу. Если они останавливали машину, солнце припекало как следует, но при движении ветер напоминал холодный душ, пахнущий соснами и дымком.

После Диня они пересекли Дюранс и поели в маленьком, но уютном ресторане гостиницы на ее берегу. Еще через сотню миль Дюранс превращалась в серую, липкую змею, вяло ползущую меж покрытых галькой берегов. Но здесь, в предгорьях, она была настоящей рекой, изобилующей рыбой, с зеленой травой по берегам.

Дорога RN85, проложенная по левому берегу Дюранс, привела их в Ситерон, а затем повернула на север. В сгущающихся сумерках они въехали в Гап. Рекламный щит убедил их повернуть в отель «Серф», бывший охотничий замок герцога Савойского, обещавший покой сельской местности и отличную кухню.

— Добрый день, мсье. Добрый день, мадам. — Портье был подчеркнуто вежлив и несколько чопорен, как бы намекая своим поведением на непростое происхождение отеля. Он снисходительно взглянул на миловидного черноволосого мальчика с тонкими чертами лица и добавил, пожалуй, искренне:

— Какое красивое дитя… Как тебя зовут?

Мальчик не ответил, просто слабо улыбнулся под любящими взглядами родителей.

— Номер, пожалуйста, — отец семейства, тоже брюнет, протянул паспорта портье и обаятельно улыбнулся. — Жюль, его зовут Жюль. Он у нас очень стеснительный.

— Мсье и мадам Рене Жарез, — как бы про себя, но вслух прочел портье. — Добро пожаловать в наш отель. Сколько дней вы планируете пробыть у нас?

— Два дня, мсье. 25-ого утром мы съедем. Мы путешествуем по Франции и должны много чего повидать. Я обещал Жюлю показать крепость Ла-Рошель. Мальчик очень интересуется историей. — И мсье Рене Жарез, уроженец Лиона, жестом любящего отца взлохматил волосы на затылке сына.

— Ваш номер 35, мсье. По лестнице направо вдоль коридора, третья дверь с левой стороны, — и чуть помедлив, будто для солидности, многозначительно добавил. — Напротив гобелена со Святым Георгом, поражающим дракона. Хорошего вам дня!

И портье протянул массивный бронзовый ключ с номером.

— Мерси, мсье. Вы очень добры.

Мсье Рене Жарез с улыбкой взял ключ и подхватив увесистый в шашечках чемодан, направился со своим семейством к лестнице.

Документы вправду были идеальны, и беспокоиться было совершенно не за чем…

Стены номера были обиты тяжеловесной драпировкой с изображениями роялистских лилий. У стены располагалась широкая кровать с балдахином, явно стилизованная под эпоху Короля Солнце.

Мужчина подошел к окну, широко распахнул деревянные ставни, и лучи яркого послеполуденного солнца заиграли на стекле громоздкого графина с водой и двух бокалов на столике с прихотливо выгнутыми ножками.

Он бросил мельком беспокойный взгляд на мальчика:

— Аннэт, милая, расслабься. Через два дня ты будешь в безопасности. Папа рассказывал тебе, как хорошо в Москве. Правда ведь? — он нежно приобнял девочку. — Сейчас ты Жюль. Это очень важно. Ты понимаешь меня?

Девочка согласно кивнула, при этом лучи солнца весело заиграли на недавно перекрашенных волосах цвета воронова крыла.

Он посмотрел в окно. Во дворе стоял серый седан «Рено Дофин». По документам седан принадлежал им с Клементиной (его не интересовало ее настоящее имя). На этой машине она подобрала их с девочкой в Париже и отвезла на конспиративную квартиру. Там он и девочка перекрасили волосы в черный цвет, а девочку еще и постригли под мальчика.

Вместе с собой Клементина принесла полный комплект поддельных документов, сделанных в Дрездене, пожалуй, лучшим спецом в этой области, Томасом Шварцем. По документам они были семьей из Лиона и путешествовали по Франции во время летних каникул Жюля: месье Рене Жарез, мадам Клементина Жарез и их 11-летний мальчик Жюль.

Степан бросил короткий взгляд в окно, пытаясь высмотреть плотное наружное наблюдение, которое, он нисколько не сомневался, велось за ними. Он также не сомневался в инструкциях, полученных Клементиной, агентом парижской резидентуры КГБ, по поводу себя самого (малейшее подозрение на побег — ликвидация). Именно поэтому Степан Карташов, а сейчас Рене Жарез, бывший агент Алтын, приговоренный к смерти за измену Родине, был подчеркнуто вежлив и обходителен со своей супругой Клементиной Жарез и всячески избегал конфликтных ситуаций и непредсказуемости в своем поведении.

Он часто поглядывал сзади на хрупкую шею своей назначенной супруги, с пульсирующей синей венкой сбоку, подавляя жгучее желание обхватить в молниеносный захват и свернуть ее. И при этом продолжал улыбаться и быть предельно галантным. Единственную, кого он жалел — это была маленькая девочка, завязшая в жестоких и аморальных играх взрослых подонков.

Девочка доверяла только ему. Она видела в нем своего утерянного отца и безотчетно льнула к нему. Только из-за девочки он оказался здесь, только из-за нее его вытащили из той мясорубки, где он должен был окончить свое существование. И Карташов не испытывал никаких иллюзий: как только необходимость в нем отпадет, его или ликвидируют, или в лучшем случае отправят обратно на добивание. Девочка — это гарантия его существования, и поэтому он всячески подчеркивал их близость и свою незаменимость.

Надо было терпеливо выжидать, незаметно просчитывая самый безошибочный вариант побега. Права на ошибку у него нет, и второго шанса не будет.

25 августа 1963 года, когда в Париже начнут праздновать девятнадцатую годовщину освобождения от нацистов, они пересекут границу. Все было рассчитано предельно просто и поэтому имело все шансы на успех. Идея заключалась в том, что все силовые структуры Франции в этот день будут стянуты в Париж для обеспечения безопасности де Голля, а для задержания исчезнувшей девочки усилят посты только на границах с восточным блоком, особенно с ГДР. Специально, чтобы французская сторона не сомневалась в том, что транзит ребенка осуществится именно этим путем, «Штази» по просьбе Кремля демонстративно увеличило количество постов на КПП и имитировало активную лихорадочную деятельность по всей приграничной территории.

Утром двадцатого августа 1963 года в Старом порту Марселя жизнь била ключом в гомоне многочисленных туристов, в криках дерущихся из-за отбросов чаек, в гортанных выкриках капитанов причаливающих рыболовецких судов, выгружающих ящики свежей, еще трепыхающейся рыбы, и в звонких криках мальчишек, прыгающих в воду с дальнего пирса. В воздухе витал терпкий запах моря, рыбы и специй свежежарящегося гриля на не самом свежем масле.

Оберон Жоливе расслабленно сидел в ресторане «Ше вьё пешёр» («У старого рыбака») на набережной Старого порта с бокалом розе и любовался прекрасной панорамой. Вид порта с десятками яхт, плотно стоящими по периметру, и практически геометрически правильный, бирюзовый овал свободной воды посередине с отплывающими или приплывающими одинокими яхтами зачаровывал его и навевал умиротворение. Но сегодня месье Жоливе не мог позволить себе такую роскошь. За внешней расслабленностью и вальяжностью скрывалось колоссальное напряжение и настороженность. Боковым зрением он высматривал рыболовецкий траулер «Diane», который вот-вот должен был причалить к берегу.

На стенах ресторана висели довольно удачные репродукции Ван Хеда, Франса Снайдерса и Георга Флёгеля с изображениями мидий, лангустов и прочей морской живности вперемежку с живописными обрывками рыбацких сетей на старых потрескавшихся деревянных столах. Лениво рассматривая картины, Оберон Жоливе, на самом деле, внимательно обшаривал взглядом акваторию порта. Владелец небольшой туристической фирмы в центре Марселя рядом с вокзалом Сен-Шарль, он одновременно был агентом марсельской резидентуры КГБ. Будучи еще в Сопротивлении в группе «Анри» он, коренной марселец, был завербован НКГБ и сейчас, после войны, Оберон Жоливе работал на Советы, веря, что выполняет свой долг перед мировым пролетариатом. Сразу после войны на деньги русских он основал в родном городе свой туристический бизнес и изредка выполнял не слишком обременительные задания парижской резидентуры.

Самой большой своей заслугой Оберон Жоливе считал вербовку Пьера Арно, марсельского рыбака, с которым он познакомился в конце войны в кабачке, где обычно собирались все, кто симпатизировал Морису Торезу.

Обычный марсельский рыбак, Пьер Арно, был трудягой, который к сорока годам обзавелся одной утлой лодкой и большой семьей, вечно нуждающейся в деньгах. Оберон близко сошелся с Пьером на почве политических симпатий и регулярных возлияний. Вначале он нанимал Пьера капитаном на свою небольшую яхту, и тот возил туристов к замку Иф или на острова Фриуль. Арно, немногословный, обстоятельный, приземистый, с небольшим пивным животом и с вечно плохо прикуренной папиросой «Голуаз» в углу крепко сжатых губ, оставлял впечатление надежного и исполнительного человека и при этом не дурака.

Серьезный разговор состоялся в офисе Жоливе, когда тот отдавал деньги Арно за очередной морской тур. Жоливе начал разговор с того, что во всем мире все сильнее разгорается классовая война и что единственная страна, которая поддерживает пролетариат — это Советский Союз. На что Пьер согласно кивнул.

— Всякий пролетарий во всех уголках мира обязан поддержать СССР в этой нелегкой борьбе, — продолжал Жоливе, многозначительно посмотрев на своего собеседника. — И, естественно, Советский Союз тоже будет поддерживать любого в этой борьбе с классовым противником.

Дальше Жоливе рассказал, что и у Пьера есть возможность поучаствовать в этой борьбе с капиталистической нечистью, и это будет огромной помощью всем пролетариям мира и, в частности, Морису Торезу.

«Оплот империализма, США, не дремлет, и мы должны противостоять этому. Естественно тайно, поскольку и в нашем правительстве есть ставленники американских торгашей!»

Когда пролетарий Пьер Арно еще раз согласно кивнул и заинтересованно прикурил вторую папиросу от первой, Жоливе вдохновленно продолжал.

«Но это опасно, поэтому все должно быть абсолютно секретно и тайно, ведь враги не дремлют! Мы помогаем Франции, хоть она об этом и не догадывается!», — с пафосом продолжал Жоливе. «И, естественно, Советский Союз будет оказывать нам поддержку и помощь в нашей праведной борьбе, в том числе и материальную!»

Зная о возрастающих аппетитах семейства Пьера, Жоливе с интересом наблюдал за реакцией своего собеседника на сказанное. И реакция не заставила себя долго ждать. Арно вскинул голову и тихо произнес:

— Чем я могу помочь мировому пролетариату?

Начало было проложено…

На самом деле Оберон Жоливе слово в слово повторял текст методички по вербовке, которая была выслана ему из парижской резидентуры. Этот текст он выучил наизусть, а методичку сжег в своем камине, по рекомендациям, отпечатанным в конце той же методички.

… Через три месяца Пьер Арно получил из Канады довольно приличное наследство от своего скончавшегося канадского дядюшки. На доставшиеся деньги он купил себе рыболовное судно «Diane» и сделал новую пристройку к дому. Так пролетарий Пьер Арно стал капитаном рыболовецкого траулера.

Аккуратный небольшой траулер «Diane» медленно пришвартовался к пирсу. Большие, изъеденные морской водой покрышки, свисающие с обоих сторон судна, уткнулись в заросшую водорослями и облепленную мидиями бетонную стену пирса, выдавив из себя порцию затхлой морской воды.

Капитан Пьер Арно, расслабленно стоявший на палубе своего судна, осторожно сошел по колышущемуся трапу на причал, вытряхнул из пачки «Голуаз» папиросу, прикурил и, шумно выдохнув из ноздрей терпкий дым, не спеша осмотрелся.

Матросы уже выгрузили пару ящиков с утренним уловом прямо ему под ноги. Он посмотрел вниз и заметил, что из одного ящика медленно выполз маленький осьминог в сторону плещущейся под трапом воды. Ударом носка кованого ботинка он вернул осьминога обратно в ящик, и тот, выпустив слабую чернильную струю, шмякнулся обратно.

Поправив изрядно потрепанную капитанскую фуражку, Пьер Арно еще раз лениво огляделся и медленно побрел, рассекая встречный поток туристов, в сторону ресторана «Ше вьё пешёр». Пропахший морем и рыбными потрохами Арно, в кожаной куртке поверх толстого бордового свитера крупной вязки, представлял собой живописное зрелище для туристов и очень гармонично выглядел на оживленном причале. Он знал это и тщательно исполнял отведенную ему роль.

Пройдя мимо ресторана, он неторопливо направился в сторону крепости Сен-Жан.

Оберон Жоливе видел, как Пьер Арно прошел мимо ресторана. Он знал, куда направляется Пьер, и продолжал сидеть, любуясь панорамой порта. Надо было убедиться, что за капитаном нет слежки.

Пьер Арно будет ждать его у часовни Сен-Жан, но капитан даже не посмотрит в его сторону, пока Жоливе сам не подойдет к нему. Если Оберон пройдет мимо — это будет означать, что за ними следят.

На смотровой площадке крепости был удивительно чистый морской воздух. Сюда, на такую высоту, не добирались миазмы порта, а панорама открывалась великолепная. Множество туристов бродили по живописным тропинкам крепости, любуясь видами, и отдыхали, сидя на скамейках.

Все было «чисто», и Пьер уже стоял у часовни, затягиваясь папиросой. Оберон прогулочным шагом миновал крепостную стену, затем крипту и не спеша направился к невысокой стене романо — готической церкви, где капитан Пьер Арно вместе с многочисленными туристами разглядывал выщербленную кладку с живописно проросшим лишайником между древними камнями.

Жоливе, подойдя к Арно, мимолетно скользнул по нему взглядом и, проталкиваясь через толпу туристов, чуть коснулся руки капитана, оставил у того в ладони записку и прошел дальше к одной из многочисленных смотровых площадок крепости, чтобы полюбоваться очередным восхитительным видом на Старый порт.

Из-за активизации службы контрразведки DST и полиции в прошлом году из парижской резидентуры пришло предупреждение, что опасно продолжать встречаться с агентами на улицах или кафе и ресторанах. Оперативным работникам запрещалось идти на встречу с резидентами даже у зданий, принадлежащих советским организациям. Только после проведения сложных проверок, направленных на выявление наблюдения, допускалось выходить на запланированное место. Оперативный работник передавал материалы агенту в ходе «моментальной встречи», когда они проходили мимо друг друга. Время и место регулярно менялись, и все больше встреч проводилось в церквях, театрах, на выставках и в пригородах.

В записке, переданной Обероном Жоливе, было указано, что в 11 часов утра 25 августа капитан Арно должен забрать на борт своего судна, выходящего из Фрежюса, курортного местечка Франции, семью из трех человек — отца, матери и мальчика (пароль «мы от Бернадетт», ответ «здесь можно порыбачить везде»), и отплыть к острову Форментера, самому тихому из Балеарских островов. То, что параллельным курсом судно Арно будет сопровождать катер из трех вооруженных автоматами наблюдателей, в записке написано не было. Этого Пьеру Арно знать было не положено. С острова семью заберет на борт фрегат гибралтарских контрабандистов под британским флагом и доставит их в Мелилью. С учетом недавно закончившегося в этом городе военного мятежа, семью под надежной правительственной охраной, услуги которой щедро оплачены, и с теми же тремя присоединившимися наблюдателями из катера довезут до Маракеша. Оттуда, с частного аэропорта взлетит французский шестиместный самолет с испанскими регистрационными номерами Лате 28 (Latecoere 28), который доставит семью и троих сопровождающих на советскую венную базу на острове Пинос близ Кубы. При этом, троим вооруженным автоматчикам, сопровождавшим семью, был дан строгий приказ на полное уничтожение всех присутствующих при возникновении внештатных ситуаций на любом отрезке транспортировки.

… расчет на 25 августа 1963 оказался верным, и после девятичасового полета из Маракеша на Кубу самолет Latecoere 28 с бортовым номером F-AJNQ приземлился на бетонированную взлетно-посадочную полосу секретной советской военной базы на острове Пинос.

Бирюзовая гладь океана, встречаясь вдали с бесконечной лазурью неба, сливалась в ниточку еле различимого тропического горизонта. Безмятежный шепот океанических волн, нежно ласкающих белоснежный пляж уходящего дугой слепящего мелкого песка, изредка прерывали крики далеких чаек. Чуть поодаль от берега группа кокосовых пальм едва шелестела листвой под порывом случайного бриза, и рядом с водопадом маленькая, с мизинец, птичка колибри, как большой шмель, нависла над соцветием орхидей. Казалось, что сам Бог сотворил эти места по образу и подобию Рая.

Ярко-красный, с синим обводом непропорционально больших клешней, пальмовый краб осторожно, короткими перебежками сбежал по стволу пальмы вниз и, быстро перебирая ножками, бросился к куче водорослей, где суетливо толпились его сородичи над тушкой мертвой рыбы, выброшенной на берег. Шевелящийся разноцветный клубок красно-синих крабов, жадно разрывающих сине — зеленую тушку, резко контрастировал с белоснежным песком, переливаясь под яркими лучами карибского солнца. Даже смерть в этом райском уголке на острове Пинос, переименованном вождем кубинской революции в остров Хувентуд (остров Молодежи) в 70 километрах от Кубы, выглядела красочно.

Вдали послышался стремительно нарастающий рокот автомобильных моторов, и крабы бросились врассыпную к спасительным пальмам, оставив на раскаленном песке свою истерзанную добычу.

Колонна из трех джипов WILLIS без брезентовых тентов стремительно пронеслась вдоль берега, сминая и с хрустом вдавливая колесами в песок, не успевших спастись крабов. В машинах находились: сам вождь кубинской революции Фидель Кастро, его брат, министр обороны молодой республики, Рауль Кастро, и абсолютный хозяин острова Пинос, Артуро Линсе (Рысь) — близкий друг Фиделя и одновременно телохранитель и личный летчик Команданте, с которым тот прошел всю повстанческую войну против Батисты в горах Сьерра Маэстра.

В это удушливо-жаркое утро 26 августа 1963 года они ехали из маленького аэропорта рядом с Нуэва-Хероне на секретную советскую базу с условным наименованием «Школа № 16» под командованием подполковника Галечяна Левона Павловича, куда был перебазирован из СССР подвижный береговой ракетный дивизион с комплексом «Сопка». Этим утром в присутствии Фиделя Кастро техника дивизиона в торжественной обстановке должна была быть передана кубинцам, которых обучили ракетчики дивизиона. После демонстрации огневой подготовки и торжественной передачи командования капитану Эскуредо, дивизион должен был быть перебазирован на Кубу, рядом с портом Матансас.

После того, как стих гул моторов удаляющейся колонны, крабы осторожно начали спускаться с пальм. Они жадно набросились на еще трепещущие останки раздавленных сородичей, пожирая свежую плоть. Жизнь завершала свой очередной цикл, чтобы сразу же начать новый, вплетая его в бесконечное полотно жизни…

В кабине шестиместного пассажирского самолета Late 28 было душно. Ровный громкий шум двигателей убаюкивал, и девочка уснула, уронив голову на плечо Карташову. Клементина сидела перед ним с прямой спиной, практически не расслабляясь всю дорогу. С боку и сзади находились трое его конвоиров, контролируя все пространство салона и молча наблюдая за ним. Крепкие парни, в кепках и кожаных куртках — таких увидишь в толпе и тут же забудешь — опасные своими отточенными навыками и этой «незаметностью», работающие только на проведение точечных акций. Автоматов у них не было — они только мешают в тесном пространстве. Степан был уверен, что теперь вместо автоматов каждый из них получил по «Браунингу FN High Power», надежное оружие для ведения стрельбы в замкнутом пространстве, с патронами 9 мм. «Парабеллум» с оболочечными пулями. И все эти пули были предназначены ему. Клементина с самого начала не имела оружия, и это было понятно. Она слишком близко находилась от него, и он мог вооружиться, нейтрализовав ее.

Карташов незаметно осматривался, выискивая хоть малейшую возможность для побега и просчитывая варианты. Естественно, в салоне самолета о побеге не могло быть и речи.

ВСЕ ВРЕМЯ ПОЛЕТА ОН ЛИХОРАДОЧНО РАЗМЫШЛЯЛ, КУДА ОНИ ЛЕТЯТ!?

Девочка была его единственным шансом. Только благодаря ей, его не сразу изолируют. И он всячески старался привязать ее к себе, тщательно играя роль так не хватающего ей отца. Аннэт льнула к нему, как к единственному знакомому человеку. Клементину она, к его радости, старалась избегать и шла только к нему, а он обнимал ее, ласково улыбался и нежно брал на руки, когда та уставала. И девочка отвечала ему взаимностью, не отпуская его руку ни на минуту. Девочка, маленький мирок которой развалился на части, и посередине этой разрухи был он — единственный остров мнимой стабильности.

В квадратном окне самолета он разглядел океан и стремительно приближающуюся белую линию берега с пальмами…

ПИНОС! ЧТО ЖЕ ЕЩЕ!

Мысль лихорадочно заработала, припоминая время, когда он был отправлен в командировку в Гавану. Надо было помочь сохранить революцию на Кубе, и это было как раз накануне разгрома американского десанта в заливе Свиней. Тогда он хорошо изучил Гавану, там у него имелся схрон с «заначкой», где было все необходимое для экстренной эвакуации. О «заначке» знал только он, так его учили. А сейчас он был в лучшей своей физической форме, благодаря круглосуточным боям в академии, которые, в конце концов, должны были его уничтожить. Теперь его задача — суметь сбежать от охраны и покинуть Пинос. Надо быть начеку и использовать любую возможность.

Карташов прекрасно осознавал, что после прибытия на остров каждая секунда будет на счету, и чем дольше он будет оставаться под охраной, тем стремительнее будут уменьшаться его шансы на побег. Или его нейтрализуют на месте, или повезут обратно в Москву на добивание, что маловероятно.

За окном, сливаясь друг с другом, стремительно замелькали казармы. Далекие пальмы и вышки охраны величественно проплывали назад, на фоне мельтешения более близких построек. Самолет жестко коснулся взлетной полосы, подпрыгнул и, снова тяжело осев, покатил по бетонке, мелко подрагивая всем корпусом.

— А этот какого хэра приехал? — Полковник Галечян, невысокий, черноволосый с густым загаром на и без того смуглой коже, недовольно вглядывался в приближающуюся колонну из трех служебных джипов. В переднем джипе сидел Фидель Кастро, что и вызвало недовольство Галечяна. На «смотрины», как полковник называл сегодняшнее мероприятие, должен был приехать Рауль Кастро — заядлый сторонник Москвы. В отличие от своего младшего брата, Фидель недолюбливал Советский Союз, в частности Хрущева. Он считал, что Хрущев предал идеалы Кубинской Революции, согласившись на ультиматум американцев провести демонтаж советских ракет.

«Новость об отступлении, — писал он, — заставила плакать кубинцев и советских людей, которые готовы были погибнуть с гордо поднятой головой».

И только благодаря стойким сторонникам Москвы, Рауля Кастро и Че Геваре, отношения с Советским Союзом сохраняли видимость стабильности. И вот сейчас Рауль наверняка уговорил старшего брата поехать на это «торжество». А для полковника Галечяна и советских офицеров 390-го дивизиона: Ющенко, Волкова и Иванова — это был ужасно неудобный фактор, который они не могли предвидеть.

Рядом на короткую взлетную полосу приземлялся самолет Latecoere 28, с какими-то безумно ценными пассажирами. Никто на базе не знал кто на борту. Им просто было приказано обеспечить жилье и беспрекословно выполнять распоряжения двух, скорее всего, КГБ-шников, которые встречали самолет.

Затягиваясь сигаретой «Популярес», Галечян зло и одновременно растерянно смотрел, как с одной стороны приземляется самолет, а с другой подъезжает кавалькада революционеров. Рядом с ним на столе в большой вазе лежали ломтики знаменитых сладких продолговатых арбузов острова Пинос, а в бокалах плескалось охлажденное кокосовое молоко, которое здесь использовали вместо воды — если пить местную воду, то очень скоро полетят почки. Галечян с явным усилием натянул улыбку на лицо, оправил белую рубаху без опознавательных знаков в темные брюки и направился вместе с одетыми точно так же офицерами к джипам.

«Фидель важнее, — подумал он. — С самолетом пусть разбираются «спецы». Это не моя проблема».

Солдаты тоже засуетились, заметив Фиделя. Он пользовался среди них популярностью, благодаря своей харизматичной внешности. Весь гарнизон был одет в гражданское без опознавательных знаков (китайские брюки х/б, рубашки х/б, сапаты — сандалии и берет). Только нагрудные значки красного цвета (равнобедренный, остроугольный и прямоугольный треугольники) отличали старших сержантов от старшин.

«Островной климат расслабляет, — подумал полковник, наблюдая за внезапно возникшим хаосом, который лихорадочно пытались упорядочить старшины с красным прямоугольным треугольником на груди. — Ничего, сдам всю эту херню и на покой».

И полковник Галечян, раздвинув губы еще шире в радушной улыбке, двинулся на встречу революционерам, выпрыгивающим из машин.

Фидель вышел из джипа первым и пошел навстречу советским офицерам. Его сопровождали Рауль Кастро и Артуро Линсе. Команданте был в своей обычной военной форме оливкового цвета и, не смотря на удушающую жару, на его лице не было ни капли пота, тогда как рубашки всех вокруг были насквозь мокрые. Все говорило о его отличной физической форме, и эта деталь, в совокупности с его неоспоримой харизмой, вызывали невольную зависть напополам с восхищением у офицеров советского дивизиона.

Фидель и его сопровождающие поздоровались с советскими офицерами и неспешным шагом прошли к столу с угощениями. Но внимание Команданте было сосредоточено на самолете, с которого сходили шестеро пассажиров (четверо крепких мужчин, одна стройная светловолосая женщина и ребенок, заснувший на руках высокого худого парня). Все они были одеты в европейскую одежду. Несмотря на аскетизм, Фидель разбирался в европейских модных трендах и красивых женщинах. И что самое удивительное, офицеры советского дивизиона старательно делали вид, что самолета и этих людей не существует. Их встречали у трапа одетые в «гражданское» два человека, причем держались от парня с ребенком на расстоянии. Группа поспешно двинулась к ближайшему бунгало.

Прогремел оглушительный артиллерийский залп. Фидель повернулся в сторону канонады и больше о странной группе он не вспоминал. Все его внимание было занято текущим мероприятием. Хотя Команданте считал Хрущева слабаком и предателем и искренне полагал, что будь на месте Хрущева Сталин, все пошло бы по-другому, Фидель прекрасно понимал, что от его поведения здесь зависит дальнейшая судьба Революции. Ведь какой бы ни был этот Хрущев — он единственная его опора и надежда против ненавистного американского империализма.

Под оглушительные залпы орудий советские и кубинские солдаты шумно и радостно братались. Фидель Кастро с широкой улыбкой пожимал руку полковнику Галечяну, который в ответ широко улыбался ему…

Карташов сходил по трапу с уснувшим ребенком на руках. Девочка устала и даже не вздрогнула, когда он взял ее на руки и, нежно баюкая, начал выходить из самолета. Это его полностью устраивало. Шанс на спасение заключался только в этой девочке: насколько она будет нуждаться в его присутствии. Как только необходимость в нем отпадет — он будет пущен в расход. Сомнения окончательно отпали, когда он увидел двоих, поджидающих его у трапа. Это явно были «спецы» по зачистке.

Спереди по трапу спускался один из сопровождающих его в самолете, потом он с девочкой, затем двое других. И шествие замыкала Клементина. Двое, ожидающих на взлетной полосе, стали с двух сторон у трапа, отсекая все возможные пути побега. Что-то предпринимать сейчас означало неминуемую смерть. Оставалось только внимательно, но незаметно осматриваться, оценивая ситуацию и просчитывая варианты побега.

Выйдя из душного салона самолета, он попал в духоту жаркого летнего дня Карибов. Запахи моря напополам с запахом свежескошенной травы вокруг взлетной полосы смешивались друг с другом, и этот аромат успокаивал и расслаблял. Но как раз расслабляться было нельзя. В ближайшие несколько часов решалась его судьба. И от осознания фатальности ситуации в нем все вибрировало, и он, как чуткий прибор, воспринимал все до мельчайших деталей. Трудно было догадаться, наблюдая за этим худым человеком с чуть замедленными движениями, нежно обнимающим маленького ребенка, что в памяти у него с фотографической точностью отпечатываются количество людей, расположение казарм и возможный внешний периметр военной части. Подслеповато щурясь от яркого тропического солнца, он как будто рассеянно оглядывал окрестности. Отчаянное напряжение мысли и абсолютную физическую готовность к действию выдавало лишь легкое трепетание мышц под фетровой курткой, которое могла ощутить только девочка у него на руках. Но девочке было все равно. Она дремала, доверчиво уткнувшись лицом в грудь единственно близкого, как ей казалось, человека, за тысячи километров от ее дома в Париже.

С девочкой на руках он вошел в ближайшее бунгало, куда его сопроводили вместе с Клементиной. Охрана держалась на расстоянии, и, скорее всего, она рассредоточится по периметру здания.

Небольшой холл с диваном, куда он уложил ребенка, соседствовал со спальней. Клементина прошла в спальню и кивком головы позвала его за собой. Карташев пошел за ней, и она прикрыла дверь.

— Сейчас ты пройдешь в зал и, не подходя к ребенку, выйдешь к конвою, — обратилась она к Степану по-русски, с явным рязанским выговором.

До этого они общались только на французском языке, и утонченный парижский прононс Клементины так явно контрастировал с рязанским русским, что Карташова это даже позабавило.

Они стояли друг перед другом. Стройная, красивая, высокая девушка с копной соломенных волос, властно и требовательно смотрящая ему в глаза, и он, покорно и обреченно разворачивающийся от нее, чтобы выйти навстречу своей неминуемой смерти.

Поворачиваясь спиной к Клементине, Карташов, не останавливаясь и как бы продолжая движение, практически вслепую нанес ей правой ладонью в горло молниеносный удар, пресекавший возможность крика. С секундным перерывом, уже почти полностью развернувшись к Клементине лицом, он мощным ударом второй ладони снизу вверх в челюсть переломал ей шейные позвонки. Голова ее резко запрокинулась назад. Вмиг остекленели, с выражением бесконечного удивления во взгляде, глаза. Рот, обезображенный крошевом зубов, с кровавыми пузырями, раскрылся в предсмертном беззвучном крике и последнем выдохе Клементины. Уже ничего не напоминало ту красивую сильную женщину, которая стояла здесь мгновенье назад. Карташев подхватил обмякшее тело и осторожно уложил на кровать. Быстро осмотрев, он обнаружил на голени, в маленьком компактном чехле, идеально сбалансированный для метания нож с длинным тонким лезвием. Забрав его, Степан осторожно выглянул в окно спальни. Один из конвоиров уже поворачивал за угол, чтобы заблокировать окно. Времени было в обрез, и теперь или Карташева убьют здесь, или он сможет продлить свою жизнь еще на какое-то время.

За стеной раздалась первая канонада кубинских ракетчиков. Конвоир вздрогнул и чуть повернулся по направлению к звукам артиллерийских залпов. Это был тот самый шанс! Карташов, немедля, метнул нож и сам вслед за ножом выпрыгнул из окна к охраннику.

Даже через звуки канонады его обострившийся слух услышал тяжелый хруст лезвия, пробивающего грудину. Охранник рефлекторно отвел руку, чтобы достать оружие, реагируя на движение за спиной. Он еще даже не ощутил боли от ножа. Но было уже очень поздно. Захват шеи в «замок» и резкий разворот всем телом, сопровождаемый хрустом шейных позвонков конвоира, и Карташов вместе с уже безжизненным телом, упал в кусты гигантского спатифиллума, растущего под окном. Он быстро обыскал охранника, нашел короткоствольный парабеллум и спрятал в карман куртки.

С этого мгновения время начало свой неумолимый отсчет, и работало оно против Степана. Радостные крики кубинских и советских солдат играли ему на руку и, возможно, единственным вариантом было слиться с толпой. Он бросился в противоположную сторону, пробиваясь через чащу банановых пальм, чтобы выйти к толпе с противоположной стороны.

Пройдя через банановую рощу, он оказался у маленького залива. На берегу, почти в воде на бетонном возвышении стоял довольно большой дом. Кубинцы называли такие дома «каса». Выглядел «каса» необитаемым, и Карташов решил быстро его обследовать. Надо было сменить одежду — эта слишком бросалась в глаза. Он бесшумно пробрался внутрь. В огромном гулком холле, со стоящим посередине бильярдом, каждое движение отдавалось громким шорохом. У торцовой стены стоял холодильник и большой семейный стол. По-видимому, здесь отмечал всякие общевойсковые праздники офицерский состав. Холодильник был набит до отказа пивом, ромом, виски и водкой.

Следующая дверь вела в спальню. Там Карташов обнаружил сорочку, темные брюки и пару беретов. Подобрав обновку по размеру, он быстро переоделся, нашел большой пластиковый пакет для мусора и запихал в него свою старую, насквозь пропахшую им, одежду. Оставлять ее здесь было нельзя — на острове могли находиться собаки. Сапаты он одевать не стал, его обувь на каучуковой подошве подходила ему гораздо больше. У двери он заметил канистру с бензином. Обильно смочив подошвы пахучей жидкостью, он осторожно осмотрелся и выскользнул наружу, пытаясь не оставлять следов на рыхлом песке.

Короткими перебежками от куста к кусту он шел на шум, но то, что он увидел, не обрадовало его. Вдали, между им и джипами кубинцев, простиралась полоса песка. Пересечь ее и не засветиться под ярким солнцем было просто невозможно.

Время превратилось в физически ощущаемую и стремительно уменьшающуюся величину. С минуты на минуту обнаружат трупы, и начнется охота на него. Тогда не выбраться отсюда живым ни за что. Он развернулся и рванул к чаще густорастущих хамеропсов в направлении базы. Оставалось надеяться, что периметр, за ненадобностью, охраняется не так тщательно.

Впереди замелькали часовые вышки, и Карташев бесшумной рысью стал обегать их по периметру, высматривая ту, к которой ближе всего подобралась буйная растительность тропиков.

Издали слышались залпы и восторженные громкие крики. Карташов терпеливо ждал напротив дозорной вышки, сидя в кустах, когда очередной залп привлечет внимание часовых и скроет его бросок под вышку. Если это удастся, то дальше будет просто. Он заметил, что все внимание часовых занято внутренним периметром и это был, пожалуй, его единственный шанс на спасение…

Все получилось так, как он предполагал. Завистливое внимание часовых было обращено в сторону событий, происходящих на берегу, и Карташов, перебравшись через проволочный забор во время очередного залпа и ликующих криков, скрылся в густой растительности, плотно подступающей к выжженному периметру базы.

Исходов с острова было два — самолетом и паромом. О самолете не стоило даже думать, так как скоро, если не уже, все самолеты будут досматриваться на этапе взлета без объяснения причин. А это ловушка, из которой не спастись. Оставался паром! И единственный шанс Карташова выбраться — это то, что руководство советской базы не обратится за помощью к хозяевам Пиноса, не желая показать свою беспомощность, и постарается обойтись своими силами. А на тотальную блокировку острова резервов базы недостаточно. И в этом будет заключаться его шанс! Даже те, кто начнут работать по задержанию Карташева, по факту будут делать это нелегально, поскольку в противоположном случае им пришлось бы объяснять хозяину острова, Артуро Линсе, что выискивают представители, хоть и «дружественной», но иностранной разведки в гавани и аэропорту.

Пинос надо было покинуть в ближайшее время, но, что гораздо важнее, прежде где-то надежно укрыться. И он знал, где найдет единственный «контрреволюционный очаг» на острове Сосен…

В свое время в Гаване было 300 тысяч проституток. Когда Фидель Кастро пришел к власти, он всех их переселил на остров Пинос и организовал там сельскохозяйственные учреждения. Молодых красивых кубинок власти заставили копаться в земле, выращивая сельскохозяйственную продукцию для нужд Революционной Армии. Но именно проститутки были в числе первых, кто поддержал революцию. Они украшали свои комнатушки крохотными фото лидера повстанцев Фиделя Кастро, выпытывали в постели у офицеров правительственных войск и передавали в штабы партизан секретные сведения, вступали в отряды боевиков, сражаясь с оружием в руках.

В 1957 г. Гавану потрясла забастовка «жриц любви» — девушки наотрез отказывались принимать клиентов в знак протеста против казней пленных повстанцев. Протест имел такую силу, что уже через неделю тогдашний военный диктатор Батиста поспешно распорядился остановить расстрелы. Проститутки поддержали Кастро потому, что он заявил: в их занятии нет ничего позорного, девочки просто вынуждены кормить своих родителей и детей, а режим не дает им устроиться на нормальную работу. После разгрома Батисты, девушки, как скот, были вывезены на остров Пинос и использовались во благо Революции бесплатно. Убежать с острова было трудно. Как-никак море ведь надо было на чем-то пересечь.

Будучи беззлобными, веселыми и по натуре своей беззаботными, девочки не особенно жаловали представителей власти, хотя те часто пользовались их профессиональными (а вовсе не сельскохозяйственными) навыками. Частыми посетителями были не только революционеры, но и их «гости». Девушки с удовольствием предоставляли свои услуги, за это получали множество мелких преференций, дополнительные продовольственные пайки, пахучее мыло, цветные ленточки, которые были здесь на вес золота, а если повезет, бюстгальтеры из Союза, которые очень ценились кубинками.

Карташов знал одну из таких удивительных сельскохозяйственных коммун еще с 1960 года, когда приезжал сюда ненадолго, как «консультант по сельскому хозяйству». И некоторых девушек он, благодаря своей фотографической памяти, помнил очень хорошо — еще с Гаваны, когда тремя годами раньше был отправлен на Кубу в качестве британского туриста, любителя казино и смуглых веселых девочек. Тогда он консультировал кубинское революционное подполье, оценивая ситуацию. Гавана в то время кишела представителями различных спецслужб, бандитами и террористами разных мастей. ЦРУ лихорадочно вербовало всех, кто попадал под руку. Батиста, чувствуя, что пахнет жаренным, продался полностью США, превратив Кубу в один большой публичный дом для Америки (благо, девочки имелись на любой вкус и любых расцветок).

Самый крупный официальный публичный дом «Иллюминатор» находился в Старой Гаване. Карташов там был завсегдатаем, чтобы (и не без удовольствия), поддерживать свою «легенду». Он прекрасно помнил большой холл, лежащие там на столиках эротические журналы и фото девушек: черные, креолки, белые — любых возрастов и телосложения на самый привередливый вкус. Все девочки более или менее владели английским, и общение было легким. Да и на улицах Гаваны время от времени достаточно было задержать на какой-нибудь кубинке взгляд, и тут же следовало вертикальное покачивание кисти (специальный знак), к тебе подходили, лукаво шепча на ухо «Сеньор не желает?».

И вот теперь Карташов направлялся в эту «сельскохозяйственную коммуну». Он был в прекрасной физической форме и не сомневался, что сумеет достичь цели. От военной зоны на север в сторону гор Ла-Каньяда, где находилась коммуна, было километров 120, и он, передвигаясь короткими перебежками, питаясь фруктами и используя кокосовое молоко вместо воды, пустился в путь.

К многокилометровым марш-броскам ему было не привыкать. Его учили этому. Максимальная концентрация сил, обходиться сутками без сна, не теряя при этом бдительности, и краткие, но плодотворные, эпизоды глубокого и одновременно чуткого продуктивного сна.

Фиона лежала на спине между рядами манговых деревьев и смотрела в высокое, безоблачное синее небо. Там, высоко-высоко парил альбатрос, флегматично жонглируя большими крыльями восходящими потоками теплого воздуха. Циновка, на которой лежала Фиона, царапала спину после каждого, ритмично повторяющегося, рывка, и альбатрос все время скакал то вперед, то назад. Но женщина цепляла его взглядом и не отводила от глаз, мысленно завидуя его свободе. Стояла удушающая августовская жара, и даже во второй половине дня ближе к вечеру дышалось с трудом.

Рывки резко участились, а потом и вовсе прекратились после пары особо грубых движений. Надсадно пыхтя, опираясь на ее широко раздвинутые бедра, Мигель встал с колен, натягивая и одновременно застегивая оливковые штаны военного образца. На его широком, лоснящемся от пота лице играла довольная улыбка. Фиона улыбнулась ему в ответ и продолжала лежать с раздвинутыми ногами и задранном до груди выжженном солнцем и ослепительно-белом от бесконечных стирок сарафане.

Мигель встал над ней, еще больше затянул широкий кожаный армейский ремень под нависшим животом, накинул на себя пропотевший китель и, глядя на нее сытым взглядом, достал из кармана, использованную уже кем-то наполовину, губную помаду и бросил на Фиону небрежным жестом щедрого хозяина.

Она продолжала лежать и улыбаться заученной улыбкой. Мигель ненадолго задержал взгляд на ее выбившейся из-под сарафана большой груди, потом опустил взгляд ниже, плотоядно всматриваясь между бесстыдно (или безразлично) раздвинутыми бедрами. Он не произнес ни слова, развернулся и пошел, пересекая ряды деревьев, насвистывая мотив популярной революционной песни про Команданте Че Гевару.

Фиона даже не посмотрела ему вслед. Она продолжала, пользуясь случаем, лежать, ощущая, как вытекает из нее по капле на циновку горячая жидкость. Любая из девушек, удовлетворивших «солдата Революции», имела полное право полежать и отдохнуть, и Фиона намеревалась сполна использовать эту возможность, которую она честно заработала.

Вдали Мигель что-то крикнул, заработал мотор джипа, потом послышался мужской гогот (очевидно Мигель отпустил какую-то сальную шутку), и голоса стали удаляться под аккомпанемент затихающего вдали мотора. Машина проехала под большой вывеской при въезде в лагерь «ТРУД СДЕЛАЕТ ВАС ЛЮДЬМИ» и исчезла в дорожной пыли.

Альбатрос медленно продолжал кружить над горами Ла-Каньеда, и Фиона, закинув смуглые полные руки за голову, с застывшей улыбкой на лице продолжала наблюдать за большой свободной птицей …

Лежа под манговыми деревьями, Карташов видел, как толстый кубинец, улыбаясь, встал с колен. Немолодая женщина под ним даже не шелохнулась. Она так и осталась лежать с широко раздвинутыми ногами.

Кубинец накинул на себя китель, даже не застегнув его, повернулся и направился в сторону дороги, где его ожидал джип. Вальяжной походкой подошел он к машине с сидящими в ней солдатами. Кубинец что-то сказал, те загоготали. Он тяжело взгромоздился на переднее сидение, и джип затарахтел по ухабистой дороге.

Когда звук мотора полностью затих, Карташов начал медленно подползать к беспечно лежащей женщине. Вся ее поза выражала покорную и какую-то расслабленную безысходность.

На курсах по оперативной психологии их обучали, что вербовка — это максимальное подстраивание под психотип вербуемого. При этом надо использовать все вероятные мотивы и инстинкты, которыми можно воздействовать на контакт. Имелся огромный риск провала, но выбирать не приходилось, и для Карташова эта кубинка была единственным путем спасения. Он прекрасно осознавал, что малейшая оплошность с его стороны приведет к тому, что его шансы на спасение, и без того очень небольшие, приблизятся к нулю, даже если он успеет ее ликвидировать до того, как она поднимет тревогу.

Он подполз к ней почти вплотную, чтобы, если что, успеть мгновенно захватить ее шею в удушающий захват, не дав ей закричать, и начал медленно и нарочито неуклюже подсаживаться к ничего не подозревающей женщине. Вся его поза: расслабленно и безвольно опущенные плечи, потерянный взгляд и смущенная мальчишеская улыбка — должны были говорить о полной беспомощности и безобидности…

Фиона заметила, что она не одна, когда рядом с ее плечом показалась черноволосая голова какого-то белого парня. От неожиданности женщина дернулась, почему-то плотно сдвинув при этом ноги, и поспешно привстала, облокотившись на локоть. При этом грудь, выпавшую из сарафана, больно оцарапала циновка. Фиона испуганно взглянула на парня. Но от того веяло такой мальчишеской, почти младенческой беспомощностью, что независимо от самой себя, она по-матерински застенчиво и суетливо подобрала грудь в сарафан.

В глазах парня застыл ужас. Судя по виду, он был напуган не меньше, чем она сама. Парень поднял обе ладони в верх и сдавленным шепотом заговорил на английском языке, обращаясь к ней.

— Сеньора, я ничего вам не сделаю… вы понимаете меня? Вы говорите по-английски? …

Фиона молча кивнула, продолжая настороженно наблюдать за непрошеным гостем.

— Я прошу вас, сеньора, помогите мне… — в голосе незнакомца звучал такой ужас, что у Фионы жалостливо заныло в груди. — Я пленный американец. Я сбежал из советской базы. Мне надо спрятаться и попасть в Гавану. Не выдавайте меня, сеньора… прошу вас… я умру здесь! … Меня ждет моя мама! … — голос упал до тихого шепота, и незнакомец обреченно уронил голову на грудь.

Он стоял на коленях, безвольно опустив руки по бокам. Когда поднял голову и посмотрел на Фиону, в его глазах стояли слезы.

Кубинка хорошо понимала английскую речь. Когда-то ее клиентами были в основном американцы, и они всегда были добры и щедры с ней. B этот несчастный молодой гринго вызвал у нее такую жалость, что захотелось даже нежно прижать его голову к своей груди и утешить. Его большие широко открытые от испуга серо-голубые глаза смотрели на нее с таким нежным вожделением, что, когда он робко коснулся ее плеча, у нее, не смотря на возраст и опыт, вдруг сладко заныло внизу живота, и она почувствовала, как напрягаются соски.

Она поможет ему! И Фиона даже знала, как!

Это будет ее маленькая личная месть этому Кастро, который наобещал им столько всего, а в результате оторвал от дома, работы и превратил в сельскохозяйственную скотину и секс-игрушек для всех, проезжающих через эти сады, и у кого есть оружие.

Но сначала надо было спрятать американца.

Чуть поодаль, рядом с дорогой, был шалаш. Там отдыхали и прятались от полуденного зноя работницы коммуны. Туда она и поведет этого бледного гринго в грязной и изношенной одежде. Пусть отмоется, отдохнет. Время есть. Вечером мимо коммуны со стороны крокодиловой фермы будет проезжать грузовик с русскими. Она знала, что в крытом кузове грузовика на пароме везут в Гавану крокодилов. В Гаване из них делают чучела для русских команданте. Солдаты боялись ехать в кузове с крокодилами, поэтому все набивались в кабину. Часто они останавливались здесь и за пестрые ленточки и бусы пользовались услугами податливых работниц коммуны. Фиона знала, что вкусы у солдат были непритязательными, и достаточно было показаться и привлечь их внимание, как они с удовольствием отвлекались на время от своих обязанностей.

— Я помогу вам, сеньор! — решительно произнесла Фиона, осторожно взяла его за руку и повела в сторону шалаша. При этом она почувствовала, как сладко затрепетало ее тело от прикосновения к нежной коже американца…

Оливкового цвета ЗИЛ-130 с крытым брезентовым кузовом тарахтел по ухабистой дороге, ведущей к месту, где проводилась паромная переправа с острова Пинос на Кубу. Густо покрытый дорожной пылью грузовик, с двумя грязными разводами на лобовом стекле от давно стершихся дворников, ехал от водохранилища Лас-Нуэвас, где располагалась небольшая деревушка. Чтобы добраться до парома приходилось двигаться в обход гор Ла-Каньеда. Это почти в два раза удлиняло путь, но совершенно не смущало, а даже радовало, пассажиров грузовика. Хоть кабина ЗИЛа и была рассчитана на двоих, в ней сидело трое советских солдат и один кубинец. Одетые в выцветшие от солнца и многочисленных стирок хлопчатобумажные рубашки и брюки, в сапаты и с лихо надвинутыми на затылок беретах, они жались друг к другу в тесноте кабины. Самому старшему из солдат было не больше двадцати лет, и они весело переговаривались, покуривая сигареты. Кубинец Хока, ненамного старше русских, был одновременно проводником и переводчиком. Он радовался путешествию, угощаясь дефицитными советскими сигаретами «Ява», и получал от всего происходящего искреннее удовольствие. Оживленная беседа часто прерывалась заливистым, почти детским смехом, перекрывающим даже рокот мощного зиловского мотора. Только иногда сильные толчки позади, сотрясающие большой автомобиль, и тяжелые звуки от ударов о борта грузовика прерывали их веселую болтовню, и солдаты на миг испуганно затихали, настороженно прислушиваясь к тому, что происходило в кузове.

— Да хрен с ними! — смачно и нарочито весомо обронил дембель То-лян, тот, который сидел за рулем. — Скоро зарежут на чучелки. Пусть резвятся твари… — он деловито затянулся сигаретой, пустив густую струю в лобовое стекло, при этом заметно побледнев. Остальные понимающе закивали и оскалились, натужно улыбаясь.

В кузове ЗИЛа находилось пятнадцать двухметровых крокодилов. Их везли в центральную «сувенирку». Так называлась мастерская по изготовлению чучел, которая подчинялась непосредственно комбригу советской части, расквартированной на Кубе. Крокодилов купили у крестьян маленькой свайной деревеньки на болотистом берегу рядом с водохранилищем Лас-Нуэвас.

Рядом со столицей Пиноса, Нуэва-Херона, была официальная крокодиловая ферма «Криодора Кокодрила», но там крокодилы стоили дороже, и нужно было заполнять бумаги на официальный вывоз животных, живых или мертвых. Поэтому брали у крестьян.

Покупали крокодилов по цене один песо за сантиметр крокодиловой длины. Крестьяне завязывали крокодилам пасти и лапы, измеряли и грузили в кузов ЗИЛа. Ехать с крокодилами вместе было страшно, и поэтому солдаты сидели в кабине грузовика, чутко прислушиваясь к тому, что происходит в кузове.

Из крокодилов должны были изготовить чучела для отбывающих высокопоставленных советских офицеров берегового ракетного дивизиона «Школа № 16», который был передан кубинцам. Кустарные «сувенирки» были в каждом хозяйстве, но объемы и качество были не те. А командирам нужны были первоклассные чучела. И поэтому грузовик с пятнадцатью крокодилами и четырьмя солдатами направлялся к паромной переправе, чтобы отплыть с острова Пинос на остров Куба.

За поворотом неожиданно открылись взору обширные манговые сады, скрытые ранее за пышно растущими на склонах гор Ла-Каньеда кустами жакаранд и коралловых деревьев. Широкая ухабистая земляная дорога, большой плавной дугой огибая неровную гряду горных вершин, вела через эти сады. Пассажиры ЗИЛа заметно оживились, азартно по-детски высматривая что-то между рядами деревьев.

— Во! Во! Гляди! … Охренеть!!! — вдруг восторженно закричал Петя — тот, который жался к пассажирской двери грузовика. Он указывал пальцем на кубинку, которая вдруг выскочила из — за деревьев на дорогу прямо перед ЗИЛом.

«Руссе компаньеро, бена ка!» («Русские, давайте к нам!») — кричала кубинка, улыбаясь во весь рот и размахивая руками. Потом высоко задрала подол сарафана и стала хлопать себя по голому смуглому животу и полным, но обольстительным ляжкам. Потом повернулась спиной, еще выше задрала сарафан и начала призывно вилять массивными, но такими соблазнительными ягодицами, а ладонями водить спереди между бедрами.

Грузовик резко затормозил, и от такой остановки крокодилы сзади зашевелились и начали остервенело бить хвостами по бортам кузова. Потом воцарилась тишина, ЗИЛ перестало раскачивать, и только облако дорожной пыли от резкого торможения медленно поплыло, опередив остановившийся грузовик и бесшумно осев перед машиной. В этой звонкой тишине четыре пары глаз завороженно впились в кубинку, проделывающую свои незамысловатые, но такие соблазнительные па.

Хока растолкал остолбеневших солдат, вышел из машины, что-то сказал улыбающейся женщине. Та, стоя у обочины, уже лицом к ним и спущенным сарафаном, вдруг достала обе большие груди из-под одежды и поддерживая их локтем левой руки, правой сделала призывный жест солдатам, направившись в глубь сада.

Обалдело уставившиеся на женщину притихшие солдаты, как зомбированные, начали неловко спрыгивать с грузовика под покровительственным взглядом опытного Хоки…

Спрятавшийся за деревьями Карташов видел, как ошалевшие от представления Фионы пассажиры грузовика неловко выпрыгнули из кабины ЗИЛа и робко последовали за игриво виляющим женским задом вглубь сада. И когда все исчезли за деревьями, и затих звук трения сапат о подсушенную долгим зноем землю, он осторожно начал подбираться к кузову грузовика.

Он знал, что за груз находится в ЗИЛе, но даже это не подготовило его к зрелищу, которое он увидел, когда, мгновенно подбежав к машине, быстро взобрался в кузов, скрывшись за темно-зеленным в разводах брезентом.

В опалесцирующем сумраке кузова на него уставились мутные глаза пятнадцати двухметровых крокодилов. Даже с обмотанными проволокой и проводами пастями и лапами эти монстры выглядели ужасающе страшно. У некоторых от тряски в машине развязались лапы, и они тяжело ступали по головам связанных собратьев.

Вонь от какой-то непередаваемой смеси запахов болота, рыбы, гнилого полупереваренного мяса и блевотины, стояла такая густая, что казалось от нее щиплет глаза. Позже Карташов заметил, что некоторые крокодилы даже умудрились с завязанными пастями исторгнуть содержимое желудка обратно, и на полу кузова тускло поблескивали то ли лужицы полупереваренного желудочного содержимого, то ли фекалий. Густой желто-зеленой коричневой жижей они стекали по полу, и все туши животных были вымазаны этим вонюче-осклизлым дерьмом.

Когда Карташов спрыгнул в кузов, пара крокодилов, у которых были развязаны лапы, инстинктивно двинулись к нему, пытаясь раскрыть завязанные пасти. Степан отпрянул от них, высматривая относительно безопасную зону и моля Бога, чтобы ни у кого из этих монстров не оказалась развязанной пасть. Пятнадцать пар злых мутных глаз внимательно следили за перемещениями своего нового попутчика. Некоторые с нарочитым безразличием, другие — приподняв голову.

Фиона стояла среди деревьев и смотрела, как притихшая, но явно довольная четверка, взбиралась в кабину ЗИЛа. В руках она зажимала заработанную пачку «Явы» и улыбалась во весь рот, разглаживая порядком помятый и грязный сарафан. Тело болело, внизу живота неприятно саднило, колени и локти были стерты землей, но при этом такого чувства удовлетворения она не ощущала давно. Чувство тайной мести и чувство спасителя слились в одно большое и сложное ощущение выполненного долга, который придал хоть какой-то смысл ее тупому и скотскому существованию в этой коммуне.

Четверка ее неумелых любовников, наконец, забилась в кабину грузовика. Дверь захлопнулась. Хока, оскалившись, махнул Фионе рукой, остальные с пунцовыми щеками просто смотрели на нее. Мотор машины, чихнув пару раз, завелся, и в пряный запах перезрелых плодов манго вплелась вонь от выхлопов грузовика. Машина медленно начала отъезжать.

Фиона смотрела вслед исчезающему в дорожной пыли грузовику и думала о молодом американце, которому спасла жизнь. На миг ей показалось, что брезентовый полог отъезжающей машины чуть раздвинулся, и там мелькнуло белое пятно ладони в прощальном благодарном жесте. Но может, это ей просто показалось.

Женщина улыбнулась кроткой, грустной улыбкой и посмотрела вверх на небо. Там равнодушно продолжал парить белый альбатрос, может, тот же, а может, другой. Бросив последний завистливый взгляд на свободную в своих желаниях птицу, она повернулась и побрела в сторону сарая, где стояли ящики с фруктами и устало двигались девушки. Пора было и ей приступать к работе…

Сквозь щель в брезенте грузовика Карташов смотрел на приближающийся порт Гаваны. ЗИЛ стоял почти на самом краю парома, и слышался даже плеск бьющей о борта парома воды. Как только грузовик въехал на паром, крокодилы замерли, как под гипнозом. То ли почувствовали близость воды, то ли неспешное покачивание парома на волнах убаюкало их, но они, обмазанные густой скользкой фекальной жижей, замерли, как вкопанные. Карташов тоже неподвижно стоял на деревянной скамье в этой тошнотворной вони, стараясь не поскользнуться, и внимательно следил за монстрами.

Когда грузовик на Пиносе въезжал на паром, его даже толком не осмотрели. По-видимому, все уже знали о его содержимом и кому он принадлежит. Солдаты охраны лишь один раз мельком заглянули внутрь и тут же брезгливо отвернулись от плотного потока вони, ударившего им в нос. При этом Карташов стоял, прижавшись к брезентовому входу со взведенным револьвером, готовый в любой момент разнести голову первому, кто его заметит. Он дал себе слово, что живым не сдастся, и был готов к самому роковому повороту событий…

Вдали виднелась Гавана со своими прекрасными пляжами, величественным собором Сан-Кристобаль и разношерстной толпой. Утренняя дымка окрашивала все в нечеткие цвета, размывая контуры зданий, придавая окружающему сказочную загадочность.

Паром медленно вплывал в акваторию порта, и по-утреннему сонные пассажиры стояли по бортам, лениво наблюдая за приближающимся берегом.

Карташов внимательно следил за окружающими через щелку в брезенте, одновременно не выпуская из поля зрения крокодилов, застывших, как изваяния, на скользком полу кузова.

В ста метрах от парома, испустив протяжный гудок, выплывал из порта большой океанский лайнер. На борту большими золотистыми буквами было написано название «Клавдия Еланская». Как только прозвучал гудок корабля, с его обоих бортов вдруг полетели в воду множество белых беретов. Карташов внутренне усмехнулся. Он знал, что это очередной контингент советских войск интернациональной помощи прощается с Кубой, отплывая в СССР. Судя по тому, что вся водная гладь на много метров вокруг корабля была усыпана огромным количеством тонущих беретов, лайнер был под завязку набит «интернационалистами». Чайки с криками бросались на береты, поднимали их в воздух и разочарованно бросали обратно в воду.

Вонючий запах дешевого табака сигарет «Популярес» на мгновенье перебил даже стойкую тошнотворную вонь внутри кузова ЗИЛа. Карташов вновь прижался к брезентовой обшивке входа и стоял, стараясь не поскользнуться на склизком полу, и чутко прислушивался к тому, что происходило снаружи.

Кубинец, сидящий в грузовике, где находился Карташов, что-то быстро взахлеб объяснял двум лениво курящим охранникам гаванского порта. Те, прервав кубинца, небрежно откинули свисающую ткань, даже толком не заглянув внутрь, убедились в мерзком содержании кузова, брезгливо отпустили брезентовый полог, что-то грубо ответили и махнули рукой, пропуская грузовик в порт. ЗИЛ, тяжело переваливаясь, переехал по узкому помосту на обетованную землю Гаваны и нырнул в изрядно раскаленное утреннее марево просыпающегося города.

Через щель в брезенте Карташов видел все быстрее мелькающие постройки порта и отдаляющийся шлагбаум портового КПП. Он облегченно перевел дух и стал с нетерпением ждать подходящей остановки, чтобы незаметно покинуть грузовик.

Пятнадцать жертв «сувенирки» то ли уже привыкнув, то ли от длительного обезвоживания, уже не реагировали на него, обреченно и равнодушно ожидая своей незавидной участи…

Он с трудом отодвинул плиту склепа и с усилием достал из давно утрамбованной земли алюминиевый ящик. Отбив крышку ящика, заглянул внутрь. Там лежал комплект одежды, а под ним четыре паспорта — британский, французский, американский, советский — и, аккуратно перевязанные резинками, пачки банкнот (отдельно фунты, отдельно франки, отдельно доллары и советские рубли). На банкнотах лежали три белых пластиковых флакона «Олд Спайс» (один флакон с осветлителем, два других содержали разные краски для волос) и бритва. Отдельно, в льняной тряпочке, были завернуты роговые очки с обычными стеклами и маленькое зеркало.

Карташов раскрыл паспорта и начал внимательно рассматривать фотографии. Во всех паспортах одинаковым было только его лицо. В одном документе он был блондином, в другом — брюнетом, в третьем — шатеном. Волосы короткие, длинные, а в советском паспорте он был вообще обрит наголо.

Карташов раскрыл британский паспорт и внимательно начал рассматривать свое изображение: Джон Фелтон — шатен с короткой стрижкой, в роговых очках, с чуть рассеянным взглядом.

Рядом с ящиком стоял большой таз для цветов, который он предусмотрительно заполнил водой из соседнего родника. Карташов достал зеркальце, прислонил его к выступу стены склепа, разложил рядом флакон с осветлителем и краской, потом, набрав в маленький ковшик воду из таза, начал увлажнять свои черные, как смоль, волосы, вглядываясь в зеркальце под неверным пыльным светом.

Через три часа открылась старая железная калитка склепа, выкрашенная в нелепый синий цвет. Склеп был выполнен в форме египетских пирамид из серых замшелых от времени камней, со входом, обрамленным желтым мрамором и крыльями ангела, выгравированными на фронтоне. Благодаря своей необычной форме он бросался в глаза, и его было легко обнаружить на фоне традиционных памятников, надгробий и стелл, выполненных в стиле кубинского барокко. Склеп находился на центральном гаванском кладбище «Цементерио де Кристобаль Колон» в районе Ведадо.

Из калитки странного склепа вышел шатен в роговых очках, кремовой сорочке, светло-синих, чуть помятых брюках, перепоясанных тонким черным ремнем, и в темно-коричневых сандалиях. С плеча шатена свисала легкая холщовая сумка. Он аккуратно, не спеша, прикрыл за собой калитку, поправил табличку с надписью: «Авенида 32», выпрямился во весь рост, оглянулся вокруг и в абсолютной тишине направился к выходу с кладбища.

Со всех сторон его окружали скорбящие ангелы с поникшими головами и с опущенными крыльями, изваяния Святых Дев, скорбно вглядывающихся в небеса невидящими глазами, с гирляндой каменных цветов в протянутых к небесам ладонях, и стеллы, воздвигнутые то тут, то там вдоль аллеи.

Он неторопливо вышел через помпезную арку с кладбища на Пласа-де-Армас и прогулочным шагом направился в сторону набережной Мале-кон. Вслед ему смотрели тысячи немых скорбящих изваяний прекрасного города мраморных ангелов, воспевающих смерть каждый на свой лад…

С парома древний город с прекрасным Варадеро, в обрамлении выжженных солнцем белоснежных зданий и шпилей в мавританском стиле, с застывшими в полуденном зное кронами кокосовых пальм, выглядел просто сказочно. Но вблизи он оставлял удручающее впечатление. Мавританский, испанский, итальянский, греческий и римский стили, смешавшись в удивительной гармонии, очаровывали и завораживали своей неповторимостью. Однако пустые незастекленные окна, проемы, забитые дощечками, или закрытые жалюзи, обветшалые стены с местами выпавшей штукатуркой, покрытые трещинами, как морщинами от времени, оставляли впечатление заброшенности и нищеты. Но при этом все они были наполнены жизнью.

Богатые районы Мирамар, Мариано и Ведадо в обрамлении пальмовых аллей и искусных ландшафтных садов с множеством заброшенных зданий, поспешно покинутых своими прежними жителями, сиротливо демонстрировали окружающим свою ненужную красоту. По некогда холенным лужайкам бродили бездомные собаки, что-то воровато вынюхивая и справляя нужду на некогда прекрасных клумбах из антуриумов и бромелий различных расцветок. Революция, изгнав поработителей и эксплуататоров со своих насиженных мест, так и не придумала чем заполнить пустоту богатства, оставив ненужную роскошь чахнуть и догнивать под беспощадным кубинским солнцем. И над всем этим возвышалась огромная статуя Христа Гаваны, из белоснежного каррарского мрамора, то ли благословляя новую жизнь острова, то ли скорбя о потерях и нищете прекрасного города.

Карташов не спеша прошел мимо посольства Советского Союза по Пятой Авеню пляжа, незаметно, но внимательно разглядывая здание. Оценил охрану по периметру и, не замедляя хода, продолжил движение по направлению отеля Гавана-Хилтон, минуя отель Гавана-Ривьера. Некогда это были шикарные казино-отели, и здесь кипела жизнь. Сейчас, заброшенные, с одним охранником у входа, они оставляли впечатление мертвецов, которых забыли похоронить.

С правой стороны возвышался прекрасный Гаванский Собор, построенный в неповторимом стиле кубинского барокко. Минуя собор, Карташев побрел в сторону некогда дорогого отеля Националь де Куба. Здесь он когда-то снимал шикарный номер. Теперь потрескавшаяся кладка и выбитые стекла окон говорили о новых временах, и только высоченные финиковые пальмы, растущие вдоль аллей отеля, флегматично взирали на происходящее с безразличием бессмертных.

Его целью был гаванский порт. Это был единственный порт на Кубе, где разрешалось швартоваться кораблям из капиталистических стран. Даже при наличии денег о гостинице и такси не могло быть и речи. Туземцы не имели права даже перепродавать машины друг другу. По городу разъезжали большие американские «Кадиллаки» и «Меркьюри», которые впопыхах бросили их бывшие хозяева, сбежавшие с острова. За рулем дорогих машин сидели нищие кубинцы, успевшие их «экспроприировать» и теперь подрабатывающие извозом. Но садится к ним было нельзя. Водитель обязан был доложить об иностранце, хотя бы из страха перед новой властью.

Чем дольше Карташов оставался на улицах города, тем больше была вероятность того, что информация о нем дойдет до соответствующих органов. И поэтому, несмотря на неторопливость его походки и ленивую медлительность, он спешил. ОЧЕНЬ СПЕШИЛ…

Окно рыбацкой хижины смотрело прямо на порт. Там, облепленные множеством шлюпок, стояли на дозаправке шотландский рыболовецкий траулер «Корделия» и танкер под канадским флагом «Святой Джон».

Карташов внимательно разглядывал оба судна. Судя по приготовлениям, долго задерживаться в порту они не собирались, да и революционное правительство острова не одобряло длительное нахождение в своей акватории иностранных судов. Самое позднее ночью эти корабли отчалят, и ему надо было решать на какое из судов проникнуть. Он знал о жестких канадских законах, и потому больше склонялся в сторону шотландского траулера. Главное было проникнуть на судно и продержаться до выхода в открытое море. Там, по морским законам, «зайца» обязаны были сдать в следующем порту прибытия. А вокруг, кроме Кубы, в этом регионе не было ни одной социалистической страны. Конечно, проникнуть на канадский танкер и спрятаться там было бы проще. Он был большой, и возможностей скрыться на борту соответственно было множество. Но канадцы не подчинялись морским законам, эмиграционная политика их была жесткой и непреклонной. Они могли остановить танкер и вызвать кубинские власти для сдачи беглеца. Поэтому его выбор пал на «Корделию».

Хоть вечер уже и наступил, но за окном было светло, как днем. В тропиках темнота наступает неожиданно, быстро и сразу. Карташев ждал ее терпеливо и настороженно. Прохладный бриз ворвался в окно, и потрепанная ткань занавески взметнулась наверх, затрепетала и вновь опала. Степан отвернулся от окна и не спеша подошел к деревянному выщербленному столу, стоящему в глубине небольшой комнаты.

За столом, привязанный к стулу, с кляпом во рту, сидел хозяин хижины. Черный, как смоль, кубинец был серым от страха. Большие темные глаза с ужасом смотрели на Карташова, панически следя за каждым движением непрошенного гостя. На столе лежала холщовая сумка и рядом разобранный «Парабеллум». Вид оружия внушал рыбаку еще больший ужас, и он не мог отвести взгляд от опасно поблескивающей стали ствола.

Карташов подошел к столу и стал внимательно разглядывать кубинца. На лбу у того стали выступать капли холодного пота, взгляд стал обреченный, как перед казнью. Безразлично-оценивающий пустой взгляд этого белого не выражал никаких эмоций, и это вселяло в кубинца еще больший ужас.

В свои неполные 43 года Хосе Гарсия Гуаментес никогда не испытывал большего страха, чем сейчас. Его черное, как антрацит, лицо посерело, и на нем контрастно блестели белки выпученных от ужаса глаз. Голова гудела от боли, и справа на затылке уже росла кровоточащая шишка.

Сегодня, зайдя в свою хижину и прикрыв за собой дверь, он получил оглушающе сильный удар по голове и потерял сознание, даже не поняв, что произошло. Очнулся Хосе Гарсия, привязанный к стулу и с вонючей тряпкой во рту. Первое, что выцепил его постепенно яснеющий взгляд, был разобранный пистолет, лежащий на столе рядом с холщовой сумкой. Потом его внимание привлекло какое — то движение у окна. С усилием повернув гудящую голову, он увидел стоящего спиной к нему, незнакомца. Худой, высокий, натянутый, как струна, силуэт контрастно выделялся в проеме окна на фоне еще светлого вечернего тропического неба. Незнакомец отвернулся от окна, отреагировав на движение за спиной, и плавной походкой стал приближаться к нему. Когда Хосе заглянул в серо-стальные холодные глаза непрошенного гостя, его начало трясти. За свою жизнь он многое испытал: попадал в опасные и сильные шторма далеко в океане, даже один раз попал под обстрел в Заливе Свиней, но дыхание неминуемой смерти он почувствовал только сейчас, заглянув в эти холодные, безразлично-оценивающие глаза.

Незнакомец молча стал разглядывать его. Затем, не произнеся ни слова, прошел в сторону фанерного шкафа с одеждой. Открыл дверцы и достал оттуда его холщовые, дырявые в районе колен, штаны, старую в несмываемых маслянистых разводах сорочку и широкополую соломенную шляпу. Все эти обноски он сложил на стол, затем отошел к кровати и стал шарить под ней, откинув матрац. Он вытянул оттуда потрепанный полиэтиленовый пакет, который Хосе нашел на улице, рядом с мусорным баком гостиницы Националь де Куба. С пакетом в руках незнакомец подошел к столу, глядя на хозяина дома. Хосе весь сжался от ужаса и стал мычать, мотая головой и обливаясь холодным потом.

Бросив пакет на стол, незнакомец, к удивлению Хосе, стал раздеваться, аккуратно складывая свою одежду в целлофановый пакет. Затем он начал одевать обноски Хосе. Взяв со стола сумку, пришелец достал оттуда две пачки денег и бросил на стол, а сумку убрал в пакет. Аккуратно и тщательно завернув края целлофана, он начал медленно и тщательно собирать разобранное оружие. Хосе снова начал дергаться и мотать головой. Липкая, пузырящаяся слюна падала ему на грудь, стекая с угла рта…

Закончив свои приготовления, незнакомец с пистолетом в руках, одетый в одежду Хосе и обутый в какие-то странные ботинки, подошел к окну и стал вглядываться в сереющее на фоне темнеющей глади океана, небо.

Карташов стоял в широкополой соломенной шляпе, глубоко надвинутой на лоб, в старой застиранной рубашке с короткими рукавами, в затертых до дыр на коленях не по размеру брюках, обутый в диверсионные ботинки на каучуковой подошве. Он стоял перед окном, терпеливо ожидая наступления темноты.

Траулер «Корделия» заканчивал погрузку провианта, и пустые грузовики по очереди отъезжали от узкого пирса, уступая место полным.

В полиэтиленовом пакете, аккуратно утрамбованные, лежали его одежда и холщовая сумка с документами и деньгами. Советский паспорт он тщательно уничтожил еще на кладбище, рубли оставил этому бедолаге — не должно быть ничего, что идентифицировало бы его с Советами. Карташов Степан должен был раз и навсегда исчезнуть с лица Земли, а также все, что могло связать его с этой личностью! Это было как перекрестье прицела на лбу.

… НАКОНЕЦ, КАК БУДТО КТО-ТО ВЫКЛЮЧИЛ НЕВИДИМЫЙ НЕБЕСНЫЙ СВЕТИЛЬНИК, И СРАЗУ НАСТУПИЛА ТЕМНОТА…

Он положил крепко перевязанный бечевой полиэтиленовый пакет на подоконник и, даже не оглянувшись на хозяина приютившей его хижины, бесшумно выскользнул в окно, спрятавшись за стволом старой финиковой пальмы, росшей прямо у дома. Под окном валялись несколько старых коротких весел. Оглянувшись вокруг и убедившись, что все тихо, он, прихватив весла, бесшумными перебежками стал подкрадываться к утлым лодкам, сиротливо плескавшимся на черной глади воды. Каучуковые подошвы ботинок обеспечивали абсолютную бесшумность передвижений, и со стороны казалось, что бесплотная тень, покинув своего хозяина, решила прогуляться между кустами.

Тусклые лампочки освещали неверным желтым светом место погрузки траулера. Все остальное пространство порта было погружено в густую темноту.

Отвязав лодку от пирса, он сел в нее и бесшумно начал грести к борту судна, не просматриваемого с берега. Ночь вступила в свои права, и с суши Карташов был полностью скрыт темнотой, а вот он видел освещенный порт и корабль, к которому направлялся, настороженно замирая после каждого всплеска воды от погружаемых в море весел. Стоял полный штиль — это ему помогало не тратить много сил на греблю и одновременно делало его легкой мишенью.

Метров за сто от внешнего борта траулера Карташев разделся, сбросил одежду на мокрое дно лодки, сложил обувь в полиэтиленовый сверток, привязал его плотно к голове и, почти без всплеска, скользнул в теплую, как парное молоко, воду. На мгновенье, зацепившись рукой за борт лодки, он оглянулся вокруг. Потом, мощно оттолкнувшись руками и ногами от своего утлого убежища, осторожно поплыл в сторону шотландского рыболовецкого траулера «Корделия».

Густо-черное ночное небо Карибов было усеяно яркими большими гроздьями звезд. Они отражались на неподвижной глади океана, и Карташову на миг показалось, что он плывет по небосводу. Только где — то там, в этом звездном пространстве, застыл одинокий траулер, освещенный бортовыми огнями своего отражения. Даже крики матросов, сновавших на борту судна, заглушались этим вселенским бархатом тропической ночи.

Подплыв к кораблю, он оглянулся по сторонам и, убедившись, что все спокойно, рывком ухватился за скользкую резину протектора одной из автомобильных покрышек, висящих по обоим бортам траулера. Подтянувшись, он взобрался на покрышку и застыл, высматривая дальнейший свой путь. Бесшумно колышущаяся тень лодки, медленно сливаясь с густой темнотой океана, исчезла среди мерцающей глади. Легкий тропический бриз холодил влажную кожу, и Карташов, чуть выждав пока высохнут влажные ладони, потянулся к канатам, свисавшим с борта.

Взобравшись на траулер, он незаметно проскользнул в спасательную шлюпку, накрытую брезентом, и там стал быстро натягивать на себя одежду. Первым делом он достал Парабеллум, воткнутый в один из ботинок, и положил рядом. Карташов чутко прислушивался к разговорам на борту судна, пытаясь уловить тревожные нотки в голосах матросов. Но все звучало обыденно, каждый из них занимался своим делом, беззлобно переругиваясь друг с другом на гортанном шотландском наречии.

Растянувшись на теплом сухом дне спасательного шлюпа, Карташев застыл, ожидая, когда траулер отдаст швартовы. Можно было постараться проскользнуть в трюмы корабля, но он знал, что таможенная служба в первую очередь будет проверять именно там. И, кроме того, зная продажность кубинских таможенников, он надеялся, что капитан траулера уже предусмотрительно вознаградил командира досмотрового таможенного отряда и проверка пройдет поверхностно и быстро. Ведь на любом судне всегда есть, что прятать из контрабанды, и команда никогда этим не гнушается. Однако Карташев был готов ко всему, сняв Парабеллум с предохранителя и чутко прислушиваясь к окружающим голосам.

Три часа спустя палубу мелко тряхнуло, и корабль задрожал от запущенных двигателей большого автономного траулера морозильного типа «Корделия». Судно медленно начало отшвартовываться, направляясь к Канал де Энтрада, соединяющему бухту с Мексиканским заливом. «Корделия» медленно, как бы нехотя, покидала акваторию гаванского порта.

Потирая отекшие кисти рук, Хосе Гарсия Гиаментес выплюнул насквозь пропитанную слюной тряпку изо рта и на ватных ногах подошел к окну. Несмотря на творящийся сумбур в голове, ему было интересно, что же там высматривал таинственный незнакомец?

В порту неспешно отдавал швартовы канадский танкер, а вдали мимо маяка Эль-Морро, за дымкой мерцающего утреннего океана исчезал рыболовный траулер с портами прибытия Гандер (о. Ньюфаундленд) — Прествик (Сев. Шотландия).

Хосе отвернулся от окна и уставился на пачки денег, которые оставил на столе пришелец. Потом медленно опустил голову и стал разглядывать свои мокрые штаны. Жгучий стыд овладел им. Он скинул штаны и подошел к столу, под которым маленькой лужицей растеклась моча — свидетельство его ночного ужаса и унижений.

Хосе, воровато оглянувшись, сгреб со стола купюры и быстро спрятал их в шкаф. Он знал, где разменять их на песо и понимал, что главное выждать время. Потом он сможет прожить безбедно на эти деньги долго и счастливо, даже при революционном правительстве всеми обожаемого Команданте. Главное не попасться сейчас!

Страх прошел, оставив место надежде. Хосе, улыбнувшись самому себе, достал уже твердыми руками сухую тряпку и, так и не переодевшись, голышом, начал вытирать лужу мочи под столом…

III 10

— … На следующий день я сдался капитану траулера, объяснив, что являюсь гражданином Германской Демократической Республики Гансом Кройцером из Дрездена и, что, приехав на Кубу с делегацией журналистов из Восточного Блока, решил сбежать, опасаясь преследования Штази за свои демократические убеждения. Как доказательство, я предъявил свой паспорт и попросил дипломатического содействия. Капитан по рации оповестил британские власти обо мне и получил согласие на экстрадицию.

Так я остался на борту траулера «Корделия», плывущего в Прествик через Гандер. На подходе к Прествику я, прихватив спрятанную в тайнике сумку, ночью сбежал с корабля и поплыл к берегу. Этой же ночью, использовав уже свои британские документы, я уехал в Лондон. Там с моими навыками затеряться было несложно. Тем более, что у меня были личные связи с представителями недавно организованного колумбийского наркокартеля Кали, которые хорошо укоренились в Британии, и пара тайников, оставленных мной. Дальше рассказывать не буду. Думаю, этого достаточно…

Тонкие губы Карташева чуть растянулись, изобразив подобие улыбки.

— Я выполнил твои условия и теперь жду ответной услуги. Ты согласен на дальнейшее сотрудничество?

Я молча кивнул.

Старик действительно выполнил условие. Пять дней назад моя жена с ребенком пересекли границу России с поддельными паспортами, и сегодня он пришел ко мне не с пустыми руками. Степан принес с собой фотографии, где были изображены Ольга с Олежкой в квартире одного немецкого города, а потом на фоне разных достопримечательностей (по понятным соображениям называть город я не буду). К фотографиям прилагалось письмо жены, написанное от руки, где она рассказывала мне, что у них все нормально. И теперь мне надо было выполнить свою часть договора. Карташев положил на стол потрепанный российский паспорт.

— С этого дня ты — Антон из Липецка, приехал в Москву на заработки. Меня зовут Петр. Мы обращаемся друг к другу только по этим именам, даже когда находимся наедине.

Я взял паспорт со стола и раскрыл его. На меня смотрело глянцевое изображение моего лица. Только на фотографии я был брюнетом с бородкой «а-ля эспаньол». Место моей регистрации значилось в Волоколамском районе, село Дубосеково, улица Новая, дом 1. Я удивленно вскинул голову и посмотрел на новоиспеченного Петра.

Старик усмехнулся:

— Краска для волос и очки в ванной. Я помогу с покраской. И ты начинаешь выбривать эту поросль на своем лице под бороду, как на фото. Документы качественные, насколько это возможно, и должны выдержать проверку, если не будут углубляться в «легенду».

— А что за Дубосеково?

— Самый безопасный вариант. Это деревня алкашей в 130 километрах от Волоколамска, и администрация деревни зарабатывает на пару с администрацией Волоколамска тем, что прописывает за деньги гастарбайтеров разных мастей. Думаю, что по этому адресу «проживает» еще человек 300–400, при том абсолютно законно. Там все так запутанно, что никто особенно разбираться и не будет. Скажу тебе одно, что по моему паспорту, я тоже являюсь твоим ближайшим соседом по деревне. Так что, Антон, соберись и готовься к изменению имиджа, а я расскажу вкратце что будет дальше.

Старик как — то внутренне подобрался, и теперь из праздного рассказчика превратился в полководца, излагающего план сражения.

— Моя цель уничтожить Лебедя, и, естественно, я уже разработал план, как это сделать. На это ушло почти два месяца, и я изложу тебе, как это произойдет. Генерал живет на даче, куда он приезжает обязательно на субботу и воскресенье к семье. Здесь он расслабляется, и здесь мы его застанем врасплох. Хотя периметр его усадьбы и охраняется, но я завербовал его водителя и одного сторожа из солдат. Водитель даст знать, когда Лебедь выедет из города на дачу, и мы будем уже готовы.

Я удивленно вскинул брови.

— И что? Они так легко вербанулись?

Старик холодно усмехнулся.

— С момента, как я пересек границу этой страны, все пытаются стать моими агентами. Ты даже не представляешь, как сейчас легко, особенно не стараясь, можно завербовать кого угодно. Были бы деньги. Причем в зависимости от их количества можно купить любого на любом уровне. Даже нынешний директор СВР по моим данным сдал больше половины своих внешних агентов ЦРУ, естественно, далеко не бесплатно. Мне пришлось устраивать чуть ли не конкурс на продажность. Просто надо знать кому предлагать и сколько. Я создал целую сеть информаторов вокруг генерала, конечно, из мелких сошек — они гораздо полезней и дешевле обходятся. Каждый из них знает только то, что ему полагается знать. При виде денег, они и не задают много вопросов. А вот с глобальными носителями информации нам придется разбираться совместно. И здесь мне нужна будет твоя помощь.

Я непроизвольно поежился при этих словах. Старик заметил это и, поморщившись, продолжал.

— Послушай, Андрей, я же не говорил, что твое сотрудничество со мной будет похоже на прогулку по розарию. Если ты хочешь встретиться со своей семьей и жить в безопасности, тебе придется сделать над собой усилие и забыть свои школьные принципы. — На словах «школьные принципы» он сделал особое, с легкой издевкой, ударение и отвел от меня взгляд.

Я вдруг ясно осознал, что обратной дороги уже нет, и я загнан в своеобразный моральный тупик. Или я сделаю то, что от меня хочет этот человек, или он уничтожит меня, а затем, оставив на произвол судьбы мою семью, уничтожит и ее. Надо было забыть все мои гуманные и человеколюбивые принципы, которые в современной России уже давно стали уделом маргиналов и вымирающих чудаков. В конце концов, тот же самый Лебедь не обременял себя соображениями гуманизма, когда отдавал приказ о моральном и физическом уничтожении меня и моей семьи. И пусть я трижды не прав, но в этот самый момент, под пристальным и, возможно чуть презрительным, взглядом уже бывшего Степана Карташова я сделал свой выбор — «С ВОЛКАМИ ЖИТЬ — ПО-ВОЛЧЬИ ВЫТЬ!».

— Ладно, я все понял. Достаточно… Продолжай…

Мы со стариком уже давно перешли на «ты», и это упрощало наше общение. Я не заблуждался по-поводу своей роли в происходящем. В конце концов, все имеет свою цену. И цена за свободу и безопасность мою и моей семьи — это то, что я выступаю в качестве подручного и одновременно «приманкой».

Широкий Нахимовский проспект жил своей обычной жизнью в час пик: его наводняли плотные потоки людей и машин. В пять часов дня здесь можно было затеряться среди людских масс так же бесследно, как и в дремучем лесу.

Нас выплеснуло вместе с плотным людским потоком из метро Профсоюзная, и эта могучая человеческая река повлекла нас в сторону Нахимовского проспекта. Не сопротивляясь потоку, мы затерялись в нем, направившись в сторону Севастопольского, мимо большого здания библиотеки Академии Наук.

Мы с Петром, Степан категорически настаивал называть его только так, неспешно шли по Нахимовскому проспекту, лавируя между палатками с шаурмой, какими-то бутиками по продаже пряжи, ниток и багетной мастерской. Пройдя мимо величественного здания Института Океанографии им. Ширшова, с двумя большими вечно пустующими бассейнами с выщербленной кафельной кладкой внутри и растущими на дне кустами, мы перешли дорогу и пересекли сквер.

Плохо уложенный, потрескавшийся асфальт, нагретый от дневного жара, гадко вонял испражнениями, то ли собачьими, то ли человеческими. Мы почти уже добрели до типового здания подстанции Скорой Помощи, где во дворе напротив выстроился парк белых машин с красными крестами и цифрой 03 на боках, и неторопливо, прогулочным шагом прошли мимо.

— Посмотри направо, — не поворачивая головы, произнес старик, — видишь белый забор?

Мы проходили мимо белого бетонированного забора, который ограничивал от пешеходов какое-то панельное четырехэтажное здание непритязательного вида. Вдали уже поблескивал потоками машин перекресток Нахимовского и Севастопольского проспектов.

— Этот забор? … Вижу… И что?

— Надпись видишь?

На заборе черной краской от руки небрежно большими кривыми буквами было выведено «ОХРАНЯЕТСЯ ГРУППОЙ АЛЬФА».

Я кивнул.

— Это районная резидентура федералов. Здесь, при необходимости, проводятся различные «мероприятия».

Я еще раз посмотрел на это серое необлицованное здание, окруженное каким-то строительным мусором, и скептически хмыкнул. Своей нелюдимостью оно больше напоминало заброшенные катакомбы.

Заметив мой скепсис, Петр остановился перед забором и повернулся спиной к зданию, при этом я оказался стоящим лицом к фасаду этого серого уродца. Со стороны казалось, что два человека остановились побеседовать на пешеходной дорожке. Моя кепка с длинным козырьком и элегантный котелок Петра смотрелись в контексте этого не по-московски жаркого дня вполне уместно и крайне затрудняли опознавание наших лиц.

— Осмотри фасад здания. Видишь что-нибудь необычное? … И делай вид, что беседуешь со мной.

Я всматривался в фасад, пытаясь обнаружить в обыденности здания что-то особенное. Четырехэтажное серое нелюдимое панельное прямоугольное сооружение, с рядом одинаковых окон, в отдалении от дороги, окруженное заросшим бурьяном строительным мусором. Глазу даже не за что зацепиться — воплощение слов «заурядность» и «уныние».

Я тряхнул головой и, уставившись в выцветшие глаза Петра, произнес:

— Ничего особенного. Обычное здание промышленного типа.

Старик вздохнул.

— Вглядись в окна: ни одного открытого, все одинаково непрозрачны и, хоть блестят на солнце, но как-то тускло. Словом, изнутри все стекла покрыты особой звукоизолирующей фольгой от прослушки и визуального наблюдения. Периметр контролируется камерами.

Я вгляделся по-новому в это серое уродливое здание. Своей безликостью и оскалом тускло блестевших окон оно вдруг стало напоминать мне опасного хищника, безмолвно притаившегося за забором и внимательно наблюдающего за своими жертвами.

Не дав мне опомнится, Петр взял меня под руку, и мы продолжили променад дальше в сторону Севастопольского проспекта. Когда закончился забор, мы повернули, не дойдя до проспекта, на кривую улочку и продолжили свою прогулку вглубь двора вдоль того же забора, обходя резидентуру федералов. В глубине двора, подальше, появилась вывеска какой-то автомойки, а дальше непонятная стройка при местной больнице. Но не туда вел меня старик. Крепко держа меня за рукав, он вел меня вдоль мойки к одноэтажному небольшому кирпичному зданию непонятного назначения. Со стороны могло показаться, что старик опирается на руку своего внука, и они решили срезать угол, чтоб выйти на Севастопольский проспект.

— Видишь домик?

Одноэтажное кирпичное здание, с белыми рамами окон и стальной крышей, стилизованной под черепицу.

— А это что?

На сегодня откровений было достаточно, и я проявлял явное желание побыстрее закончить эту «поучительную» экскурсию. Старик вдруг больно сжал мне локоть и снова расслабил хватку.

— Не отвлекайся! … Смотри! Слушай и запоминай! От этого может зависеть твоя жизнь, да и моя тоже… — зло прошипел он. — Это не игра!

Меня как будто окатило холодной водой, и я, внутренне собравшись, продолжал прогулку с пожилым и с виду немощным человеком.

— А это, Антон, публичный дом местной резидентуры ФСБ.

Я чуть не поперхнулся и от неожиданности даже остановился, оглушено уставившись на старика и не веря собственным ушам — я думал, что он пошутил. Но Петр был абсолютно серьезен и, незаметно дернув меня за рукав, потащил дальше, продолжая свой рассказ.

— Это не просто бордель. Комнат здесь немного, но они обставлены по высшему классу. Обычно это учреждение работает, как рядовой публичный дом, для самоокупаемости: видишь ли, в ФСБ, как и в любой бюрократической структуре, безумно жадные начальники, хоть и имеют огромные деньги за счет рэкета, крышевания и всего, до чего дотянутся руки. Все проститутки проверенные и знают на кого трудятся. В каждой комнате есть камера для записи компромата. Естественно, по периметру здания находятся камеры наблюдения. Видишь с торца кирпичный выступ без окон? — я бросил косой взгляд в сторону здания и оглушено кивнул. — Это центр наблюдения за основным зданием и борделем. Все кабели сходятся сюда в целях безопасности. Это, чтобы, в случае чего, полностью автономизировать наблюдение за периметром.

Мы неспешно развернулись и прошли обратно мимо стройки, откуда волнами доносились до нас обрывки выкриков на русском и турецком языках. По-видимому, стройку здесь проводила очередная турецкая строительная фирма.

Нахимовский проспект «стоял» на красный свет светофора, и мы, неспешно лавируя между машинами, пересекли дорогу и, пройдя через недавно отстроенную бензоколонку ВР, вышли на противоположную сторону проспекта. Здесь царила уже другая атмосфера, под сенью помпезного здания Экспостроя в стиле хай-тэк, с бессмысленно высокими ценами на строительные товары для понтующихся москвичей и наивных гостей столицы. Для солидности и подтверждения своего европейского реноме, рядом с большими буквами названия ЭКСПОСТРОЙ на фасаде, были выложены такие же большие буквы на английском Dekor Expo и на немецком Мöbel Expo MÖBEL&ZEIT, и уже на русском, чтобы отмести всякие сомнения — ЦЕНТР ДИЗАЙНА И ИНТЕРЬЕРА. Слава Богу, про это уродливое здание Петр мне ничего нового не рассказал, и мы медленно прошествовали в сторону метро Профсоюзная.

Салон «Волги» был неудобный и вонял дешевым дерматином вперемешку с каким-то еловым освежителем. Сидя на заднем сидении, он никак не мог найти для себя удобной позы. Даже воспоминания о Вике не помогали. Кравцов Алексей Владиславович, полковник СВР, уже отвык от прелестей отечественного автопрома. Он давно привык к своему служебному «Ауди» представительского класса, а эта колымага его просто бесила, хотя он прекрасно осознавал, что есть необходимость. Эти шторки на окнах, затемненные стекла защищали его от чужих глаз.

Он попытался переключить свое внимание на воспоминания о Вике — высокой, статной, с прямыми черными, как смоль волосами, упругой задницей, с высоким, призывно манящим, большим бюстом и раскосыми, по-восточному экзотичными, глазами. Буквально час назад он лежал с ней в постели и наслаждался всем, что может дать ему, почти шестидесятилетнему мужчине, молодое женское тело. Виктория, так она называла себя (хоть и звали ее Жанар), была двадцатитрехлетней казашкой, которая училась в МГУ на факультете журналистики. По вечерам Жанар превращалась в Викторию, филиппинку, которая, одетая в обтяжку в шикарные шмотки, с вызывающим макияжем, промышляла на Старом Арбате. Там ее и завербовала контора Алексея Владиславовича. И с этого момента Виктория стала работать организованно и идейно. Собственно, ее жизнь особенно не изменилась, просто она выполняла определенные поручения, с определенными клиентами, в определенный час и всегда в здании, находящемся в глубине двора, близ перекрестка Нахимовского и Севастопольского проспектов. За это она получала индульгенцию на самом высоком уровне за все свои мелкие шалости. Ни один клиент, которого она с легкостью обкрадывала в момент экстаза, не получал своего обратно, куда бы он не пожаловался.

Раз в неделю ей звонил полковник Кравцов и договаривался о встрече в одной и той же комнате, с широкой большой кроватью, чтобы провести «оперативку». Камеры в этой комнате на это время отключались. Кравцов и Вика встречались, и она докладывала этому сильному, высокому, атлетически сложенному, но уже слегка обрюзгшему мужчине о очередном выполненном задании. Доклады перемежались активными действиями в постели. Вика старалась из-за всех сил и даже получала удовольствие. Для своего возраста Алексей Владиславович был очень даже неплох в постели. Жанар понимала, что вознаграждение за ее труды будет, как всегда, высоким. И она старалась, попивая шампанское «Вдова Клико», закусывая всегда свежими экзотическими фруктами, призывно хихикая в процессе доклада и раздвигая перед полковником бедра, едва прикрытые тонкой тканью дорогого пеньюара.

Ровно в 17.00 Кравцов вышел из дверей кирпичной одноэтажной и неказистой, на первый взгляд, постройки, находящейся во дворе рядом с Нахимовским проспектом. У дверей его уже ждал «Ауди А8 D2». Он сам открыл заднюю дверь и сел в салон, приятно пахнувший дорогой кожей. Автомобиль медленно, как корабль, выехал по узкой дороге между домами и влился в плотный поток машин. Шикарный лимузин, несмотря на ужасное состояние дорог, плавно ехал по Калужскому шоссе, и в нем абсолютно не ощущались ни ухабы, ни скорость, с которой автомобиль несся по свежеуложенному, но уже потрескавшемуся, в битумных заплатах, асфальту.

Алексей Владиславович Кравцов в дорогом костюме от «Армани», благоухающий своим любимым одеколоном «HFC», удобно развалившись в широком салоне лимузина, смотрел в окно на проносящийся мимо поселковый пейзаж.

Жизнь полковника Кравцова сложилась очень даже неплохо. Закончив Рязанское высшее воздушно-десантное училище ордена Суворова, он участвовал в различных военных компаниях в Афганистане, Чечне, играл одну из ключевых ролей в операции «Кольцо» в Закавказье, а впоследствии разрабатывал государственный переворот в Армении, начавшийся с расстрела парламента в 1997 году. До этого, там же он провернул блестящую операцию по продаже огромной партии боеприпасов из оружейных складов, в местечке Балаовит, рядом с городком Абовян (в основном «АК 47», которые очень были популярны на рынке оружия из-за своей невысокой стоимости — в среднем 50 долларов за штуку). Склады боеприпасов принадлежали уже несуществующему СССР, и после переговоров с местными властями сделка оказалась выгодной для всех сторон. Правда, склады пришлось сжечь, оставив внутри некоторое количество боеприпасов, которые очень правдоподобно взрывались почти сутки, нагоняя ужас на окрестных жителей.

Благодаря Перестройке и ряду фатальных случайностей он удачно завершил пару «миссий», и теперь под его руководством был отдел СВР (Служба Внешней Разведки), и, что самое главное, благодаря своему статусу он «крышевал» пару рынков и один банк, аффилированный с нефтеперерабатывающей отраслью. Всегда предупредительный, осторожный и неожиданно жестокий, Кравцов был опасным противником и преданным соратником, если дело касалось непосредственно его интересов. Имея приличную сумму на офшорных счетах, большую квартиру на Остоженке и приличную дачу на берегу реки Десна, он вел жизнь «аристократа в погонах» новой формации и не собирался менять комфортный распорядок своей жизни.

Однако в последние три года ему для полного комфорта стало не хватать ощущения власти. Власти тотальной и всеобъемлющей. И встретившись как-то с генералом, пообщавшись с ним, он понял, чего ему не хватает. В стране наступили смутные времена. После дефолта 1998 года все изменилось. Сместились ориентиры, фокусы, центры взаимодействия. Во внешней разведке вдруг начали по очереди проводиться задержания российских агентов, причем не просто агентов, а агентов влияния, внедренных давно и надежно. По своим каналам Кравцов узнал, что их банально продал его шеф. Шеф СВР, который потом, став министром иностранных дел, сокрушался и возмущался деградацией спец служб.

Алексей Владиславович знал правду. Но эта правда была смертельна для него. И он молчал. Молчал, когда ему выговаривали за дилетантство. Молчал, когда его выгнали, почти что с позором, на работу чуть ли не завхоза в резидентуру ФСБ Академического района. Он понимал, что надо что-то делать. И только встреча с генералом Лебедем открыла ему новые возможности и придала новый смысл его шикарному, но непривычно-бесцельному существованию.

Константин Сергеевич Лебедь, высокий, жилистый старик, с серыми, стального отлива глазами. Человек много повидавший и много совершивший. Кравцов встретился с ним в Кремле, когда его отчитывали, как пацана, за провалы в агентурной сети. Лебедь, судя по всему, был прекрасно осведомлен о его невиновности. Потом, когда они пересеклись после той позорной выволочки, он подошел к полковнику. Посмотрел на него долгим взглядом и, протянув визитку, тихо произнес: «Позвони, полковник». На визитке были отпечатаны инициалы, а под ними от руки небрежно был выведен номер сотового телефона. И Кравцов позвонил.

Следующая их встреча состоялась на берегу Десны, где река являлась идеальным шумоподавителем. Они оба были в «гражданском» и с удочками в руках мирно сидели на берегу. Друг друга они поняли с полуслова. И идея переворота, поданная генералом, была с энтузиазмом подхвачена полковником.

Кравцов полностью разделял мнение Лебедя, что власть надо менять. Что страна катится к неминуемому развалу, и этот развал могут остановить только сильная рука и радикальные изменения в правительстве. Когда генерал говорил об этом, его правая часть лица, обезображенная глубоким шрамом от уха до подбородка, становилась пунцовой, и от этого шрам напряженно белел и устрашающе бросался еще больше в глаза. Про себя Кравцов называл его «Джокером», но он никогда не осмелился бы произнести это вслух.

И вот теперь полковник ехал в «Волге» на встречу с «Джокером». Он взглянул на циферблат номерного «Ролекса» — 17.45.

Встречи с генералом проходили раз в неделю. Сначала Кравцов ехал к себе на дачу. Там он выходил из лимузина и заходил в дом. Переодевался в джинсы, майку, джемпер и набирал на старом «Сименсе», в котором был записан только один анонимный адресат, одно единственное сообщение. Сообщение содержало единственную цифру «3» и отправлялось на строго засекреченный номер. Потом он оставлял телефон дома и уходил на прогулку в лес. Там его, как бы проезжая мимо, подбирала «Волга» с зашторенными окнами и залепленными грязью номерами. Машина завозила полковника прямо в гараж генеральской дачи. Оттуда внутренняя дверь вела на цокольный этаж. Там располагалась просторная комната, обшитая вагонкой, со столом и деревянными лавками. За этим столом в основном и происходили их встречи. Говорить здесь можно было абсолютно свободно, так как на единственном небольшом окошке комнаты была развешана алюминиевая фольга от прослушивания.

А опасаться было чего. Прямо напротив, через поляну, начинался лесок, и на двух крайних соснах топтуны соорудили что-то вроде гнезда. Они посменно следили оттуда за домом, даже не стараясь особенно прятаться. Когда Кравцов подъезжал к даче «Джокера», через щелку между занавесями он, не без удовольствия, наблюдал, как топтуны тщетно пялились биноклями в сторону машины, а потом и дома, пытаясь высмотреть тайного гостя.

Убеждения генерала уже ни для кого не были секретом. А Лебедь, чувствуя свое усиливающееся влияние в армии, особенно и не скрывал своего отношения к правительству и его чиновникам. Эта эпатажность тревожила Кравцова. Однажды он даже видел через дырки в фольге, как военный вертолет, доставивший к «Джокеру» генералов, завис для острастки над краем леса и коснулся колесами верхушек деревьев, где сидели наблюдатели. Топтуны посыпались с деревьев, как горох. А генералы, выйдя из вертолета, смотрели на них и похохатывали. Кравцову это не понравилось, и, как ему показалось, Лебедю тоже…

… Двери открылись, и «Волга», тяжело покряхтывая плохими рессорами, въехала в гараж генерала. Полковник с облегчением вышел из порядком опостылевшего салона и прошел в комнату, где сидя за столом, на котором лежала папка с грифом «Волгоградский 8-ой корпус», сидел «Джокер» и терпеливо ждал Кравцова с новым докладом по ситуации в коридорах Кремля.

— Пользоваться умеешь? — старик кивнул на стол, где лежала пара пистолетов.

— Не доводилось, — я отрицательно мотнул головой и еще раз посмотрел на оружие, лежащее на кухонном столе нашей «штаб-квартиры» на Липецкой.

Яркий солнечный день весело освещал маленькую кухню, но мне было совсем не до веселья. Карташев подробно рассказал о наших дальнейших действиях, и мне стало очень страшно от того, что меня ожидает. Чувство бессильного отчаяния парализовало меня, и вместе с тем я понимал — все, о чем рассказал мне Степан, надо будет пережить и при этом умудриться выжить. Иначе я никогда не увижу свою семью.

Еще утром мне была продемонстрирована черная коробочка, где находились два маленьких беспроводных наушника, похожих на маленькие черные пуговицы — прикасаешься к уху и говоришь. Так мы должны были общаться во время «операции», как называл нашу вылазку старик.

Благодаря ему же я уже знал, что за оружие лежит на столе. Короткоствольный «Глок-18», со своим штатным навинчивающимся глушителем под калибр 9х19 «Парабеллум», с двухрядным магазином с 17 патронами в каждом и «ПС» («Пистолет Специальный») с бесшумными патронами, то есть без глушителя. Скорость полета пули у «ПС» была дозвуковой, и пороховые газы были незаметны. Это означало, что при выстреле с расстояния 10 метров уже невозможно было разобрать, кто стреляет. У «Глока» была минимальная отдача, и весь магазин опустошался за 2 секунды. Именно поэтому «Глок» Степан отдал мне. Сам же, из соображений тех действий, которые он запланировал в дальнейшем, забрал «ПС».

Я медленно протянул руку к оружию и осторожно взял его в руки, как ядовитое животное. Небольшой, но увесистый пистолет обжег мне ладонь холодом своей ребристой рукоятки. Я даже не был уверен смогу ли я выстрелить в случае необходимости. Где старик достал этот арсенал, я не спрашивал, так как прекрасно понимал, что могу нарваться на холодную, и от этого не менее оскорбительную, отповедь.

— Завари кофе, пожалуйста. — Степан кивнул в сторону банки «Nescafe», и аккуратно убрал оружие.

Из-под стола он достал «дипломат» и открыл его. Запахло миндалем. Старик посмотрел на меня и усмехнулся:

— Это не орешки. Так пахнет «С4».

Я завороженно смотрел, как он достает из кейса полукилограммовый сверток и аккуратно разворачивает его.

— Я буду работать. Не отвлекай меня. Поставь лучше чайник.

Послушно набрав воду в чайник, я включил его, не отводя взгляда от рук Карташева.

Старик достал из кейса механические часы и начал аккуратно разбирать механизм. Кончики стрелок он загнул вверх, а к корпусу прикрепил механический штырек, так, что стрелка, совершая полный оборот, задевала за штырек, и тот замыкал электрическую цепь, активизирующую взрыватель. Секундомер был привинчен к стенкам, но все остальное погружалось в мягкую глинистую массу таким образом, что весь механизм выглядел плоским и напоминал электронную плату. Аккуратно распластанная по свинцовому дну «дипломата» бомба имела толщину не больше двух сантиметров, при этом в кейсе помещался весь полукилограммовый пластид. Поверх двойного дна «дипломата» старик стал набивать кейс всякой всячиной, какую обычно носят журналисты: карандашами, ручками, блокнотами на пружинках, бумагой на железных скрепках, точилками для карандашей, чернильницами, карманными расческами, косметикой, ключами, сигаретами, зажигалками и пачками визитных карточек.

Как объяснил мне Степан, эти предметы он выбрал, чтобы создать при взрыве эффект шрапнели. Острая скрепка может выколоть глаз; тяжелая зажигалка способна убить насмерть.

Обо всем этом старик рассказывал негромким бесцветным голосом, и от того пугающим еще больше. Мне вдруг стало плохо. Желудок скрутило, и я под пристальным взглядом Степана метнулся к унитазу и начал блевать.

Когда я бледный, весь в холодной испарине, вышел из туалетной комнаты, старик уже закрыл кейс и осторожно поставил его обратно под стол.

— Возьми себя в руки, — холодно произнес он. — Я говорил тебе, что это не игра. И если хочешь остаться в живых и увидеть свою семью, ты должен быть готовым убивать, желаешь ты этого, или нет… Или убьешь ты, или убьют тебя. Выбор за тобой. Ты нужен мне, Антон, но не настолько, чтобы из-за твоей слабости и бесхребетности я не смог завершить задуманное. Я смогу обойтись и без тебя…

Степан равнодушно смотрел мне в глаза.

Я отвел взгляд и начал молча разливать дымящийся кофе по чашкам, а старик продолжал на своем правильном, классическом русском языке:

— Я должен знать, что ты готов идти до конца. А если ты сомневаешься — скажи мне об этом сейчас.

Я вдруг понял, что все эти объяснения про оружие, сборка бомбы при мне были сделаны, чтобы я принял окончательное и бесповоротное решение.

Я вдруг понял, что возможно, если я откажусь от его намерений, то, может быть, уже не выйду из этой квартиры живым.

И от отсутствия альтернативы я обрел странное душевное равновесие и спокойно взглянул в равнодушные глаза старика.

— Я все понял. Я согласен и не передумаю. — Мой голос звучал твердо, и хотя лоб покрывали бисеринки холодного пота, я схватился твердой рукой за чашку с кофе и сделал большой обжигающий глоток.

Теперь на столе появилась маленькая барсетка из кожзаменителя. Прошуршав дешевым пластмассовым зиппером, Карташев развернул барсетку, и достал оттуда что-то завернутое в салфетку, шприцы, пузатый флакон темно-коричневого цвета и картонную коробку с надписями на бело-зеленном фоне. Я обреченно смотрел на все это, не понимая для чего нужна такая «аптечка».

Степан взял сверток, развернул его и выложил на стол две большие ампулы с прозрачной жидкостью. На каждой из ампул синими буквами отчетливо было отпечатано только одно слово — «Хлорэтил».

— Что это? — спросил я, заранее опасаясь очередного шокирующего ответа.

Старик посмотрел на меня и ровным голосом лектора ответил:

— Это «Хлорэтил». Его используют в спорте при травмах. Он замораживает поверхность, на которую его распыляют, и временно лишает эту часть тела чувствительности, то есть обезболивает путем заморозки.

— Каким спортом займемся? — с издевкой в голосе спросил я.

Голос старика оставался ровным, но глаза холодно блеснули. Он продолжил:

— «Хлорэтил» легко можно перекупить у любого спортивного врача, особенно сейчас. Это безрецептурный препарат, и другим его свойством является то, что при его вдыхании человек очень быстро теряет сознание и также быстро восстанавливается без ущерба для психики. Достаточно смоченную «Хлорэтилом» тряпочку плотно прижать к лицу, и человек мгновенно лишится чувств.

Старик аккуратно завернул ампулы в марлевую тряпочку и уложил обратно в барсетку. Затем он достал пузатый флакон из прозрачного темно-коричневого стекла, где тоже плескалась какая-то жидкость. Флакон был закупорен фабричной резиновой пробкой, которая плотно фиксировалась тонким стальным ободком.

— Это «Калипсол». Рецептурный препарат. Им проводят наркозы, но его легко можно купить у любого ветеринара. «Калипсолом» ветеринары проводят анестезии, а животных особо богатых клиентов могут и усыпить. Один миллилитр внутривенно этого препарата уже творит чудеса.

Я завороженно слушал эту «лекцию», которую старик «читал» мне тихим, внятным и хорошо поставленным голосом. Он аккуратно уложил флакон рядом с марлевым свертком в барсетку.

Настала очередь картонной бело-зеленной коробки. Старик взял ее в руки, открыл с торца и выдвинул содержимое. На тонком пластиковом поддоне в пяти выемках лежали пять больших ампул с белой, как молоко, внутренностью.

— А молоко нам зачем? — мрачно спросил я.

— Это не молоко. Это «Пропофол». На российском рынке еще новый препарат, но на Западе он очень популярен при проведении многих операций. Быстро действует и так же быстро отпускает. Это означает, что благодаря ему можно надежно контролировать психоэмоциональное поведение человека.

Старик аккуратно задвинул пластиковый лоток с ампулами обратно в коробку и уложил ее стоймя рядом с остальными своими «сокровищами».

— Ну о шприцах и катетерах рассказывать тебе не буду.

Шприцы и какие — то пластиковые иглы с синими колпачками в стерильных упаковках тоже были аккуратно уложены в барсетку.

— И для чего это? — угрюмо буркнул я, судорожно глотнув уже остывший кофе.

— Понимаешь, Антон, каждый из этих препаратов по-своему растормаживает психику. Благодаря им не надо пытать человека. Ты становишься его лучшим другом, самым близким человеком на Земле, и он сам с радостью и благодарностью делиться с тобой самым сокровенным. Главное задать правильные вопросы.

Зиппер по — змеиному прошуршав в обратном направлении, скрыл содержимое барсетки от моего взгляда.

— Словом, все это для химического допроса, и нам с тобой скоро предстоит его провести…

Вика грациозно прошлась голышом по номеру в сторону большого зеркала, висящего на стене, обклеенной дорогими светло-бордовыми бельгийскими обоями. Короткий мягкий ворс итальянского ковра приятно щекотал пятки. Она подошла к сумочке «Луи Виттон», лежащей на полу, грациозно наклонилась и достала оттуда красный бюстгальтер и стринги фирмы «Ла Перла». Эту сумку и белье подарил ей Леша, так она называла полковника Кравцова, когда они были наедине. Он настаивал, чтобы при встречах с ним она всегда одевала дорогое итальянское белье. И Вика делала это с удовольствием.

Мягкая, шелковистая ткань ласково прошлась по коже бедер, и края стрингов, почти неощутимо, легли на талию. Ткань бюстгальтера была настолько тонкой, что сосками она даже не ощутила чашек, и груди повисли, как будто в приятной невесомости. Качество и особенно цена белья импонировали и придавали ее статусу особое значение. Она прошла к широкой кровати и легла посередине на спину, широко раскинув руки и в блаженстве вытянув стройные ноги. Вика смотрела в потолок, где на большом, размером с кровать, зеркале, вмонтированном как раз над кроватью, отражалась она сама — прекрасное загорелое создание в соблазнительном сексуальном красном белье, с аккуратным, безукоризненно вылепленным природой, экзотическим лицом в ореоле шикарной гривы блестящих волос цвета «воронова крыла». Она улыбалась, безумно нравясь самой себе, и была уверена, что нравится и Леше. Послезавтра у нее экзамен в университете по «Истории тележурналистики» и она, естественно, не готова к нему. Но это нисколько не беспокоило. Она сегодня попросит Лешу, и тот переговорит с молодым преподом. Остальные преподаватели уже знали о ее «тайном оружии» и поэтому ставили ей оценки, даже если она не приходила на экзамен. Этот молодой только начал работать в универе и еще не знает кто она. Ничего, скоро узнает!

Сегодня был день ее встречи с Лешей, и Вика знала, что камеры в номере уже отключены. Она раздвинула бедра и провела холенным наманикюренным пальцем за тканью стрингов между бедер. Откинув голову и слегка застонав, она расслабилась в ожидании полковника Кравцова.

Вдруг дверь в номер бесшумно приоткрылась, и Вика заметила силуэт, проскользнувший внутрь. Она удивилась, что Леша так рано пришел. Обычно он даже запаздывал. Вика чуть приподнялась на руках, и затуманенный удовольствием взгляд начал постепенно проясняться. Это был какой-то старик. Он поднял руку, и она успела услышать только короткий шипящий хлопок.

Когда безжизненное тело Виктории с дыркой во лбу упало на кровать, она как будто продолжала остекленевшим и чуть удивленным взглядом смотреть на большое зеркало на потолке, но глаза ее больше не видели ничего. Так закончила свой жизненный путь Жанар из села Талшик в Казахстане, студентка факультета журналистики МГУ.

Старик проверил, закрыта ли дверь в номере. Бесшумно подошел к телу и уложил его так, чтобы у входящего сложилось впечатление, что девушка уснула, повернувшись спиной к двери. Крови вытекло немного, и дорогая качественная ткань простыней мгновенно впитала ее в себя, не оставив разводов. Старик поднес палец к уху и тихо произнес:

— Следи за периметром. Дай знать, как подъедет объект.

Я сидел с трясущимися руками, уставившись на мониторы в комнате слежения. На одном из мониторов я смотрел, как старик отошел от кровати с трупом красивой девушки, предварительно аккуратно уложив тело в живописной позе спящей нимфы. Хоть я и предполагал, что мне придется увидеть, тошнота снова подступила к горлу, и я еле сдерживался, чтоб не потерять сознание.

Степан научил меня, как переключать тумблерами изображение на мониторах, и я смотрел во все глаза на пять экранов, подробно показывающих мне периметр борделя, коридоры и остальные комнаты, где, к счастью, не было никого.

Я лихорадочно вглядывался в мониторы, бесцельно щелкая тумблерами, меняя картинки. Главное не смотреть на два трупа, лежащих у меня за спиной. Мне и так было очень плохо, а зрелище двух здоровых молодых парней с простреленными головами могло довести до полного срыва. Этого ни в коем случае нельзя было допустить.

Я сидел на вращающемся стуле и остервенело вглядывался в мониторы. Но перед глазами все время всплывала сцена, как мы со Степаном, интеллигентно позвонив в дверь, вошли в здание публичного дома. В коридоре нас встретил первый охранник, который расслабленно спросил, что мы тут потеряли. Наш безобидный вид, по-видимому, настолько его не смутил, что он даже не смог достать свою «Беретту». Тело еще не успело упасть на казенный ковролин коридора, как Степан уже оказался внутри мониторной комнаты. Я ошарашенно стоял над трупом.

ПШШАХХ … — звук, который мне будет сниться по ночам, и я буду просыпаться в холодном поту, разевая рот в беззвучном крике ужаса.

Дверь мониторной открылась снова и оттуда выглянул невозмутимый Степан. Он подошел к телу, лежащему в коридоре, и взял его за руки.

— Помоги, что стоишь. Возьми за ноги. Надо втащить его в комнату, чтоб тут не светился.

Я, как робот, взялся за еще теплые щиколотки и неловко приподнял ноги трупа…

В мониторной второй охранник даже не успел встать с кресла. В затылке у него зияла дырка, с влажно поблескивающим от вытекшей крови венчиком коротко остриженных волос. Светящийся монитор напротив тела был забрызган каплями крови и ошметками чего-то еще.

— Возьми и подыши в него глубоко пару раз. — Степан протянул мне бумажный пакет из «Макдональдса». — Успокойся. Они бы, даже не задумываясь, так же поступили с тобой.

По-видимому, я выглядел очень плохо. Не берусь судить. Уши у меня вдруг начало закладывать, и я судорожно начал вдыхать и выдыхать в пакет, плотно прижав его ко рту. В сторону трупов я старался не смотреть.

Старик столкнул второй труп с кресла, и тот с глухим стуком упал на дешевый ковролин. Комок снова подкатил к моему горлу, и я, судорожно сглотнув его, еще чаще задышал в пакет.

Степан тщательно протер салфетками замаранный монитор и кресло. Потом сел в него поудобнее и начал щелкать тумблерами, меняя изображения на экранах. Казалось, что он уже забыл о двух людях, которых только что хладнокровно пристрелил, и трупы которых лежали на полу позади него. Старик полностью углубился в созерцание мониторов.

— Когда подъедет черный «Ауди», скажешь мне. Ты как? — старик вопросительно взглянул на меня. — Возьми себя в руки. Чуть-чуть осталось. Достань свой пистолет и положи на стол перед собой. Если что — направляешь на дверь и жмешь на курок. Целиться не надо.

Я трясущимися руками достал «Глок» с уже навинченным глушителем и положил на стол перед монитором.

— Проверка связи.

Старик дотронулся пальцем до уха, и у меня как будто в голове прозвучал его голос.

— Меня слышно? Теперь ты.

Я автоматически тронул черную пуговку в ухе, кивнул и произнес бесцветным голосом:

— Слышу.

Старик встал и как бы перетек к двери. Теперь его движения потеряли старческую медлительную неуклюжесть и стали плавными и стремительными, как у хищника на охоте. Он бесшумно вышел, прикрыв за собой дверь.

Я остался стоять, ошеломленно глядя в монитор, на котором молодая девушка в стрингах у кровати медленно, с явным удовольствием, надевала бюстгальтер. Потом она легла на кровать и вытянула свои стройные ноги, с безмятежной улыбкой глядя в потолок…

Черный «Ауди» еле полз по вечным пробкам Нахимовского проспекта.

Полковник Кравцов в нетерпении поерзал на заднем сидении, поменял позу и достал широкую, черную с золотистыми буквами, пачку сигарет «SOBRANIE BLACK RUSSIAN». Пачка этих сигарет всегда предупредительно лежала вместе с зажигалкой Danhill «GOLD APEX» в маленьком баре, расположенном в задней части посередине салона машины.

Кравцову нравилась красивая жизнь, и эта зажигалка, которую подарили ему на день рождения, когда он работал в вашингтонской резиденции, служила напоминанием о личной исключительности и, одновременно, об упущенных когда-то возможностях. Таких зажигалок было всего 50 штук — номерных, выпущенных в честь Элвиса Пресли.

Плотно, качественно набитая сигарета с золотым фильтром удобно легла между пальцами, и, щелкнув золотой зажигалкой, Кравцов прикурил, затянувшись и выдохнув густой маслянистый дым шикарной жизни в салон своего автомобиля. Кроме него, никому не разрешалось курить в этой машине.

Ему не терпелось увидеть Вику. Позавчера она встречалась с одним капитаном из кремлевской охранки в ночном клубе «Ангел» на Старом Арбате. Нужно было назначить ей день их следующей встречи в номере для съемки компромата. Скоро наступит решающий момент, и необходимо иметь рычаги воздействия на всех уровнях кремлевской челяди.

Ну и кроме того, при воспоминании о предстоящей встрече ему становилось приятно тепло от вожделения совсем иного свойства.

Последние семь лет полковник Алексей Владиславович Кравцов чувствовал себя весьма комфортно, несмотря на ряд досадных изменений в своем статусе. И вот этот самый статус он и собирался вскорости повысить и упрочить. По сути, последние годы он интриговал и весьма успешно. Все те навыки полевого агента, которые были максимально обострены и доведены до паранойи, несколько притупились от сытых лет проживания в комфорте. Уроки конспирации и насилия, дезориентации и шантажа, знакомство с миром шифров, кодов, фальшивок, методы саботажа, шпионская деятельность, разведка, наблюдение и слежка, познание способов распоряжаться чужой жизнью, методы допросов, усвоенные им за годы профессиональной деятельности, оказались весьма полезными в подковерных дворцовых играх. Понятия нравственного порядка не донимали его. Уже давно их вытеснили соображения целесообразности: если что-то шло ему на пользу, то оно считалось моральным, и наоборот, если нет, то — аморальным и безнравственным. Полковник искренне полагал, что все виды долгов он уже отдал, и остался один единственный долг — долг перед самим собой. И он получал удовольствие от жизни, от власти над людьми и от предвкушения новых побед.

Наконец машина повернула направо, на узкую улочку, не доезжая до Севастопольского проспекта. Вдали слева блеснул медью фрегат, установленный на шпиле памятника, посвященному героизму и доблести моряков-черноморцев.

Солидно приминая широкими протекторами плохо уложенный асфальт, черный «Ауди» медленно проехал мимо автомойки в сторону аккуратного одноэтажного здания. Кравцову надоело сидеть в машине и не терпелось выйти из салона. Сопровождаемый завистливыми взглядами трудяг из мойки, автомобиль проехал мимо и торжественно остановился у двери «явки» — так называл Кравцов бордель, подсознательно отдавая дань приличиям.

Водитель, рослый парень из «Альфы», открыл дверь, и полковник тяжело вышел из машины.

— Помой тачку. — Кравцов кивнул в сторону мойки. — И ровно через час, чтобы ждал у двери.

Водитель подобострастно кивнул и бесшумно захлопнул дверь автомобиля за хозяином.

Полковник Кравцов шел по пустынному коридору, предвкушая встречу с Викой. Он расслабился, зная, что его ожидает буквально через несколько минут за дверью. Камеры слежения в номере должны были быть уже давно отключены, и в остальных номерах по его распоряжению никого не должно быть. Он опаздывал, но это его не беспокоило — не впервой. Гораздо больше беспокоила его предстоящая встреча с генералом Лебедем. Очень скоро его регулярное общение с генералом должно было принести плоды. И он предвкушал результаты с большим вожделением, чем встречи с Викой. Главное, чтоб ничего не сорвалось!

Он толкнул дверь номера. В проеме открывающейся двери был виден соблазнительный изгиб спины уснувшей Вики. Стараясь не шуметь, Кравцов вошел в комнату. Вдруг резкий захват сзади за шею заставил его напрячься, и он автоматически подогнул колени, чтобы увлечь вниз в падении невидимого противника. Его локти, резко с разворота, безуспешно рубили воздух сзади, стараясь выцепить тело врага. Но, плотно прижатая к лицу, резко пахнущая ветошь все больше замедляла его движения и реакцию, лишая сил и погружая в ватную дрему. Мягкая темнота окружила его, и он безвольным кулем упал на пол…

… Гул высоковольтных проводов возник откуда-то из кромешной тьмы, и вместе с гулом вдали появилось маленькое поблескивающее пятно. Гул становился все громче, пробираясь под кожу, вызывая болезненный зуд где-то там — в глубине сознания. И каждая клетка мозга, впадая в резонанс с этим всепоглощающим гулом, казалось, жила своей жизнью. Вместе с Гулом увеличивалось и Светлое Пятно. Оно становилось все больше и больше, сверкало все сильнее и сильнее. И в конце, приблизившись вплотную друг к другу, Гул и Пятно слились в одно вибрирующее Нечто, и это Нечто оглушительно взорвалось ослепительно-возбуждающим грандиозным фейерверком в мозгу и в паху. От этого «взрыва» его веки дрогнули.

— Алексей… открой глаза. Ты меня слышишь? …

Божественный голос откуда-то сверху, из Вселенской Доброты…

Теперь ощущения изменились. Гул исчез. Вспышка ушла в небытие. Исчезло возбуждение…

Наступило СЧАСТЬЕ… ровное, комфортное, убаюкивающее…

И этот голос! … Божественный! Искренний! Глубокий! …

Захотелось открыть глаза… Увидеть ЕГО — ДРУГА! БРАТА! Того единственного, кому надо открыться без остатка! … И он медленно приподнял веки…

На него смотрели глаза. Именно такие, которые должен иметь обладатель этого родного голоса. Добрые глаза Святого, чье лицо светилось необычайной добротой. Он ощутил легкость! … И улыбнулся счастливой улыбкой:

— …Слышу… Да… — счастливо и завороженно прошептал он, глядя прямо перед собой расширенными зрачками.

Никогда в жизни он не чувствовал себя так хорошо… До сегодняшнего дня он считал себя атеистом, но сейчас, глядя в эти глаза, полные божественной любви и искренности — понял, что ошибался. Он понял, как давно хотел все рассказать именно ЕМУ! Он понял, как близок к очищению! Он расскажет все, и его поймут! …

— Алексей, как себя чувствуешь? — голос прошелестел, как весенний теплый дождь, как крылья тысяч бабочек, которых он случайно вспугнул на лугу в детстве, на даче у бабушки. Стало тепло на душе, как будто вернулся в далекое прошлое, домой к маме… как хорошо…

— Прекрасно чувствую, — прошептал он счастливо.

— А как сейчас себя чувствуешь? — детали вокруг стали четче. Голос стал звучать чуть громче, но от этого не менее искренне и проникновенней.

— Очень хорошо! … А ты как?..

Лицо растянулось в доброй, искренней улыбке:

— Я тоже хорошо. Давай поговорим…

— Конечно! Я хочу поговорить! Поговори со мной… пожалуйста…

— В здании, кроме охраны, есть еще кто-нибудь?

— Нет… когда мы встречаемся с Викой… никого нет… — блаженно улыбаясь, с простоватой хитрецой мальчугана на лице, ответил он.

Это прекрасное лицо то расплывалось, то опять становилось четче. Ощущения менялись, то фокусируясь, то опять чуть теряясь в дымке, но чувство тепла и уюта не исчезало…

— Алексей, расскажи в котором часу встреча с генералом? Ты слышишь меня? …

Он слышал все! … И, конечно, он должен рассказать и ответить на все вопросы. А кому же еще, как не самому близкому человеку!?…

Он рассказал про время встречи, про то, как и при каких обстоятельствах они встречаются, про телефон с единственным номером в памяти, который находится у него в кармане, и как его использовать. Он рассказал, где генерал хранит свое табельное оружие, и про Федора, водителя, которого он отпустил помыть машину на мойке у армян…

Господи, какое блаженство он испытал, когда говорил! Он как будто очищался! Он не хотел останавливаться, чтобы собеседник вдруг не отвернулся от него и не перестал его слушать…

— Алексей, когда сменяются наблюдатели в мониторной комнате?

— Каждые восемь часов, — счастливо улыбаясь, ответил он.

— Когда тебя ожидает Федор?

— Где-то через полтора часа…

— Конкретнее, Алексей. Скажи время… — настаивал прекрасный голос.

— Обычно к 17.00 я выхожу…

Он услышал, а может ему послышалось, отдаляющееся «Отлично». Он хотел рассказать еще многое о своем детстве на берегу Клязьмы, о своей первой любви, которую так и не смог забыть, о том, как до омерзения боится пауков… рассказать одну веселую, и одновременно постыдную, историю, о которой знают только в архивах «конторы», как ему пришлось с целью вербовки стать геем, работая в вашингтонской резиденции… Но его накрыла глубокая темнота, и постепенно пульсация желаний затихла…

Я в прострации наблюдал на мониторе за схваткой Степана с полковником. Когда тело Кравцова обмякло и упало на пол, старик поднес палец к уху, и у меня в голове раздался его голос:

— Запри входную дверь на замок, оставь в мониторной все, как есть и приходи сюда.

Я послушно вышел в коридор, запер входную дверь на два щелчка и подошел к двери номера, где, я был уверен, меня ожидают новые ужасы. Мой мозг, как замороженный, не способен был больше эмоционально реагировать на происходящее, и я просто отстраненно фиксировал череду событий, молча и тупо выполняя приказы, звучащие в моей голове из наушника.

Когда я вошел в номер, тело полковника уже лежало на кровати, и на локтевом сгибе старик заканчивал устанавливать пластиковый катетер с синим колпачком. Под рукой Кравцова валялась уже не нужная силиконовая трубочка, использованная, по-видимому, в качестве жгута. В комнате остро воняло какой-то химией.

— Это запах Хлорэтила, — не отвлекаясь от работы, сказал старик, реагируя, наверное, на звук моего судорожного вдоха. — Скоро станет слабее. Возьми тряпку, там на полу и выбрось в другую комнату. Любую комнату… здесь никого не должно быть. Я молча взял остро пахнущую тряпку и вышел из номера, стараясь не смотреть на кровать.

Когда я вернулся, старик со шприцом в руках, наполненным белым содержимым, мило беседовал с полковником. Время от времени он вводил шприцом препарат через катетер и продолжал тихим, вкрадчивым и доброжелательным голосом задавать вопросы. Кравцов лежал на кровати с выражением абсолютного блаженства на лице. Его мутный взгляд выражал восторг, умиление и какое-то по-детски щенячье восхищение своим собеседником.

«… к 17.00 я выхожу…» … голос полковника звучал совершенно счастливо и как-то заискивающе.

«Отлично». Старик произнес это слово, как будто поставил точку. Он взял заполненный шприц и полностью ввел его содержимое в вену. Новая волна ужаса начала подниматься во мне. Я не хотел видеть продолжение этого «представления», но парализованный зрелищем, не мог отвести взгляд.

За первым шприцем последовал второй, за вторым третий. Коробка с ампулами была полностью опустошена. Кравцов перестал дышать, и вместе с наступившей синюшностью, его счастливая улыбка превратилась в жуткую гримасу. Глаза остекленели, голова безвольно запрокинулась.

Ноги мои стали ватными, и я понял, что если не сяду в кресло, то потеряю сознание. Старик повернулся ко мне:

— Вставай. Вставай быстро!

Я безвольно мотнул головой. Этот престарелый ангел смерти, так равнодушно по-деловому раздающий небытие, внушал мне не меньший ужас, чем все остальное, происходившее со мной в последнее время.

Старик повернулся к столику с напитками, стоящему в центре номера. Подошел к нему, взял бутылку «Макаллана», налил почти полный бокал и протянул мне.

— Быстро выпей. Мы теряем время. Ты не опьянеешь. Адреналин не позволит. Пей до дна… Просто собьет панику, и ты успокоишься.

Он произнес это голосом доктора, прописывающего лекарство.

Я взял из его рук бокал. И, не ощущая ни вкуса, ни запаха, просто осушил его одним судорожным глотком. Волна тепла прокатилась сверху вниз.

Старик подошел ко мне и потянул за плечи. Я привстал, с безотчетным ужасом следя за его руками.

— За мной. В комнату слежения.

Пока я медленно вставал, он быстро собрал в барсетку пустые ампулы и шприцы, провел тряпкой, смоченной спиртом по каким-то, только ему ведомым поверхностям, открыл дверь и нетерпеливо посмотрел на меня. Мы вышли из номера, который так успешно Степан превратил в склеп для двоих.

В комнате наблюдения ничего не изменилось. Старик в первую очередь подошел к мониторам, щелкнул тумблерами, настраивая камеры на слежение за периметром здания. Затем достал кейс с пластитом, положил его на стол перед собой и раскрыл. Взглянул на свои дешевые ручные часы и начал настраивать часовой механизм бомбы, утопленный во взрывчатку, на конкретное время.

— Наблюдай за входным монитором. Как увидишь подъезжающую черную «Ауди» — дай знать. После нашего ухода здесь взрывом разнесет все носители. Так что и стирать ничего не придется.

И он сосредоточенно углубился в настройку часов.

Федор докурил хозяйскую сигарету, с важным видом осмотрел вымытую машину, перекинулся парой слов с армянами — хозяевами мойки и нарочито тяжело под завистливыми взглядами местных трудяг, сел в «Ауди». Работа на мойке кипела, и два бокса уже заняли новые автомобили.

Медленно, чтобы пыль не попала на только что вымытый капот, Федор отъехал от бокса и не торопясь, благо все рядом, подъехал ко входу «явки». Времени еще было много, тем более, что хозяин всегда запаздывал. Федор опустил окно, отключил кондиционер и с интересом наблюдал за стройкой, где беззлобно переругивались друг с другом строители турки. Федор был доволен своей жизнью. Единственное, что тревожило его — это регулярные, раз в неделю, поездки хозяина в Троицк. Там была дача шефа, но Федор дураком никогда не был и прекрасно понимал, что полковник не ехал бы, как на работу, на дачу, чтобы переодеться в спортивный костюм и выйти на прогулку в сторону Клоково. Направление прогулок никогда не менялось, и ему строго возбранялось звонить в это время на телефон.

Федору были понятны регулярные встречи хозяина с его шлюшкой, он даже гордился своим шефом, как тот умеет шикарно и стильно жить, но эти поездки, после визитов к девке, вызывали у него чувство надвигающейся беды. И каждый раз он зябко передергивал плечами, когда разворачивал машину и направлял ее в сторону города Троицка, Наро-Фоминского района.

Краем глаза Федор заметил, как открывается дверь «явки», и подобрался в ожидании шефа. Сегодня шеф оказался на редкость пунктуальным. 17.00. Но в дверях появился какой-то дряхлый старик и помахал ему рукой, приглашая зайти внутрь здания. «Что-то надо забрать и перенести в машину», — подумал Федор и торопливо вышел из автомобиля, аккуратно захлопнув дверь, чтоб ненароком не запылить салон. Старик, явно из обслуги, покорно ждал в дверях. Федор подошел ко входу.

— Ну, че тебе? — не церемонясь с прислугой, надменно спросил он.

— Шеф зовет, — покорно произнес старик и посторонился, давая пройти накачанному водителю хозяина.

Федор, по-деловому, толкнув плечом тщедушного старика, прошел внутрь. Старик аккуратно запер за ним дверь и встал вплотную лицом к нему.

— Что уставился? Куда идти?

Старик молча смотрел ему в глаза. И этот взгляд, холодный, не по-рабски оценивающий, не понравился Федору. «Что-то не так» — мелькнуло у него в голове. Это было последнее, о чем он успел подумать. Его тело содрогнулось от двух выстрелов в упор. Он даже не почувствовал боли. Удивленно вскинув брови, он медленно сполз по стене, глядя на старика, который повернувшись, исчез в темноте вместе с затухающим сознанием. Из развороченной двумя выстрелами груди, пульсируя, стекала кровь на аккуратно выглаженные брюки. Это была всего лишь кровь, выталкиваемая последними судорожными сокращениями разорванного сердца. Сознание давно покинуло Федора, и он уже не ощущал ничего…

— Поторопись. Уходим! — нетерпеливо окликнул меня старик.

Я услышал только уже до ужаса знакомые мне звуки.

ПШШАХХ…

И когда выглянул в коридор, увидел лежащее в крови тело высокого накачанного парня. Он, словно большая сломанная кукла, остался у ног старика в луже собственной, тягуче растекающейся, крови, с широко раскрытыми глазами и мелко поддергивающейся головой.

Степан стоял над телом, глядя в мою сторону, и тщательно перезаряжал свой «ПС». Я с барсеткой в руках, стараясь не смотреть в сторону убитого и одновременно не замараться в растущей на линолеуме луже крови, переступил через безвольно лежащую поперек прохода руку.

Старик приоткрыл дверь. Посмотрел на меня:

— За мной… Пошли. Не торопись, не оглядывайся по сторонам… Садись на заднее сидение…

Мы вышли на улицу — впереди старик, за ним — я.

В мире нормальных людей, куда мы вышли после бойни, сотворенной Карташевым, царил мир и покой. Я как будто попал в другое измерение, где рабочие строили здание, мойщики мыли автомобили, и яркое беззаботное солнце светило всем, обещая веселые дачные дни.

Не помню, как я оказался в салоне этой шикарной машины. Помню только, как старик, спокойно глядя в зеркало заднего вида, развернул автомобиль и вывел его в плотный поток машин Нахимовского проспекта.

— Сейчас я выеду на Ленинский проспект. Там ты позвонишь, как мы договаривались, к себе домой по телефону-автомату.

Мы стояли под светофором на перекрестке улиц Дмитрия Ульянова и Вавилова в ожидании «зеленого света», и старик ровным, успокаивающим голосом, повторил мне все, о чем говорил еще на нашей, уже бывшей, «штаб-квартире» на Липецкой.

— Ты скажешь тому, кто возьмет трубку, что дневник у тебя, и ты хочешь встретиться у театра «Сатирикон», чтобы отдать его в обмен на безопасность своей семьи. И что они должны оставить тебя и твоих близких в покое.

— Ты так уверен, что у меня дома кто-то есть? — с сомнением в голосе спросил я.

— Есть. Они там с момента твоего исчезновения. И очень беспокоятся, куда ты делся. Им обязательно надо тебя нейтрализовать, но перед этим они должны получить дневник. Ты договариваешься, вешаешь трубку и сразу возвращаешься в машину. — Старик оглянулся, посмотрел на меня и продолжил: — Ты и так напуган, но нужно, чтобы и они это почувствовали. Они должны понять, что ты в панике. Говори сбивчиво, отрывисто, иногда невпопад. Моли и угрожай одновременно, будь непоследовательным в своих намерениях. В конце договаривайся на 18.30. К этому времени будет взрыв в мониторной комнате. И к этому времени мы должны все закончить. Силы их максимально распылятся, и нам нужно будет успеть, завершив миссию, выехать в нейтральную зону. Быть там, где мы, по их мнению, не должны быть. Они даже не знают, что ты не один, что кто-то тебе помогает… и поэтому очень озадачены тем, на каких ресурсах ты еще держишься…

Он припарковался на дублере Ленинского проспекта, повернулся ко мне:

— Открой бар. Быстро.

Я оглянулся вокруг:

— Какой бар? Где? …

— Видишь кнопку посередине? — старик нетерпеливо кивнул в сторону скопления кнопок напротив меня. — Нажми.

Заслонка посередине салона бесшумно отошла в строну, открыв взору бутылку «Макаллана», бокал, черную пачку сигарет «Собрание» и какую-то пижонскую золотистую зажигалку.

— Налей виски. Выпей. Быстрее.

Я молча налил бокал виски и выпил привычным уже глотком.

— А теперь выходи и быстро иди к телефонам. Ты знаешь, что говорить…

Я полулежал на заднем сидении шикарной машины и трясущимися руками курил сигареты, найденные в баре. Старик вел автомобиль по Калужскому шоссе предельно аккуратно. Судя по всему, дорогу он изучил заранее и ехал уверенно, спокойно следя за плотным потоком машин.

После разговора по телефону, нервы мои были совсем не к черту, и я трясущимися руками достал сигарету и, даже не задумываясь, чья она и можно ли, закурил от золотой зажигалки. Затянулся и откинулся на сидение. Только сейчас я вспомнил, что за целый день даже не вспоминал о курении.

Когда я позвонил к себе домой, то все еще надеялся, что на звонок никто не ответит. Но вежливый мужской голос, мгновенно прозвучавший на том конце трубки, поверг меня в шок.

— Ольгу можно? — я старался держать себя в руках.

(ЧТО ТЫ, СУКА, ДЕЛАЕШЬ У МЕНЯ ДОМА??!!!!)

— Она не может сейчас подойти к телефону, — ответил вежливый, предупредительный до омерзения, голос. И через мгновение, после паузы, тот же голос, вкрадчиво. — Андрей, это вы?

— Да, я! Где моя жена?!

Диалог был отрепетирован со Степаном, но истерические нотки, звучащие в моем голосе, были абсолютно искренние. Я вдруг представил чужих людей, сидящих, как пауки на паутине, в моей квартире, и ожидающих этого звонка. Я представил, как безмолвно зашевелились они, почувствовав добычу. Ощутил свое бессилие против системы, для которой я и моя семья просто досадное недоразумение, которое они собирались, не задумываясь, устранить. Ярость и отчаяние захлестнули меня!

Старик все-таки вышел вместе со мной и стоял рядом в течении всего разговора. Слушал и ободряюще кивал. Когда я назвал время и место встречи, он просто отключил телефон, не позволяя мне продолжить разговор.

— Достаточно. Все, что надо, они уже знают. Уезжаем… Быстро…

Я, как заводная кукла, послушно поплелся за ним.

В салоне машины был опять бокал виски. Потом сигарета в трясущихся руках. Когда столбик пепла стал расти, я беспокойно завертел головой в поисках пепельницы. Старик бросил на меня быстрый взгляд и произнес первые слова за все время, как мы сели обратно в автомобиль:

— Стряхивай прямо в салон. Хозяину уже все равно.

Проехав Троицк, старик свернул с Калужского шоссе направо и углубился в лес. На мосту через реку мы остановились. Степан достал из кармана сотовый «Сименс», набрал на нем какое-то сообщение, проверил, дошло ли оно до адресата и, к моему удивлению, выбросил телефон в реку.

— Выходим! — скомандовал он, и сам вышел из машины.

Из салона старик достал длинный плащ, одел его, и протянул мне замшевую куртку:

— Одень. «Глок» не забудь. — отрывисто произнес он. — Выдвигаемся.

Пока я неловко выбирался из машины, Карташев достал какой-то баллончик с пульверизатором и тщательно обрызгал весь салон автомобиля.

Мы вышли на берег реки и побрели вдоль нее по какой-то узкой дороге. Старик внимательно осматривался вокруг и одновременно проводил инструктаж наших дальнейших действий…

Водная гладь поблескивала под яркими лучами солнца. Заросшая кувшинками по берегам, Десна неторопливо катила свои воды вдоль леса, где множество тропинок сходились к одной узкой автомобильной дороге, ведущей в поселок Клоково, Наро-Фоминского района. Двое, тщедушный старик и худощавый мужчина, неторопливо прогуливались вдоль дороги. Наверху, в кронах деревьев, радостно щебетали, перекликаясь под лучами солнца, птицы. Но, несмотря на теплый солнечный день, под пологом леса было влажно и зябко, так что длинный плащ старика и замшевая куртка его попутчика выглядели вполне уместно. Единственное, что бросалось в глаза — это барсетка, в которую судорожно вцепился мужчина в куртке.

Вдруг в обычный умиротворяющий шум леса ворвался нарастающий рокот автомобильного мотора. Старик посмотрел на наручные часы и оглянулся. Машина, вынырнувшая из-за поворота, медленно подъехала к прогуливающимся мужчинам.

Белая «Волга» со шторками в салоне, вся заляпанная грязью, в окружении деревьев на проселочной дороге смотрелась, как ностальгическое напоминание о далеких восьмидесятых. Тяжело переваливаясь на ухабах и натужно урча мотором, машина поравнялась с мужчинами и начала медленно обгонять их. Старик, чуть наклонясь, помахал рукой перед лобовым стеклом «Волги». Автомобиль дернулся и застыл на месте, с урчащим мотором. Пожилой мужчина протянул руку к передней двери и с усилием, пару раз дернув сопротивляющуюся ручку, с ржаво-металлическим скрипом отворил ее. Немолодой водитель в кепке, перевалившись через пассажирское сиденье, неприветливо взглянул на старика:

— Ты должен был быть один. Кто это? — кивнул он в сторону молодого, зло посмотрев на старика.

— Мой помощник. Мне трудно передвигаться… Он мне помогает. Я доплачу, как только поедем обратно. — примирительно произнес пожилой.

Водитель неприязненно посмотрел на старика, потом на безобидного, стоявшего с потерянным видом парня, что-то недовольно пробормотал себе под нос и сказал, как выплюнул:

— На заднее сиденье. Оба… мы так не договаривались…

Как только задние двери машины захлопнулись с обеих сторон, в висок водителя уткнулось дуло пистолета.

Холодный, бесцветный, как шипенье змеи, шепот произнес:

— Шевельнешься, башку прострелю.

Водитель застыл, как замороженный. Он прекрасно осознавал цену этому обещанию.

— Ты понял меня? Кивни, если понял.

Водитель кивнул, судорожно сглотнув слюну. Небритый кадык задергался вверх — вниз.

— Теперь правой рукой медленно дотянись до зеркала заднего вида и сверни его наверх. Хорошо… Мой помощник будет держать тебя на мушке. Одно лишнее движение, и ты сдохнешь.

Старик многозначительно взглянул на молодого мужчину. Тот неуверенно достал из-за пазухи оружие с навинченным глушителем. Пожилой быстро отобрал у него пистолет и показал водителю, продолжая прижимать к его виску дуло своего оружия.

— Ты видишь глушитель? Дернешься и сдохнешь. Выстрел не услышит никто. Теперь ты едешь, как было условлено. Потом сразу въезжаешь в гараж. Дашь какой-нибудь знак подельнику — первым сдохнешь ты. Как только выедем на открытое пространство перед домом, тронешь что-нибудь кроме руля и коробки передач — ты труп. Кивни, если понял.

Водитель молча судорожно кивнул.

Старик, удерживая одной рукой дуло своего оружия у виска водителя, второй — крепко прижал дуло другого пистолета через спинку заднего сиденья к спине своей застывшей жертвы. Он посмотрел на своего заметно побледневшего напарника и холодно кивнул в сторону «Глока». Напарник, не говоря ни слова, покорно перехватил рукоятку. Старик с силой сжал ладонь молодого мужчины и грубо прижал его руку с оружием к спинке водительского кресла.

— Чувствуешь дуло?

Водитель кивнул.

— Это хорошо… «Глок-18». Ты же успел заметить. Малейшее движение не в ту сторону и мой напарник нажмет курок. От «очереди» еще никто не уходил. Сдохнешь мгновенно. Ты все понял?

Водитель снова кивнул, глядя вперед, как зачарованный. Голос над ухом звучал, как обезличенный шепот смерти, описывающей жертве свои дальнейшие действия.

— Тогда двигай. Медленно.

И водитель спиной, покрытой холодным потом, ощутил толчок дула.

Старик откинулся на сиденье и холодно взглянул на молодого мужчину. Тот был покрыт холодным потом не меньше, чем водитель, и в его глазах плескался ужас. Старик зло схватил руку молодого, держащую «Глок», и еще сильнее прижал глушитель к спинке водительского сидения.

«Слава богу, что водила не видит выражение лица этой «тряпки» — устало подумал старик, с трудом подавляя в себе презрение к этому недомужу.

Запах свежескошенной травы приятно успокаивал нервы, но молодой солдат, стоявший у дверей гаража генеральской дачи, нервно оглядывался вокруг. Он беспокойно посматривал в сторону леса, окружающего луг вокруг здания, который предоставлял собой идеальный периметр для наблюдения за непрошенными гостями.

Солдат, служивший одновременно сторожем и охранником генеральского «поместья», нервничал в ожидании появления белой «Волги» на дороге, выходящей из леса и ведущей к даче. Левый бок ему оттягивала портупея с 18 зарядным «ГШ-18» — пистолетом в два раза легче знаменитой «Береты», как напоминание об особенной миссии, порученной лично ему. Почти два года он верой и правдой служил этому человеку. Он даже в глубине души безмерно восхищался им! Но внедрен он был в его ближайшее окружение с особым заданием, и сегодня был тот самый день, ради которого лейтенант Котов Александр Сергеевич, выпускник Академии ФСБ России, а по документам — сержант сверхсрочник, два года прислуживал этому несгибаемому генералу.

Высокий, худой, с соломенными волосами и большими фиалковыми глазами, он оставлял обманчивое впечатление невинной мальчишеской неискушенности. Хотя ему и было 32 года, выглядел он не больше чем на 24. А по выправленным для этого задания документам и вовсе являлся 22-летним сержантом-выпускником Омской Учебной части ВДВ (242 центр ВДВ) из поселка Светлый.

Котов всматривался в кромку леса, откуда выходила дорога, ведущая на дачу. Он тщетно прислушивался к по-летнему звенящим звукам луга, пытаясь вычленить чужеродный звук урчащего мотора. Ничего не нарушало дачную тишину. И хотя он осознавал, что такая тишина — это нормально, ведь оцепление периметра было незаметно снято в 4 часа утра, а наблюдатели покинули свои посты на деревьях еще вчера — ему было как-то не по себе.

На данный момент на даче находились только он и семья генерала. И Котову, с помощью Толи — водителя и по совместительству личного охранника Лебедя, предстояло сыграть ключевую роль в финальной части «представления». Толя — простоватый, уже в возрасте, водитель генерала, служивший у него уже давно, был завербован ФСБ года 3 назад. На чем его завербовали, Котов не знал, да и знать ему было не положено. Но зацепили водилу крепко, иначе Котову не позволили бы пойти с ним на контакт.

Котов, а значит и Толя, знали, что на них выйдет киллер, и они должны «купиться», но не сразу. По сути, это была работа двойного агента с пере-вербовкой, и Котову такая методология была известна не понаслышке.

Он идеально провел миссию, предварительно для вида, поторговавшись. Чтобы Толя был еще больше заинтересован, Котов пообещал, что деньги, полученные от киллера, они поделят. И вот теперь Котов Александр Сергеевич беспокойно высматривал своими «наивными» фиалковыми глазами белую «Волгу» на дороге, ведущей к генеральской даче, с особым пассажиром, и то ли продавшимся, то ли запуганным искусными манипуляторами многолетним водителем несгибаемого генерала Лебедя.

Генерал уже сидел на цокольном этаже гаража в ожидании своего гостя, и Котов беспокоился, как бы не сорвалась встреча водителя с киллером. Он беспокойно осматривал периметр участка во избежание случайных нежелательных посетителей и уже во второй раз придирчиво осматривал свой пистолет «Грязева и Шипунова-18», с легкостью пробивающий 8 мм стальной лист.

Наконец, вдали на том конце дороги показалась белая «Волга». Котов весь внутренне подобрался и внимательно смотрел на подъезжающий автомобиль. Если бы что-то было не так, Толя должен был мигнуть фарами. Но фары не мигали, и Котов чуть расслабился. Он стоял у распахнутых дверей гаража и наблюдал, как машина медленно въезжает внутрь. Толя мрачно кивнул ему из машины, и полностью зашторенная для конспирации изнутри «Волга» шумно нырнула в сумрак помещения. Котов встал на стреме снаружи. Ему не понравилось мрачное выражение лица водителя, но человек волнуется, нервничает — понять можно.

Собственно, все шло, как предполагалось, и теперь надо было ждать выезда машины. И тогда уже он сыграет свою заключительную роль. Офицер ФСБ достал из кобуры «ГШ — 18» и стал терпеливо ожидать финала спецоперации, подготовка к которой длилась долгих два года. Его учили терпению и исполнительности лучшие мастера своего дела…

Я сидел в машине, изо всех сил прижимая глушитель к спинке заднего сиденья. Шторки в автомобиле полностью скрывали нас от часового снаружи, и тяжелый, не свежий воздух в затемненном салоне вызывал ощущение клаустрофобии. Я смотрел на шею угрюмого водителя, который застыл в напряжении. Крупные капли пота скатывались из-под его кепки за шиворот. У меня самого холодный пот щипал глаза, скатываясь со лба.

Я не смотрел в сторону старика, боясь наткнуться на его холодный, колючий взгляд. Мы с водителем напоминали две восковые фигуры из музея мадам Тюссо, изображающие фрагмент какого-то шпионского фильма. Полностью сосредоточенный на том, чтобы не ослаблять давления оружия на спинку кресла, я старался не думать о том, что будет дальше, и, обливаясь холодным потом под оценивающим взглядом старика, продолжал вдавливать дуло пистолета в спинку заднего сиденья.

Машина чуть притормозила. Водитель мрачно кивнул, и «Волга» нырнула в полумрак гаража. Проехав метров пять, автомобиль стал со скрипом притормаживать и остановился.

Я ощутил легкий ветерок у своего правого виска, когда рукоятка пистолета Степана с глухим стуком, показавшимся для меня оглушительно громким, опустилась на голову водителя. Шофер как-то по-детски всхлипнул и грузно осел на сидение. Его голова безвольно свесилась налево, и только прерывистое, хриплое с присвистом, дыхание говорило о том, что он еще жив. Я продолжал по инерции вдавливать дуло пистолета в кресло напротив, зачарованно наблюдая за водителем. Старик оглянулся на меня, одновременно снимая с предохранителя свое оружие:

— Достань пистолет и выходи. Хватит давить спинку дулом…

Старик уже был снаружи, рядом с дверью, которая вела на цокольный этаж гаража. Пока я вышел из машины, опасливо оглядываясь на так и не пришедшего в сознание, посиневшего и хрипящего водителя, он, не дожидаясь меня, уже нырнул в темноту дверного проема.

Суетливо выбравшись из машины, оглядываясь вокруг, я поспешил к темному провалу двери. Испуг был настолько велик, что, пробив все пороги своего предельного значения, уже внешне не отражался на мне, и я, как марионетка, шел за стариком, тупо выполняя его инструкции. Наверное, если бы он перестал меня инструктировать, я так бы и застыл со взглядом, полным немого ужаса, и заряженным «Глоком» в руке, в ожидании нового инструктора. Из раскрытой настежь двери в лицо повеяло сырым воздухом погреба. Не отдавая отчета в своих действиях, я шагнул за порог двери.

В проеме цокольного этажа виднелось помещение, освещенное лампочкой, свисающей с потолка на каком-то грязном проводе, с налипшими на нем кусками старого цемента. Щурясь от яркого света, я вошел в комнату, напоминающую то ли бункер, то ли землянку.

За массивным деревянным столом сидел генерал Лебедь и пристально всматривался в застывшую напротив него фигуру с оружием в руке, направленным ему в грудь. На мой приход никто даже не обратил внимания, и мне оставалось быть только наблюдателем этой финальной встречи двух старых «друзей».

Я видел, как по мере узнавания человека, стоящего перед ним с оружием в руке, выражение ненависти обезобразило часть лица генерала, не тронутую шрамом:

— Это все-таки ты, тварь! Они послали тебя… — он медленно выплевывал каждое слово.

— Вижу, узнал меня, мразь! Да, сволочь, я все-таки пришел за тобой!

Старик скалился в злобной улыбке, и впервые холодное равнодушие профессионала изменило ему.

Лебедь, с пунцовым от ярости лицом и пульсирующим безобразным белым шрамом слева, медленно привстал из-за стола. Глаза его налились кровью, и он быстрым движением руки открыл выдвижной ящик стола…

ПШШАХХ…

Почти одновременно с выстрелом Карташов сильным ударом ноги по ящику задвинул его обратно, больно зажав кисть генерала между столом и створкой.

— Не надо. Ты проиграл… поздно. Теперь просто сдохни… — его голос звучал почти ласково, и только волчий оскал на лице говорил о том, что так звучит тихое торжество победившего хищника.

Лебедь тяжело осел обратно в кресло, с интересом глядя на свою белую спортивную футболку со словом «РОССИЯ», вышитым большими черными витиеватыми буквами на груди. Красное пятно, медленно-тягуче расплывалось на ней, постепенно стирая собою заветное слово.

Карташов молча скинул провисшую кисть руки генерала из ящика стола и достал оттуда револьвер с золотой рукояткой:

— «Манурин»… Дарственный…, — он прочитал вслух изящную надпись, выгравированную на рукоятке. — «За заслуги перед Отечеством». Ну вот, сволочь, дослужился…

Кровь медленными каплями уже стекала на бревенчатый пол, образуя небольшую лужу под креслом генерала. Меня начало подташнивать, но я не мог оторвать глаз от этой картины, завороженно наблюдая за двумя людьми, такими разными и, вместе с тем, такими похожими.

Лебедь все более мутнеющим взором смотрел на Карташова:

— Они отправили тебя! Кого же еще… — прошептал он заплетающимся языком.

На лице старика опять не было ничего, кроме делового равнодушия. Он бросил безразличный взгляд на белое, как мел, лицо своего врага. Удостоверился, что тот уже не жилец, привычно обтер рукоятку подарочного пистолета и опустил в бездонный карман своего плаща.

— Выходим отсюда, — он посмотрел на меня, застывшего в ужасе у проема двери, — я так и не вошел внутрь. Все произошло очень быстро, и я никак не мог угнаться за ходом событий.

Старик подошел ко мне вплотную:

— Отойди от двери. Ты меня слышишь? — зло прошипел он мне в лицо.

Я послушно посторонился, уступая ему дорогу, и он стремительно прошел в сторону гаража. Мне сложно было оторвать взгляд от бледного, с заострившимися чертами, лица генерала, и я ошалело смотрел, как буквально на глазах густеет и чернеет лужа крови под его креслом.

Из оцепенения меня вывел женский голос, раздавшийся из гаража.

— Здравствуйте. Спросите у Кости — вам чай заварить?

Это было настолько неожиданно и выбивалось из ситуации, что я вздрогнул и очнулся. Голос раздался прямо у входа в цокольный этаж гаража, и я непроизвольно весь сжался, когда в ответ послышалась возня и звук падения чего-то тяжелого. Я поспешил в гараж, боясь увидеть очередную страшную картину. На полу у ног старика лежало тело немолодой крупной женщины в домашнем халате. Русые с проседью волосы, некогда собранные на голове аккуратным пучком, сбились на бок неопрятным рыхлым колтуном, закрывая лицо. Распахнутые в падении полы халата обнажали полные бедра с сетью варикозных вен.

— Барсетка! Давай ее сюда! — громким шепотом скомандовал старик, кивнув мне на грудь.

Только сейчас я заметил, что барсетка, которую я в машине повесил себе на плечо, болтается на тонком ремешке у меня на груди. Не понимая суть своих действий, я лихорадочно сорвал с себя сумочку и передал Карташеву. Раскрыв барсетку, он быстро извлек оттуда пузатый коричневый флакон, набрал из него в шприц прозрачной жидкости и, особо не церемонясь, открыл рот женщины, вколов содержимое шприца ей под язык. Потом безразлично отпустил голову, которая с глухим стуком ударилась о бетонированный пол гаража, и быстро убрал флакон со шприцом обратно в барсетку.

— Если проснется, то будет абсолютно невменяемая от калипсола, — как бы про себя пробормотал он и вложил ей в руку дарственный генеральский «Манурин», который достал из своего кармана…

«ЗДРАВСТВУЙТЕ. СПРОСИТЕ У КОСТИ — ВАМ ЧАЙ ЗАВАРИТЬ?»

Голос жены генерала прозвучал, как сигнал тревоги в голове у Котова. Он мгновенно внутренне подобрался, достал револьвер и на полусогнутых ногах (так обеспечивалась плавность и скорость хода) начал медленно приближаться ко входу в гараж. Прижавшись снаружи к косяку гаражной створки, он осторожно заглянул внутрь, давая глазам привыкнуть к царящему в помещении полумраку.

Ничего необычного не было в том, что генеральская жена угощала чаем гостей. Она это делала каждый раз, когда к мужу приезжали на совещание. Но она проходила на цокольный этаж, и там разговор о чае не был слышен.

КОГО ОНА СПРАШИВАЛА В ГАРАЖЕ?!

НЕ ТОЛЮ ЖЕ?!

И нарушение привычного распорядка, несвоевременность этого диалога означала, что что-то пошло не так. Его обучали прислушиваться к интуиции, и сейчас интуиция кричала ему об опасности! Надо было проверить. Пару раз моргнув, Котов прищурился, адаптируя зрение к полумраку, и с оружием наизготовку бесшумно стал входить внутрь гаража.

Силуэт водителя в машине — первое, что бросилось ему в глаза! Обычно, как исполнительный пес, он сидел прямо, как оглоблю проглотив, и смотрел в сторону входа в цоколь. Сейчас Толя, с головой на бок, неподвижно развалился на своем сидении.

Котов бесшумно, прикрываясь боком «Волги» с водительской стороны, проскользнул к двери машины и заглянул внутрь салона. Слюна, пузырясь, стекала с уголка рта водителя на его плечо, подгоняемая хриплым прерывистым дыханием.

В опалесцирующем свете цокольного этажа в проеме появился мужской силуэт (лицо в контражуре не разглядеть) и застыл у двери, как вкопанный. От всей позы человека веяло какой-то растерянной беспомощностью.

КТО ЭТО?!

ГДЕ ЖЕНА ГЕНЕРАЛА?!

ПОЧЕМУ ЭТО ИЗВАЯНИЕ НИЧЕГО НЕ ПРЕДПРИНИМАЕТ?!

ЧТО ПРОИЗОШЛО НА ЦОКОЛЬНОМ ЭТАЖЕ?!

И ПРОИЗОШЛО ЛИ?!..

Ему было приказано ликвидировать исполнителя на выезде, когда Толя, как только выедет машина, тормознет и якобы забуксует.

КТО ЭТОТ МУЖИК, КОТОРЫЙ ТОЛЬКО ЧТО ВЫШЕЛ С ЦОКОЛЯ И СТОИТ, КАК ВКОПАННЫЙ?!

ГДЕ ГЕНЕРАЛЬША, КОТОРАЯ ДОЛЖНА БЫТЬ В ГАРАЖЕ?!

Котов безуспешно шарил глазами в поисках крупной, высокой, некогда статной женщины.

ЧТО ПРОИСХОДИТ?!

ПОКА ОН НЕВИДИМ, НАДО СОРИЕНТИРОВАТЬСЯ!

Краем глаза Котов заметил какое-то движение недалеко от входа в цокольный этаж. Обзору мешал бок «Волги», за которым он прятался. Но, что самое удивительное: застывший мужской силуэт никак не реагировал на происходящее. Он стоял, безучастно наблюдая за чем-то впереди себя.

ЧТО ТАМ ПРОИСХОДИТ?!

ГЕНЕРАЛЬСКАЯ ЖЕНА СПОТКНУЛАСЬ?!

УПАЛА?!

АБСУРД!

ПОЧЕМУ НЕ ДЕЙСТВУЕТ ЭТОТ МУЖЧИНА?!

ЧЕГО ОН ЖДЕТ?!

НАДО ДОЖДАТЬСЯ КАКИХ-ТО ДЕЙСТВИЙ, ЧТОБЫ ПОНЯТЬ, КАК РЕАГИРОВАТЬ!

Котов медленно и бесшумно продвигался вдоль «Волги» к носу машины, чтобы улучшить обзор. Он внимательно следил за застывшим силуэтом, готовый в любой момент пустить пулю, как только тот шевельнется. Но силуэт, с безвольно свисающими руками, оставался неподвижным.

Постепенно обзор открывался все больше, и Котов оторопел от увиденного. На полу в халате лежала генеральша, а над ней что-то вытворял второй мужчина в какой-то длиннополой накидке (в сумраке было не разобрать).

ПОЧЕМУ ИХ ДВОЕ?!

КИЛЛЕР ДОЛЖЕН БЫЛ БЫТЬ ОДИН?!

КТО-ТО ВЕЛ СВОЮ ИГРУ?!

НЕУЖЕЛИ ТОЛЯ?!

НЕТ! НАВРЯД ЛИ! СЛИШКОМ ТУП!

И КАК ПОСТУПИТЬ ЕМУ СЕЙЧАС?!

КОГО УБИРАТЬ, А КОГО НЕТ?!

И РЕШАТЬ НАДО БЫЛО НЕМЕДЛЕННО!

ОБОИХ!

Мужчина в плаще (теперь он явно разглядел — это был плащ) встал над телом женщины. Осмотрелся.

Надо было действовать. И Котов решил сначала ликвидировать «плаща». Он поднял пистолет и тщательно прицелился в туловище. Даже если на нем бронежилет, мощные патроны «ГШ-18» дадут ему те несколько секунд недееспособности противника, которые позволят нейтрализовать «силуэт». Потом контрольные выстрелы. Все, чем располагал Котов, была информация, что киллер хорошо подготовлен, и желательна быстрая ликвидация. Из-за этого он даже глушитель не навинтил — никто все равно ничего не услышит, а без глушителя точность выше. Но их было двое, и они явно работали в тандеме. Выстрел в голову исключался — в размытом полумраке гаража возможна неточность. А в этом случае он будет взят в клещи двумя стрелками. Котов прицелился в «плаща», чуть задержал дыхание и начал медленно нажимать на курок.

В этот момент дверь машины начала отворяться, и Толя, еще не до конца пришедший в себя, начал вываливаться из салона, случайно толкнув Котова. Но тот успел выстрелить и увидел, как «плащ» схватившись за бок, рухнул на пол и откатился в сторону. Он попал, и противник не был в бронежилете. Развернувшись для второго выстрела, Котов дернулся, так как водитель — идиот вцепился ему в ногу, не понимая, что происходит. «Силуэта» уже не было на месте, и теперь преимущество неожиданности было потеряно из-за этого дебила. Котов в сердцах саданул башмаком по голове водителя, и тот снова затих.

Затаившись за машиной, Котов высматривал «силуэт», но тот уже исчез. Он надеялся, что «плащ» вне игры (мертв или тяжело ранен), и теперь началась охота за оставшимся противником. Он переступил через тело водителя и начал медленно обходить машину с противоположной стороны…

В замкнутом пространстве гаража, в этом царстве полутеней и безмолвных действий, выстрел, прозвучавший откуда-то, показался особенно оглушающим. У меня в ушах стоял пронзительный звон. Но еще больше меня шокировало падение Степана. Подсознательно старик для меня был бессмертен. Он не мог умереть! Ведь это он сеял смерть вокруг себя, и именно поэтому казался неуязвимым. Он не мог умереть! Он был единственным шансом к моему спасению! Именно зрелище падения старика вывело меня из оцепенения, и я инстинктивно, с «Глоком» в руке бросился к нему, чтобы не дать ему упасть. В этот момент я не думал ни об опасности, которая подстерегает меня, ни о том, что следующей мишенью невидимого стрелка являюсь я. Единственное, о чем я думал — это не дать упасть Степану, как будто именно в падении он обрел бы смерть, ставившую точку на и без того призрачных надеждах на мое спасение.

Карташев должен был быть где-то у тела женщины. И я сразу же после выстрела бросился туда. Я с ужасом смотрел на широкий кровянистый след, ведущий от генеральши в сторону больших стальных бочек, стоящих рядом у противоположной ко входу стены гаража.

— Пригнись! Не стой, как столб! Быстро сюда! — донесся громкий шепот, откуда-то из темноты между бочками.

И я пригнулся, беспрекословно выполняя приказ.

Уже от того, что старик жив, я испытал огромное облегчение. (МОЖЕТ ПРОНЕСЛО?! ОН ПРОСТО УШЕЛ ОТ ПУЛИ И ОТПОЛЗ ПОДАЛЬШЕ?!) Но широкий блестящий кровянистый след, ведущий за бочки, явно говорил об иррациональности моих надежд.

Сильная рука схватила меня за брючный ремень и потащила вниз, утянув на бетонный пол между бочками.

— Ты не на прогулке, идиот! Соберись! Тебя же пристрелят! Лежи и не высовывайся!

Передо мной из темноты появилось бледное лицо старика.

— Возьми это, — он протянул мне какие-то лохмотья. — Крепко дави сюда. Быстро!

Я взял тряпье у него из рук, а он, приставив тряпичный ком к разорванному боку, давил моей ладонью, крепко сжимая через нее свою рану.

— Вот так дави и не ослабляй.

Я с ужасом смотрел, как тряпичный ком на глазах становится влажным под моими ладонями и, словно марионетка, выполнял инструкции старика. Он, одновременно сдавив мою руку, начал быстрыми круговыми движениями перевязывать рану грязными полосами какой-то несвежей ткани. Я с отвращением и с испугом ощущал теплую липкость крови, выступившей у меня между пальцами.

— «Глок» с собой?

Шепот старика вывел меня из состояния прострации. Я тупо кивнул, косясь туда, где между бочками должно было валяться оружие.

— Хватит давить! Бери «Глок»! Отвинти глушитель… Шевелись! — зло поторопил меня Степан. — Я слабею и надо действовать быстрее! …

Я нащупал рукоятку пистолета и дрожащими скользкими от крови пальцами начал неловко отвинчивать глушитель. Старик выхватил у меня из рук «Глок» и, привычно быстро отвинтив глушитель, с силой грубо всунул оружие обратно мне в ладонь. Послышался металлический щелчок — он проверил, снят ли предохранитель у своего пистолета.

— Теперь внимательно слушай меня! У нас есть только один шанс. Используем его — выживем, нет — сдохнем прямо здесь и сейчас! — Его деловой тон (ощущение, что это не ему только что разворотило бок) привел меня в чувство.

— Сейчас ты осторожно подкрадешься к последней бочке. Стрелок, скорее всего, за машиной. Когда я скажу тебе, ты выползаешь наружу и начинаешь палить в сторону машины. Целиться не надо. Просто жми на курок и старайся держать пистолет в направлении «Волги». Стреляй до последнего патрона. Ты меня понял? Это очень важно! Он схватил меня за рукав и сильно дернул, возвращая к реальности. Я с усилием сглотнул слюну и кивнул.

— Давай! Ползи к крайней бочке!

Сам старик исчез в противоположном направлении.

Дойдя до последней бочки, я затаился, пытаясь что-то разглядеть за силуэтом автомобиля, высвеченного уличным светом. Даже мне стала понятна суть уловки старика. Позиция стрелка была крайне невыгодная, поскольку он, как и автомобиль, освещались снаружи и находились в контражуре. Малейшее движение врага, если он затаился за машиной, выдаст игра теней. Мы же, скрытые мраком гаража, были невидимы. Оставалось только молиться, что стрелок еще там и не успел передислоцироваться. Старик контролировал проход между гаражной дверью и автомобилем, чтобы враг не улизнул наружу. А в глубине гаража того ждала смерть, ведь он считал, что в гараже засели два подготовленных «спеца». Не думаю, что он был настолько легкомыслен, считая, что один из нас полностью ликвидирован.

Я до рези в глазах вглядывался в силуэт машины. Звенящая тишина гаража закладывала уши, и предельное напряжение, царящее вокруг, ощущалось, как что-то материальное.

Вдруг у багажника машины, за задним колесом, слегка дернулся и изменился угол падения света. Мое, обостренное страхом и паникой, зрение уловило это движение, и такой же обостренный слух услышал громкий шепот, донесшийся с противоположной стороны бочоночного ряда:

— Стреляй! Стреляй сейчас!

Я чуть выглянул из-за бочек, направил оружие в сторону мелькнувшей тени и нажал на курок. Выстрела не последовало, и я растерянно уставился на свое оружие.

— Жми до конца, идиот! — громкий шепот вывел меня из состояния прострации.

(ГОСПОДИ! СТАРИК ЖЕ ИНСТРУКТИРОВАЛ, ЧТО У «ГЛОКА» НЕТ ПРЕДОХРАНИТЕЛЯ — НАДО ПРОСТО ДО УПОРА НАЖИМАТЬ НА КУРОК!)

И я, встав во весь рост и не заботясь, что меня увидят, ошалев то ли от страха, то ли от паники, снова нажал на курок до упора.

Пистолет заплясал у меня в руке, изрыгая оглушительную очередь куда-то в сторону машины. Я буквально вцепился в рукоятку «Глока», и получалось, что оружие управляло мной, бросая меня в разные стороны своей отдачей. Наверное, именно это спасло мне жизнь, превратив меня в непредсказуемую и очень странную мишень. Я почувствовал горячий обжигающий воздух у щеки и смачный шлепок пули, впившейся в сталь бочки позади меня.

Очередь «Глока» закончилась так же неожиданно, как и началась. Хоть и длилась она не больше трех секунд, но для меня эти секунды растянулись в вечность. Я стоял с обжигающим оружием в руках, и ждал неминуемой смерти, даже не пытаясь спрятаться. Мне стало все безразлично, и в ожидании выстрела, который поставит точку в моей жизни, я покорно стоял, опустив голову на грудь, в центре гаража, сжимая обеими руками уже бесполезный «Глок», готовый принять смерть, как освобождение от ужаса, страха, унижений и темной ярости последних дней. Но выстрела не последовало, и я продолжал стоять в дымном от выстрелов сумраке гаража.

— Иди сюда. Хватит стоять.

Чуть надтреснутый голос старика прозвучал со стороны гаражной двери. Я удивленно вскинул голову, вновь ощутив запах пороховой гари, а глаза защипало от дыма. Прищурившись, я с усилием заставил себя пошевелиться и пошел на голос.

Первое, что я увидел — это был Степан. Он, покачиваясь, стоял у заднего крыла машины, опираясь на него. На лице, белом как мел, блестели бисеринки пота. Я посмотрел на его живот — повязка набухла от крови, с налипшей грязью, но вроде капать перестало. У его ног лежало тело в военной «трехцветке». Лица разглядеть я так и не смог, потому что вместо лица было кровавое месиво, и только одно глазное яблоко на нити нерва свисало из глазницы, медленно вращаясь над бетонным полом, как будто осматриваясь вокруг. Большая лужа крови над тем, что когда-то было головой, отмечала место падения тела. Я уперся о машину с другой стороны и меня вырвало горькой, мерзко-вонючей струей…

В «Жигулях» нещадно трясло, и он, ослабев от перенесенного болевого шока и кровопотери, с выступившими на лбу бисеринками холодного пота, полулежал на заднем сидении машины. Журналист вцепился в руль с каким-то отсутствующим выражением лица, и гнал «Жигуль» по Калужскому шоссе в сторону области, по направлению аэропорта «Домодедово».

Степан прекрасно осознавал пределы своих физических возможностей, подточенных возрастом. Для своих лет он был в прекрасной форме, но с молодыми, подготовленными противниками входить в рукопашную — это означало терять время, да еще с сомнительным результатом. Для него принцип «мгновенного боя» реализовывался в неожиданном использовании огневой мощи или других менее шумных методов, без вхождения в непосредственный «клинч». Этим объяснялась его «кровожадность», которая так шокировала журналиста. Он это прекрасно осознавал, но объяснять этому высоколобому тепличному интеллектуалу ничего не собирался. Главной жизненно важной задачей сейчас было то, чтобы тот выполнял все его инструкции. И хоть парень и был в шоке, но выполнял его приказы с механической исполнительностью заводной куклы. Это полностью устраивало старика, тем более, что в сложившейся ситуации, журналист стал незаменим. Слабость накатывала волнами, и Карташов предпринимал неимоверные усилия, чтобы не потерять сознание.

За два дня до всех этих событий он подготовил «Жигули», купленные у одного таджика за явно завышенную цену. Таджик был очень рад, что сумел сбыть такое барахло этому явно безумному старику. Степан договорился, что сам в течении недели снимет с учета автомобиль, на что бывший хозяин (хотя, возможно, что хозяином он и не был) с радостью согласился. Естественно, машина с учета была не снята и продолжала числиться за прежними хозяевами. Он припарковал автомобиль на обочине Калужского шоссе, загнав в лес, под деревья. Почти два дня грязные темно-оливковые «Жигули» ожидали своего часа, пылясь в двух километрах через лесопосадочную полосу от генеральской дачи.

После того, что произошло в гараже, Карташов нуждался в дееспособности журналиста. Проблевавшись, тот обернулся на его грубый окрик и с серым лицом уставился на Степана.

Старик понимал, что слабеет с каждой минутой, и сейчас помощь этого человека была необходима, как никогда.

— Ты в состоянии меня понимать? — старик выговаривал отчетливо и громко каждое слово.

Андрей молча кивнул, не сводя глаз с повязки на поясе старика, уже покрытой грязной коростой свернувшейся крови.

— Возьми себя в руки! Ты должен четко и быстро выполнить все, что я тебе скажу. Если ты в течение ближайших трех часов не покинешь Россию, то ты этого не сделаешь никогда! У тебя есть это временное окно. После этого тебя обнаружат и ликвидируют. Ты понял меня?

Журналист снова молча кивнул, нервно облизав пересохшие губы.

— Я твой единственный шанс. Не задавай вопросов. Просто выполняй, что я тебе скажу. Сейчас ты быстро пойдешь в ту сторону, — старик рукой указал направление, — по тропинке через лес два километра. Тропинку найдешь легко — за пристройкой сортира. Она выведет тебя на Калужское шоссе. На дороге увидишь оливково-зеленые «Жигули». Вот ключи от машины. Бак полный. Заводишь машину и едешь сюда за мной. Обратная дорога тебе знакома. Ты все понял? Сможешь сделать это?

Андрей кивнул, развернулся и не говоря ни слова, почти бегом, ринулся в сторону леса.

«Только бы не наложал», — устало подумал старик и медленно осел на пол гаража, откинувшись спиной на заднее, полностью сдутое прямым попаданием из «Глока», колесо «Волги». Он не мигая смотрел туда, откуда должен был появиться «Жигуль», продолжая сжимать в руке свой «СП», в магазине которого не хватало двух патронов.

Ему надо было продержаться еще, как минимум, пару часов. Это было то критическое время, которое имело значение для исчезновения обоих. И именно из-за этого, первое, что он сделал — это эпинефриновый укол шприц-тюбиком, который достал из барсетки. Потом он вколол остатки калипсола водителю «Волги», прямо через ткань брюк. После такого, если тот выживет, то будет долго невменяем.

Теперь же, борясь с волнами слабости, он ожидал зеленый автомобиль. Старик взглянул на наручные часы. Прошло 30 минут. Если машина не появится, надо придумывать другой план отхода. Значит, что-то пошло не так. И он лихорадочно заставлял себя думать, не забывая зорко следить за краем леса.

Вдали послышался шум мотора. Из-за лесополосы выскочил зеленый «Жигуль» и, бренча плохо подогнанными деталями кузова, направился в его сторону. Когда машина остановилась перед дверью гаража, он, уже слегка покачиваясь, стоял на ногах. Из машины выскочил журналист и бегом направился к нему. «Выглядит намного лучше», — отметил про себя Карташов, наблюдая как бы со стороны, как Хариг подхватил его и быстро повел к машине.

И вот теперь они ехали по Калужскому шоссе в сторону области. Старик снова посмотрел на циферблат часов. 18.17. До взрыва на Нахимовском осталось 13 минут. И тогда все завертится! Надо было спешить и приступать к завершающей фазе.

— Останови здесь. Сверни на обочину, — потребовал он, оглядываясь вокруг.

Хариг, бросив беспокойный взгляд на старика, включил правые «габариты», съехал с дороги и аккуратно остановил автомобиль.

— Выйди из машины, открой багажник. Там увидишь большую спортивную сумку. Достань ее и занеси в салон.

Журналист, без слов (в последнее время он стал неразговорчив, что устраивало старика) вышел из машины, открыл багажник, достал большую черную спортивную сумку и, обойдя машину сзади, открыл заднюю дверь и положил сумку перед стариком, вопросительно глядя на него.

— Открой, — потребовал старик.

Андрей потянул за молнию, и сумка открылась.

— Достань оттуда две коробки. Это новые сотовые телефоны с «чистыми» номерами. Собери оба аппарата. Один твой, второй — мой. Хорошо… Теперь загляни во внутренний задний карман сумки. Там твои документы. Узнаешь себя?

Хариг раскрыл немецкий паспорт. Заглянул внутрь и почти равнодушно кивнул.

При всем том, что старик слабел на глазах, от безысходного вида и крайней эмоциональной истощенности журналиста, которая придавала ему даже почти мужественный вид, он внутренне усмехнулся.

— Мы уже прорабатывали твою легенду, и ты ее хорошо знаешь. Ты немец-репатриант, родившийся в России, и по правительственной программе вместе с семьей недавно эмигрировал в Германию. Этим и объясняется твое крайне плохое знание немецкого языка. Документы у тебя высшего качества, и проблем нигде не будет. Главное, чтобы ты не дергался на фейс — контроле в аэропорту. Твой вылет через полтора часа. Ты уже зарегистрирован. Это твой единственный шанс. Если не успеешь на этот рейс — ты не жилец. Запомни это хорошо. В сумке свежая одежда. Приведи себя в порядок. Там же и кепка с длинным козырьком. Быстро выходи из машины, отойди подальше и тормозни шабашника до аэропорта. Если не успеешь на этот рейс — тебя задержат. Запомни это хорошо! В Тегеле, куда ты приземлишься, тебя встретят, и ты воссоединишься со своей семьей. В сумке есть деньги на дорогу. Их немного. У твоей жены на руках достаточно крупная сумма, чтобы вы прожили, не нуждаясь, пока адаптируетесь. По документам вы уже натурализованы. Все в ваших руках. Долетишь — просто скинь мне сообщение «67» на номер, который уже введен в память твоего телефона. Потом сразу же разбери телефон и выброси его. Выброси обязательно. Больше мы с тобой не увидимся.

Парень вскинул голову:

— А ты как? Что будет с тобой в таком состоянии?

Старик устало ухмыльнулся:

— За меня не беспокойся. Мы сейчас друг для друга обуза. Когда отойдешь от машины, я позвоню кое-куда. Есть люди. Приедут. … А сейчас быстро выходи. Отойди подальше и делай, как я сказал. Ты теряешь время, а его у тебя и так в обрез. Удачи! … Уходи! …

Старик уже не смотрел в сторону журналиста. Он достал из кармана своего плаща шприц-тюбик и вколол его себе. Потом взялся за телефон, набирая только ему известный номер…

… Еду я на родину, Пусть кричат — уродина, А она нам нравится, Хоть и не красавица, К сволочи доверчива, Ну, а к нам — тра — ля — ля — ля…

Голос Шефчука пробивался сквозь равномерный гул авиационных двигателей, будто пророчество, или насмешка. Я устало откинулся на спинку кресла, глядя в мутный иллюминатор самолета, летящего из аэропорта Домодедово (Москва) в Тегель (Берлин).

До последнего момента не верилось, что меня не задержат в аэропорту.

Когда на паспортном контроле меня попросили снять кепку, мое состояние было близко к истерике. Только глубокое эмоциональное истощение, граничащее с безысходной обреченностью и оглушительным безразличием, как это ни странно, помогли мне сохранить видимое спокойствие. Но пограничник равнодушно взглянул на паспорт, потом на мое лицо и, зло поставив печать, вернул мне документ.

Войдя в зону дьюти-фри, я сразу пошел к посадке и успел последним пройти в салон самолета. Когда у входа в самолет меня встретили улыбающиеся стюардессы, я был настолько готов к аресту, что обреченно протянул вместе с посадочным талоном и паспорт. Стюардесса посмотрела на талон, даже не прикоснувшись к паспорту, и с улыбкой показала направление, что-то сказав на немецком. Я послушно проследовал в салон с зажатым в руке паспортом, механически выискивая свое место.

Самолет медленно вырулил на взлетную полосу, и я сжался, ожидая последнего удара судьбы, когда рядом вырастут грозные фигуры моих конвоиров. Но взвыли турбины, и лайнер начал разгоняться.

Когда самолет набрал высоту, и на табло погасли знаки «пристегнуть ремни» и «курить запрещается», я откинулся в кресле и нащупал в кармане своей новой фланелевой куртки сигареты, которые механически засунул себе в карман в черном «Ауди». В пачке «Собрание» еще оставалось достаточно сигарет и я, достав одну из них, прикурил от золотистой пижонской зажигалки, прихваченной мной вместе с пачкой, под недовольный аккомпанемент то ли ворчания, то ли рычания своей немолодой соседки.

Голос Шефчука и смысл песни постепенно пробивались в мое сознание, возвращая обратно из того состояния пугливой прострации затравленного зверя, в которой я пребывал последние несколько часов. Чувство свободы, пусть призрачное, но уже ощутимое, постепенно заполняло мой разум, и я, пустив струю дыма в потолок, откинулся на спинку кресла.

В тесном проходе между рядами кресел пробиралась стюардесса со столиком, уставленным спиртными напитками, борясь с противотоком пассажиров, направляющихся в туалет. Я посмотрел на ровные ряды пивных банок «Миллер» и, встретившись взглядами с поравнявшейся со мной бортпроводницей, кивнул ей.

— «Миллер», пожалуйста. Сколько стоит?

— 48 рублей, — мило улыбнулась она.

Я порылся в карманах, достал мятый полтинник и протянул ей.

— Сдачи не надо. Спасибо.

Я открыл банку и сделал большой глоток теплого, как моча, невкусного пива. Но первый раз за долгое время я ощутил вкус напитка. Затянулся сигаретой и снова жадно глотнул пива, как бы проверяя вновь появившиеся забытые ощущения. Сбоку опять послышалось недовольное ворчание.

Я расслабленно откинулся на кресло и бездумно стал вглядываться в равнодушные комья облаков, медленно плывущих мимо иллюминатора.

Что будет дальше — кто знает? Впереди абсолютная неопределенность, но жизнь! Жизнь с любимыми людьми! Позади — ужас и страх, череда смертей, к которым я не был готов!

Что стало со стариком — жертвой и палачом, несущим смерть и разрушения? Готовым равнодушно убивать и так же равнодушно умереть…

Нет, человек не мудреет с возрастом! Он рождается мудрым или нет так же, как со своим цветом глаз и волос. Просто с возрастом наступает безразличное, усталое смирение, и это многими, почему-то, воспринимается, как мудрость…

… Боже, сколько правды в глазах государственных шлюх! Боже, сколько веры в руках отставных палачей! Ты не дай им опять закатать рукава суетливых ночей…

За массивным столом из карельской березы сидело три человека в дорогих костюмах. На запястьях солидно поблескивали золотые часы самых известных брендов. Рядом с одним из мужчин стояла большая пепельница, полная окурков, беспощадно вдавленных сильными пальцами в хрустальное дно.

— В общем, Лебедь ликвидирован. Вопрос решен. Есть кое-какие сложности, но, в целом, задача выполнена.

— Как с киллером? Убрали?

За столом воцарилось недолгое молчание.

— Дело в том, что киллер исчез. Мы ищем его. Он ранен и, судя по всему, серьезно. Никуда не денется на чужом поле. Есть другой момент — он явно был не один, хотя контракт заключался на одного человека.

Опять воцарилась напряженная тишина.

— Давай поподробнее.

Рука потянулась к пачке «Собрание» и вытянула очередную сигарету. Послышался щелчок золотой зажигалки. К потолку взвился причудливо-расплывающийся узор серого дымка.

— За день до ликвидации было полностью снято наружное наблюдение. Киллера должен был встретить водитель и отвести на дачу. Кстати, на личную встречу до этого момента его выманить так и не удалось. Разговоры велись по телефону, и номер он каждый раз менял. На даче охранником оставался только наш человек, давно внедренный в ближайшее окружение генерала. После ликвидации Лебедя он должен был убрать киллера и обставить дело, как обычную «бытовуху».

— И что пошло не так?

— У исполнителя оказался свой план. После устранения Лебедя завязалась перестрелка с охранником. Охранник мертв, а у водителя информацию получить, пока не удается. Его накачали психотропами, да еще и множественные черепно-мозговые травмы.

— Кто второй?

— Выясняем. Есть несколько версий. Наши аналитики склоняются к версии, что вторым был журналист, которого мы пасли. Если допустить такой расклад, то многое встает на свои места.

Сидящий напротив собеседник удивленно вскинул брови и недоверчиво хмыкнул:

— Журналист? Киллер? Ты же говорил, что он абсолютно безобиден, и для его нейтрализации не потребуется много усилий. Надо просто получить у него оригинал дневника в качестве компромата и в расход.

— Так все и было. Но в одно мгновение ситуация резко поменялась. Журналист ликвидировал двух наших «топтунов» на Пушкинской, причем одного из них контрольным выстрелом из оружия, которого у него не было, и профессионально исчез. До этого он и близко к оружию не подходил, даже в армии не служил — родители отмазали. И с этого момента он начинает действовать, как опытный полевой агент. В тот же день исчезают его жена и сын.

Мы стали вести круглосуточное наблюдение за его квартирой. Наши люди все время находились там и прослушивали телефонные звонки. Но все было безрезультатно. Только в день ликвидации генерала журналист вдруг звонит к себе домой и с плохо разыгранной истерикой спрашивает «где его семья». Кричит, чтобы его оставили в покое, чтобы в обмен на дневник (откуда он узнал, что нам нужен дневник?) от его семьи отстали. Причем время и место встречи выбирает сам. На эксфильтрацию журналиста были брошены достаточно большие силы, так как его статус на это время уже изменился, и было непонятно, с кем мы имеем дело. Но его мы не дождались. Что интересно — время встречи с журналистом и взрыв на Нахимовском, без сомнения устроенным киллером, совпадают. Если допустить, что они как-то пересеклись и договорились о сотрудничестве, то можно объяснить внезапное преображение журналиста в профессионала. С момента инцидента на Пушкинской, где, скорее всего, и состоялся их первый контакт, его стал контролировать киллер.

Кроме того, в день ликвидации генерала, где-то в интервале между 20.00 и 21.00, на имя журналиста были куплены билеты: из Шереметьево в Амстердам, из Внуково в Питер, из Пулково в Хельсинки и из Домодедово в Ереван. Но он никуда не вылетал, хотя все точки контролировались и непосредственно перед вылетом проверялись салоны самолетов.

— Ладно, генерал ликвидирован. Дневник уже не актуален. Хер с ним, с журналистом. Продолжайте мероприятия по выявлению, но в пассивном режиме. Личность киллера установлена? Деньги можно вернуть?

Собеседник нервно повел плечами и продолжал:

— Нам нужен был человек со стороны, и наша лондонская резидентура связалась с представителями калийского картеля, с которыми мы регулярно сотрудничаем — у них большой выбор ликвидаторов. Личность исполнителя на тот момент нас не интересовала. Главное условие, чтобы его никак не смогли связать с нами — выполнил миссию и исчез. Оплата производилась предварительно, и сумма хранилась на счетах в офшоре картеля до момента исполнения заказа. Как только заказ выполнялся — они снимали свои проценты, а остальное переводили на счет, указанный исполнителем. Деньги были немалые, но и работа серьезная. Было обговорено отдельным условием, что мы предоставляем канал связи, по которому исполнитель сможет получать интересующую его информацию. Свои телефоны он менял регулярно, но голос оставался тот же. Если по телефону с нами разговаривал исполнитель, а не специально нанятый им человек, то наш киллер свободно владеет русским языком. Мы сравнили этот голос с голосом журналиста — явно другой. — Очередной окурок был беспощадно вдавлен в пепельницу, и докладчик продолжил. — Словом, киллер стал вести свою игру, но это нас не беспокоило. Зачистка киллера должна была быть произведена после выполнения им задания, нашими людьми. Но что-то пошло не так: часовой был убит, водитель выведен из строя и невменяем. Киллер, по всем признакам, тяжело ранен, но поскольку был не один, то успел исчезнуть. Сейчас выясняем пути отхода. Думаю, если не сдох — обнаружим.

Итог такой: жена генерала обнаружена с генеральским пистолетом в руках, и хоть в Лебеде сидит пуля от другого оружия, можно будет сослаться на «бытовуху» — «жена на почве ревности пристрелила мужа его же наградным оружием». Тем более, что она от вколотого киллером какого-то психодислептика абсолютно невменяема, и за сумасшедшую сойдет с легкостью. Мы сняли видео, где она мычит и несет какую-то фигню с пистолетом в руках. Это, если что, можно пустить в эфир, как «утечку». Убитого охранника надо будет заменить на другого, чтобы был кто-то для дачи показаний.

— На камерах с Нахимовского какие-нибудь изображения сохранились?

— Все мониторы с носителями уничтожены взрывом. Работаем по отпечаткам. Наша лондонская резидентура со своей стороны работает по спискам возможных исполнителей. Постараемся дожать калийских представителей, но если киллер колумбиец, то точно не выдадут. Ждем результатов.

Человек во главе стола, дослушав отчет, бросил взгляд на молчавшего в течение всего разговора третьего.

— Ну что скажешь? «Дед» окончательно спился и безумствует. «Семья» борзеет все больше. Пора начинать. Тем более, что реальных конкурентов больше нет.

Третий тяжело посмотрел на обоих собеседников:

— Ладно, мероприятия по киллеру и журналисту продолжаете. Готовьте преемника к новогодним праздникам. Тогда и начнем.

Потом встал из-за стола, посмотрел на своих собеседников, на пепельницу полную окурков:

— Много куришь, — бросил равнодушно и, не прощаясь, вышел.

уже не Андрей Хариг, уже не Москва, 2020 год

Артур Х. Рикка Bon appétit

Мы губим то, что мы любим

И то, что мы любим, — губит нас,

Оскар Уайльд

…Рони Отис, Стен Уиллис, Кларк Кемпбел, Рой Спирейл, Уолт Чейзи, Питер Сквош, Род Ян Ли, Дорис Стрейдфорд, Симми Саммервайл… Джо, мне продолжать или достаточно? — рычал шеф полиции Чатерстоуна, Рем Кемперфилд, бросая на свой стол увесистую кипу бумаг и бешенным взглядом испепеляя сидящего напротив Джо Стравински — детектива-консультанта отдела отождествления личности. — Так дальше продолжаться не может, Джо! Все имеет свои пределы!

Детектив Стравински понял, что Рэм разошелся, а значит, придется его выслушать до конца, и поудобнее расположился на жестком служебном стуле.

— За три года 875 пропавших без вести человек, не связанных друг с другом абсолютно ничем, не живущих рядом и не имеющих общих интересов! 875! Вникни в эту цифру! И ни одного обнаруженного! Но я все терпел, пока под конец не этот случай. Это уже слишком, Джо! Ты, наверно, в курсе. Только три дня назад сюда переехали эти Брайаны, два дня назад пресса их уже успела окрестить «самой толстой парой штата», а вчера эта парочка исчезла, оставив на память о себе изуродованный автомобиль на 123-ей автостраде. Джо, что тут творилось сегодня утром! Мне звонили все кому ни лень: начиная от домохозяек, кончая мэром. Меня обвиняли во всех смертных грехах! Меня обзывали по-всякому, даже коммунистом! С утра пресса подняла такую шумиху!.. Так вот, Джо, когда этот идиот — Стив — завалил мне дело с убийством Сандерсов, я его еще простил. Но когда за полгода этот недоумок, имея столько фактического материала, да еще какого материала, умудрился заявить мне, что все эти дела друг с другом ничего общего не имеют и лучше их расследовать отдельно, как исчезновения! Это уже оказалось слишком! …

Джо, я вспомнил о тебе, потому что ты — мой друг! Возьмись за это дело! Я создам тебе все условия, вспомни, как мы работали когда-то вместе. И не ссылайся на возраст — ты выглядишь, как только что родившийся младенец…

Вот и ладно. Материалы можешь принять у этого молокососа. И сообщи ему, что он с сегодняшнего дня в твоем подчинении. Джо, постарайся, очень постарайся! Ради меня! Еще увидимся! Спасибо, Джо!

Да, кстати, ты со вчерашнего дня снова зачислен к нам в штат! Извини, что без твоего ведома, но я был уверен, что ты не оставишь меня в беде! …

Джо Стравински комфортно расположился на диване в своей маленькой квартирке на Эпстейн-авеню. Полностью расслабив мощное тело, он чему-то улыбался беззаботной улыбкой. Ему недавно исполнилось 65, но, при всем притом, Джо был в отличной форме. При росте шесть футов и два дюйма он весил сто девяносто фунтов и носил свои фунты с грациозностью танцора. Седые волосы еще больше подчеркивали здоровый загар на его лице, а умные карие глаза выдавали интеллект аналитика. Он перевидал и пережил многое, но в свои шестьдесят пять лет Джо Стравински не сломался под тяжестью годов и не боялся близости смерти, поэтому выглядел весьма внушительно. Он был крутым и прочным — человек, который безжалостно расправлялся со своими противниками, человек, который ел все, что не швыряла ему жизнь, выплевывал то, что было не по вкусу, и переваривал остальное, употребляя его на то, чтобы стать сильней. Его голос не дрожал, а рука уверенно лежала на руле жизни. Многие предпочли бы схватиться с любым мужчиной лет на сорок моложе Стравински, чем с ним.

Уже десять лет, как Джо вышел в отставку, и роль консультанта очень устраивала его. Как-никак дополнительный приработок к пенсии, а деньги лишними, как известно, не бывают никогда. Размеренная жизнь уже наложила на него свой отпечаток спокойного благополучия: исчез хищный блеск настороженных глаз, притупилась реакция, удары потеряли былую резкость. Да для него это было и не особенно важно, в конце концов, он уже просто гражданин и сам нуждается в защите. «Теперь пусть защищают меня», и каждый раз при этой мысли лукавая улыбка трогала его губы.

Одно только продолжал делать экс-полицейский Джо Стравински — посещать регулярно спортивный зал полицейского управления. И благодаря этому он не обрюзг и носил свои 190, с минимумом жира, фунтов с легкостью человека довольного собой и окружающими.

И вот вчера ему позвонил Рэм. Будь у Стравински семья, он навряд ли согласился бы на предложение своего бывшего коллеги, но порядком поднадоевшие однообразие и одиночество все-таки привели его в кабинет с жестким служебным стулом. Джо дал свое согласие на расследование для того, чтобы немного встряхнуться и вспомнить прошлое, тем более что это его ни к чему особенному не обязывало.

В матовом стекле стакана тепло поблескивал кальвадос, рядом в массивной пепельнице дымила недавно раскуренная сигара, и Джо вновь и вновь смаковал все эти мелкие удобства жизни человека, не обремененного никакими заботами. За широким окном уже начинали зажигаться звезды и огни реклам, доносилась музыка, залетавшая сюда с набережной вместе с теплым океанским бризом. Город с жадностью набрасывался на очередной летний вечер. С ленцой, которую Джо считал своим особым приобретением, он думал о Стиве О’Келли…

Вообще-то Рэм неправ. Стив совсем не глуп, хоть и молод. Паренек серьезен не в меру, но зато дотошен и достаточно хитер — главное, умеет собой владеть. Ведь ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он узнал о своей замене. Галантная улыбка — и тут же приступил к делу: показал списки пропавших без вести, толково ввел в курс основных дел и тут же спросил — какие будут поручения. «Пусть-ка покопается в неопознанных трупах, авось и найдет, что-нибудь».

А ведь Стив прав, — думал Джо — ни одного фактического намека на связь этих исчезновений, и, тем не менее, в глубине души он чувствовал то щемящее беспокойство, которое ни разу не подводило его. Беспокойство, замешанное на поте, крови, пороховом дыму и обильно политое настоящим первобытным страхом, оно говорило, нашептывало ему об опасности.

Давно у Стравински не было этого ощущения. И перед ним мелькнули пестрой лентой картины его жизни, навеянные страхом, кровью, ужасом.

Влажный вечерний воздух, насыщенный запахом океана и ароматных хот-догов, готовящихся по всей Эпстейн-авеню, неповторимым амбре заполнял комнату, наваливаясь на экс-полицейского все упорнее и упорнее.

Джо встал, потянулся с ленцой и вышел на встречу вечеру, прохладному и манящему. Он любил эти прогулки, будучи не обремененным заботами о борьбе за выживание в этом непростом мире.

⁂

В проеме грязного двора мелькнула сутулая фигура Джаспера. Джо узнал его, несмотря на густую темноту неосвещенного пространства. Обычно Джаспер подходил и просил то прикурить, то взаймы — и Джо охотно исполнял просьбы нищего старика. За время своей долгой работы Стравински привык почтительно относиться ко всем слоям населения, а этот слой был ему особенно полезен. Поэтому он всегда приветливо встречал Джаспера, и, перекинувшись с ним парой слов, выходил на улицу, минуя огромные контейнеры, вечно забитые мусором.

Однако на этот раз нищий даже не заметил Джо, а поспешно скрылся, проворно неся свое грузное тело. Что-то неестественное было в поведении Джаспера. «Старик чего-то боится», — автоматически щелкнуло в голове у Стравински. И в следующее мгновение в непроглядной тьме между домами послышались возня и сдавленный крик. Рефлекс полицейского сработал мгновенно — Джо кинулся в непроглядную темноту двора. Возни уже не было, только удаляющийся звук чего-то тяжело волочащегося.

Сердце тяжко колотилось в груди, покалывало под ребрами, не хватало воздуха. Стравински уже дважды споткнулся, натыкаясь на какие-то предметы. Организм, отвыкший от резких нагрузок, давал о себе знать всеми возможными средствами. Голоса слышались все явственней, и тут он совершил непростительную ошибку. Слишком увлеченный погоней, утратив осторожность, он уже не смотрел по сторонам. Мощный удар откуда-то сзади вынудил его выйти из игры. Колени подкосились, и мгновенную вспышку света сменил оглушающий мрак.

Очнулся Джо от холодного прикосновения к щеке. В голове разливалась и медленно нарастала жгучая боль. С трудом приподняв тяжелые веки, Стравински оказался с глазу на глаз с большой жирной крысой, удобно устроившейся на его груди. Ее толстый шероховатый хвост лежал у него на щеке. Из-под полуприкрытых век, преодолевая омерзение, он наблюдал за крысой, попутно обнаружив, что необычная тяжесть в теле не дает ему шевельнуться. Животное, замерев, уставилось на него черными бусинками глаз, как бы почувствовав направленный на себя взгляд. Наконец, чуть подпрыгнув, оно продолжило обследовать тело, принюхиваясь и возбужденно попискивая. Джо обнаружил, что уже светает, и косой луч слабого туманного света осветил мусорную кучу, возле которой он так непринужденно лежал. Наконец Стравински смог слабо шевельнуть рукой, и тут же с десяток крыс опрометью бросились врассыпную. Тяжело привстав, он осмотрелся. Вокруг ни души. По-видимому, шел пятый час утра, и его никто Джо не обнаружил. Небольшая лужица крови, растекшаяся у головы, вся испещренная мелкими следами, поведала ему о том удовольствии, которое он доставил маленьким обитателям мусорной кучи.

Но не это привлекло внимание полицейского. Возбуждение, несмотря на общую слабость, постепенно овладевало им. Возбуждение легавой, почуявшей след. Он начал методично обследовать квадрат за квадратом, не обращая внимания на запекшуюся кровь на лице и невыносимо болящую голову. Надо было спешить, пока следы происшествия не затоптали случайные прохожие и зеваки. Его поиски увенчались успехом. Недалеко от себя Стравински обнаружил палец, наполовину обглоданный крысами. Он бы не обратил внимания на этот маленький кусок мяса, облепленный золотистыми, возбужденно жужжащими мухами, если бы не бурые, почти засохшие пятна на выщербленном боку контейнера для мусора.

Джо осторожно, с отвращением, подхватил двумя пальцами этот обглоданный кусок еще вчера трепещущей плоти и аккуратно завернул его в носовой платок. Это было все, что осталось от бедняги Джаспера, веселого парня, с тяжелым астматическим придыхом. Но сейчас Стравински не чувствовал ничего по отношению к старине Джасу. Сейчас ему хотелось домой, зарыться в постель и уснуть. И чтобы никто на свете не посмел его будить.

Джо добрел до своей квартиры. Позвонил в полицейский департамент, представился, рассказал о происшедшем дежурному по участку и поспешно бросил трубку телефона. Потом положил палец Джаспера в холодильник, принял душ, обработал рану на голове йодинолем и забрался в постель. «Остальным пусть займется полиция», — была его последняя мысль, и сон, под аккомпанемент зудящей головной боли, навалился на него беспредельной усталостью.

⁂

Тяжелые удары в дверь вывели Джо из оцепенения. Он медленно приходил в себя, и с каждым новым ударом порция сна улетучивалась из него, а реальность вместе с головной болью властно замещали уходящий сон. Джо еще некоторое время полежал с открытыми глазами, уставясь на дверь, вздрагивающую под ударами, потом, поморщившись, не спеша, встал и пошел открывать.

Дверь резко распахнулась и в проеме на Джо уставились багровый и запыхавшийся Рэм Кемперфилд и Стив О’Келли — как раз те, с кем ему меньше всего хотелось встречаться в ближайшие два-три часа. Оба стояли молча, выкатив глаза.

— Ну, чего стоите? Заходите, раз уж пришли, не выгонять же вас. — недовольно пробурчал Стравински и прошлепал в домашних тапочках к бару. Налил себе изрядную порцию кальвадоса и сделал большой глоток, удовлетворенно зажмурившись. Жгучая влага приятным теплом растеклась по телу, проясняя мысли. Затем, развалившись в кресле и раскурив сигару, более дружелюбно посмотрел на своих гостей.

Рэм готов был взорваться от переполнявших его противоречивых чувств. Весь багровый от возбуждения, он быстро подошел к бару и без особых церемоний, даже не посмотрев на этикетку, плеснул себе кальвадоса в первый попавшийся стакан. Устроился прямо на постели и, сделав глоток, поперхнулся. Первым, что пришло в голову Джо, была мысль: «А Рэм уже не тот. Парень растолстел». Стив держал себя гораздо сдержаннее. Он просто прислонился к подоконнику, и на его худощавом скуластом лице ожившей мумии не читалось абсолютно никаких эмоций, и только в глазах застыл немой вопрос. Все-таки первым решил начать Джо:

— Стив, открой холодильник. На нижней полке, на блюдце, лежит палец. Отнеси его на экспертизу, и пусть уточнят его принадлежность.

Теперь, когда этот невозмутимый молокосос стоял перед ним с обглоданным пальцем на блюдце, Джо с удовлетворением смотрел, как омерзение с удивлением напополам перекосили его заформалиненные черты. На Рэма он не смотрел — лицо того можно было просто представить.

— Так вот, Стив, — стараясь скрыть удовлетворение от произведенного эффекта, как можно равнодушнее, продолжал он. — Сделай это поскорее. Я позже зайду и узнаю результаты.

Стив посмотрел на Рэма, — тот кивнул, и О’Келли убрался с блюдцем, как нашкодивший официант.

— Ладно, Джо, — судя по всему Рэм пришел в себя, он уже не дышал, как загнанная лошадь. — Теперь объясни мне, что все это значит, и что ты думаешь по этому поводу.

— Ничего. — Рэма это несколько озадачило, но после паузы Стравински продолжил. — Я еще ничего не думаю, Рэм. То ли старина Джас кому-то сильно напакостил, то ли его с кем-то перепутали. А связи с моим делом я не вижу, так что разбираться с этим придется твоим парням.

Джо сделал большой глоток, с наслаждением затянулся сигаретой и, кутаясь в дыму, продолжал.

— А вообще, старик, я тебе сообщу кое-какие догадки после беседы с медиками. Этот пальчик должен кое-что прояснить. Время покажет. Теперь дай мне поспать. Я все тебе представлю в письменном виде. Я очень устал … шеф.

⁂

— Понимаешь, Джонни, — папаша Роджерс потешно сморщил нос. — Пальчик-то начисто снесен, по-видимому, небольшим тесаком.

Теперь палец нищего лежал в аккуратном целлофановом пакете с номерком, в одном ряду с чьим-то ухом. А судмедэксперт Роджерс Буш, больше напоминающий в своем белом халате Санта Клауса, как добрую сказку для малышей рассказывал прижизненное приключение злосчастного пальца.

Стравински долго держался и внимательно слушал медика. А Роджерс, как назло, рассказывал и рассказывал, стоя спиной к витражным стеклам прозекторской. В морге на Джо действовал даже шум журчащей воды. Вдруг до него докатился особенно тошнотворный, кисло-гнилостный запах. Инстинктивно Стравински заглянул за спину пожилого врача. Двое верзил в резиновых фартуках и сапогах потрошили какого-то парня. То ли, что-то повредили они, то ли у покойника что-то разорвалось, но из вынутых кишок медленно-тягуче вытекла буро-зеленая вся в пузырьках жидкость. Тяжелый ком подкатил к горлу полицейского, и живот, угрожающе урча, вдруг дал знать о себе болезненными спазмами.

— Все понял, док. Спасибо. — То ли хрип, то ли бульканье, сопровождавшие слова, затихли вместе с исчезнувшим Стравински. А старый папаша Роджерс еще долго стоял, непонимающе морща нос и близоруко щурясь.

Огромный каштановый мастифф, грозно ощерясь, рвался в центр круга, бренча тяжелой цепью. По другую сторону решеток цепь с трудом удерживали двое взрослых мужчин. От малейшего движения мастиффа могучие мышцы буграми перекатывались по телу. И неосознанно становилось чертовски неуютно от огромных клыков, то и дело вспыхивающих под ярким металлическим светом юпитеров, висевших над ослепительно белой ареной. По огромному, слабо освещенному залу перекатывался словно стон, гул сотен возбужденных мужских голосов, и светлячки зажженных впопыхах сигарет нервно мигали среди нестройных рядов.

Вдруг гул перерос в рев сотен надорванных в крике глоток. И в следующее мгновение в центр круга вывели крупного пса, очень смахивающего на большого волка черной масти. При виде соперника верхняя губа волка нервно дрогнула, и нос хищно изогнулся в жуткой и кривой ухмылке, обнажая длинные тонкие клыки. Шерсть на его загривке медленно поднялась, словно чья-то невидимая рука погладила волка против шерсти.

Мастиф заметил противника, и удерживающим его людям стало совсем туго. Словно дьявол вселился в это огромное тело. Яростный рев взбешенного зверя перекрыл крики зала. На мгновение люди затихли, оглушенные жаждой крови, переполнявшей этот первобытный рык.

И в звенящей тишине послышался голос, усиленный репродукторами. Он опускался сверху на возбужденных людей, словно глас судьбы:

— Господа! На ринге Крис Вампир и Черный Убийца. Неоднократные победители наших сражений. Ставки сделаны, господа. На этом сегодняшний день заканчивается.

В то же мгновение с лязгом упали цепи, удерживающие обеих собак, и двое бойцов закружились в смертельном танце, получив долгожданную свободу.

Первым сделал выпад мастиф. Молнией он налетел на соперника, и первый же бросок увенчался успехом. Из рассеченного бедра волка закапала неровными каплями кровь. Поджав обрубок хвоста и нервно прижав остатки ушей, тот отпрянул в сторону и молча стал кружить по периметру круга, не обращая никакого внимания на свою рану.

На мгновения дьявол сверкнул в глазах мастиффа, проснувшись от вкуса крови. И огромная собака, передернувшись от нетерпения, метнулась к раненному противнику по кратчайшей, в желании добить. То, что последовало вслед за этим, не разглядел никто. Зрители увидели лишь упругое узкое тело, черной стрелой метнувшееся над головой мастиффа, и зал огласился надсадным воем униженного воина. Мастиф стоял в центре круга, ошарашено глядя на волка, продолжавшего свой монотонный бег с низко опущенной головой. Глубокая рана извивалась по всему лбу, заканчиваясь на правом обрубке уха, рассекая его на две рваные половины. Мастиф стоял, пока обильно сочащаяся кровь не залила ему глаза. Обрубок хвоста нервно подрагивал, и в унисон подергиванию, как бы из самых недр его тела, медленно нарастало грозное рычание. Мышцы его напряглись, и он сильным резким движением стряхнул кровь с морды. Миллионы красных, светящихся под ярким светом, капелек разлетелись в разные стороны и опали на уже потерявшую свою девственную белизну арену. Мастиф вновь бросился на волка, угрюмо продолжавшего свой мерный бег по периметру, зорко следящего за противником и то и дело слизывающего с губ чуть солоноватую, чуть пресную и в то же время такую безудержно желанную кровь врага.

⁂

Билл Мейсон, сидя в своем кабинете, подсчитывал прибыль, полученную за день. Рев зала, переходящий иногда в надрывный крик, доносился даже сюда приглушенными, и, тем не менее, могучими волнами. Он с удовлетворением прислушивался за этим явным признаком удачного поединка, который тянулся уже с час. А для Мейсона это значило, что и сегодня прибыль с подпольного тотализатора будет не меньше, чем вчера. Это последний бой за день, и он должен потрясти этих жаждущих крови азартных людей. На лице Мейсона играла улыбка, и от этого широкий шрам на левой щеке, как будто удовлетворенно ухмылялся, следуя тонкой игре губ. Этот человек, несмотря на свой небольшой рост, обладал удивительно мощным телосложением. Его маленькая голова с коротко стрижеными волосами основательно сидела на короткой и в то же время жилистой шее. Широкие плечи еще больше подчеркивали небольшой рост. И от всей фигуры Мейсона веяло мощью и непоколебимостью человека, знающего свое место в этом непростом мире. Короткими толстыми пальцами правой руки Мейсон удерживал сигару, а левой рукой быстро записывал и подсчитывал что-то на качественной мелованной бумаге, то и дело сосредоточенно поджимая толстые губы.

Наконец он откинулся в кресло и удовлетворенно хрустнул костяшками пальцев. Шум в зале затих. Чуть помедлив, Мейсон нажал на никелированную кнопку с краю широкого черного стола, и тут же вспыхнул монитор, показывая зал с расходящимися, возбужденно переговаривающимися, зрителями. Прожекторы погасли, и зал осветился слабым светом люминесцента. Служители смывали сильной струей пенящуюся и пузырящуюся, как бы еще сражающуюся по инерции, кровавую жижу, восстанавливая недолгую белизну арены. Мейсон отключил экран, встал и направился к двери кабинета.

⁂

Вдоль стен длинного плохо освещенного помещения располагался ряд довольно просторных клеток, теряющихся в бирюзовом сумраке огромного подвала. В каждой из них находилось по одной огромной собаке. Все они были разных пород, и во многих из с трудом можно было бы распознать благородную кровь. Одно роднило всех собак — размеры и повадки. Рядом с клетками суетился смотритель.

Вольеры словно излучали кванты ярости и убийства. Не дай бог, случайному человеку оказаться в опасной близости от решетки! Тут же появляющиеся перед ним под аккомпанемент яростного рычания, огромные клыки и пара налитых кровью глаз, сверкающих из темноты, надолго отбивали у него естественное любопытство. Тяжелый смрад хищников стоял в плохо вентилируемом помещении, хотя все здесь было чисто вымыто и убрано. Казалось, запах исходит от самих стен, насыщая воздух слепой ненавистью.

Билл Мейсон не замечал всего этого. Он стоял перед клеткой и всматривался в ее нутро. Там лежал огромный каштановый мастиф, в изнеможении опустивший голову на лапы, весь забрызганный кровью, еще слабо сочащейся из порезанной головы и разорванных губ. Несмотря на кажущееся бессилие, он то и дело издавал угрожающее рычание, внимательно следя за Мейсоном. Перед собакой стояла огромная лохань с водой, к которой она даже не притронулась.

Мейсон удовлетворенно улыбнулся и не спеша подошел к другой клетке на противоположном конце ряда. Черный худой волк грозно зарычал, оторвавшись от воды, которую он жадно лакал, громко чавкая. Все его тело было исполосовано порезами, с которых застывшими темными сгустками свисала с шерсти кровь. Билл повернулся к смотрителю, безмолвной тенью следующему за ним.

— Славно поработали, — отрывисто бросил он. — Пусть кровь свернется. Когда отмоете собак, дашь двойную порцию мяса.

Служитель молча кивнул.

— Кого сегодня спарингуют? — в голосе Мейсона звучал неподдельный интерес.

— Малыша, сэр, — ответил смотритель и посмотрел на часы. — Через тридцать минут.

⁂

Низкорослая собачка непонятной масти испуганно вжалась в угол загона, поджав под себя куцый хвост. Это было довольно большое пространство, обильно посыпанное опилками и огороженное массивными стальными решетками с толстыми прутьями. Яркое верхнее освещение бросало равномерный свет почти на всю территорию загона, оставив темноте один из его углов, где сидело, дрожа всем своим немощным телом, это жалкое порождение мусорных куч. В ее испуганном взгляде читался неописуемый ужас перед неизвестностью. От любого громкого шума она сильно вздрагивала и начинала жалобно скулить, будто молясь известному только ей собачьему богу.

Вокруг вольеры стояло несколько человек, молча разглядывающих собачку. Сигаретный дым тяжелыми пластами плыл над ними, едва касаясь голов. Единственная маломощная лампочка, освещающая пространство за пределами загона, едва заметными контурами очерчивала окружающие предметы, и от этого реальность походила больше на фантасмагорию.

— Годится, — смотритель удовлетворенно кивнул. — А то в прошлый раз эти идиоты поставили на спарринг с Бешеным Дэйвом пса, который чуть не загрыз собаку.

— Зато сейчас этот песик дерется, как дьявол, а Дэйв давно кормит червей, — подал голос один из парней, стоявших рядом.

Смотритель едко посмотрел на непрошеного собеседника.

— Верно, парень. Злость — главное в этом мире, а не размеры. Ладно, кончай болтать. Запускай Малыша.

Дверь с лязгом поднялась, и в центр вольеры, шагая с ленивой оттяжкой, вышел огромный сенбернар. Он безразлично посмотрел на стоявших людей, затем медленно оглядел пустующий загон. Взгляд его остановился на собачке, вжавшейся в угол и оцепеневшей от страха. Губы сенбернара вздрогнули и медленно поднялись, обнажив широкий оскал огромных клыков. С угрожающим рычанием он начал надвигаться на повизгивающую жертву, которая все больше вжималась в спасительный угол.

Смерть блеснула в глазах огромного пса, и, подгоняемая страхом, собачка с воплем бросилась вон из угла. Не успела она сделать и нескольких шагов, как широкая лапа сбила ее на пол, и тяжелые челюсти начали раздирать сопротивляющуюся плоть. Предсмертный крик боли, страдания и ужаса затих, едва успев вырваться из растерзанного тела животного. Лапы еще отчаянно упирались в живот и шею сенбернару, но это были уже конвульсии протестующего инстинкта. Последним усилием жажды жизни собачка все-таки вырвалась и, прихрамывая, в слепой попытке спастись, прошла вперед, волоча за собой пестрый шлейф вывалившихся внутренностей. Но на нее, как злой рок, вновь прыгнул сенбернар. Раздался треск переломанного позвоночника, и мелкое слабеющее подергивание лап увенчало конец этого неравного боя.

Мейсон, подошедший к финалу, недовольно поморщился и повернулся к смотрителю.

— Я же говорил, чтобы подбирали собак покрупнее. Это же спарринг, а не бойня. Эта даже не сопротивлялась. — Он сделал паузу и продолжал. — Пришлите ко мне тех двух. За вчерашнее их самих надо сюда, да собак жалко.

Сказав это, он тяжелой походкой ушел. Смотритель посмотрел ему вслед и криво ухмыльнулся.

— Худо будет беднягам Робу и Берни. Это тебе не по подворотням шататься. — Не то себе, не то окружающим пробормотал он.

Сенбернар, заметивший движение среди людей, поднял окровавленную морду от своей еще не остывшей добычи и грозно зарычал.

— Дайте этому доесть и загоните в клетку. — Коротко бросил в сторону помощников смотритель и поспешил вслед за Мейсоном.

Красное море беззвучно выбрасывало из своих недр зеленый фонтан брызг в гудящее, как высоковольтный кабель, желтое небо. И каждый новый выброс все больше и больше усиливал гудение, словно притягивая небеса к распаренной, тяжело дышащей, земле. Вдруг небо с угрожающей быстротой сорвалось вниз, нарастая в звоне оглушающего гула. Казалось, что не это падение, а уничтожающий гул разорвет тело и взорвет суть. И беспредельный страх парализовал нервы, сковывая движения. Холод ужаса прокатился по телу и мощной болезненной волной ударил в мозг…

Карин судорожно широко открыла глаза. Гул прошел, и только сильная головная боль осталась от прошлой ночи. Прямо в лицо бил яркий солнечный свет, гоня под спасительную тень пальмовых листьев. Она вяло встала и побрела в хижину, где вповалку валялись друг на друге еще полдюжины наркоманов. Правая рука сильно побаливала. Карин равнодушно взглянула туда, где по всему предплечью красно-бурыми ручейками пробирались уплотненные, все испещренные многочисленными воспаленными точками от уколов, саднящие вены. По-видимому, кто-то сделал ей вчера неудачно укол, да и эти вены уже ни к черту, на ногах они в лучшем состоянии. Она посмотрела на свои исколотые с внутренней стороны бедра, в запекшихся от уколов фурункулах.

⁂

Океан в томном изнеможении лениво поигрывал барашками волн. По берегу аккуратно вышагивали белые чайки, высматривая что-то под камнями, то и дело шумно переругиваясь. Их пронзительные крики тоскливым диссонансом вплетались в безмятежную голубизну неба. Легкий бриз играл листьями трех пальм, одинокой колоритной группой застывших на фоне белого песка. Уже занялись ранние сумерки, но вода еще искрилась вдали мелкими блестками, и волны разбивались о берег длинными плавными изгибами прибоя. Стая пеликанов строем пролетела над самыми гребешками пенящихся волн. Одинокая яхта держала курс на бухту для спортивных и прогулочных судов у Бей-сити. А за ней до самого горизонта простиралась безмолвная сине-серая громада Тихого океана, подсвеченная розоватыми отсветами клонящегося к горизонту солнца.

Джо Стравински сидел в своем стареньком «Пежо» и следил за хижиной, сделанной из жестких пальмовых листьев, наспех накинутых друг на друга. Огромный кустарник надежно скрывал машину от посторонних глаз. Джо сидел, размышляя о создавшейся ситуации, то и дело бросая взгляд на хижину. Он думал о тех подростках, которые сейчас лежат там, забыв о счастье и о горе, о любви и ненависти. Этим заблудшим душам не нужно было ничего от этого мира, они надежно оградились от его жестокостей и крови, несправедливости и подлости спасительным наркотиком. И только тогда, когда действие панацеи начинало ослабевать, в их огромных недетских глазах просыпалось желание, а старчески костлявые руки жадно тянулись к шприцу. И вновь забытье, и вновь чувство защищенности от этого страшного непостижимого мира.

Джо прокручивал в уме содержание своего разговора с Карин. Эта 15-летняя девочка, скорее похожая на маленькую иссохшую старушку, чем на подростка, знала кто он. Они познакомились еще тогда, когда Стравински выполнял задание совместно с полицией нравов. После облавы в одном злачном местечке близ Конни-стрит он зашел туда, куда были согнаны наркоманы и проститутки, подозрительные личности, хиппи и панки — словом, весь сброд с Парадайз-авеню. Тогда его внимание привлекла совсем еще маленькая девочка, лет 11-ти, с кукольным личиком. Джо знал, что ее взяли с панели. Собственно, из-за нее он и зашел сюда. На девочку было жалко смотреть. Заплаканные глаза она утирала кулачком, размазывая по щекам не по-детски наложенную косметику. Стравински пожалел этого ребенка, так рано потрепанного жизнью. Она не проходила по его делу, и он вывел ее на улицу.

Прежде чем отпустить девочку, Стравински разжал ее кулачок — там, размазанные в потной ладони, лежали несколько таблеток. «Как тебя зовут?» — участливый голос Джо придал ей смелости. «Карин» — потерянно ответила девочка…

Сейчас трудно было узнать в этом худом истощенном теле ту, к судьбе которой он проявил участие.

Карин вспомнила его, но исповедалась она не из чувства благодарности (казалось, она начисто забыла обстоятельства их знакомства), а просто из страха, который незваным гостем ворвался в ее убогий быт. За последнее время стали пропадать ее дружки, бесследно и беспричинно. И эта беспричинность нагнетала ужас, который воцарился в их сознании за то недолгое время, пока спасительная жидкость вновь не овладевала помыслами и не ввергала в чудный мир галлюцинаций.

Джо пятый день караулил здесь, в надежде что-то обнаружить. Сегодня он понял, что это бессмысленно. Наркоманы не предупреждают о своем исчезновении, они уходят и приходят, не здороваясь и не прощаясь, и навряд ли то, что он затеял, даст результат. Навряд ли эти исчезновения имеют отношение к его делу. Не надо было принимать всерьез слова раздразненного героином существа.

Стравински сердито повернул ключ зажигания и вырулил на дорогу. Это была одна из тех многочисленных дорог штата, которые опутывают безмолвной сетью все побережье. Здесь днями можно не встретить проезжающий автомобиль, разве что с влюбленными парами, да и то редко. И только для наркоманов эти места стали настоящей находкой — недалеко от города, пустынно, и не мешает никто. Джо резко нажал на акселератор и «Пежо», натужно взвыв, тяжело рванулся вперед, с трудом увеличивая скорость.

Навстречу детективу выехал красный «Мерседес», обдав Стравински густой ракушечной пылью. Джо недовольно посмотрел вслед машине. Сидящие в ней двое мужчин даже не оглянулись в его сторону.

⁂

Остекленевшие глаза с укоризной уставились на Стравински. Из уголка рта тонкой струйкой застыла вытекшая темная кровь, и мухи с противным жужжанием то садились, то взлетали с безжизненных посиневших губ, посыпанных, словно бисером, белым мелким ракушечником. Голова была почти отделена от тела и держалась на нем только благодаря хрящам переломанных шейных позвонков. Джо даже удивился, что на песке было так мало крови. Легкое, из синтетики, платье Карин было изорвано, по-видимому, девушка пыталась сопротивляться.

Джо чувствовал себя виноватым в этой смерти. Приди он хоть на десять минут раньше… Надо было не бороться со здравым смыслом все это время, а развернуться и гнать за проклятым «Мерседесом». Ведь когда он подъезжал, эти парни тащили тело к машине, а он их вспугнул. Приди Стравински раньше на эти сволочные десять минут, и жизнь Карин была бы спасена. За «Мерседесом» гнаться не имело смысла, его машина не смогла бы угнаться даже за лошадью, а вот девушке он бы помог.

Джо глядел на сухонькое маленькое тело, с нелепо раскинутыми конечностями и откинутой головой, с чувством глубокого раскаяния, словно убийцей был он. Наконец Стравински тяжело привстал с колен, достал из машины брезент и накрыл им труп. Потом сел в машину, выехал на дорогу, оповестил ближайший пост дорожной полиции и поехал в участок на ежедневный доклад к Рэму Кемперфилду.

«Из всего этого можно сделать только один утешительный вывод: я кому — то здорово мешаю, а это уже кое-что!» — думал Джо, выруливая на хайвэй, широкой стрелой вонзившийся в горизонт. Грозный рокот океана поминальной молитвой затихал за его спиной.

⁂

Радостные крики ребятни за окном вывели Джо из мрачной задумчивости. Он грузно встал, вытряхнул полную окурков пепельницу в мусорную корзину. Потом подошел к окну и вновь закурил, погрузившись в свои невеселые мысли. Шел седьмой час пополудни, и он уже больше суток, как не выходил из своей квартиры. В окне, меняя цвета, вспыхивали отражения светофоров на бульваре Хемплвуд, а в воздухе бумажным пакетом, надутым мальчишками, над бетонным тротуаром летало лето.

Звонил Рэм — он отвечал, что болен. Звонил Стив с докладом — он поручил ему что- то (сейчас даже и не припомнить что).

Полицейский Джо Стравински размышлял. Проясняясь, ситуация становилась все запутанней. Стало ясно одно — за ним следили все это время, а он вел себя, как последний идиот. Джо осознавал, что потерял бдительность, и теперь надо было наверстывать упущенное, а нить у него одна — красный «Мерседес», с заляпанными грязью номерами, и те двое парней. С этого и надо начинать, а там будет видно. Одного не понимал Стравински, и это его сильно возмущало, — неужели он не смог распознать слежку за собой, неужели он так сильно сдал, как детектив? Ведь на том пляже, где даже крыса не прошмыгнет незаметно, невозможно укрыться. А он умудрился не увидеть машины, да еще такого бросающегося в глаза цвета. Судя по всему, работали профессионалы, причем по какой-то неизвестной ему методике.

И Джо Стравински снова и снова подходил к окну, заглядывая в него через щелочку, предусмотрительно оставленную между шторами. Улица оставалась пустынной, а испортившаяся погода мелким и неприятным дождем разогнала даже ребятню, до этого безудержно резвившуюся на мостовой. Стравински поежился, то ли от прохлады, повеявшей с улицы, то ли от ожидания завтрашнего дня. Наконец он принял решение.

Надо было отдохнуть, и Джо, отключив телефон, помылся и лег в постель. Капли дождя грустно барабанили по стеклу, навевая приятную дремоту.

⁂

— Рэм, мне нужно оружие!

Неожиданно ворвавшийся в кабинет Стравински несколько озадачил Кемперфилда.

— Джо, ты уже поправился? Выглядишь прекрасно, и, тем не менее, это тебе не дает никакого права врываться ко мне без стука. У меня посетитель. Будь добр, обожди за дверью. — Лицо шефа полиции покраснело с досады.

Джо приветливо улыбнулся солидному, одетому с иголочки хлыщу, возмущенно уставившемуся на него, кивнул Рэму и вышел в коридор.

⁂

— Стив О’Келли у телефона. — Голос Стива был как всегда ровный и лишенный всех возможных эмоциональных оттенков.

— О’Келли, это Джо Стравински. Подготовь списки всех пропавших за последний месяц и вышли их в приемную шефа. Сам же не выходи никуда и жди моего звонка — это приказ!

Стив некоторое время прислушивался к коротким гудкам в трубке. Затем подкатил стул к монитору и набрал нужную команду. Через три минуты принтер уже отпечатывал ровные столбцы имен и фамилий с подробной дополнительной информацией напротив каждого из пропавших.

Джо выходил из департамента полиции в самом отменном настроении, с видимым удовольствием рассказывая всем о том, как ему осточертела вся эта полицейская возня и что он не переступит больше порога этого заведения, как только завершит дело. А финал не за горами! …

⁂

Джо Стравински рассеянно посмотрел на списки и небрежно бросил их на заднее сидение машины. Карман пиджака ненужным грузом оттягивал табельный револьвер. Джо достал его, осмотрел и засунул под водительское сиденье.

Выбрав наиболее пустынную улицу, Стравински свернул на нее, то и дело, поглядывая в зеркало заднего вида. Уже полтора часа он петлял по самым пустынным и подозрительным улицам Чатерстоуна. Все это время Джо неотрывно смотрел по сторонам, резко менял направление, всячески игнорировал дорожные правила и знаки, но так и ничего не обнаружил.

Солнце ярко и беспечно перекатывалось в утреннем небе, словно насмехаясь над его подозрительностью и обещая очередной душный день.

— Ну, все, перерыв! — раздраженно буркнул себе под нос Джо, развернул машину и поехал домой. Океан, как зеркало, застыл под обжигающим июльским солнцем, и ни один листок, словно замершей в каком-то трансе уличной зелени не шевелился под этим двойным сиянием. За воротник в очередной раз неприятной липкой влагой скатилась капля пота, и Джо, в сердцах вдавив акселератор в пол, погнал недовольно гудящий и дребезжащий автомобиль по застывшей от зноя улице.

Стравински еле плелся по лестничной клетке к себе в квартиру. Время было к ленчу, и он удовлетворенно отметил про себя, что в здании, судя по гробовой тишине, почти никого нет. Все жильцы должно быть на работе, и никто не помешает ему выспаться своим домашним скандалом или возней с детьми.

— Все-таки, — думал Джо, подходя к двери своей квартиры, — я уже не тот, и это надо признать, далеко не тот…

Мысли невесомыми тенями скользили по засыпающему мозгу, незаметно возникая и бесшумно исчезая в бескрайних дебрях застывшего от полуденного зноя сознания. В принципе, он уже спал, оставалось только принять душ и лечь в такую желанную постель.

Джо взялся за ручку двери, а второй рукой полез в карман за ключами — все остальное за него делала многолетняя привычка. В этот момент его взгляд упал на внешний угол дверного косяка, в поисках бумажного шарика, который он засовывал на всякий случай (то же в силу многолетней привычки) между дверью и полом. В проеме чуть приоткрытой двери он увидел шарик, небрежно отброшенный внутрь квартиры, и свою тень, предательской чернотой уже маячившую далеко впереди в прихожей. Джо не размышлял. У него не было времени на это. Его секундная остановка уже вызвала какой-то злой накал там, в опасном сумраке его же собственной квартиры. И этот накал он просто чувствовал всем своим телом — седьмым чувством, возникшим вдруг из сгустка, образованного нервами и тяжелым комом, внезапно, подкатившим к горлу. Для того чтобы почувствовать этот накал, Стравински не нуждался ни в зрении, ни в слухе. В нем произошла какая-то мгновенная перемена: черты лица заострились, движения осторожные и выверенные утратили сонливость.

Он резко метнулся в сторону, вжавшись в стену. В то же мгновение тонкую деревянную обшивку двери с глухим, словно тяжелый выдох, звуком прошило несколько пуль. Дверь стала похожа на больного с вытекшими фурункулами. Джо коротко вскрикнул и толкнул ногой ящик для мусора, стоящий у двери. Тот с шумом и треском покатился вниз. Стравински затаил дыхание. В ту же секунду из-за двери показался массивный глушитель. Джо резко всем телом нажал на дверь, и кисть с оружием оказалась прижатой дверью к косяку. Надо было спешить — парень был не слабого десятка. Мощный удар каблуком тяжелого ботинка по кисти заставил безжизненно повисшую руку выпустить пистолет. За дверью послышался приглушенный стон, а раздробленная кисть безвольно опала в проеме. Давление изнутри заметно ослабло. Стравински резко и широко распахнул дверь, и на него, не ожидая такого поворота событий, уставился стриженый верзила. В следующее мгновение кулак Джо тяжело врезался в челюсть парня, а второй, с небольшой разницей во времени, коротко ударил по солнечному сплетению. Парень негромко охнул и тяжело осел. С трудом Стравински затащил тело в квартиру, затем осмотрел оружие громилы. «Вот это я понимаю, — удовлетворенно подумал Джо, радостно ощущая тяжеловесную, удобно разместившуюся в ладони, рукоять «магнума» 45-го калибра, — не то, что эти полицейские бульдоги — ими и муху не напугаешь».

Стриженый постепенно приходил в себя, ошарашено осматриваясь и выплевывая выбитые зубы окровавленным ртом, глухо постанывал. Джо оценивающе оглядел своего противника — парень действительно попался крепкий. Но надо было спешить. Стравински принес графин с холодной водой и выплеснул верзиле в лицо. Тот вздрогнул. Попытался шевельнуть рукой и, глухо вскрикнув от боли, вновь потерял сознание. На мгновение Стравински показалось, что парень мертв — это его очень не устраивало, и он наклонился, чтобы пощупать пульс. В ту же секунду стриженый вскинул здоровую руку. Если бы не слабость парня, Джо не успел бы увернуться от коварного удара и отскочить в сторону. Парень полностью пришел в себя. Он кинулся на Стравински, зажав в здоровой руке стилет.

Джо никак не ожидал такого. Он отошел в дальний угол комнаты и демонстративно направил на парня «магнум». Это несколько остудило того, заставив остановиться в нерешительности.

— Брось нож и веди себя прилично, а то я могу ведь и выстрелить.

Парень с секунду помедлил и вяло опустил нож, соскользнувший к ногам.

— Отпихни нож подальше ногой, сынок. Не строй из себя идиота.

Парень недовольно отфутболил нож в дальний угол комнаты.

— Вот так-то лучше. Теперь можно и поговорить. Кто тебя послал? Отвечай! Только быстро…

— А что мне за это будет? … — хриплый голос парня то и дело срывался, и его лицо болезненно морщилось при каждом покачивании безжизненно повисшей кисти.

— Может я передумаю в тебя стрелять. Ну?!..

— Я просто так зашел, думал, чем-нибудь разжиться. Но откуда мне было знать, что вдруг появиться хозяин. … Знал бы, да разве я зашел!?

Парень явно тянул время, и это встревожило Стравински.

— Значит так, молокосос. Сейчас я сосчитаю до трех, и если ты мне ничего нового не сообщишь, то я тебя пристрелю. Один. … Два… — лицо парня побледнело еще больше, и он дико уставился в дуло пистолета, который картинно поднимал Стравински к его лбу.

— Три! …

— Я скажу! … Скажу … Все расскажу! … Дай только отдышаться! … — стриженный глубоко вдохнул воздух.

— Ну… Я слушаю.

Вдруг парень резко бросился к выходу, сметая все на своем пути. Вырвался на лестничную площадку, встал на платформу лифта и, злорадно ухмыльнувшись, нажал на кнопку. Стравински ничего не мог предпринять. Он только успел крикнуть: «Выйди! Выйди оттуда, идиот! Он не работает!», когда добавочная платформа с тяжелым гудением обрушилась на голову парня, с высоты десятого этажа. Джо заметил перекошенное от ужаса лицо, раскрытый в беззвучном крике рот, и в следующее мгновение услышал хруст перемалываемых костей. Кровь медленно затекала на лестничную площадку, а чудом уцелевшая рука, высунувшаяся между двух стальных плит, еще дергалась в бессмысленных конвульсиях.

Джо очнулся от оцепенения. Надо было уходить, по возможности, скорее. Судя по всему, у парня был напарник, и с минуты на минуту он поднимется сюда, обеспокоенный долгим отсутствием приятеля. Стравински в последний раз взглянул на свою квартиру и почти бегом бросился наверх, услышав быстрый топот приближающихся шагов. Надо было добраться до чердака и спуститься через соседний подъезд.

— Приманка проглочена! Охота началась! — думал Джо, уходя от погони.

Большой черный дог с упоением разрывал ногу, брошенную ему на съедение. Мощные челюсти дробили кость, разрывая мясо. Громкое чавканье и удовлетворенное урчание свидетельствовали о беспредельном блаженстве, получаемом животным. Шерсть дога лоснилась, искрясь при каждом движении его мускулистого тела. Вдруг глаза животного сверкнули дьявольским огнем, и оно издало продолжительное хриплое рычание. Не поднимая морды от добычи, пес цепким взглядом налитых кровью глаз, встретил нового человека, присоединившегося к смотрителю, наблюдавшему за ним. Губы дога стали нервно приподниматься и опускаться в такт рычанию.

— Ну что скажешь, Слим, о новичке? — Мейсон с интересом рассматривал пса.

— Потрясающе, сэр. — Смотритель восхищенно причмокнул губами. — Не ожидал увидеть такого дьявола даже здесь. Силища такая, что и слона повалит, а ярости хватит на десять тигров. Кстати, сэр, сегодня я вскормил собакам последнюю порцию мяса.

— В ближайшее время мяса не будет, Слим. Я запретил охоту. — Мей-сон недовольно поморщился. — Покупайте его в магазине. И почаще спарингуйте животных.

Слим молча кивнул вслед выходящему Мейсону, провожая его язвительно колючим взглядом. Он давно знал своего шефа, но, несмотря на это, тот внушал ему, какой-то чисто животный страх. Будчи смотрителем, Слим выполнял не только свои рутинные обязанности, но и получал истинное удовольствие от работы с большими и сильными псами. Мейсон подобрал его в Лондоне, когда Слим перебивался разовыми приработками то там, то здесь. Война закончилась давно, но он жил той великой, очищающей войной, когда армии союзников громили Германию, уничтожая ненавистный режим везде, где только возможно, когда Пиренеи содрогались от ударов упоенного победой «Альянса».

Тогда он был одним из тех героев, которые считали, что создают новый мир, и только они способны сделать его правильным и справедливым. Он служил в отряде «К-9», засекреченном Британской разведкой и созданном ею для специальных заданий. Теперь навряд ли кто знает и помнит об этом отряде, но тогда на него возлагались особые надежды.

Отряд «К-9» был создан для выполнения заданий при помощи специально выдрессированных собак. Собаки подбирались самые разные и породистые, и беспородные — главным условием был интеллект животного и склонность к той или иной работе. А работа была разнообразная: собаки «камикадзе» попадали в нужные дома (кто же откажет маленькой ласковой беспризорной собачке в остатках от обеда) и взрывались, разнося в клочья идеологических врагов и их приспешников; собаки «слухачи» вертелись у ног предполагаемого диверсанта, записывая разговоры; собаки бросались под танки, собаки вынюхивали бомбы, собаки охраняли арестантов, терзая их, вырывая у них признания… И для каждой функции требовалась особая собака — особого экстерьера, характера и способностей. И все это делал инструктор специального отряда «К-9» Слим Хендерс — крутой и безжалостный, сильный и уверенный в себе. Человек, знавший ради чего живет и работает на этой земле. Но закончилась война, отгремели праздничные фейверки с обязательными парадами победы. Хендерс с легким сердцем попрощался с Войной и устроился работать в Лондонский Зоопарк. И вдруг он обнаружил, что никому не нужен в этом бурлящем, обновленном его усилиями, мире. То, что создавал он и его товарищи, вдруг стали использовать какие-то скользкие типы, никогда не нюхавшие порох, но зато хорошо умеющие продавать и покупать, быстро пересчитывать деньги своими липкими пальцами. Типы, которые даже позволяли себе насмехаться над ним и его товарищами по оружию, пока что в тайне. Они разъезжали в лимузинах, имели роскошных женщин, посещали шикарные рестораны, а он убирал навоз из-под слона под придирчивым взглядом главного смотрителя и получал свои гроши.

И вдруг он понял все! … Он понял, что все сделанное им, оказалось бессмысленным, поскольку его кровью и потом воспользовались другие — жадные, коварные, неумолимые…

Он понял, что зря проливал свою и чужую кровь и переделать мир не удалось, разве что в худшую сторону. И он запил. Ушел с работы, и падение его было неминуемым и даже желанным для него самого. В такой момент ему и повстречался Мейсон — уверенный и холенный. Мейсон нашел его сам, окинул критическим взглядом и, как бы разом поняв все, что происходило в душе Слима, предложил работу, за которую тот взялся с удовольствием и со всем рвением, на которое был способен. Для Мейсона он был находкой благодаря своим знаниям и навыкам, для него Мейсон был спасательным кругом в зыбком океане человеческих помоев, созданных его же собственными руками…

⁂

Билл Мейсон нажал на кнопку селектора, чуть наклонился над столом и ровным голосом произнес:

— Заходи, Роб.

Дверь медленно приоткрылась, и в кабинет вошел рослый мужчина, лет тридцати пяти. Его черные волосы еще больше подчеркивали нежную белизну кожи, напрочь лишенную намека на загар. Между тем это было единственное женственное в этом человеке. Стройное, атлетически сложенное тело, четко выверенные движения говорили сами за себя, а мощно развитая мускулатура, которую не смогла скрыть даже рубашка свободного покроя, железным панцирем покрывала почти идеальные пропорции. Черные глаза мужчины хищно поблескивали сталью из-под длинных изогнутых ресниц. Его лицо можно было бы назвать красивым, если бы не угрюмый и одновременно остекленевший взгляд убийцы, напрочь отбивающий всякое желание рассуждать о красоте применительно к нему. Он медленно прошел к столу и уселся без приглашения.

Я не для того вытащил тебя из тюрьмы, Роб, чтобы ты так грязно работал. — Спокойно начал Мейсон. — Это уже третья твое дело, которое ты испортил. Первым был нищий — я тебя простил. Второе — эта шлюшка. В третьем деле ты превзошел себя. — холодные серые глаза вопрошающе уставились на Роба.

Роб знал истинную цену этому спокойствию шефа и поэтому внутренне напрягся. Неприятный холодок предательской рябью пробежал по спине. У него, видавшего виды за свою неспокойную жизнь, этот человек вызывал даже не страх, а чувство близкое к панике.

— Сэр, в случае с нищим было приказано просто предупредительно напугать легавого, чтобы не совался не в свое дело…

— Да, но не было приказа оставлять в подарок ему пальца этого борова. — Раздраженно прервал Мейсон.

— И, тем не менее, сэр, это ему мало что дало. В деле со шлюшкой нам было поручено просто узнать, что эта сучка напевала легавому все эти пять дней. Но она ничего конкретного нам так и не рассказала, то ли была под кайфом, то ли напугана очень. И вы, сэр, приказали по телефону забрать ее…

— Запомни, Роб, я тебе никогда ничего не приказывал, — голос Мейсона угрожающе зазвенел.

Но Робу было не до тонкостей. Надо было оправдаться, и он, слегка поморщившись, продолжал.

— Да, сэр… Нам было просто приказано забрать ее для корма, тем более, что нет более идеального способа исчезновения свидетелей. — Роб льстиво ухмыльнулся. — Но когда мы подтаскивали ее к машине, появился этот проклятый коп. И хотя, сэр, девка была почти труп, Берни, на всякий случай, полоснул ее по горлу, и мы уехали.

— Вам нужно было не убивать девку, — голос Мейсона звучал все жестче и жестче, — а тащить ее сюда. Из-за вас я не узнал, какой информацией владеет легавый. На своей рухляди он бы вас все равно не догнал, а номера вашей машины были залеплены грязью.

Мейсон сделал небольшую паузу, затем продолжал с явной издевкой:

— Ну, я слушаю. Давай дальше.

— Так вот, сэр. — Роб почувствовал, как кровь ударила ему в голову. — Так вот, сэр, когда нам приказали убрать копа, я остался на стреме, а Берни должен был пристрелить его в квартире. Это не должно было занять много времени. Я увидел, как приехал фараон, и стал ждать Берни. Через сорок минут, сэр, я поднялся наверх. Не знаю, что там произошло, но поднимаясь, я услышал шум падающей платформы. Когда я взбежал наверх, от бедняги Берни осталась кровавая каша, а фараона и след простыл. Я был уверен, что у Берни не было с собой документов, и поэтому, не теряя времени, бросился наверх за этим ублюдком. Но этот подонок, пробежав через чердак, запер за собой стальную дверь. Пока я бежал обратно — легавый исчез.

— Ты нашел «магнум» Берни?

— Сэр, я искал его, но нигде не обнаружил. Коп, по-видимому, забрал его себе. Берни невозможно опознать, ведь там, на рудниках, он мертвец, и его дело давно закрыли. Я думаю, беспокоиться на этот счет не стоит.

— Раньше надо было думать, Роб… — Мейсон поднял на него тяжелый взгляд. — Так вот, я тебе даю последний шанс. Возьмешь с собой Слима и Чака. Легавый должен быть здесь, и я его должен видеть, неважно живым или мертвым. Это твой последний шанс. Я разочаровываюсь в тебе, Роб. Ты свободен.

⁂

Остатки волос, обломков костей, одежда медленно растворялись, как сахар в воде, разъедаемые серной кислотой и превращаясь в сплошную аморфную массу.

Слим стоял над котлом в резиновых сапогах и перчатках с респиратором на лице и тщательно размешивал длинным багром отвратительное варево. Тишину подвала нарушало только смачное бульканье газов, вдруг вырывающихся из недр резервуара, да звонкий звук падения капель воды из плохо завинченного крана на бетонированный пол. Слим рассеянно помешивал багром всю эту смесь, пока состояние вонючей кашицеобразной жидкости не удовлетворило его.

Вдруг в тишину подвала ворвался голос Мейсона, усиленный репродуктором:

— Слим, зайди ко мне в кабинет.

Слим нажал на рычаг. Послышался хрип засасываемой жидкости, и вся гнилостная масса стала вытекать в океан, растворившись в его бескрайних просторах.

Слим не спеша снял перчатки, сапоги, респиратор. Поморщился от смрада, стоящего в помещении и вышел из подвала, оставив открытым вентиляционное отверстие.

Билл Мейсон напряженно просматривал какие-то документы. Перед ним в массивной пепельнице горкой пепла возвышались сожженные бумаги. Дверь бесшумно отворилась, и в кабинет вошел смотритель. Мейсон оторвался от бумаг, тяжелым взглядом наблюдая, как Слим усаживается в кресло.

— Слим, ты с Робом и Чаком пойдешь и поймаешь этого легавого. Я так и не узнал, какой информацией владеет этот ублюдок, но это уже не важно. Живым или мертвым, Слим. — Мейсон тяжелым кивком словно вбил точку в конец фразы и посмотрел на собеседника.

— И это все, сэр? — Слим слишком хорошо знал своего шефа, он бы не вызвал его из-за такого пустяка. Наверняка есть вещь посущественней для этого конфиденциального разговора.

— Нет, Слим, не все. Старшим будет Роб, но до тех пор, пока этот коп не станет ваш. Как только это произойдет, ты уберешь Роба, и предупреди об этом Чака. Роб меня сильно разочаровал.

Язвительная ухмылка чуть тронула губы Слима, но его выщербленное лицо не отразило никаких эмоций. Не думал ли он о том, что Мейсон был не прав, говоря, что у собак не будет бесплатной пищи в ближайшее время. Он ничего не сказал и только кивнул в ответ. Затем вопросительно посмотрел на Мейсона.

— Это все, Слим. Приступай к делу. — Послышался хруст надвое переломанного карандаша, зажатого между пальцами Мейсона.

Пальмы, чернеющие на фоне вечернего неба, вдруг стали оживать под живительным дуновением морского бриза. Где-то в темноте загремели хоралы цикад, иногда испуганно замолкающие от чьих-то неосторожных шагов. Океан вдруг задышал глубоко и шумно, весь испещренный светящимися точками планктона. Миллионы шумов, шорохов и потаенных звуков, сплетаясь друг с другом, образовывали одну большую неповторимую палитру жизни. Звуки города не доходили сюда, хотя он и был рядом. Его суетные шумы поглощала зелень, умело рассаженная в богатых частных владениях, где в райском блаженстве отдыхали толстосумы. В таком саду и отлеживался Джо Стравински после своего побега. Вечер действовал успокаивающе, и постепенно буря в голове улеглась.

Джо поднялся с ухоженной травы газона. Он легко перелез через невысокий забор и решительно направился к городу. Рекламные огни и шум толпы, вопреки обыкновению, раздражали его, и он поминутно оглядывался, внимательно всматриваясь в лица проходящих мимо людей. Наконец Стравински взял себя в руки. Убедившись, что за ним никто не следит, он направился к таксофону. Щелчок. В трубке прозвучал охрипший голос Кемперфилда:

— Слушаю. Рэм Кемперфилд у телефона.

— Рэм, это Джо.

На том конце воцарилось кратковременное молчание. Потом послышался громкий, прерывающийся от волнения, голос.

— Джо! Да что с тобой случилось. Ты мне, наконец, можешь объяснить, что происходит? — Стравински поудобнее устроился у телефонной будки. Похоже, у Рэма опять наклевывалось словесное извержение. — Я целый день пытаюсь разобраться, что к чему. У тебя на квартире настоящая бойня. Твой автомобиль взломан и выпотрошен, как куриная грудка. Тебя невозможно найти, объявлен твой розыск. Даже сейчас мне кажется, что я разговариваю с привидением…

— Рэм, мне нужна помощь, — прервал Кемперфилда не выдержавший Стравински. — За мной гонятся по пятам, на меня устроили охоту. И почему-то мне кажется, что сейчас кое-кто с не меньшим усердием, чем ты, разыскивает меня.

— Джо, у меня есть важная информация. Думаю, что она окажется очень полезной для тебя. Только это не телефонный разговор. Ты должен помнить забегаловку «Добряк Тим» на 145-ой автостраде. Это то, что нам нужно. Там и встретимся. Сейчас половина десятого. Через час я жду тебя там, не доезжая до бензоколонки.

— Ладно, Рэм, я буду.

Стравински хорошо знал это малолюдное место. Даже днем там трудно было встретить кого-то, не говоря уже о ночном времени.

⁂

Впереди в сгущающейся темноте ярко засверкали огни бензоколонки, а чуть дальше призывно замигала ярко освещенная вывеска «Добряка Тима». Стравински замедлил шаги и сошел на обочину, бесшумно скользя вдоль дороги. Хоть опасаться было нечего, но многолетняя практика научила его осторожности, и это не раз спасало ему жизнь. Далеко у берега набегали на песок волны, ритмично чавкая и хлюпая, как умалишенные дети. «Магнум» ободряюще оттягивал правую руку, в глазах чуть покалывало от напряжения. Наконец он различил свет габаритных огней автомобиля, остановившегося недалеко от бензоколонки. Стравински осторожно стал подходить к машине, убыстряя шаг.

Он не ошибся — это действительно был полицейский «лендровер», тихо работающий на холостом ходу. В нем Джо даже разглядел темный силуэт Рэма. Он почти вплотную подошел к машине, когда едва слышный шелест за спиной заставил его насторожиться. Одновременно с приглушенным хлопком Стравински метнулся в сторону и сам выстрелил в мелькнувшую тень, не целясь. Кто бы там ни был, но Джо попал, и «магнум» был слишком тяжеловесен, чтобы оставить несчастного в живых. То ли всхлип, то ли вскрик вместе со звуком тяжелого падения сказали Стравински, что он не промахнулся. Больше с того места не донеслось ни звука.

Джо осторожно отполз к машине, осматривая одновременно местность. Тут только он заметил, что ранен. Боль еще не ощущалась, но липкая теплая кровь уже стекала по ноге из разорванного бедра. Стравински наспех остановил кровотечение. В запасе у него было несколько секунд, и рядом с машиной он чувствовал себя гораздо уверенней, прислонившись к ее заднему колесу. Еще две тени мелькнули и исчезли в багровом свете подфарников. Он выпустил по пуле в их сторону. Но, по-видимому, промахнулся. «Где же Рэм? Что же он медлит?» — лихорадочно билась в голове мысль. Наконец послышался звук открываемой двери. Джо облегченно вздохнул — это Рэм, и плотнее вжался в колесо «лендровера». Послышался свист пули, и рядом металл машины вспорол смертоносный свинец. Стравински стрелял в темноту с лихорадочной поспешностью.

— Джо! — послышался возбужденный шепот Рэма. — Где ты?

— Здесь Рэм! — никогда он еще так не радовался этому голосу. — Здесь…

Это было последнее, что запомнил Джо. Оглушительный удар сзади надолго погрузил его в мрак беспамятства.

⁂

Джо застонал и открыл глаза. Сквозь светло-серую пелену, застилающую глаза, над ним нависло широкое лицо Рэма, постепенно принимающее все более четкие очертания. Голову стальным обручем сдавила адская боль, пульсирующим огненным пучком сходящаяся к затылку.

Кемперфилд внимательно наблюдал, как Джо открыл глаза, и ждал, пока в них мелькнет осмысленное выражение.

— Джонни! Джонни, ты меня слышишь?

Стравински с трудом разлепил пересохшие губы. Попытался что-то произнести, но только слегка кивнул в ответ. Голова горела, как в лихорадке.

— Джонни, нам нужно поговорить. Ты в состоянии сделать это? — вдруг голос Рэма сорвался на шепот, голова безвольно упала на грудь, и он почти про себя прошептал. — Прости старина…

Кемперфилд еще некоторое время сидел, не поднимая головы, пока удивленный слабый голос Стравински не вывел его из оцепенения.

— Рэм, я что — связан? Что это значит? — Джо пытался освободиться от ремней, крепко опутавших его руки и ноги.

— Это значит, Джо, что тебе конец. Ну почему, почему ты полез во все это сломя голову?

Стравински медленно приходил в себя. Раненная нога давала знать о себе все нарастающим жжением. Он с интересом рассматривал комнату, в которую попал. Это не было не одним из помещений полицейского управления: бетонированный бункер с разбросанными по всему полу решетками. Сам Джо лежал на жестяном каркасе из стальных прутьев. Какой-то непонятный острый запах то ли пота, то ли мочи неприятно щекотал ноздри.

Кемперфилд повторил, видя, что Джо не отреагировал на его вопрос.

— Ну почему ты сломя голову бросился в это дело, Джо?

— Но ведь ты попросил меня об этом сам! — на лице Стравински отразилось недоумение.

— Ты должен был докладывать мне абсолютно обо всем каждый вечер, включая свои версии, Джо. Таков был уговор. — голос Рэма окреп. Казалось, он черпал уверенность по мере того, как говорил. — А вместо этого, ты последние два дня разговаривал недомолвками, отмалчивался. Если бы ты не вел себя так, ты бы не вляпался в это дерьмо. А теперь тебе конец!

— Что это значит, Рэм? Ты можешь, наконец, объяснить мне все вразумительно? … И, наконец, развяжи меня поскорее!

Кемперфилд отрицательно мотнул головой, набрал побольше воздуха в легкие и решительно выдохнул:

— Ты ничего не понял, Джо. Слушай меня. Тебе конец! Выслушай все до конца и постарайся понять и простить меня, если сможешь.

Несколько лет назад я напал на след одной компании, которая торговала экспортным пивом по подложным документам. Я был простым полицейским, и это было самое обычное следствие. Было возбуждено дело по факту подлога, и я приступил к расследованию. Джо, я работал, как вол. Я раскопал миллион фактов и доказательств. В моей толстеющей папке находилась целая система подпольной торговли не только пивом, но любым товаром, который только можно себе вообразить. Я вышел на гигантскую систему ввоза контрабанды в страну и успешно распутывал это дело. Защита обвиняемого была бы бессильна что-либо предпринять: все ее аргументы и уловки разлетелись бы вдребезги под напором моих фактов. Через четыре дня я должен был сдать дело в следственную комиссию. Но вдруг заболела Эленор. Джо, ты знаешь жену — она всегда была слабой здоровьем, из-за этого мы даже не имели детей, ее обследовали в госпитале и поставили диагноз «лимфогранулематоз», что-то вроде рака крови. Доктора сказали, что если срочно принять меры, то кое-что еще можно сделать. Я влез в долги и расплатился за лечение. Эти чертовы больницы дорого дерут, а тут еще какие-то уколы чуть ли не каждый день. Одним словом, я влезал в долги все больше и больше. И тут появился паренек и предложил мне огромную сумму только за то, чтобы я отправил дело на доследование за недостаточностью улик…

… Вспомни Чатерстоун, Джо. Вспомни его чудесные дома, чудесные садики, чудесный климат. Тебе, наверное, приходилось слышать о продажных полицейских, Джо?

Тогда ответь мне, сколько из них живут на таких улицах или даже чуть похуже, в домах с лужайками и клумбами? Я могу назвать четверых-пятерых, и все они из полиции нравов. Эти ребята загребают обеими руками. А полицейские вроде тебя ютятся в дешевых панельных хибарах на задворках города. А ведь я жил точно так же… Все дело в системе. Как только становишься ее частью, то либо делаешь все, что тебе приказывают, либо тебя вышвыривают на улицу. Человек не может быть честным. Только попробуй быть честным — да тебя из штанов стамеской выковыряют. Либо ты играешь по их грязным правилам, либо сидишь голодным. Много дураков думают, что достаточно лишь набрать девяносто тысяч сотрудников ФБР в чистых воротничках и с чемоданчиками «дипломат» в руке. Чушь! Среди них коррупция расцветает так же, как и среди нашего брата. Знаешь, что я думаю? Я думаю, что этот мир надо целиком сломать и построить заново. Только я не берусь застраивать его… Кстати, это предлагает одна организация. Называется «Ассоциация морального перевооружения». АМП. И они говорят дело, Джо.

— Если Чатерстоун пример того, как она работает, то я уж лучше приму таблетку аспирина.

— Короче, как это ни называй — я продался, хоть и посчитал про себя просто компромиссом. Как ты понимаешь, проблемы с лечением Эле-нор были решены, да еще и осталось кое-что. Паренька этого я больше не видел, да и беспокойства особенного не ощущал. Ты же знаешь, то, что я сделал, довольно распространенная вещь в департаменте. В общем, я продолжал жить своей жизнью, Эленор продолжала получать лечение, и ее самочувствие стало вполне сносным. Дело, кажется, растянули, и я о нем больше не слышал.

Прошел год с того дня, и Сэма Олдриджа насмерть задавила машина. Ты должен помнить Сэма, Джо. Бывший начальник полиции — такой молодящийся старичок, славный был малый. Тогда все сочли это несчастным случаем, и я тоже. И вдруг я узнаю, что начальником полиции назначили меня. Меня — обыкновенного легавого, еле сводящего концы с концами, и ничем особенно не отличившегося! Я был удивлен, обрадован, счастлив, но, пожалуй, не настолько, насколько хотелось бы. Что-то непонятное там, в глубине души, мрачным червем копошилось и давило, лишая меня покоя. Как сказал бы ты, Джо, «факты не соответствовали действительности». Словом, я стал «шефом». А на следующий день я получил кассету, где была заснята та моя единственная взятка, взятка, которую я буду проклинать всю свою оставшуюся жизнь.

Стравински слушал странную исповедь внимательно, стараясь не пропустить ни слова, забыв о своем отчаянном положении. А Рэм продолжал рассказывать, волнуясь все больше и больше. На его лбу выступила испарина, над подрагивающей верхней губой появились капельки пота. Казалось, что этот рассказ приносит ему странное облегчение.

— Да, Джо, это был самый обычный шантаж. Отступиться я уже не мог, да и все равно они бы не допустили бы этого. Поэтому пришлось согласиться с их условиями. Сначала это были просто маленькие поблажки, но они становились все крупнее и крупнее, и после каждой из них на мой счет в «Ройалс бэнк» ложилась определенная сумма денег. В конце концов, это стало доставлять мне даже удовольствие.

Только тогда я понял, с какой гигантской организацией имею дело, с каким идеально отлаженным механизмом взаимоотношений и взаимных уступок приходится мне сотрудничать. И вот когда я понял это — мои последние сомнения развеялись. Во всей этой грозной машине я был всего лишь винтиком, шестеренкой. Мне приказывали — я исполнял.

И вот ко мне пришел Мейсон. Он просто ввел меня в курс дела. Собачьи бои, тотализатор и, самое главное — подпольные бои собак с человеком, а, попросту говоря, самое настоящее жестокое убийство. Естественно, только для особо привилегированных и состоятельных. Ну и кормежка этих тварей человечиной — видите ли, они от этого звереют еще больше, привыкая к человеческому мясу… Я был готов ко всему, но от этого меня даже стало поташнивать. Нет, это было слишком, и я взбунтовался, но ненадолго. Меня быстро приручили вновь: «отрезвляющая» конфиденциальная беседа с Мейсоном, здоровье, благополучие Эленор и круглая сумма в банке вернули мне «благоразумие». Да, еще мне в утешение, Мейсон заверил, что они будут использовать только наркоманов, проституток, бродяг. Словом, ни дать, ни взять — «санитары леса».

Рэм шумно вздохнул и продолжал. Со стороны могло показаться, что он исповедуется. Да так, на самом деле, наверное, и было.

— Словом, пошло-поехало. Бесследно пропали первые пятеро. Я возбудил следствие. Прикрепил его к О’Келли — самому молодому и неопытному. Иногда, конечно, выходили промашки — пропадали граждане средней руки.

С этого дня для меня и начался мой личный ужас. Черт знает, что меня мучило — то ли совесть, то ли страх — но жизнь моя превратилась в сплошной кошмар.

О’Келли не справлялся с делом. Да это было и невозможно, так как я всячески мешал ему. И каждый день моя ярость с новой силой обрушивалась на его голову из-за нового не раскрытого исчезновения.

Цифра достигла гигантских размеров и, наконец, приехала эта чета Брайанов. Неизвестно, что узнали в Вашингтоне, но, как предписывал циркуляр, муж и жена были сотрудниками ФБР, которые тайно направлялись для расследования этих исчезновений. Они должны были произвести «внедрение» в город, мне было приказано тайно всячески им содействовать.

В тот же день я сообщил об этом Мейсону, а на следующий день эта парочка исчезла. Я помню, Мейсон даже пошутил о «двойной выгоде», имея в виду их вес. И, о боже, начался ад. Мне звонили, угрожали, просили. Пресса завалила меня вопросами. Надо было срочно что-то предпринять, и я вспомнил о тебе. Джо, ты уважаемый и известный в городе полицейский, и я подумал, что если ты признал бы это дело безнадежным, то общественное мнение надолго успокоилось бы. А превратить это дело в безнадежное для тебя должен был я. Ты регулярно докладывал мне обо всем, а я — Мейсону. Твои шаги были известны, и даже следить за тобой не было никакой нужды. Но вдруг начались какие-то секреты с недомолвками, и все пошло к чертям. Сейчас я понимаю, что ты блефовал — только, как оказалось, не в пользу себе, Джо. Теперь ты знаешь все. Ты умрешь, а я выговорился, и это принесло мне облегчение. Я уже схожу с ума, я это чувствую. Мейсон обещал мне убить тебя безболезненно. Хоть это я должен был сделать для своего старого приятеля. … Прости, если сможешь.

Кемперфилд просительно взглянул на Стравински, и в этом взгляде Джо впервые уловил огоньки тлеющего безумия. Теперь ему стало ясно все. Детали этого дела, мучившие его, встали на свои места, образовав страшную картину полной безысходности собственного положения. И до Стравински, на время забывшегося рассказом Рэма, дошло, что он приговорен. И призрак неминуемой смерти замаячил грозной тенью где-то совсем рядом.

Кемперфилд сидел, согнувшись, превратившись в какую-то бесформенную тень. Он как-то постарел, и из него улетучилась вся его бутафорская уверенность. Стравински даже стало жаль его. Теперь надо было думать. Рэм ему не помощник и не друг. Выпутываться придется самому.

И вдруг страх безнадежности медленно начал прокрадываться ему в душу, и противно заныло сердце, когда Джо понял, что выхода нет. Оставалось только ждать и надеяться на чудо — ведь так хотелось жить…

Мейсон брезгливо смотрел на два изуродованных трупа. Голова одного почти отсутствовала, и вместо нее с плеч свисала какая-то смесь, состоящая из мозгов, костей и вытекшего глаза. У второго трупа все внутренности были вывернуты наизнанку и кишки с сальником свисали разорванными концами, образуя неестественно яркие гирлянды какого-то зелено-желтого цвета. На лице трупа застыла жуткая улыбка широко оттянутых бирюзовых губ, обнажив ровные крепкие зубы некогда здорового человека. Трупы лежали вповалку, и успевшая свернуться темная кровь затекла вокруг них траурно-багровым ореолом.

— Сэр, Чака пристрелил фараон. «Магнум» разворошил ему все кишки. Парень ужасно мучался, пришлось его оглушить. — Слим стоял позади Мейсона и как бы обращался к широкой спине шефа. — Роба я уделал в машине, сэр. Он даже ничего не успел толком сообразить. Шутил, веселился — конец, мол, легавому пришел. Думаю, его роль в охоте была небольшая. Если бы наш «фараон» не стукнул легавого по башке, кто знает, как бы все обернулось. — Слим сделал паузу, потом просительно посмотрел на спину Мейсона. — Сэр, может собакам дать поесть, проголодались очень?

Мейсон молча кивнул, резко повернулся и решительно вышел из подвала, не обронив ни слова.

⁂

Бетонированный пол излучал могильный холод. Слим стоял неподвижно и наблюдал, как наполняется резервуар с серной кислотой, как медленно-тягуче пары испарений блуждают по поверхности раствора. Смотритель передумал. Он решил сначала приготовить резервуар с кислотой, а потом накормить животных. Надо было спешить, и резервуар должен был быть готов в любую минуту поглотить обличающие останки.

Вдруг дверь неслышно отворилась, и в проеме показался Мейсон с респиратором на лице. Он достал «берету» и молча выстрелил в Слима. Громкий выстрел взорвал тишину помещения. Смотритель судорожно сдернул с лица респиратор, его округлившиеся глаза уставились на маленькую дырочку с левой стороны груди. Потом он последним усилием воли вскинул голову и посмотрел на Мейсона. Вопрос, удивление, но не страх читались в его все более мутнеющем взгляде.

С громким всплеском Слим упал в уже наполнившийся резервуар. Мейсон подошел к кромке и глядел, как все расплывчатей становятся черты лица Слима под воздействием кислоты, и как бесшумно превращается тело в бесформенную массу, смешиваясь с тканью одежды.

Не выпуская «береты» из рук, Мейсон вышел из подвала и прошел к своему кабинету. Там он смотрел, как догорают остатки документов в камине, затем подошел к своему столу и еще раз проверил все ли он уничтожил.

Мейсон недолго пробыл у себя. Он прошел к вольерам и некоторое время смотрел на беснующихся животных. Затем с усилием дернул за рычаг в стене. Двери всех клеток одновременно с нестройным лязгом взлетели вверх, открыв собакам доступ в коридор, ведущий туда, где сидели Джо Стравински и Рем Кемперфилд. Через мгновение коридор запестрел животными. То здесь, то там вспыхивали драки, и свора нападала на побежденного, раздирая того в клочья. Рычание, визг, крики боли, предсмертные хрипы слились воедино, образуя кошмарную какофонию смерти. Клетка с собаками, предназначенными для спарринга, опустела мгновенно. Они первыми были растерзаны обезумевшей сворой.

Мейсон смотрел на этих существ, явившихся как будто из ада. С жесткой ухмылкой и в нервном свете мигающей сигнальной лампочки он сам казался посланцем дьявола. Ему незачем было спешить. Мейсон медленно протянул руку к рычагу, отпирающему дверь в бункер. В здании кроме троих мужчин не было никого, и он мог выйти через систему парапетов, идущих незаметными дорожками по стенам почти через все помещения. Оставалось только открыть дверь для собак, а самому воспользоваться парапетом, ведущим через арену наружу. Те двое бессильны что-либо сделать против сотни взбешенных от крови псов. Тем более, что один из них связан, другой почти умалишенный. Мейсон мог пристрелить их обоих, но отказать себе в удовольствии посмотреть хоть краешком глаза на мучения легавых он не мог.

В кармане у него лежал заграничный паспорт на имя Сержа Литмана и билет в Иоханесбург. И Литман решил доставить последнее удовольствие Мейсону, прежде чем тот навсегда станет тенью в бесконечных списках полицейских архивов. Мейсон с усилием потянул на себя страховочный рычаг, и дверь в бункер распахнулась. Сверху он видел спины собак, злобно мечущихся между клетками и грызущихся друг с другом. И вся эта обезумевшая от крови свора лавиной устремилась в отворенную дверь. Мейсон, не спеша, прошел по парапету в бункер, куда устремились собаки.

⁂

Руки и ноги затекли и онемели. Не обращая внимания на адскую боль при каждом движении, Джо тщетно пытался пошевелиться, стараясь растянуть туго стягивающие ремни. На кистях кожа ремней увлажнилась от пота и, как показалось Стравински, чуть ослабла. Но это все равно не давало никакого шанса спастись. Рядом монументом скорби застыл безмолвный Кемперфилд. Джо уже перестал обращать на него внимание. Он осмотрел бункер и не обнаружил для себя ничего утешительного. Огромное длинное помещение, на одном конце которого они находились, служило чем-то вроде склада. В дальнем конце виднелась металлическая дверь, которая, по-видимому, была надежно закрыта. По всему периметру бункера шел парапет, напоминающий навес, сваренный из толстых прутьев. Он даже не имел перил. Парапет находился почти на высоте человеческого роста. Но это ровным счетом ничего не меняло, пока он был связан. Неожиданно дверь бункера распахнулась, и Джо инстинктивно напрягся в ожидании нового рокового поворота событий.

Вдруг сверху до него донеслись звуки шагов. Стравински поднял глаза. На парапете стоял коренастый человек, с интересом изучающий его колючим взглядом светлых глаз. Джо стало не по себе от этого пронизывающего взгляда. С любопытством глядя на Стравински, человек медленно достал «берету», но так и остался стоять, сжимая рукоять пистолета.

— Мейсон, — шепот Рэма вывел Джо из оцепенения. До того безразличный ко всему, Кемперфилд закинул голову наверх. В направленном на Мейсона взгляде шерифа полиции читался суеверный ужас. Словно молящийся, Рэм фанатичным шепотом повторял одно и то же слово, заворожено глядя на Мейсона. Стравински с трудом оторвал взгляд от Кемперфилда, другого в этой новой ипостаси, и посмотрел на человека с парапета, зловеще застывшего в ожидании чего-то.

Что-то заставило Джо бросить взгляд на отворенную дверь. Его передернуло от неожиданности и ужаса. Теперь он понял, чего ждал человек на парапете! Из глубины комнаты в дверь, не спеша и неуверенно осматриваясь, входили огромные псы, то и дело, скалясь и ощетиниваясь. В неровном мраке они казались темными тенями, пришедшими с того света за положенной им душой.

Джо с ужасом обреченного смотрел на этих посланцев смерти. На мгновение воцарилась мертвая тишина, и Стравински было слышно только дробное цоканье сотен когтей о бетонный пол. Этот тихий вкрадчиво-неровный звук был ужаснее самой громкой канонады.

Вдруг пугающую тишину бункера разорвал звук выстрела. Стравински инстинктивно дернулся, и лицо его перекосило в ожидании неминуемой боли.

Вначале он не понял, что произошло. Только сверху начал медленно падать Мейсон, обхватив руками размозженное колено. «Берета» со стуком ударилась об угол стального ящика и отлетела в сторону. С парапета метнулась тень. И в ту же секунду растрепанный О’Келли уже перерезал ремни, стягивающие Стравинского.

⁂

Мейсон отвлек собой собак. Первая волна разъяренных животных кинулась на него, задержавшись на несколько мгновений. Этого оказалось достаточно, чтобы О’Келли и Джо влезли на парапет.

Стравински пытался тащить за собой Кемперфилда. Но тот, безучастный ко всему, даже не старался спастись. Джо не разглядел, что случилось с Мейсоном. Он только вдруг увидел, как тот показался из груды рычащей собачей кучи, залитый кровью, с наполовину содранным скальпом, и мощным последним рывком рванулся к парапету. Огромный черный дог прыгнул ему на спину и вновь повалил на пол. Еще мгновенье — и Мейсон скрылся под собаками навсегда.

Вторая волна собак накатила на Рэма, потеряно стоявшего в центре бункера. Он даже не пытался сопротивляться. Первым на него прыгнул обезумевший от вкуса крови ротвеллер. Челюсти сомкнулись на плече Кемперфилда, и тот вздрогнул от боли, недоуменно глядя на собаку, повисшую на нем.

Джо увидел, как с полдюжины псов повалили Кемперфилда, а остальные набросились на него. И тут он ощутил в руке «берету» Мейсона, которую подобрал Стив. Собаки безудержной лавиной все прибывали и прибывали. Стравински стрелял в этих тварей очередями, но большой пользы это не принесло. Пистолет Стива замолк: по-видимому, кончились патроны. В «берете» оставалось еще несколько пуль, и Джо замер в растерянности.

Кемперфилда уже невозможно было узнать, когда он неожиданно вынырнул из гущи собак. Ободранное, залитое кровью лицо было повернуто к Стравински. Почти полностью откусанная щека свисала на коже, болтаясь из стороны в сторону кровоточащей раной. Носа не было. На лице Рэма жили только глаза, и они в упор уставились на Стравински в беззвучной мольбе о последнем одолжении.

Словно в дурном сне Джо медленно поднял руку с «беретой». Тщательно прицелился в эти широко открытые молящие глаза и нажал курок.

⁂

Джо судорожно отвернулся. Стива не было — побежал звонить в полицейский департамент. Значит того, что произошло, никто не видел. Он тщательно вытер рукоять «береты» и выбросил пистолет собакам. Потом вышел, затворив за собой дверь, не в силах слышать дольше это рычание и жадный визг.

Стравински, как во сне смотрел на этот белый пляж и далекие гребни волн, бесшумно снующие по океану. Навстречу ему бежал Стив.

— Шеф, отряд уже выслан. Этих тварей перестреляют через 10 минут. Я осмотрел все двери. Ни одна из собак не спасется.

Джо с удивлением смотрел на О’Келли. Казалось, перед ним стоял другой человек. Сдержанной холодности не было и в помине. Жизнерадостный азарт сверкал в его глазах, всецело управляя мимикой лица, несмотря на усталость и нервное напряжение.

— Стив, послушай, «береты» в моих руках не было, ее отстрелял до последнего патрона Мейсон… Ты меня понял?

О’Келли резко повернулся к Джо. Он понял все и молча кивнул.

— А теперь, парень, расскажи, как ты здесь оказался, — яркий солнечный свет и свежий воздух постепенно привели Стравински в себя.

— Ничего особенного в этом нет, сэр. Просто расследуя эти случаи, я пришел к выводу, что Кемперфилд замешан. Я вышел на собачий тотализатор и знал, что там происходит. Но все это было так фантастично, что я не понимал, как воспользоваться информацией, и уже подумывал оформить все эти дела, как простые исчезновения, от греха подальше. Тем более, что никто против не возражал. Но после этих Брайанов все круто изменилось.

Когда Кемперфилд назначил вас моим шефом, я решил, что вы его человек и просто следил за событиями. Вы приказали мне ждать вашего звонка, и я добросовестно весь день ждал. Потом не выдержал и решил последний раз понаблюдать за этим собачьим клубом. Я видел, как вас привезли связанным6 и мои последние сомнения о том, кто вы — друг или враг — улетучились. Когда я пробрался внутрь клуба, там никого не было. Я шел на лай собак и обнаружил Мейсона, стоящего с «беретой» наготове. Я целился в голову, сэр, но почему-то попал в колено. — Стив густо покраснел. — Остальное вам известно.

Джо похлопал О’Келли по спине:

— Если хочешь хорошо стрелять, надо чаще это делать на стрельбище и из чего-нибудь получше, чем это. — Стравински презрительно скривил губы, кивнув на пистолет Стива. — Эти полицейские «бульдоги» дрянная штука.

О’Келли широко улыбнулся.

— И почаще улыбайся, сынок. Тебе это идет…

Джо отвернулся от О’Келли и побрел усталой прихрамывающей походкой от этого места, где так замысловато сплелись для него узоры судьбы.

Полицейские уже прибыли. И в здании то тут, то там, раздавалась автоматная очередь, прерываемая воем и предсмертным визгом. Приехавший вместе с оперативной группой старший инспектор, кинулся было звать Стравински, однако Стив вежливо, но уверенно остановил его.

Прежде чем начать свой доклад инспектору, О’Келли в последний раз бросил взгляд на удаляющегося и сразу как-то постаревшего Джо Стравински, и в этом посуровевшем взгляде читались радость и восхищение…

«Чатерстоун Дейли Ньюс»

«… расследование скандального преступления, потрясшее Чатерстоун своей беспрецедентной жестокостью, продолжается. Тем не менее, дело принимает все более конкретные очертания. Полиция отказывается выдавать полную информацию о деле, поскольку оно приобрело межнациональное значение, и к нему подключилось Федеральное Бюро Расследования, взяв дело под свое ведомство. Однако по имеющимся у нас сведениям детективы Джо Стравински и Стив О’Келли, непосредственно принимавшие участие в блестящем раскрытии этого преступления, были вызваны в Вашингтон для дачи конфиденциальных показаний…

… Нам удалось поговорить с детективами после их приезда из Вашингтона и выяснить окончательно, как выглядел финал этой кровавой драмы… Покойный шериф Рэм Кемперфилд, с которым непосредственно сотрудничал Джо Стравински, был застрелен Билом Мейсоном на месте, прежде чем детектив Стив О’Келли успел подстрелить самого Мейсона. После чего, Мейсон раздираемый собаками-людоедами, уже не в состоянии был спастись…»

«Морнинг Ньюс»

«… за выдающиеся заслуги в деле собак-людоедов Джо Стравински было предложено место шерифа в Чатерстоуне. Однако детектив Стравински, выразив благодарность полицейскому управлению, отказался от предложенной должности, сославшись на возраст и усталость. Он отметил, что в департаменте есть много молодых и честных полицейских, которые своим рвением и упорством могут принести гораздо больше пользы городу, чем он сам…

«Чатерстоун Дейли Ньюс»

«… Вчера заместитель шерифа Стив О’Келли на выборах мэра Чатерстоуна заявил, что продажные полицейские должны стать казуистикой в истории нашего города, и делается все возможное, чтобы каждый гражданин Чатерстоуна был уверен, что человек в форме, к которому он обращается, его защитник, а не тайный враг! Ну что ж, поживем — увидим…»

Пасадена, 1992 г.