Чартерный рейс Санкт-Петербург — Барселона вылетает из международного аэропорта «Пулково» в девять утра. Несколько секунд самолет как бы висит над взлетной полосой и еще совсем близко внизу видны строения аэровокзала, зелень на поле и снующие по шоссе машины… А потом огромный аэробус взмывает вверх, и уже, не успеешь глазом моргнуть, как внизу под окном клубятся облака…

Месяцем раньше я вернулся из поездки в Лондон. Нет, не по делам, а просто так решил прокатиться. Раньше поездки за границу были почти невозможны из-за государственных строгостей и ограничений. Теперь они точно так же невозможны, только по иной причине. Раньше вас не пускал райком, а теперь вас все пускают, да вы сами не поедете — так это дорого…

Тем не менее мне удалось накопить немножко и съездить взглянуть на «мастерскую мира», как говаривала об Англии моя старенькая учительница истории в школе.

Все бы ничего, да вот беда — мне очень понравилось за границей, и поэтому едва только я вернулся на родину, как меня охватила тоска.

Знаете, что больше всего бросилось мне в глаза по возвращении из Англии, и что больше всего неприятно поразило? Раньше я, естественно, этого не замечал, а вот теперь… Во всем мире люди ходят — по улицам, по магазинам. Они ходят, понимаете, ходят. А у нас люди не ходят, а шныряют…

Куда ни зайдешь, все суетятся, толкаются, сбивают с ног. И все торопятся. И ведь нельзя сказать, что наши люди невоспитанные. Нет, все они прекрасно знают свои, положенные каждому классу общества правила вежливости. Они и соблюдают их, только дома, или в гостях… А в магазине или в метро почему-то считается — правила вежливости не действуют. И можно толкнуть и не извиниться, например. И вообще метаться с выпученными глазами взад-вперед и что-нибудь выкрикивать сиплым пронзительным голосом. Что-нибудь вроде: «Маня, выбей в третий отдел еще полкило сыру. И йогурту, йогурту еще…» Как будто это последний сыр на земле…

Нет, я понимаю причины всего этого, понимаю. Но раздражает. Особенно, когда отвык и полмесяца видел вокруг себя нормальных людей. И не такая у них легкая жизнь, как многие думают судя по западным фильмам. Нет, не такой уж там санаторий. Это видно по усталым глазам, по утомленным бледным лицам затюканных жизнью клерков, едущих домой со станции метро «Эмбенкмент» или «Виктория»… Но все-таки кроме усталости есть и чувство собственного достоинства…

У русских же с этим большие проблемы. Вот я и посмотрел по возвращении вокруг себя и подумал: «Андрей, у тебя еще осталось немножко денег. Лето еще не кончилось, все рекламные газеты полны объявлениями о турпоездках… А не поехать ли тебе опять? Насидишься еще тут, наработаешься».

Наиболее выгодное впечатление производила реклама отдыха в Испании на берегу Средиземного моря. Звучит-то как… Средиземное море…

Мой издатель зашелся от негодования, когда я сообщил ему о том, что собрался во вторую поездку. Он нервно потирал руки и, морщась, скрывая злость, говорил мне подчеркнуто деликатно:

— Андрей Юрьевич, а вы не забыли, что через два месяца вы должны представить мне новый роман? Не забыли? А про то, что аванс вы уже получили, тоже помните? Так-так… А когда же вы успеете все это написать? И ведь вы только что ездили, отдыхали… Что вас понесло опять, да еще так далеко, в Испанию? У вас там что, тетушка престарелая, и вам надо срочно съездить и крышу ей починить прохудившуюся?

Закончился неприятный разговор тем, что я тоже стал нервно потирать руки и говорить, что когда я напишу — не его забота, а в сроки уложусь, и так далее…

— Лучше бы вы женатый человек были, Андрей Юрьевич, — сказал мне наконец в сердцах издатель. — Жена бы вас не пустила по второму разу за лето. Она бы вам не позволила так деньгами разбрасываться. Сидели бы да писали. И все было бы хорошо.

— Но вы же сами в первую очередь заинтересованы в том, чтобы я поехал, — сказал я примирительно. — Тут я кисну и ничего интересного придумать не могу. А вот съезжу еще, новых идей наберусь и такой роман вам накручу, все ахнут.

Короче говоря, сделать со мной он ничего не мог, и на прощание пожал руку и сказал:

— Счастливо вам отдохнуть. Берегите себя.

Я тогда засмеялся в ответ. Что же беречь то? На отдыхе? Что может плохого приключиться с мирным писателем на отдыхе?

Оказалось, он как в воду смотрел. Может быть, это он накаркал мне приключения? Не знаю…

«Дамы и господа, время в полете — четыре часа пятьдесят минут. Высота полета — двенадцать тысяч метров. Температура за бортом — минус двадцать градусов. Командир корабля и экипаж желают вам приятного полета».

Вот я и в салоне самолета, сижу в третьем салоне для курящих. И впереди у меня две недели отличного отдыха на берегу Средиземного моря.

«Температура воздуха в Барселоне — тридцать три градуса выше нуля». Жарко…

Я от нечего делать стал приглядываться к пассажирам — к моим будущим спутникам по отдыху. Теперь в течение двух недель эти люди будут единственными, кто будет напоминать мне о родине, кто будет связывать меня с ней…

В отличие от иностранных авиалиний, в «Аэрофлоте» спиртного не подают. Не думаю, чтобы из моральных соображений. Из экономии. И так, считается, долетим… Но на состояние пассажиров это нисколько не повлияло. И тут мне удалось осознать огромное отличие пассажиров, летящих в Лондон, от тех, что летят на отдых в Испанию. Там были люди. Здесь же…

Самолет оторвался от земли в девять часов утра. Половина пассажиров вне зависимости от пола и возраста к этому времени была уже пьяна. Пили прямо тут, в креслах, достав бутылки с иностранными этикетками. Некоторые просили стюардесс принести стаканы, некоторые же в своем развитии до понятия «стакан» еще не дошли… Те пили прямо из горлышка.

Мое внимание привлекло замечательное семейство, сидевшее рядом со мной через проход. Папа, мама и сын. Стандарт. Классика, казалось бы.

Папа, курчавый брюнет лет сорока, с утра уже потный, озабоченно лакал из горлышка сладкий ананасовый ликер. Темно-карие глаза его были уже мутны. Одной рукой он держал бутылку, а другой — почему-то прижимал к уху переносной телефон с антенной. Интересно, с кем он собрался разговаривать там, в Испании? Подумайте, какой занятой человек…

Мама же — бесцветная блондинка лет тридцати с безвольным ртом и с узеньким подбородком восьмиклассницы из школы для дефективных, пыталась безуспешно отнять шоколадку у своего сына — мальчика лет восьми. При этом она громко, никого не стесняясь, материлась. Впрочем, чего же было ей стесняться? Тут она была в своей тарелке, тут все вокруг были такими же… Никто и внимания на такой пустяк не обращал. Подумаешь, мама ругает сына… А что матом, так как же иначе разговаривать? Совсем не тот эффект будет…

Иногда мамаша отвлекалась от сына и, обращаясь к мужу, говорила:

— Витя, ну Витя же, дай хлебнуть.

Он, не глядя на нее, отвечал каждый раз одно и то же:

— Отлезь, сука, — но хлебнуть давал…

Эта семейка была типичной для тех, кто заполнил собой салон огромного самолета. Я огляделся вокруг повнимательнее, в надежде найти хоть одно осмысленное лицо. Нет, я убедился только в том, что теперь, после взлета, достала бутылки и стала пить вторая половина пассажиров…

Через час самолет был пьян весь. Опытные в таких делах стюардессы удалились в другую часть самолета, и салон окончательно приобрел вид пиратского корабля после успешной операции.

Когда говорят «новые русские» — это звучит загадочно и таинственно. Что-то неясное в тумане. Теперь же они были во плоти вокруг меня — пили, орали, сквернословили и даже пытались плясать в проходе между креслами. Сначала я испугался — мне показалось, что самолет может развалиться. Но они ведь летают почти каждый день, сказал я себе. Наверное, самолет выдерживает такие рейсы…

По салону плавал сизый плотный сигаретный дым, все кашляли, но не обращали на это внимания. Молодые и старые в восторге скакали с бутылками по самолету. Еще бы, тут была свобода! Они летели отдыхать! Тут не было налогового инспектора, не было рэкетиров или конкурентов, что одно и то же, не было даже участкового… Судя по лицам пассажиров, они не представляли себе, где эта Испания находится, что это такое… Они знали только, что это стоит много «баксов» и что они могут эти баксы заплатить.

А сознание это для человека, всю жизнь жившего в вонючей коммуналке и продававшего на толкучке краденые кальсоны, умопомрачительно. Когда ты точно знаешь про себя, что ты — малограмотный мелкий жулик, и толком штаны застегнуть не умеешь, и вдруг на волне «перестройки» стал хозяином какого-то дела — это может помрачить твой рассудок. И ты действительно купишь себе сотовый телефон с антенной, хоть тебе и не с кем по нему разговаривать, и начнешь пить из горлышка сладкий ликер… Это можно понять.

Я немножко жалел их бедных детей, которые сидели в сплошном табачном дыму и привычно слушали мат, но потом посмотрел на этих детей с бледными лицами и бесцветными глазами убийц, и перестал жалеть и их… Тут не о ком было сожалеть…

«Ничего, — сказал себе я. — Скоро прилетим, а там поселимся в гостинице с толстыми стенами и все. Они — сами по себе, а я — сам по себе. У них будет своя Испания — с водкой и компьютерными играми, а у меня — своя. С Дон-Кихотом и Одиссеем, плывущим по волнам Средиземного моря».

— Федя, давай еще выпьем, — тормошил мой сосед своего товарища. — Что ты не пьешь, скотина? В Испанию летим, понимаешь. Давай, по грамулечке.

Витя, сосед, муж и отец, все еще не мог расстаться со своей телефонной трубкой, и все держал ее в потной руке, бессмысленно тараща черные мутные глаза. Ликер он почти допил.

«И как ему не противно выпить целую бутыль этого приторного дамского напитка?» — подумал я. Напарник его по имени Федя сидел в соседнем ряду, держал в руках бутылку коньяка и отхлебывал от нее. Витя пытался с ним говорить, но тот отвечал односложно. Пил он неохотно, понемногу.

— Хочешь? — внезапно обратился ко мне Витя, протягивая бутылку ликера через проход. — Вот, — погрустнев сказал он, когда я наотрез отказался, и кивнул в сторону Феди. — Он тоже отказывается. Свое, говорит, пью… Ну и пусть. Он вообще непьющий. И хорошо, — ему в голову пришла внезапная мысль. — Вот приедем на место, тачку возьмем и кататься будем. По морю… То есть по берегу… Вот Федька нас возить и станет, раз он все равно трезвый. Правда? — повернулся он к своей жене. — Да не спи, Люська. Правда, говорю?

Рот Люськи уже стал слюнявым и уголки накрашенных губ опустились еще ниже. То ли она была пьяна, то ли это было ее обычное состояние. Витин сын, мальчик с глазами убийцы, сидел нахохлившись и не обращал на папу внимания. Самому же Вите требовалось общество.

— Возьмем машину обязательно, — продолжал он, как бы размышляя. — Тачку… Тачку под жопу. Люблю, чтоб тачка под жопой была. Правда, Федька?

Тут я обратил внимание на Федю. Это был здоровяк лет двадцати семи, роста под два метра и с широченными плечами. И он действительно, как сказал Витя про него, был абсолютно трезв. В руках его была почти пустая бутылка с коньяком, из которой он периодически прихлебывал, но глаза парня были ясные, трезвые и равнодушные.

— Ну и силища у вас, — сказал я ему, улыбаясь. — Почти бутылку выпили, а ни в одном глазу. Спортсмен, наверное?

Федя посмотрел на меня косым взглядом и ничего не ответил. Зато Витя захохотал:

— Во даешь, мужик… Спортсмен… Во даешь… Он спортсмен, Федька-то…

Потом Витя постепенно «отрубился» и заснул, пуская пузыри. Жена его таращилась в потолок, а сын играл в какую-то электронную игру, не отрываясь. Федя же так и остался сидеть среди всеобщего шума и криков — спокойный и равнодушный ко всему.

Испания встретила нас жарой и духотой. И вновь, уже после таможенного и пограничного контроля, я понял, что попал не вполне туда, куда ожидал. У выхода из аэровокзала стояли автоматчики…

После Англии, где по ночам ходят невооруженные полицейские, часто женщины, это шокировало. Трое серьезных молодых мужчин в зеленой форме и с автоматами наперевес — это зрелище для западной страны, скажу я вам.

Над ними, на стеклянных дверях висел большой плакат с фотографиями неких небритых личностей. «Данджероса-террориста» — было написано на плакате большими красными буквами… Опасные террористы… М-да…

Впрочем, я скоро забыл об этом, потому что нас посадили в туристский автобус и повезли в отель на берегу моря.

Мы объехали Барселону кружным путем и помчались по шоссе на север.

— Как вы думаете, нам далеко ехать? — обратился ко мне мой сосед по сиденью, молодой человек лет тридцати. Он тоже был один, как и я, и почему-то сразу пристроился рядом со мной.

— Я слышал, что семьдесят пять километром, — сказал я рассеянно. Мне вообще не хотелось завязывать знакомства. После того, что я видел в самолете, мне хотелось просто поскорее приехать и поселиться в своем отдельном номере желательно с видом на море. И никого не видеть все эти две недели. Как хорошо, в самом деле, бродить по берегу моря, смотреть на волны, и не общаться с разными животными…

— А вы один приехали? — спросил меня сосед, и едва я только кивнул утвердительно, протянул мне руку:

— Герман, — представился он. — Я тоже один приехал. Жену дома оставили?

— Нет, сказал я. — Я не женат. Так что никого я не оставил, а просто так, решил развеяться.

Разговора все же не удалось избежать, напрасно я надеялся…

— Андрюша, а вы бизнесом занимаетесь? — вкрадчиво спросил меня Герман, пристально и ласково глядя в глаза.

Я посмотрел на него внимательнее. Нужно было решить, что происходит и как себя вести. Нет нужды объяснять, что молодые мужчины около тридцати в первые минуты знакомства не обращаются друг к другу уменьшительными именами… Если только они не…

— Я не занимаюсь бизнесом, — сдержанно ответил я. Поймав удивленный взгляд Германа, я добавил немного раздраженным тоном. — Не одни же бизнесмены ездят отдыхать за границу. Даже в наше время. Я писатель. Только и всего.

— О, как интересно, — обрадовался Герман и чуть придвинулся ко мне. — Я так люблю литературу. Больше всего мне нравится Оскар Уальд. Вы любите Уальда?

Теперь ситуация прояснилась. Я оценил своего нового знакомого во всей полноте. Он был длинноволос, и сзади его волосы были собраны в хвост. На крепкой жилистой шее был повязан яркий платок голубой и розовой расцветки. Голос был вкрадчивый и деланно-деликатный…

По отдельности все эти вещи ни о чем не говорят. Но все вместе, они говорят о многом и могут служить как бы визитной карточкой человека. Собственно, на то и рассчитан этот набор признаков. Для взаимного узнавания. Ведь не напишешь себе на лбу: «Я — гомосексуалист».

Да собственно, даже и без хвоста и шейного платка, все должно быть ясно — как правило, именно голос и манера держаться выдают «голубого».

Наверное, я люблю Оскара Уальда, но тут уже действовала знаковая система.

Мы с Германом достаточно внимательно посмотрели друг другу в глаза, и он понял, что я правильно понял его знак. Если я сейчас в данных обстоятельствах скажу, что я тоже люблю Уальда, это будет означать, что вечером я готов лечь в постель с этим Германом…

— Нет, я терпеть не могу этого писателя, — спокойно ответил я, отворачиваясь к окну, за которым проплывало бескрайнее море с тянущимся вдоль его бесконечным пляжем.

— А почему? — не отставал Герман, и в этот момент его рука легла на мое колено…

— Он не в моем стиле, — ответил я, оставаясь спокойным и не убирая ногу. — Уальд — не мое амплуа.

После этого я повернул лицо к Герману и посмотрел на него тяжелым выразительным взглядом. Он все понял, и убрал руку с моего колена. При этом он вздохнул и протянул:

— А я думал вы один, и я один… Мы могли бы подружиться. Какой вы мизантроп.

Удивительные люди, эти педерасты. Рядом со мной сидел здоровенный мужик высокого роста и с широкими плечами. Когда он положил мне руку на колено, я почувствовал, какая сильная и мускулистая эта рука. Он наверняка занимается с гирями и гантелями. Этакий бык… И так не вяжется со всем этим антуражем его голос и манеры — почти женские, жеманные.

— Вот, всегда так, — продолжил он кокетливым голосом и даже надул губы, как обиженная институтка. — Только понравится тебе кто-нибудь, только почувствуешь симпатию — и вот так. Обидно. Но мы станем друзьями, правда?

«Вот привязался, — подумал я про себя. — В последние годы встречаются удивительно нахальные особи этого типа…»

Вслух же я сказал:

— Подружимся, конечно. В известном смысле. Мы же будем вместе отдыхать.

Лицо мое при этом оставалось ледяным и непроницаемым. Герман понял мое состояние и замолчал.

Отель оказался не на берегу моря. На берегу стоят только четырехзвездочные отели. Наш же был трехзвездочный, так что до моря надо было идти минут пять…

В холле вся группа сразу столпилась у барьера портье и стала требовать ключи от номеров. Только уже знакомое мне семейство уселось в кресла и сидело там. Витя кемарил, Люся нервно кричала на ребенка… Федя же толпился вместе со всей оравой, держа в руке паспорта всех троих. Раньше, еще когда выходили из самолета и садились в автобус, я заметил, что этот Федя выполняет некую странную роль при этом семействе. Он тащил чемоданы, суетился, поддерживал падающего Витю… Кто он такой? Брат жены? Или гувернер сына? Вряд ли…

Я решил, что толкаться не стану, а постою у выхода на ступеньках отеля. Я вышел туда, за дверь. Передо мной была узенькая улица с магазинчиками и машинами, поставленными вдоль всего тротуара. Над моей головой висели в безветренном воздухе несколько флагов. Это были флаги тех стран, граждане которых гостят в этом отеле.

Тут был немецкий флаг, потом я узнал итальянский, еще один был мне незнаком — то ли бельгийский, то ли нидерландский, кто их там разберет… Все флаги были старые, пропыленные, выцветшие за много лет использования. И только трехцветный русский флаг гордо демонстрировал свою новизну…

— Что-то вы не торопитесь занять номер, — вдруг послышался за моей спиной женский голос. Я обернулся. Передо мной стояла крашеная блондинка лет двадцати семи, полная, ярко накрашенная во все цвета радуги. Она держала в руке сигарету.

— Позвольте прикурить, — сказала она, и улыбнулась. — Все спешат, а вы — нет.

Это была женщина из нашей же группы, просто я прежде не обращал на нее внимания.

— Куда же спешить? — сказал я. — Мой номер от меня не убежит. Он же забронирован, — улыбнулся я в ответ.

— У вас одноместный? — спросила женщина, и тут же представилась: — Меня зовут Галя. У меня одноместный тоже.

— Андрей, — ответил я. — Очень приятно.

— Я вот тоже не спешу занимать, — сказала Галя, затягиваясь и обводя накрашенными глазами окрестности: — Что толку, что одноместный? Главное — чтобы весело было. Мы ведь отдыхать сюда приехали…

— Мудрая мысль, — согласился я. — И бесспорная.

— Вот я и подумала, — сказала вдруг Галя, переводя взгляд с машин у тротуара на меня: — Мы с вами могли бы взять двухместный номер. Им же тут все равно, даже выгодно. А нам бы скучно не было.

Она выжидательно посмотрела на меня, ожидая реакции. Она улыбалась при этом хитрой и немного смущенной улыбкой. Сомнений в моем согласии у нее не было, вот только немного неудобно было самой предлагать. Да что же поделаешь, раз в наше время мужики такие рохли пошли… приходится все самой…

Бедные русские женщины, до чего они дошли… Это если с одной стороны посмотреть…

— А вы почему одна? — не отвечая на ее вопрос спросил я. — Мужа дома забыли? Надоел? — Я старался придать своему голосу игривый оттенок, как бы «подыгрывал» ей…

— Я не замужем, — ответила Галя кокетливо. — Не берут. Хотела сюда с подругой поехать, да та не смогла. Пришлось одной. А тут вот вижу — симпатичный мужчина скучает в одиночестве. — Она настойчиво старалась вернуться к теме своего предложения. Но я был коварен…

— А где вы работаете? — спросил я как бы заинтересованно. Ей бы тут насторожиться, почувствовать, что перед ней какой-то не такой мужик… Не такой, к каким она привыкла. Зачем он говорит ей на второй уже минуте разговора «вы»? Это должно было бы ее смутить, но она не поняла.

— Я в магазине «Скиф», — ответила она мимоходом. — Это на Садовой. Около станции метро. Большой такой магазин.

— А чем торгуете?

— Я в отделе обуви, — сказала Галя, и уже начиная нервничать спросила нетерпеливо: — Ну так что, пойдем номер брать?

Я погасил сигарету о край сверкающей урны и покачал головой:

— Нет, Галя. Извините меня. Спасибо за предложение, оно было очень лестным, но я не могу его принять.

Ошеломленная таким поворотом, Галя растерянно спросила:

— А почему?

Глаза ее были широко раскрыты и смотрели на меня как на морское чудище — удивленно и жалобно.

— Я не могу, — повторил я грустно. Мне стало жалко ее, и я решил как-то оправдаться: — Извините меня еще раз. Я правда не могу. — Я немного подумал и добавил: — Я — гомосексуалист, понимаете ли… Вот ведь какое дело-то…

Галя отшатнулась и чуть не вскрикнула, даже прикрыла рот рукой:

— Ой, какой ужас, — сказала она испуганно. — Это что же, вы, получается, мужчин любите, да?

Я сокрушенно кивнул головой.

— Мужчина с мужчиной, — зачарованно сказала Галя, все еще не оправившись от потрясения. — Это же так противно!

— Да, ужасная гадость, — согласился я и пошел в холл к стойке портье.

— Так зачем же вы? — еще успела крикнуть мне вслед потрясенная Галя.

— Прямо сам удивляюсь, — ответил я, чуть обернувшись. Какая широкая душа у русской женщины! Сначала предложила себя незнакомцу в качестве игрушки на две недели, потом, когда выяснилось что он — отвратительный педераст, даже пожалела его и попыталась наставить на истинный путь…

Номер мой оказался не с видом на море, как я мечтал, а с видом на внутренний двор отеля с большим бассейном посередине. Слышались крики купающихся — взрослых и детей. Вся площадка вокруг бассейна была усеяна голыми телами.

Обстановка в номере была не шикарной. Кровать, тумбочка, зеркало и один стул… Не считая встроенного шкафа для одежды, естественно. Вот и все. Ни холодильника, ни телевизора. Телевизор-то ерунда, конечно. Бог с ним, а вот отсутствие холодильника летом в Испании — это шутка не из приятных…

Зато был балкон — довольно большой, с козырьком от солнца. А на балконе — столик и стул из белой пластмассы. Это почти самое главное здесь. Испания вообще живет на балконе, как и все южные страны. Достаточно посмотреть любой итальянский или грузинский фильм и становится ясно — балкон является центром южной жизни. На балконе ругаются и мирятся, занимаются любовью и выпивают…

Море действительно оказалось в пяти минутах ходьбы — прямо за поворотом. Авенида Америка — так называлась улица, которая вела от моего отеля к морю.

— Синьор, — обращались на каждом шагу молодые люди, завидев праздного туриста, и вручали рекламный проспект какого-нибудь питейного заведения. За те пять минут, что я прошел по Авенида Америка к морю, у меня в руке скопилось пять ярких бумажек, на которых зазывно приглашали посетить английский паб «Робин Гуд», малайский ресторан «Малибу», ночной клуб «Фигаро» и что-то еще…

«Подумаем», — сказал я про себя и выкинул бумажки в урну. Передо мной расстилалось море. И не какое-то там Черное или Каспийское, а самое настоящее Средиземное.

Я подошел к нему, черпая ботинками песок с пляжа. Разделся и вошел в воду. Здесь плавал Одиссей со своими товарищами. Где-то недалеко остров Калипсо, где прекрасная нимфа завлекала ахейских мужей… Тут плавал Христофор Колумб… Да мало ли кто еще…

Вода была очень соленая. Это вам не Черное море… Это соляной раствор. В купальниках на пляже только испанки и русские. Все остальные — с голой грудью, независимо от возраста. Сухонькие сморщенные мешочки престарелых француженок, огромные белые булки молодых немок, очаровательно смуглые бугорки итальянок…

Выбор женщин был огромен. Я не собирался предаваться безудержному разврату, но все же после первого взгляда, брошенного вокруг, стало ясно, что девственником я отсюда вряд ли вернусь…

«Ну вот, первое купание произошло. Я не утонул, и теперь можно для начала закругляться и пойти пить пиво», — сказал я себе.

Моя бабушка была немкой, и наверное, от нее я унаследовал страстную любовь к пиву. Хотя бабушка никогда его в рот не брала, как и вообще никаких напитков крепче кофе… Так что тут, вероятно, опосредованные гены.

В любой западной стране главная проблема — это проблема выбора. Нужно из тысячи предложений выбрать одно. В России слишком долго было наоборот. Главной проблемой в России всегда было найти. Тут уж было не до выбора…

В любом русском приморском городке, если ты хотел попить пива, нужно было найти то единственное место, где оно есть, это пиво. Неважно какое, неважно, что это за место. Оно в любом случае всегда было одно. И пиво было только одного сорта. А иногда оно вообще продавалось только членам профсоюза…

Так что проблему выбора русским еще предстоит оценить в полной мере, И постепенно осознать, что эта проблема не менее мучительна.

Я шел по улице в сторону отеля и пытался выбрать из двадцати кафе то, в котором я хочу выпить стакан пива. Попробуйте это сделать, если кафе почти одинаковые, и цены в них — тоже.

Тем более, что спокойно осмотреться и выбрать невозможно. Цены довольно высоки, посетителей мало, и поэтому, стоит тебе задержать шаг возле открытого кафе со столиками на улице, среди официантов начинается легкий ажиотаж. К тебе идут, тебе улыбаются скупой мужской улыбкой, тебе почтительно говорят: «Си, синьор» и отодвигают стул… Попробуйте, уйдите после этого. Наконец я приземлился за столиком в одном из заведений. Оно почему-то понравилось мне тем, что там на каждом столике стояли круглые красные лампы…

Тут я впервые столкнулся с языковым барьером. По английски испанская обслуга не говорит. Они не понимают, что это такой язык. Заслышав английскую речь, они растерянно улыбаются и говорят заученно, закатив миндалевидные глаза:

— Англез… Американо… О’кей.

На этом их представления об английском языке заканчиваются. Как, похоже, и обо всех других иностранных языках, исключая только французский. Потому что они непременно знают по французски два слова: «Мерси, месье»…

Итак, после долгих препирательств с официантом, мне удалось объяснить, что незнакомые ему слова «биер», «лагер» и «гервеза» означают напиток с пеной и в кружках… Он понял, просиял и притащил пиво.

— Вы не скучаете? — послышался рядом со мной голос, и я, подняв глаза, увидел Германа. Он был одет совсем по пляжному — в майке и коротких шортах. Его статная фигура отливала медью, он неплохо где-то уже успел загореть.

— Вы так и собираетесь скучать тут в одиночестве? — спросил он у меня, присаживаясь к столику.

— А что вам-то до этого? — ответил я и сам удивился нелюбезности своего ответа. А еще называю себя европейцем… Как стыдно. Человек ведь не виноват в том, что испытывает тягу к мужчинам. Ну, не хочешь ложиться с ним в постель — не ложись, сделай милость. Но и оскорблять его тоже не надо.

— Я видел, как вы отшили одну девушку на пороге гостиницы, — сказал Герман. — Что, девушки вам тоже не нравятся? Тогда — кто же? Неужели животные?

Я засмеялся. Этот парень стал мне импонировать.

— А вы чем занимаетесь? — спросил я его, разглядывая его фигуру титана.

— Я в торговле работаю, — небрежно ответил он, вглядываясь в стойку напротив, уставленную разными бутылочками. Потом он подозвал официанта и заказал себе лимонад в большом стакане.

— Только пива не пейте, — сказал я доверительно. — Оно тут ужасное.

— Спасибо за совет, — отозвался Герман. — Только я вообще не пью. Ничего и никогда.

Он с удовольствием пил свой лимонад, в котором взлетали к поверхности и лопались с шипением пузырьки.

— А вот и наши товарищи, — сказал я, указывая на проходящих мимо нашего кафе Витю с Люсей и их странного ребенка. Ребенок все так же, как и прежде, шел, опустив голову и играя в свою электронную игру. Витя же переоделся во все фирменное и гордо вышагивал впереди, глядя перед собой бычьими глазами. Позади всех тащился Федя с тремя надувными матрацами для всех.

— Интересно, этот парень им кто? — сказал я задумчиво. — Он у них вроде ишака. Все таскает за ними, молчит. Он бедный родственник, наверное.

— Наверное, так, — согласился со мной Герман. Потом помолчал и добавил: — Он не бедный, и вовсе не родственник. Он — охранник.

— Чей охранник? — не понял я.

— Витин охранник, — сказал Герман. — Он его с собой привез. Он же не может взять с собой всех своих головорезов, пришлось ограничиться только одним. Вот этому и подфартило.

— А вы откуда знаете? — поинтересовался я. Мне стало любопытно.

— Кто же его не знает, — быстро ответил Герман. — Хозяин фирмы «ВИЛЮБО». Вся торговля его знает. Оптовые закупки продовольствия. Вот он кто.

— А, я и забыл, вы же коллеги, — сказал я. — Вы же сказали, что работаете в торговле… А где, кстати? Какую фирму вы возглавляете?

Герман взглянул на меня с интересом, но промолчал. Обычно все эти бизнесмены с удовольствием называют свои фирмы и страшно обижаются, когда ты их не знаешь… Так что для бизнесмена это редкость — промолчать, когда спрашивают, какую фирму ты возглавляешь. Если это не совсем криминальный бизнес, конечно…

— Я работаю не в частной фирме, — наконец с деланной легкостью ответил Герман. — Я работаю во Фрунзенском универмаге.

Наступила пауза, в течение которой он ждал моей реакции, а я обдумывал, как ее подать.

— Это в том, что на углу Московского проспекта и Обводного канала? — наконец спросил я с безразличным видом.

— Ну да, — серьезно кивнул головой Герман.

— Вы — директор этого универмага? — спросил я, попивая свое отвратительное пиво.

— Нет, только заместитель, — сказал Герман, доставая из нагрудного кармана рубашки пачку сигарет.

— У вас, наверное, довольно унылый вид из кабинета, — сказал я как можно более спокойно: — Обводный канал — это не такое уж веселое зрелище…

— Да я как-то привык, — ответил Герман и закурил, предварительно предложив сигарету и мне. Мне оставалось только обдумать наш разговор и сделать соответствующие выводы. Хотя, в общем-то меня все это совершенно не касалось…

Все же, вспоминая сейчас события тех дней я все больше прихожу к выводу, что в меня словно бес какой-то вселился. В Англии я вел себя совсем иначе. Там я спокойно бродил по музеям и по тихим улочкам, сидел в одиночестве в кафе и симпатичных пабах с традиционным бильярдом, и ни к кому не лез. Никто не трогал меня, и я никем не интересовался.

Тут же меня будто какая-то муха укусила. Я все время разговаривал с разными людьми и вообще думал о них, обращал на них внимание. Наверное, именно с этого идиотского поведения и начались мои приключения…

— Вы не хотите вечером сходить куда-нибудь? — вдруг спросил у меня Герман вежливо.

— А вы все не теряете надежды относительно меня? — усмехнулся я. — Напрасно. Уверяю вас, я абсолютно гетеросексуален. Так что вам вряд ли удастся соблазнить меня.

— И все же? — настаивал Герман.

— Нет, — сказал я. — Вы уж меня извините. Сегодня был тяжелый день. Перелет, дорога и все такое прочее. Так что я сегодня пораньше лягу спать. Пока.

Я поднялся и пошел по улице к себе в гостиницу. Там в номере, я на самом деле разделся и принял душ. И приготовился спать. Вот только перед этим я вышел на балкон покурить перед сном.

Было часов десять вечера. Вся улица и внутренний двор отеля были ярко освещены целыми гирляндами фонарей. То, что днем было блеклым и обыкновенным, с наступлением темноты превратилось в волшебный город.

Огни были разноцветные, яркие. Грохотала музыка, причем она слышалась со всех сторон. Казалось, будто она звучит на полную громкость из-под каждого куста живой изгороди отеля, из-под крыши, и даже из глубины бассейна…

Мой балкон был довольно высоко, но снизу все равно доносились оживленные голоса, смех, детские крики. И не только снизу… Вокруг меня на балконах соседних номеров тоже шло веселье.

Я вспомнил о том, что я на юге. Здесь днем почти все спят, а встают только к вечеру и начинают жить. Веселиться, пить вино, заниматься любовью и так далее. Что еще входит в понятие «жить» у южных людей?

Действительно, днем все вокруг выглядело совсем не так привлекательно. Теперь же это была сказочная феерия огней и звуков…

Спать в такой обстановке было просто глупо, и я понял, что мои благие намерения поберечь свое здоровье не увенчаются успехом. Все же я не корова и не иное жвачное животное, чтобы в самый разгар курортного веселья лечь спать.

Мало ли что ты устал, сказал я себе. Скоро ты опять окажешься в России, и там всего этого не будет, а в редкие праздники самым веселым и шумным зрелищем бывает пьяная драка подростков среди мусорных баков во дворе… Успеешь еще выспаться там, так что не ленись, вставай и иди…

И еще кое-что я сказал себе: Андрей, никаких женщин… Подумай о здоровье. Потом — может быть. Дня через три, когда осмотришься и придешь в норму. А сегодня — нет. Только посидеть, посмотреть и немножко выпить. А женщины — нет, они сегодня вечером для тебя не существуют.

Вот так сказал я себе, надел белые брюки и вышел. Я спустился на первый этаж и вошел в бар. Он был похож на прочие бары в подобных местах, только тут имелось одно отличие. Здесь очень тепло большую часть года, поэтому внутри здания находится только сам бар, то есть стойка, а большая часть столиков стоит на улице под крышей.

Здесь все было освещено, грохотала музыка… Испанцы — как грузины. Им кажется, что чем громче, тем красивее. Вот и сотрясается каждый отель от музыкальных стонов и воплей.

«Вруби, Родриго, японскую аппаратуру на полную катушку. Потешь наши горячие испанские сердца…»

Публика была разной. И по-разному одетой. За одним столиком я увидел господина в костюме, в безукоризненной белизны сорочке и в бабочке. А рядом с ним сидел голый человек с поросшей шерстью грудью и в одних мокрых плавках… Он только что вылез из бассейна, расположенного в пяти метрах, и теперь отряхивался как пудель, мотая головой и разбрасывая вокруг себя водяные брызги… Капельки воды попадали на манишку и бабочку рядом сидящего господина, но он относился к этому спокойно.

Аналогично были одеты и дамы. Тут было все — от вечернего туалета королевы Виктории, до голых грудей толстой немецкой девочки-подростка…

— Си, синьор, — послышался голос надо мной, когда я уселся у стойки. Огромного роста бармен с черными курчавыми волосами и смуглым лицом выжидательно смотрел на меня.

Не поддавайтесь особенно на все эти русские разговоры о том, что за границей все время улыбаются… Это чисто англосаксонская привычка. Вернее, форма существования. Немцы улыбаются гораздо реже, голландцы — еще реже, а вот испанцы, кажется вообще не улыбаются никогда.

Официант смотрел на меня без тени улыбки и раздраженно ждал. У него было много работы. Народу в баре скопилась целая толпа — в основном все же молодежь. Пили они в основном лимонады, редко — пиво…

Я решил порадовать официанта и заказал порцию виски со льдом. Это довольно дорого. Но даже этим я не заслужил улыбки потомка конкистадоров.

Он принес мне виски в большом толстого стекла стакане, на дне которого плескалась искомая порция виски.

Я стал пить его очень мелкими глотками, посматривая вокруг себя. И тут я увидел ее. Вернее, сначала я увидел их обоих. Всю пару в целом, так сказать…

Они сидели в углу помещения, за самым дальним столиком. Мужчина и женщина. Обоим лет по тридцать. Может быть, мужчина чуть постарше, но ненамного во всяком случае. Перед ними стояли стаканы с вином, но они сидели застывшие и молчаливые.

Он был одет в белый костюм и белую рубашку без галстука с расстегнутым воротом, а она — в простое платье серебристого цвета.

Они привлекли мое внимание потому что разительно отличались от остальных присутствующих. Все тут были очень разными, и выглядели по-разному и даже вели себя не одинаково. Но у них было нечто общее — веселье и беззаботность. Тут все были отдыхающие на курорте, а это придает нечто общее всем людям без различия национальности и социального положения.

Испанцы оживленно и озабоченно что-то говорили друг другу, итальянцы суетно щебетали, французы стреляли глазами в соседа, немцы осоловело блаженствовали… Но у всех на лицах был написан некий покой и полное отсутствие тревоги. Тут был курорт…

Сидящие же за крайним столиком мужчина и женщина выглядели подавленно. Они были растеряны, потеряны… Они молчали и смотрели друг на друга, как будто хотели что-то сказать, и не могли.

Женщина была очень красива. Она была блондинка, но не крашеная, а натуральная. И волосы ее были иной фактуры, чем у русских или немецких блондинок. Они были такие золотистые, но отливали скорее темной медью… Они толще, грубее. Я подумал о том, что на ощупь они наверняка очень жесткие. У наших блондинок такого не бывает…

Блондинка с жесткими волосами. Они тяжелыми прядями падали на плечи. Лицо было довольно смуглым и чувствовалось, что это не от загара.

Мужчину сразу я не рассмотрел. Это естественно, не правда ли? Потом все же обратил на него внимание. Высокий, брюнет, с карими быстрыми глазами.

Было что-то неуловимо беспокойное, тревожное в этой паре. Они сидели тихо и спокойно. Иногда говорили друг другу что-то, но короткими, отрывистыми фразами. Чувствовалось, что они тут не отдыхают, а погружены в некое ожидание, или выполняют какой-то обязательный ритуал…

Потом они вдруг сказали что-то, засмеялись и их глаза на секунду стали добрыми и сердечными. Видно было, что этих двоих многое привязывает друг к другу, и им есть что друг другу сказать. Вот только беспокойство заставляло каменеть их лица и придавало принужденность позам и жестам.

— А вот и соотечественник. Привет, — услышал я сзади себя женский голос и, обернувшись, увидел Люсю — жену вечно пьяного Вити. Она была не одна, ее сопровождал Федя. Теперь, когда я уже знал от Германа о том, что Федя не бедный родственник, а охранник, я перестал ему сочувствовать. В конце концов он знал, за что работал и принужден был вечно быть рядом с этой отвратительной парочкой. Пусть и он не даром, не зря зарабатывает свои деньги…

— Как жизнь? — спросила Люся развинченным голосом, взбираясь на высокий трехногий стул рядом со мной.

На ней была майка с яркой маловразумительной надписью на английском языке и короткая юбка, открывавшая ее тощие кривоватые ноги.

«Да, не повезло миллионеру с женой, — подумал я о Вите. — Впрочем, кто же знал? Он наверное, женился на ней, когда никому и в голову не могло прийти, что эта ничтожная пьянь станет таким большим человеком… А когда он изловчился и стал-таки миллионером, было уже поздно. Люся уже стала женой и успела родить сына — этого мальчика с глазами убийцы… Куда же теперь ее девать? Хоть и страшна, а все же привычна»…

— Жизнь хороша, — коротко ответил я. Мне стало досадно, что они притащились сюда. Разве я их приглашал присоединяться ко мне? Ну и что из того, что я тоже русский? Оставьте меня в покое!

— Чего один скучаете? — спросила меня Люся игривым голосом и покачала головой с блестящими глупыми глазками: — Тут столько девушек, а вы — одинокий мужчина.

Надо было ее как-то осадить… Наверное, это жестоко, но мне захотелось сказать этой болонке что-нибудь неприятное.

— А где ваш супруг? — нашелся я. — Что он оставил вас в одиночестве?

Это был удар ниже пояса. Потому что понятно было, что Витя давно и глубоко пьян и сейчас валяется в пьяном безобразии в своем комфортабельном номере и храпит, как животное.

Но на Люсю это не произвело никакого впечатления. То ли она привыкла к такой жизни, то ли вообще считала поведение своего мужа нормальным и вписывающимся в рамки общепринятых норм, но она спокойно, не моргнув глазом, ответила:

— Да он, сволочь такая, спать завалился. Ублюдок, сукин сын. Нализался, как сапожник.

Для нее все было просто, и мое изощренное коварство ее не тронуло.

— А потом, я ведь не одна. Вот какой у меня кавалер, — сказал она игриво и ткнула локтем в бок молчаливого Федю. Она заказала себе шампанского, самого дорогого, конечно, хотя сомневаюсь, чтобы она могла оценить букет французских вин, а Федя взял себе лимонад.

«Вот ведь какие трезвенники попались», — подумал я, вспомнив о том, что сегодня днем Герман, сидя со мной, тоже пил лимонад.

— Интересно, а здесь танцуют? — спросила как бы в пустоту Люся, потряхивая своими кудряшками. Глазки ее беспокойно бегали по столикам, фиксируя все происходящее. Видно было, что она делает это без всякого смысла, просто машинально, от неспособности оставаться с собственными мыслями и чувствами. Да и были ли они у нее вообще?

Пара за дальним столиком поднялась. При этом я увидел, что у женщины замечательная фигура — стройная, с крупной грудью, особенно подчеркнутой облегающим платьем. Теперь стало ясно, что платье хоть и скромной расцветки, но настоящее вечернее — отлично сшитое из явно дорогой ткани.

Они прошли мимо нас, и я напряг слух, чтобы понять, на каком языке они говорят между собой, но они прошли молча. Зачем мне было интересно узнать это? Не знаю, наверное, я инстинктивно почувствовал, что именно в связи с этими людьми мне что-то предстоит…

Они ушли, и ничто больше не задерживало меня тут, в баре. Не сидеть же в самом деле с этими двумя… Не стоило тогда и из России уезжать…

Я встал, извинился и пошел на улицу. Там было такое же веселье. Шатались толпы народа, так же пестро и разнообразно одетого. Многие магазины уже были закрыты, зато для многочисленных кафе наступил час расцвета. Они стоят тут пустые целыми днями, и если посмотреть на них в течение дня, то удивляешься как они не прогорают. На самом же деле они открыты днем для чистой формальности. Они ждут вечера и ночи, когда начинается настоящая работа.

Все же народу на улице было слишком много, и мне, утомленному длительной дорогой, стало неуютно находится там.

— Мы чужие на этом празднике жизни, — сказал я себе фразу из бессмертного лексикона Остапа Бендера и пошел обратно в отель.

Я вышел во внутренний двор отеля. Посреди него стоял бассейн, теперь пустой, воду из него спустили до утра. По бокам были рассажены кусты, образовывавшие причудливой формы живую изгородь. Я прошелся вдоль нее, исследуя окрестности. Надо мной светили яркие южные звезды, а чуть ниже — огни зажженных окон отеля.

И тут я услышал звуки. Было темно, я был один в этой части двора, и потому не сразу сообразил, откуда идут эти звуки и что они должны обозначать.

— А! А! Так! Да! — стонала женщина тонким голосом где-то рядом со мной. Стоны были однообразными по содержанию и варьировались только по тембру голоса и степени визгливости. Иногда они становились громче, а иногда — тише и глуше…

Вероятно, я остался незамеченным, потому что звуки не прекращались. Я вскоре понял, что идут они из-под одного из кустов. Там, по другую сторону живой изгороди кто-то занимался любовью.

Первой моей реакцией было повернуться и уйти — так же неслышно, как я приблизился сюда. Визионизм, то есть подсматривание никогда меня не привлекали. Даже в детстве, когда мальчишки из моего класса лазали посмотреть на женскую баню из соседнего двора, я к ним не присоединялся.

За это меня не уважали мальчишки. Им казалось высшим признаком мужественности вскарабкаться на дерево и часами, зацепившись там как обезьяна, висеть, наблюдая сквозь запотевшее окно, как в бане моются голые женщины.

— Голые бабы, голые бабы, — шепотом шепелявили дворовые мальчишки, выкатывая глаза. Но я никогда не лазал с ними…

Вот и сейчас я решил, что в мои тридцать три было бы странно начать увлекаться подобными вещами. Я уже остановился и приготовился к отступлению, как меня смутило нечто.

— Так, милый, так, — заныл женский голос по-русски. — Еще сильнее, пожалуйста, посильнее… Вот так, да, хорошо…

Не стану далее приводить все эти слова, которые она хрипела в пароксизме. Любителям порнографических фильмов все эти слова знакомы. Они как правило и составляют всю лексическую часть подобных кинопроизведений: «Так, еще, да, сильнее»… Вот, кажется и все, чем богат язык страсти.

Меня заинтересовала родная речь, слышащаяся из-под кустов в маленьком испанском городке.

Я осторожно заглянул через кусты. На траве лежали два человека. Они не разделись и занимались любовью прямо в одежде. Впрочем любовью это вряд ли можно было назвать, потому что людей этих я знал. Не то, чтобы хорошо, но все же достаточно…

Я увидел раскинутые в разные стороны тощие ножки Люси, а среди них — крупный зад молчуна Феди. Зад ритмично поднимался и опускался. Это напоминало паровой молот, который я однажды видел во время школьной экскурсии на завод.

Федя работал. Он выполнял ответственное поручение, и видно было даже со стороны, что он старается вовсю…

Я убрал голову и скрылся из виду.

«Ай да Федя, — думал я, возвращаясь к освещенной площадке со столиками. — Хороша жизнь у охранника. Пока пьяный хозяин спит, он трахает его неудовлетворенную жену. Ловко устроился».

Потом мысли мои приняли другое направление.

«А может быть, это у него наоборот — самая неприятная часть работы, — подумал я с внезапной жалостью. — Он ведь тоже человек… Может быть, ему все это очень неприятно. Вот я бы, например, совсем не хотел бы трахать эту несчастную Люсю. Почему же я думаю, что это так уж приятно бедному Феде? Да, тяжела жизнь русского охранника. Даже за границей…»

В баре веселье было по-прежнему в разгаре. Я решил опрокинуть еще одну порцию крепкого напитка прежде чем идти спать.

«Теперь все. Теперь с меня хватит, — подумал я, получив из рук бармена искомое. — На сегодня культурная программа выполнена. Я увидел все, что мог и даже то, чего не должен был видеть. Пора спать».

Я выпил виски одним глотком и уже почти собрался уходить, но тут на стул возле меня водрузился Федя.

«Какой вы быстрый, — хотел я ему сказать. — Вы уже успели застегнуть штаны?»

Тем не менее, хоть эта фраза вертелась у меня на языке, я счел за благо промолчать. Федя мог не оценить всей тонкости европейского юмора и отреагировать неадекватно…

— Мужик, — сказал Федя тяжелым голосом. — Ты ничего не видел. Запомни.

— Что вы имеете в виду? — спросил я его с невинным видом. Ведь Федя был там за кустами ко мне задом, и не мог меня видеть. Да я и смотрел-то на них всего одну секунду.

— Сам знаешь, — сказал Федя все таким же ровным угрожающим тоном. — Не придуривайся. Чего ты видел — ты не видел. А то…

— Ладно, — быстро сказал я в ответ. — Не волнуйся. Я ничего не видел. Весь вечер просидел тут и никуда не выходил. Теперь ты спокоен? Да мне и вообще наплевать на все. Это не мое дело, так что ты можешь не волноваться.

Федя взял себе еще один лимонад и стал пить его с видимым удовольствием, двигая треугольным торчащим кадыком.

— Я и не волнуюсь, — сказал он спокойно. Тут он был, видимо, прав. И не лгал. Вряд ли он был способен к такому сложному чувству как волнение…

— А просто за Люську будет неприятно, — сказал он вдруг, скосив на меня глаза. — Она баба несчастная. Витька пьет которую неделю и не может ничего… А ей, конечно, хочется… Вот я и согласился. Если Витька узнает — ей плохо будет. Он — зверь поганый.

— А тебе ничего не будет? — спровоцировал я Федю на дальнейшие откровения.

— Нет, мне не будет, — ответил он равнодушно. — Просто бабу жалко. Вот она сейчас к нему пошла… И что она там с ним хорошего увидит? Вот я и трахаю ее иногда.

— Иногда? — вскинул я брови. Мне показалось странным это выражение.

— Ну да, когда хорошо попросит, — сказал Федя, и из горла его донеслись неведомые звуки. Вероятно, это он смеялся…

— Но ты — молчок, понял? — повторил он, строго глядя на меня.

— Хорошо. Договорились. Мое дело — сторона, — успокоил я его как мог и предложил: — Давай по этому случаю по стопочке тяпнем. Перед сном.

Даже не знаю, почему я это предложил. Нужна мне эта горилла…

— Нет, — отрезал он мрачно. — Мне нельзя.

— Служба, что ли?. — язвительно спросил я. Хорошенькое дело, трахать жену хозяина можно, а пить спиртное — нельзя… Служба, видите ли…

— Мне нельзя, я подшитый, — сказал просто в ответ Федя, не поняв моей иронии.

— Торпеда? — сочувственно поинтересовался я. Теперь это хороший тон в современных русских разговорах. Подшитые почти все — от знаменитых артистов и ученых до торгашей и даже их охранников. Это может быть единственная точка соприкосновения, на которой могут найти что-то общее все представители некогда единого народа…

«У тебя какая „торпеда“?» — так может спросить последний уголовник у члена-корреспондента Академии наук.

«Французская», — скажет академик.

«А у меня — венгерская», — вздохнет уголовник. И они могут в мирной обстановке обсудить достоинства и недостатки каждой. Это единственное, что теперь объединяет всех…

— Нет, не «торпеда», — сказал Федя. — У меня укол. Раз в год делают. Укололся — и забылся, — в его горле опять заклокотало, и я понял, что он пошутил.

— И совсем не пьешь? — уточнил я.

— Совсем, — кивнул Федя. — Я зверею, когда выпью. Мне так доктор и сказал. Так что не пью совсем.

— А в самолете? — поддел его я. — Ты же пил в самолете. Я сам видел.

— А, — хмыкнул Федя. — Заметил, значит… Это так — военная хитрость. Дело в том, что Витька один пить не может. Ему нужна обязательно компания. Вот он и требует, чтобы я с ним пил и чокался.

— Ну и что? — не понял я.

— А то, — буркнул Федя. — Что приходится комедию ломать… Не буду же я с ним лимонадом чокаться… Вот я и наливаю колу в бутылку с коньяком. Будто там коньяк… А там кола, только выдохшаяся, чтоб пузырьков не было. И пью ее, как коньяк. И даже потом морщусь. И закусываю.

— А Витя не догадывается?

— Да ну, — протянул Федя. — Он не догадывается. Он просто знает. Но ему это все равно. Ему без разницы, что я пью. Главное, чтобы вид делал. А ему приятно — будто вместе пьем.

— А потом он напивается, а ты трахаешь его жену? — влез я со своей вечной любовью к подробностям и точности. Или мне просто хочется обязательно наплевать человеку в душу? Может быть, это у меня такой характер?

Федя допил лимонад и внимательно посмотрел на меня.

— Ты ничего же не видел, — проговорил он, как процедил сквозь зубы. — И запомни это. И не скалься. За Люську я тебе шею сверну. Понял?

— Ты ее любишь? — все же спросил я.

— Не твое дело, — сказал Федя. — Я ее жалею, сучку.

— Это был достойный русский ответ. И здесь, на иберийском берегу он прозвучал со всей латинской емкостью и лаконизмом…

Я встал и попрощался с хмурым Федей, погрузившимся в свои невеселые охранницкие мысли. Похоже, он даже не особенно понял, что я ухожу.

«Так, все, — сказал я себе, едва только отошел от него. — И что у меня за дурацкая привычка „высовываться“. Так ведь можно было и оказаться с битой мордой. Вот было бы глупо-то — в первый день отдыха быть побитым тупым соотечественником. И за что? Ни за что. Просто так, за длинный язык. А он вполне мог бы и врезать… Почему бы и нет? Более чем возможный вариант».

Я лег спать с твердым намерением больше ни в какие разговоры со своими странными соотечественниками не вступать. А поскольку они тут все как на подбор странные, лучше вообще избегать контактов и просто отдыхать где-нибудь вдалеке от буйного стада родимых бизнесменов и их окружения… От греха подальше.

С этой мыслью я и встал наутро. Светило солнце, какого у нас в Петербурге вообще никогда не бывает. Была жара. Море сияло вдали, за несколькими квадратными корпусами отелей.

Я пошел вдоль пляжа по узкой бетонной дорожке. Было еще рано, и пляж был полупустой. Все отсыпались после ночных гуляний. Потом я выяснил, что основная масса отдыхающих выползает на берег только после пяти часов, когда несколько спадает дневная жара.

У самого края пляжа, ограниченного высокой скалой, я остановился. Место было удобное. Пляж почти совсем пустой, только прокат катамаранов, да маленькое кафе-стекляшка с несколькими столиками под тентом. Народу мало и русских нет совсем. И не будет, они ищут места более людные. Чтоб людей посмотреть, и себя показать. Смотри, Европа, сколько я наворовал на родине…

Брать в прокате лежак дорого — триста пятьдесят песет в день. Это две бутылки отличного вина в универсаме. Так что нет — бедный русский писатель спокойно полежит на собственной подстилке, взятой дома, а деньги прибережет для вина «Сан-Мигель». Он сейчас полежит на солнце, искупается, а потом, ближе к вечеру направится в супермаркет «Мазо», что расположен почти напротив отеля, и накупит себе вина. И будет сидеть у себя на балконе и сибаритствовать.

Я разделся, лег на свою подстилку и закрыл глаза. Море не шумело, оно было тихим и огромным. Я полежал и пошел купаться. Меня омывали волны Средиземного моря. Они были плотные и соленые. В них плавал Одиссей, их бороздили корабли пиратов и мореплавателей. Где-то тут плыли корабли Сципиона Африканского, плывущие покорять Карфаген… Теперь тут плыл я. Это было величественно.

Сколько миллионов лет это море билось волнами в своей огромной чаше, сколько людей окунались в него по разным поводам. Сколько стихов и песен о нем сложено. Сколько видели его воды. И все для того, чтобы теперь полноватый и белокожий петербургский литератор погрузил в него свое слабое, изможденное советским режимом и последующей борьбой за жизнь, тело…

Я перевернулся в воде на спину и закрыл глаза.

пришли мне на память стихи Зинаиды Гиппиус. Правда, она написала их по другому поводу, но это уж совсем неважно…

Я родился в Петербурге, тогда Ленинграде, городе трех революций. Я ходил по его улицам — то пыльным, то заснеженным и скользким от несколотого льда… Я видел первомайские демонстрации с портретами вождей, и вообще многое видел. И боялся всегда. За все. И имел для этого все основания. И мерз, и трясся, и бился как рыба об лед в холодной и равнодушной массовой битве за место под солнцем. И я победил. Пока что, во всяком случае… Так прими же меня, Средиземное море!

Выбравшись на берег, я протер глаза от соленой воды и увидел ту самую женщину. Ту, что привлекла давеча мое внимание в баре.

Только она тогда была с мужчиной. И что-то их крепко связывало между собой. Наверное, они муж и жена… Только мужа сейчас с ней не было. Женщина сидела одна на матраце и пыталась его надуть.

Теперь она была в купальнике, очень открытом, и я сразу ее не узнал бы, если бы не ее волосы. Они темной тусклой медью отливали на солнце и падали на смуглую спину.

Розовый купальник отлично оттенял ее кожу — плотную, матовую, с многочисленными родинками, рассыпанными там и тут подобно звездам на ночном небосклоне…

Матрац не надувался. Здесь повсюду продаются уже надутые матрацы, а у нее он был спущен. Она силилась надуть его, напрягалась, но у нее ничего не выходило. Где же ее муж? Почему он не приходит на помощь?

Я могу к ней подойти и предложить помощь… А как насчет мужа? Он сейчас придет и неизвестно, как он на это посмотрит. Мало тебе, Андрей, того что тебя вчера чуть не побил этот Федя, эта горилла? И все из-за твоего нахальства. Из-за того, что вечно тебе не сидится спокойно и ты лезешь…

Еще в юности мама говорила мне, что я подобно гоголевскому Ноздреву — «исторический человек». Попадаю в разные истории, то есть…

Но какие бедра… Какая грудь! Она почти вываливается из узкого бюстгальтера… А лицо! О, это испытание для бедного литератора из холодного сумрачного Петербурга!

И вообще — может у меня на второй день пребывания на южном солнце, случиться тепловой удар, например? И у меня помутиться сознание? Вполне — я человек северный, солнцем головку нажгло и того… Привет, как говорится. Полез к чужой жене…

Вот только интересно, она говорит по-английски или нет? Скорее всего, что нет. Все это враки русских интеллигентов о том, что за границей все знают иностранные языки. Это сказка, которую придумали люди, не видевшие ничего дальше своей коммуналки на Васильевском острове. Это прекрасная сказка, и им хотелось бы, чтобы это была правда.

«Вы знаете, Марья Ивановна, а ведь за границей все владеют иностранными языками. Да-да, не то, что у нас… И не одним, а обязательно несколькими. Да-да, там так принято…»

И все кивают головами со знанием дела. Россия вообще — страна сказок. Про доброго царя, про мировую революцию. Или про «культурную заграницу»… Неважно о чем…

— Разрешите вам помочь?

Я стоял над ней, и напряженно ждал реакции. Она несомненно услышала меня, потому что когда я нервничаю, я повышаю голос и он становится у меня противно-писклявым.

Скорее всего, как я ожидал, она поднимет ко мне лицо, безразлично изобразит подобие улыбки и скажет что-нибудь типа: «Моя твоя не понимай». По ихнему это произносится: «Ноу инглез» — «Не понимаю по английски». Они тут все так отвечают, как правило. Интеллигентные бабушки с милого Васильевского острова очень заблуждаются на их счет…

Женщина действительно подняла голову и посмотрела на меня. Она разжала зубы и выпустила изо рта трубку матраца. Зубы ее при этом блеснули слоновой костью…

— Пожалуйста, — ответила она и протянула мне матрац. Она не улыбнулась при этом.

— Зачем вы его спустили? — спросил я, припадая ртом к трубке. — Его очень трудно надувать. Неудивительно, что у вас не получалось.

— Иначе он не влезал в машину, — сказала она спокойно, все так же не улыбаясь и почти не глядя на меня.

Ее английский был хорош. Мы отлично понимали друг друга. Правда, она, как и я, говорила с сильным акцентом, но это был другой, не русский акцент. Она округляла гласные звуки и, казалось, чуть шепелявила.

— Вы приехали на машине?

Она промолчала. Женщина сидела и смотрела на море. Так, словно видела что-то вдали. Я взглянул по направлению ее взгляда, но там ничего не было. Вода, бескрайняя ширь, и вдали полоска горизонта.

Матрац я надувал медленно, с перерывами. Надув сколько-то, я зажимал трубку рукой и отдыхал. Раньше у меня с дыханием было получше. Теперь-то уже не удивишь даму своей лихостью в надувании матрацев…

— Вы испанка? — спросил я, опасаясь, что и этот мой вопрос останется без ответа. Но женщина вдруг взглянула на меня и я почувствовал, как она скользнула по мне взглядом и ее глаза — карие, большие, словно обожгли меня.

— А вы? — ответила она вопросом на вопрос. Голос ее был чуть хрипловатым, но это придавало ему особенное очарование.

— Нет, — сказал я решительно. — Я не испанец. — И покачал головой, отрицая такую возможность. Она засмеялась. Впервые.

— Это понятно. Вы могли бы не говорить. Все же это не ответ.

Я улыбнулся довольный. Все-таки мне удалось немного ее разговорить. А когда имеешь дело с такой женщиной, это уже немало. Считай, что уже добился победы. Надо уметь радоваться маленьким удачам.

— Я из России. Петербург, — сказал я коротко. И замолчал, потому что ждал реакции. Это раньше, при Горбачеве все в мире любили русских. Была такая мода. Теперь все изменилось. Кто-то нормально относится к русским, а кто-то и нет. Мы не ангелы. Сами мы и раньше про себя это знали. Теперь об этом знает весь мир…

Она никак не отреагировала. Просто прикрыла глаза рукой от солнца.

— Но если вы поняли, что я не испанец, значит вы сами все же испанка? — спросил я.

— Да, — ответила она, и голос ее стал вдруг усталым и отчужденным. Мне показалось, что именно таким голосом она вчера переговаривалась с мужчиной в баре…

— Вы здесь отдыхаете с мужем? — спросил я вновь, стараясь не упустить инициативу. Тем более, что матрац был уже надут, и если сейчас за что-нибудь не зацепиться, то нужно вставать и уходить. Она поблагодарит меня и все будет кончено.

— С мужем? — переспросила она, как будто не поняв меня.

— Ну да, — сказал я. — Вчера вечером я видел вас в баре с мужчиной. И я подумал, что это ваш муж. Это не так?

Женщина помолчала. Потом еще раз посмотрела на меня.

— Это не так, — сказала она. — Это действительно мой муж, но отдыхаю я без него. Он очень занят на работе. Так что он только привез меня сюда и сразу вернулся домой.

Вдруг она посмотрела прямо мне в глаза и сказала какую-то длинную фразу по-испански.

— Я не понимаю, — улыбнулся я. — Только английский. Или русский, но я сомневаюсь, что вы владеете…

— Ладно вам, — засмеялась облегченно женщина. — Это я так просто. Вы действительно русский, вероятно. И на самом деле не понимаете по-испански. Я следила за вашей реакцией. Вы, похоже, на самом деле не поняли меня.

— А что вы сказали?

— То, на что вы непременно среагировали бы, если бы понимали язык. Хотя бы глазом моргнули, — ответила женщина. Потом она вдруг перестала улыбаться и протянула мне руку.

— Спасибо за матрац, — сказала она спокойно. Рукопожатие ее было твердым и выдавало решительность характера.

— Меня зовут Эстелла, — добавила она, глядя мне в глаза.

— Андрей, — ответил я. — Очень рад с вами познакомиться.

— Это заметно, — ответила она и лицо ее осветилось лукавой улыбкой. — Вы очень хотели познакомиться, я сразу это поняла. Да и зачем иначе помогать незнакомой женщине надувать ее дурацкий матрац, если не питать надежд на ее счет, не так ли?

Я засмеялся, отдав должное остроте ее ума, что редко бывает с красивыми женщинами. Вообще, мне определенно начинало везти. Муж уехал, мне удалось завязать с ней знакомство… Чего же еще для первого дня?

— Хотите, я покатаю вас на матраце? — спросил я, решив продолжить знакомство испытанным пляжным способом. Она посмотрела на матрац, на море, потом кивнула и облегченно засмеялась…

Уже через час выяснилось, что мы живем в одном отеле. Собственно, иначе я бы и не увидел их с мужем вчера в баре. Потому что в каждом отеле — свой, и незачем было бы ходить в чужой отель за стаканом вина…

Когда мы возвращались с пляжа, я нащупал в кармане брюк смятые бумажки и достал их. Развернул. С верхней на меня смотрел грубо нарисованный человечек в красном одеянии и с луком в руке. Это было как раз то, что было нужно на данный момент.

— Если вы свободны сегодня вечером, мы могли бы сходить куда-нибудь, — сказал я елейным голосом. Эстелла засмеялась и покачала головой:

— Как коварны все мужчины, и русские, оказывается, тоже… И вопросы все одинаковые. И одинаково нелепы.

— Почему? — смутился я, комкая бумажку в руках.

— Потому что как я могу быть занята вечером на курорте, если я все равно отдыхаю одна? — сказала Эстелла. — По-моему, у вас в руке рекламная бумажка с каким-то рестораном. Я не ошибаюсь?

Я разжал ладонь, и Эстелла взяла комок с моей руки, развернула его. Лицо ее приняло загадочное выражение.

— Если я правильно вас поняла, вы собираетесь пригласить меня в бар под названием «Робин Гуд», — сказала она. — Вы там уже бывали?

— Нет, я же только вчера приехал, — ответил я растерянно, потому что так и не получил от нее вразумительного ответа.

Мы уже подошли к входу в отель.

— Так вы пойдете со мной? — спросил я наконец, набравшись решимости. Тут нужно было быть осторожным и не давить. Этим все можно было испортить. Излишняя настойчивость и назойливость пугают женщин. Еще Пушкин сказал: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей…»

Все-таки классик. Не худо бы всем нам, мужчинам, почаще вспоминать его слова.

— Конечно, пойду, — ответила Эстелла твердым, как ее рукопожатие голосом. — Странно было бы не пойти.

Мы подошли к лифту, и она сказала:

— Зайдите за мной после девяти часов. Мой номер пятьсот одиннадцать.

В общем-то сказанные ею слова были довольно двусмысленными. «Странно было бы не пойти», — сказала она. То есть, может быть, она имела в виду, что пойдет со мной просто оттого, что ей нечего делать на курорте и я просто подвернулся под руку?

Обидно…

Все же я решил не разыгрывать «достоевщину» и не заниматься самокопанием. Пойдет и хорошо. Я же сам этого хотел. Все-таки правильно говорят, что человек — не свинья. Он всегда недоволен. Если бы отказалась, я был бы недоволен, почему отказалась. А когда она согласилась, я стал недоволен, почему она так легко согласилась. Как говорится в старом анекдоте про чукчу: «Не поймешь вас, Ивановых…»

В девять часов я зашел в пятьсот одиннадцатый номер. Эстелла открыла мне дверь, и я увидел, что она уже полностью готова. На ней было другое платье. Не то, что было вчера, но тоже нарядное. Она готовилась, и это польстило моему самолюбию.

— Ну что, в «Робин Гуд»? — спросила она меня, когда мы вышли на шумную вечернюю улицу, и крепко взяла меня под руку.

Кабак оказался самый обыкновенный. С потугой на стилизацию под английский паб…

Впрочем, там было тихо, никто не приставал, и поэтому мы могли весь вечер мило болтать. Эстелла была оживлена, она говорила много, и весело смеялась, когда мы заговаривали о смешном, но в ней все же была какая-то озабоченность. Она иногда беспокойно озиралась по сторонам, ее глаза словно искали кого-то… Потом она каждый раз облегченно вздыхала и оживлялась вновь.

Я заметил, что волосы у нее действительно некрашенные. И возле висков с обеих сторон поблескивали седые волосы. Их было совсем немного, и издали было вообще не заметно, но… У глаз собирались маленькие, совсем крошечные морщинки. Нет, они совсем не портили Эстеллу, просто я сидел рядом, напротив и потому мог разглядывать ее и я замечал все малейшие подробности ее лица.

Глаза ее были живыми, решительными, но иногда по временам, когда она вспоминала о чем-то, они становились жалобными и испуганными. И тогда все сразу становилось не таким… Эстелла как-то сникала, терялась. Она была в те мгновения как маленькая девочка, которая потерялась и ищет помощи и поддержки. Маленькая девочка с блестками седых волос на висках…

Когда я прочитал вдруг Эстелле эту строфу из Заболоцкого, она что-то уловила в музыке стиха, или в моем лице, когда я обращался к ней и спросила, что это значит. Она выжидательно смотрела на меня, пока я старательно подбирал слова и переводил стихотворение на английский…

— О ком он написал это стихотворение? — спросила она, когда я, вспотев, закончил подстрочный перевод.

— Кто? — не понял я.

— Ну, этот поэт, — сказала Эстелла. — Я не поняла его имени. Это все равно… О ком он это написал?

Мне не захотелось объяснять Эстелле, что, вероятно Заболоцкий написал это о вдове солдата, не вернувшегося с войны.

— Это о тебе, — сказал я. — Это он написал о женщине, которая сидит в баре «Робин Гуд» с очаровательным мужчиной, и грустит. Непонятно о чем. Что-то гнетет тебя?

Ах, эта дурацкая русская привычка лезть в душу… Потому что Эстелла сразу испугалась и ушла в себя. Она враждебно посмотрела на меня и сказала, что у нее все в порядке.

— Чем занимается твой муж? — спросил я ее, чтобы скорее перевести разговор на другую тему и загладить свою непроизвольную ошибку.

— Он инженер, — сказала Эстелла. — Он инженер на морских верфях в Барселоне. Сейчас он очень занят на работе. — Глаза ее сделались суровыми. Когда кастильские королевы отвергали предложения арабских послов о капитуляции, наверное, у них были такие же глаза…

— Он не боится отпускать свою жену одну? — игриво спросил я, но Эстелла не приняла шутки.

— Он ничего не боится, — сказала она строго. — Симон не такой человек, чтобы опасаться. — В ее голосе прозвучала гордость за мужа. Потом она посмотрела на меня оценивающим взглядом.

— А вы чем занимаетесь?

— Я — писатель, — ответил я, хотя понимал, что для любого западного человека слово писатель звучит очень подозрительно. Это в России слово «писатель» звучит гордо. «Инженеры человеческих душ», как говаривал Иосиф Сталин… В Европе же писатель — это характеристика несерьезного человека, скорее всего бедного, никчемного…

— Известный писатель? — глаза Эстеллы неожиданно зажглись интересом.

— Должен вас разочаровать, — ответил я. — Мало известный. Не стану лгать вам в день нашего знакомства.

— Ну и правильно, — улыбнулась женщина. — Тем более, что мне это совершенно безразлично.

— Вы хотите сказать, что я вам совсем безразличен? — спросил я, несколько смущенный такой откровенностью.

— Нет, — ответила она, улыбнувшись и показав свои великолепные зубы. — Не совсем. Вы знаете, мне еще не приходилось встречать так близко мужчину с такими голубыми глазами, как у вас… Я все смотрю на вас и думаю, что даже не представляла себе, что бывают такие глаза. Мне казалось, что такое бывает только у героев американских фильмов, но ведь известно, что им что-то капают в глаза перед съемкой…

— Обычно женщине говорят, что у нее красивые глаза, когда хотят сделать ей комплимент, — сказал я.

— А я и не делала вам комплимента. И не сказала, что ваши глаза красивы, — парировала Эстелла, смеясь. — Просто я отметила их необычность. Вот и все, и вы можете не гордиться.

Бармен за стойкой включил музыку на полную громкость. Бар стал постепенно заполняться народом, причем преимущественно молодежью. Молодежь — это мировой бич. Они крикливые, шумные, бесцеремонные. И зря брюзгливые старички ругают нашу молодежь. Наша еще далеко не такая противная, как западная… Если это не хулиганы, конечно…

— Мы можем пойти отсюда, — предложил я, видя, что Эстелле шум и гам так же не по душе как и мне. Она сразу согласилась. Мы вышли на улицу, все такую же ярко освещенную и наполненную людьми и музыкой.

— Куда мы теперь пойдем? — спросил я, имея ввиду еще какой-нибудь бар. Но женщина взглянула на маленькие часики на руке и решительно сказала:

— Теперь мы вернемся в отель. Уже полночь, и я не люблю ходить по улице в такой час.

— У вас опасно ходить ночью по улице? — с недоверием спросил я. Было совсем непохоже что это опасно. Столько людей, море огней, полиция на каждом шагу… И все вокруг так доброжелательно…

— Нет, не опасно, — сказала Эстелла. — Совсем не опасно. Просто я привыкла быть в постели ночью. Вот и все.

Она взяла меня под руку, так же твердо и решительно, как и в первый раз и мы двинулись сквозь оживленную разноязыкую толпу к нашему отелю.

В холле было пусто, только дежурный портье в несвежей белой рубашке дремал за своей стойкой. Мы остановились у лифта, и Эстелла выпустила мою руку.

— У меня в номере есть бутылка отличного вина, — вдруг сказала она, не отрываясь глядя на меня своими темными глазами.

— Вы приглашаете меня к себе? — спросил я, не очень уверенный в том, что правильно оценил ее слова. Мне совсем бы не хотелось торопить события. Эстелла уже показала себя достаточно своенравной женщиной, и мне не хотелось слишком далеко забегать вперед…

— Да, — все так же серьезно, не улыбаясь, проговорила Эстелла. — Надо признать, вы очень сообразительны. Как это вы так быстро меня поняли?

Ее лицо было совсем близко от моего. Я мог поцеловать ее прямо сейчас, и я понимал, что она не оттолкнет меня…

Портье за стойкой проснулся и внимательно смотрел на нас.

— Должна же я внимательнее рассмотреть ваши удивительные голубые глаза, — сказала Эстелла и крепко взяла меня за локоть. Держа меня так она потащила меня к лифту. Я шел за ней, думая, что все это похоже на сон.

Ведь я не записной соблазнитель скучающих дам. Есть такие мастера и любители — они могут затащить в постель любую женщину спустя час после знакомства. Но я вовсе не принадлежу к таковым. И не только потому, что не умею этого делать, но и потому, что не считаю это нужным…

И с Эстеллой я совсем не ожидал такого стремительного развития событий. Все же отказываться было бы глупо, ведь я именно к этому стремился в конечном итоге… Было немного не по себе, оттого, что инициатива перешла к женщине, вот и все…

Номер Эстеллы был больше моего и гораздо комфортабельнее.

— Мы выйдем на балкон? — спросил я, потому что уже стал привыкать к здешней привычке проводить все время на балконе.

— Нет, — ответила Эстелла. — На балконе мы будем слишком хорошо видны. Я сейчас включу кондиционер, и мы останемся здесь, в комнате.

Она достала бутылку вина, и я открыл ее. Ничего подобного мне не приходилось пить никогда. Это было восхитительно.

— Вам нравится? — спросила Эстелла, сидя напротив меня и изредка погружая свои губы в вино.

— Да, это прекрасно, — ответил я, разглядывая ее в который раз. И в который раз я восхищался ее фигурой, ее манерой держаться, посадкой головы, всем, всем… Какая женщина!

— По-моему, я вам нравлюсь, — вдруг сказала Эстелла, усмехаясь одними глазами. — Вы так смотрите на меня…

— Да, — засмеялся я довольно принужденно, так как был уже в который раз огорошен ее прямотой. — Не вижу смысла скрывать, что это так.

— А что вам больше всего во мне нравится? — поинтересовалась женщина, закуривая длинную сигарету с ментолом.

Я замялся, не зная, что ответить. Потом наконец решился. В конце концов, что тут такого?

— Больше всего — ваша фигура, — сказал я, нервно вынимая из пачки сигарету для себя.

— Тогда положите сигарету на место, — произнесла Эстелла повелительным голосом, но почему-то переходя на шепот. Ее глаза теперь смотрели на меня призывно и соблазнительно.

— Зачем? — переспросил я, тоже невольно понижая голос.

— Если вам нравится моя фигура, было бы безжалостно продолжать скрывать ее от вас, — ответила Эстелла. — Почему бы вам не посмотреть на то, что вам нравится? Не так ли?

Я кивнул, все еще не понимая к чему она клонит.

— Только для этого вам нужно помочь расстегнуть мое платье, — сказала Эстелла, вставая и поворачиваясь ко мне спиной. Она стояла ко мне спиной, так, словно ее даже не интересовала моя реакция на ее слова. Она стояла, и я видел перед собой ее спину, молнию на вечернем платье, бретельку лифчика…

— Ну, что же вы? — шепотом спросила у меня, не оборачиваясь, Эстелла.

«Кажется, я слишком вошел в роль гомосексуалиста», — подумал я про себя, торопливо поднимая руки и расстегивая молнию…

Эстелла отошла от меня еще на шаг, и все так же, не поворачиваясь, стянула через голову платье. Она бросила его на пол и только тогда обернулась. Волосы ее растрепались, когда она стаскивала платье, но она не стала их поправлять. Глаза ее горели темным пламенем, а рот был полуоткрыт.

— Ты так и будешь стоять? — спросила она. — По-моему, все остальное ты мог бы снять с меня и сам.

Ноздри ее нетерпеливо раздувались. Вот они, испанские страсти, подумал я. То, о чем писали классики мировой литературы. Жаль, что она не цыганка, а то была бы полная иллюстрация к Мериме…

На женщине оставались только бюстгальтер и трусики — это был гарнитур небесно-голубого цвета.

Я встал на колени и подцепил пальцами резинку трусиков. Медленно я потянул ее вниз и скатал трусики вниз по ногам Эстеллы. Она переступила ногами, подняв сначала одну, а потом другую, как породистая лошадь, и трусики остались лежать комочком на полу.

Бюстгальтер она сняла с себя сама, заведя руки назад, пока я возился с трусами. Потом я отступил на шаг, вернее Эстелла даже сама меня чуть оттолкнула, взяв за плечи.

— Теперь моя очередь, — сказала она. — Теперь я раздену тебя.

В мгновение ока она расстегнула все пуговицы на моей рубашке, потом так же, как и я только что, встала на колени и стала расстегивать мои брюки. Ее ловкие пальцы умело делали это, и через несколько секунд я был уже совсем обнажен. Несколько раз я сделал попытку помочь Эстелле, но она останавливала меня словами:

— Нет-нет, я сама. — Ей и впрямь не требовалась помощь…

Когда я остался совсем голый, а Эстелла еще стояла на коленях, не успев встать, я сделал попытку предложить ей начать с миньета. Одна моя знакомая любила именно с этого начинать любовную близость. Она для этого тоже вставала на колени и тянулась ртом…

Я приблизил свое орудие ко рту Эстеллы, как бы предлагая ей, но она вдруг отшатнулась и вскочила на ноги.

— Нет-нет, — сказала она. — Только не это… Во всяком случае, не сейчас. Ладно?

Она обняла меня за шею и повалила на себя, упав на кровать.

Не могу даже сказать, сколько раз я испытал блаженство в объятиях этой женщины. Ее гладкая кожа с обилием трогательных родинок возбуждала меня так, что не успевал я удовлетвориться, как новая волна ненасытной страсти накатывала на меня…

Давно уже я не мог столько заниматься любовью. Мне уже начинало казаться, что восторги такой страсти уже не для меня, что они остались где-то там, в восемнадцатилетнем возрасте…

Эстелла была великолепна. Она оказалась настоящей страстной женщиной. Томная южная страсть — то, что русские мужчины представляют себе только по фильмам с Сиреной Гранди и по ее пышным формам, неутомимому в любви телу — все это я держал в собственных руках. Она вздыхала, она стонала так, что было наверняка слышно во дворе отеля…

Она не думала ни о чем в эти минуты, это было очевидно… Эстелла забыла себя, она полностью погрузилась в чувственность, в свои ощущения.

Кондиционер нам не помог. Против страсти кондиционеры бессильны. С нас обоих лил пот и перемешивался на наших телах, все время плотно прижатых друг к другу. Мы не могли оторваться, мы стонали одновременно, одновременно испытывали блаженство. Тогда Эстелла не могла удержаться от криков, и билась в моих объятиях так, словно сейчас умрет…

Роскошная женщина в пароксизме страсти — это не так уж и красиво. Скорее — величественно. Потное тело блестит в свете лампы, перекошенный страстью рот кривится в оргазме, на полных губах тягучая слюна похоти, которую она не успевает сглатывать…

Медные волосы разметались по подушке, она тяжело дышит…

— Тебе было хорошо? — спросила она меня, еще не успев отдышаться.

— Конечно, — ответил я, сам удивляясь, как это я выдержал такую физическую нагрузку. На что только не способен оказывается человек! Как писал великий пролетарский писатель Горький: «В жизни всегда есть место подвигу…»

— Кажется, я совершил подвиг Геракла, — сказал я, отдуваясь.

— Ну уж, — с сомнением ответила Эстелла, смеясь. — Вовсе нет. Не преувеличивай. Геракл удовлетворил двенадцать женщин, а ты только одну, да и то не до конца.

— Ты хочешь еще? — спросил я, пораженный неутомимостью этой женщины.

— Естественно, — сказала Эстелла, потягиваясь на подушке среди смятого покрывала на кровати. — Я испытала всего два оргазма… Стоило ли начинать, если ограничиваться только этим?

Да, подумал я. Страна Сервантеса и Лопе де Вега остается великой даже в наши дни.

— А впрочем, что об этом беспокоиться? — сказала Эстелла, закуривая. — У нас еще так много времени. Вся ночь впереди. Надеюсь, ты не собираешься уходить еще?

Уйти сейчас — значило бы покрыть себя несмываемым позором. Такого постыдного бегства Эстелла бы не простила. Нет, мне оставалось только оставаться тут и продолжать выполнять свой долг…

— Давай допьем вино, — предложила женщина. Она голая встала с постели и принесла нам бокалы и бутылку, в которой вина осталось наполовину.

— Это вино из Гранады, — сказала она. — Там еще теплее, и виноград слаще чем здесь. Поэтому вино получается иного вкуса. Это мое самое любимое. Симон купил мне бутылку специально для того, чтобы я тут не слишком скучала.

— Кажется, ты не так уж и скучаешь тут. Твой супруг напрасно так беспокоился об этом, — сказал я иронически. Но Эстелле это не понравилось. Она быстро посмотрела на меня и сказала:

— Не надо смеяться над Симоном. Он очень хороший, умный и порядочный человек. И он не заслуживает того, чтобы над ним потешались. Просто ему очень не повезло в жизни.

— Что ты имеешь в виду?

— Ему не повезло с женой, — зло сказала Эстелла, допивая остатки вина из бокала. — Если бы его жена была достойной женщиной, с ним бы не случилось никаких неприятностей. А теперь… Одним словом, его жена Эстелла оказалась недостойной женщиной. Так что Симон заслуживает сочувствия.

— Ты имеешь в виду вот это? — я указал рукой на раскрытую постель и на себя, лежащего на ней.

— Конечно, нет, — ответила мрачно Эстелла. — Это пустяки, от этого бедняга Симон не пострадает. Хотя и это тоже показатель. Ты не находишь? Это ведь все же характеризует женщину, правда?

Я пожал плечами. С одной стороны, это, конечно, так… С другой… Не мое это дело.

— И Симон совсем не заслуживает чтобы ты над ним издевался, — продолжала Эстелла. — То, что ты спишь с его женой, не дает тебе права смеяться над этим благородным человеком.

В Эстелле заговорила гордая испанская женщина.

— Я принесла ему слишком много страданий, — сказала она. — Именно из-за моего недостойного поведения, из-за моей женской слабости он так рискует, и мучается. Я никогда себе этого не прощу.

Я уже начал чувствовать приступ раздраженности, которая поднималась внутри меня медленно, но верно. Пусть я не ангел, а я точно не ангел, но одного порока я за собой не знаю, и потому плохо переношу его у других. Дело в том, что я не переношу ханжества.

Конечно, переспать с малознакомым мужчиной в отсутствие мужа — это не очень уж хорошо с точки зрения морали и принятой нравственности. Но еще хуже — при этом сокрушаться и жалеть бедного мужа. И, сидя голой рядом с голым любовником, ругать себя и говорить, что это нехорошо… Ну, если уж так нехорошо, и ты такая совестливая — ну и не звала бы тогда меня сюда. И не отдавалась бы мне… А зачем заниматься ханжеством?

Однако, выяснилось, что я не прав в своих молчаливых обвинениях. Потому что в эту минуту Эстелла посмотрела на меня, и я заметил на ее глазах слезы. Ханжи, как известно, не плачут.

— Что ж, — сказала она вдруг. — Кажется, я осталась твоей должницей. Как ты считаешь? — попыталась она улыбнуться сквозь слезы. Это у нее получилось. Она вытерла слезу со щеки тыльной стороной руки и посмотрела на меня смелее.

— Что ты имеешь в виду? — осторожно сказал я. — Какой должницей?

— Я обещала поласкать тебя ртом, — ответила она, и улыбка ее стала шире, а лицо приобрело шаловливое выражение. — Ты ведь все еще этого хочешь, я надеюсь?

Она сползла пониже и склонилась над моими бедрами.

— Прости меня за то, что я отвлеклась и заговорила о посторонних вещах, которые к тебе не имеют никакого отношения. Обещаю, что больше не стану плакать и портить наш вечер.

Я промолчал, но почувствовал, что мои мужские силы постепенно восстанавливаются.

— Довольно уж ты трудился надо мной и дарил мне наслаждение, — сказала Эстелла. — Теперь пора мне поработать ротиком.

Ее коралловые губы разомкнулись и обхватили мою плоть. Эстелла медленно качалась над моими бедрами, поднимая и опуская голову. Она скользила ртом по моей плоти вверх и вниз, так что у меня перехватывало дыхание от наслаждения. Выяснилось, что и в этом виде ласки Эстелла большая специалистка…

Видно было, что и она сама получает наслаждение от этого. Она даже пыталась урчать от удовольствия, ерзала ногами по ковру перед кроватью и извивалась всем телом…

Была уже глубокая ночь, и за окнами постепенно устанавливалась относительная тишина. Тут она не бывает полной никогда. По улице все равно продолжают идти люди, и они громко переговариваются, слышны проезжающие машины, музыка из ночных ресторанов, разбросанных по всему городу.

Но ночь уже стала бархатной от темноты. Уже смолкли основные крики гуляющих. Я не успел получить полного наслаждения, потому что как только я собрался расслабиться и позволить себе его, в дверь номера постучали.

Эстелла сразу же выпустила меня изо рта и села, прислушиваясь. Глаза ее стали опять тревожными, как вчера в баре, и как сегодня в «Робин Гуде»…

Стук повторился. Теперь стучали уже не переставая, настойчиво и сильно.

— Кто это может быть? — спросил я тихо Эстеллу. Она промолчала и продолжала все так же сидеть в напряженной позе.

— Это может быть муж? — спросил я. Ведь тут до Барселоны всего семьдесят километров. На машине это всего час пути, а дорога хорошая. Так что это вполне мог быть он, и я испугался не на шутку.

Во-первых, страшно. Испанцы — люди горячие. А во-вторых, я действительно вовсе не хотел становиться на пути семейного счастья супружеской пары. Будет скандал, муж будет справедливо возмущен, а я буду неправ и мне придется торопливо извиняться и, натягивая штаны, бежать к себе в номер. Это очень стыдно и неприятно.

— Открой, Эстелла, — послышался голос из-за двери. — Мы все равно знаем, что ты здесь. Нам сказал портье.

Говорили по-испански. Эстелла шепотом перевела мне то, что было сказано. Глаза ее расширились от страха.

— Кто это может быть? — спросил я ее. — Это не муж?

— Нет, конечно, — сказала она так же шепотом. — Это и не должен быть Симон. Это другие.

— Другие? — переспросил я. — Их много?

— Ну да, там не один человек, — ответила Эстелла, сжимаясь от ужаса и дрожа своим голым телом.

— Ты знаешь, кто это?

— Знаю, — помолчав секунду в размышлении сказала Эстелла. — Это ужасные люди, и они хотят увезти меня отсюда. А я не хочу. Они нашли меня тут. А мы с Симоном так надеялись, что здесь они меня потеряют.

Голос ее дрожал, глаза были испуганные и какие-то потерянные.

В дверь застучали еще сильнее и что-то громко сказали еще по-испански. Я понял, что женщина вошла в кому и больше не способна от страха ничего говорить и предпринимать.

Я встал и подошел к двери.

— Что вам нужно? — твердо спросил я на хорошем английском языке. Это должно было смутить тех, кто стоял там, за дверью.

Как я и ожидал, мой голос произвел должное впечатление. Наступила тишина. Потом из-за двери ответили на плохом английском:

— Синьор, мы знаем, что Эстелла там. Вам лучше уйти. Это не ваше дело. — Человек старательно подбирал слова незнакомого языка. — Ваше дело — идти к себе в комнату. Уходите, а нам нужна Эстелла. Это наше дело, — настойчиво повторил мужчина за дверью.

Я молчал. Тогда голос сказал:

— Вы иностранец. Откройте дверь и уходите. Нас много, и мы можем сломать дверь. Она тонкая и нам не будет трудно.

— Что вы хотите от Эстеллы? — спросил я в отчаянии. Не мог же я действительно открыть дверь и уйти. Есть такие моменты, когда мужчина просто не может убежать, как бы не было ему страшно… Если он это сделает, он потом на всю жизнь перестанет себя уважать…

Краем глаза я увидел, что Эстелла набирает номер по телефону.

— Куда ты звонишь? — спросил я ее еле слышно, одними губами.

— Вниз, к портье, — ответила она мне еще тише, но за дверью все равно услышали треньканье телефонного аппарата.

— Прекратите, это глупо, — сказали оттуда. — Никто не придет на помощь. Она же должна это прекрасно понимать. А вы быстро уходите если не хотите неприятностей.

— Я не хочу неприятностей, — дипломатично ответил я. — Но открыть не могу. Эстелла этого не хочет.

— Тогда вы получите неприятности, — сказал мужчина из-за двери и нажал на ручку. Я увидел, что дверь действительно тонкая, и замок слабый. Достаточно сильно ударить по ней и она откроется…

Эстелла безнадежно опустила трубку телефона.

— Не отвечает, — сказала она, безнадежно опустив голову.

Когда я был подростком у меня был один знакомый моряк. Он был уже не очень молод, и на каком-то этапе был для меня большим авторитетом. Наверное, он и был авторитетен в некоторых вещах…

— Всегда нападай первым, — говорил он мне. — Как бы ни был силен и грозен твой противник, нападай первым. Это уже дает тебе шанс на успех, потому что ты морально давишь на него, если нападешь первым. Хулиган хочет, чтобы его боялись. А если ты ударишь первым, значит ты его не боишься. А для него это уже моральный дискомфорт.

Юра был старшим помощником капитана на торговых судах Балтийского морского пароходства и избороздил все моря и океаны мира. У него было морщинистое лицо. Хотя ему тогда было чуть за сорок. Казалось, что все эти глубокие морщины — это следы морских приключений. Несомненно, он умел драться и вообще понимал толк в жизни такого сорта…

— И когда нападешь, — говорил он наставительно, — всегда бей под третью пуговицу. Так и запомни это золотое правило — под третью пуговицу на рубашке… Он с тобой еще разговаривает, еще аргументы приводит, а ты его не слушай — ты ему пуговицы считай. Сверху вниз. И когда насчитаешь третью — тут уж больше не жди, а прямо бей под нее. Изо всей силы, кулаком. Понял?

Мне ни разу в жизни не пришлось воспользоваться советом Юры. Хотя я всегда помнил о нем, но как-то не случалось, не приходилось… Вот уж не думал, что в свои тридцать три вспомню об этом и осуществлю…

«Бей первым… Под третью пуговицу», — вспомнились мне опять его слова. Странно делать все это именно здесь. Надо же было поехать в Испанию отдыхать и попасть в такую переделку. А если меня убьют в драке? А меня спокойно могут убить. Вот глупо будет… Никогда в жизни не дрался, и вдруг погиб в драке. И где? В Испании… Из-за чего? Из-за женщины… Кошмар какой!

Все же делать было нечего. Я еще раз посмотрел на Эстеллу. Она молча глядела на меня и взгляд у нее был как у затравленного зверя. Она вряд ли что-нибудь уже осознавала, но даже если бы и осознавала…

Она должна была понимать, что у меня слабые мускулы, что я не боец… Я распахнул дверь неожиданно и увидел перед собой двоих мужчин. Оба были здоровяками. Хотя и толстые, но видно, что люди, склонные к физическим упражнениям. Рожи — самые бандитские… Куда только такие деваются днем, и почему они выползают только по ночам, точно вампиры?

Они точно не ожидали того, что я распахну дверь. Самый здоровый стоял прямо напротив меня и лицо его не предвещало ничего хорошего.

«Ну, Юра, помоги мне», — мысленно обратился я к своему давнему советчику, и не давая испанцу опомниться, ударил его изо всех сил кулаком в живот. Под третью пуговицу…

Он согнулся и крякнул. Вероятно, удар все же получился сильным. Да и он не ожидал такого, и поэтому мой кулак пришелся в расслабленные мышцы живота.

Тогда я ударил его еще раз кулаком снизу вверх — в склоненное лицо. Послышался крик, и мой кулак окрасился кровью.

«Я разбил ему нос», — подумал я с ужасом и интересом. Мне никогда не приходилось разбивать носов. До тридцати трех лет дожил, а вот носов не бил… Однако, пришлось.

Второй схватил меня за руку и вытащил в коридор. Он был силен, и я вылетел, как пробка из бутылки. Теперь мы были втроем в пустом коридоре.

Я разошелся, вошел в раж. Поэтому попытался ударить тем же манером и второго, но тут уж ничего не получилось. Он крепко схватил меня за руку и несколько раз ударил в живот. Теперь пришла моя очередь крякать и осознавать, как это больно и страшно.

Потом испанец швырнул меня к стене коридорами я ударился головой о стену. Все потемнело и поплыло перед глазами.

«Сотрясение мозга», — подумал я и стал оседать на пол.

Первый испанец тем временем разогнулся и не обращая на меня внимания, ринулся в номер к Эстелле. Послышался шум возни оттуда и крики на испанском языке. Это женщина кричала — что-то…

И тут они появились в дверях. Эстелла все еще была совершенно голая, только платье было наброшено на ее плечи. Однако, оно не скрывало наготы женщины. Испанец держал ее сзади за шею и вел таким образом.

Глаза у Эстеллы были совершенно потерянные и подавленные. Она как будто ушла в себя, и не сопротивлялась. Она покорно шла, ведомая этим быком… Она даже не плакала. Обреченность была во всем ее облике.

Она увидела меня, сидящего на полу коридора и чуть заметно улыбнулась. Наверное, это была благодарность за то, что я хоть что-то попытался сделать.

И тут мне стало страшно обидно. Все так хорошо начиналось, и вдруг вот такое… Пришли какие-то испанские хулиганы, все поломали, и еще ударили меня головой о стену. А теперь уводят женщину, которая стала мне дорога, как память…

Я вскочил на ноги, при этом сильно пошатнувшись. Голова сильно кружилась. Но это не помешало крикнуть мне:

— А вот я вас! — Дальше я выкрикнул бессвязные нелитературные выражения и вдруг, неожиданно прежде всего для самого себя вцепился второму испанцу в горло.

Каких только глупостей не делает в жизни человек!

Анализируя потом этот свой поступок, я думаю, что наверное, это было просто следствием удара головой о стену. У меня произошло помутнение рассудка. Потому что, будь я в нормальном состоянии, не полез бы вновь к двум разъяренным быкам. Они должны были убить меня, щенка такого… Я и был именно щенком перед ними. В физическом отношении, конечно…

Парень сразу не понял, что произошло. Мои руки сомкнулись на его горле внезапно и стали давить… Он посинел, глаза его выкатились из орбит, это я хорошо видел. Он ударил меня опять кулаком в живот, но я крепко висел на нем, и не отцеплялся. Это была с моей стороны типичная истерика. Я еще успевал при этом выкрикивать страшные русские маты — как известно, самое главное устрашение…

Первый парень оставил Эстеллу, и стал отрывать меня от своего товарища. Я лягнул его ногой. Он вскрикнул, но не отпустил меня. Что ему какие-то лягания от русских писателей…

И вдруг он отпустил меня. Сначала я даже не понял, что произошло. Послышался его крик и стук падающего тела за моей спиной.

Потом перед моими глазами, рядом с синюшным лицом испанца появилась голова… Я сначала не понял, кто это. Потом сообразил. Это был Герман.

— Отпусти его, — твердил он мне, разжимая мои руки. Через некоторое время ему удалось освободить испанца, который сразу же бросился бежать. Он бежал по длинному гостиничному коридору и почему-то петлял, как заяц. Может быть, он боялся, что ему вслед будут стрелять…

Первый испанец лежал на полу и лицо его было совершенно разбито. Оно было просто неузнаваемо. Все вокруг было в крови. Он шевелился и пытался встать, но ему это не удавалось. Он слепо шарил руками по полу…

«Как краб», — подумал я, глядя на него.

Герман стоял рядом со мной и, тяжело дыша, рассматривал свой кулак. Он был окровавлен…

Коридор все еще был девственно пуст. Никто не вышел из своих номеров. Никого не привлекли звуки борьбы и крики.

— Что это тут с вами случилось? — спросил Герман, отрывая взгляд своих белесых глаз от кулака и размазанной по нему крови.

— Это ваш номер? — он кивнул на дверь.

— Нет, — ответил я, тяжело дыша. Эстелла уже успела убежать в комнату. Я только заметил, что она оставила дверь приотворенной, значит хотела, чтобы я вновь вошел…

— А, вы были у дамы, — улыбнулся Герман понимающей улыбкой. — Вот почему вы голый. А я уж подумал, отчего это вы разгуливаете по отелю в голом виде.

Я промолчал. Ситуация и так была понятна.

— И пришел муж, да? — допытывался весело Герман. Я продолжал молчать. Все же он был моим спасителем. Если бы не он, меня могли бы тут убить. Или покалечить. Так что я испытывал чувство благодарности к этому неприятному человеку.

— Здорово вы его уложили, — сказал я вместо ответа, указывая на испанца, копошившегося на полу.

— Проклятый хулиган, — сказал Герман. — Хорошо, что я вовремя появился, — добавил он. Испанец ухитрился встать на четвереньки и теперь пытался подняться на ноги. Герман подошел к нему и остановился.

— Он хотел увести вашу даму? — усмехнулся он, глядя на меня.

— Ну, можно сказать, что да, — промямлил я, потому что должен же я был хоть что-то объяснить своему спасителю.

— Это очень нехорошо, — задумчиво сказал Герман. — Он понимает по-английски?

— Понимает, — кивнул я. — Мы с ним разговаривали.

— Ну ладно, — произнес Герман. Потом наклонился к испанцу, и сказал ему громко на ухо:

— Слушай меня, мучачо! Если ты еще раз тут появишься и станешь приставать к моему другу, я тебя убью… Я заставлю тебя подавиться собственными яйцами, понял, мучачо?

Тот в ответ пробормотал что-то невразумительное и выплюнул на пол осколки зубов.

Герман же в подтверждение своих слов, чтобы придать им больше веса, обошел парня сзади и размахнувшись ногой ударил того прямо в зад. Да так, что испанец вновь растянулся на полу и так закричал, что весь коридор огласился криками. Он вопил как ненормальный, не переставая…

— Удар в анус — это очень болезненно, — сказал с улыбкой Герман. — Ладно, я пошел. До свидания. А то сейчас кто-нибудь все же выглянет.

— Спасибо вам, — сказал я, хотя с трудом выдавил из себя эти слова. Герман производил на меня все более плохое впечатление…

— Не за что, — ответил он. — Как не помочь соотечественнику.

Потом он погано улыбнулся и, кивнув на дверь номера, где меня ждала Эстелла, добавил:

— И все же вы напрасно предпочли меня этой даме. У нас все могло бы быть так нежно… У вас такая замечательная попочка. Этакая симпатяжка, — с этими словами он вдруг ущипнул меня за голую ягодицу и засмеялся:

— Подумайте об этом, дружок… Я могу быть очень ласков…

«Ах ты, пидор», — хотел было уж я сказать ему в ответ, но сдержался. Нехорошо ссориться со своим спасителем только потому что он хочет тебя…

— Чем вы его ударили? — спросил я только на прощание. Лицо испанца было так разбито…

— Неважно, — ответил Герман, любезно улыбаясь. — Привет вашей даме. Если что — мой номер пятьсот восьмой. Пока.

Я вошел к Эстелле. Она сидела на кровати, и глаза ее были безумными.

— Кто это? — спросила она как только я появился.

— Это мой знакомый. Он тоже из России, — ответил я, и Эстелла заметно успокоилась.

— Может быть, ты расскажешь мне, что тут произошло и что это означало? — поинтересовался я, но женщина покачала головой:

— Нет, не расскажу. Извини меня за то, что это из-за меня ты втянулся в эту драку. Ты можешь сейчас уйти и больше не обращать на меня никакого внимания. Это я во всем виновата.

— Никуда я не уйду, — сказал я в ответ. Когда самое страшное уже позади, человек сразу смелеет.

— Я останусь с тобой. Вдруг они вернутся? — сказал я. — Хотя это сомнительно. Мой товарищ так поддал одному из них, что вряд ли они вернутся.

Эстелла посмотрела на меня и усмехнулась. Горько усмехнулась. Она хотела что-то сказать, но потом передумала. Промолчала.

— Мне было бы приятно, если бы ты остался, — сказала она наконец. — Только не проси меня рассказывать ничего. Все равно ты не поймешь, и помочь не сможешь. Ладно? Не будем говорить об этом.

— Не будем больше говорить об этом, — повторил я слова профессора Серебрякова из чеховского «Дяди Вани»…

Эстелла легла на кровать и позвала меня. Но я отказался.

— Знаешь, — сказал я. — Все же я не южный мужчина. Не знаю, как у них это устроено, тебе виднее. Но у меня драки с незнакомцами не способствуют возникновению эрекции. Так что ты меня извини. Спи, постарайся заснуть, а я посижу и покурю. Кстати, уже почти утро…

— Хорошо, — улыбнулась Эстелла. — Только не уходи. Между прочим, у меня есть еще одна бутылка этого вина. Хочешь, я достану ее? Я буду спать, а ты посидишь и выпьешь ее?

— Это дело, — согласился я. Мне хотелось выпить после всего, что только что тут произошло.

Тогда Эстелла встала с постели и прошла по комнате. Я вновь увидел ее великолепную фигуру. Она шла ровно, мягко ступая стройными ногами по затянутому ковром полу…

И я тут же вспомнил ее фигуру и выражение лица, когда этот испанец выводил ее из комнаты. Она была покорная, плечи были как-то вывернуты вперед, шея жалобно вытянута, а в глазах были страх и униженность… Какой контраст!

Эстелла принесла мне бутылку того же самого вина, что мы пили в начале, вынув ее из саквояжа, стоявшего рядом с платяным шкафом.

— Вот, — сказала она. — Теперь ты можешь провести остаток ночи в комфортных условиях. А когда устанешь сидеть тут — приходи ко мне. Я сразу же проснусь.

— Но я не хочу тебя будить, — ответил я, открывая бутылку.

— Глупый мальчик, — усмехнулась Эстелла, укладываясь на постель. — Всякая нормальная женщина только и мечтает о том, чтобы ее будили в любое время дня и ночи таким способом…

Она заснула, я это понял по тому, что ее дыхание стало ровным и глубоким. А я задумался…

Что это были за люди? Чего они хотели от Эстеллы? Нет ответа… Кто она такая сама? Почему ее хотели схватить и увезти куда-то? Нет ответа… Тот мужчина, который был с ней в первый вечер — это ее муж? Где он сейчас? Нет ответа…

Теперь зайдем с другой стороны. Герман появляется в коридоре в самый решительный момент драки и помогает мне. Это очень хорошо, и спасибо ему. Но что он делал в коридоре ночью? Почему он бродит по ночам один?

И, наконец, самый главный вопрос. Почему мне так не везет? Почему я такой «исторический» человек? Стоило мне поехать отдыхать на море, как вокруг меня собралась патологическая компания… Миллионер-алкаш, его жена-шлюха, его охранник-дебил, да еще подшитый… Педераст Герман с его щипками за попу… Но все это только цветочки.

Не успел я познакомиться с женщиной, как ее решили украсть. И мне пришлось сражаться с какими-то бандитами, хотя я дома, на родине никогда не попадал ни в какие подобные истории. Нет, истории со мной случаются везде, и дома тоже, но они как правило, более мирные…

И вот этот вопрос — какого черта я ввязался во все это? И зачем мне это надо? Нет ответа…

В том, что Эстелла «темнит», сомнений не было. Она не так проста, как сначала мне показалась. Жена морского инженера, отдыхающая на курорте… Как же, как же. А эти бандиты, которые шли конкретно за ней и знали ее имя? И молчащий у портье телефон?

Значит, портье специально не снимал трубку… Потому что он был заодно с бандитами…

Стоп! А если это вообще не бандиты, а порядочные люди? И сама Эстелла — бандитка? Что я о ней знаю? Ничего, кроме того, что она отличная любовница, циничный человек, и что она наполнена таким очарованием, которое я даже объяснить не могу… То ли ее низкий хрипловатый голос, то ли тяжелые медные волосы, то ли темные влажные глаза… Что-то не позволяло мне посмотреть на Эстеллу обычным взглядом, как на женщину, про которую я ничего толком не знаю, она сама говорить не хочет, и от нее, похоже, одни неприятности…

Так я не мог.

Хотя, пожалуй, именно так и посмотрел бы на любую другую женщину. Утром встал бы, и попрощался. И посоветовал в случае чего, звонить мужу или звать полицию… И все. Очень мило и цивилизованно.

Но что-то не позволяло мне отнестись так к Эстелле. Может быть оттого, что мое тело все еще чувствовало теплоту ее ласк и жар ее объятий? Не знаю…

Мне надоело сидеть в кресле и пить вино в одиночестве. Да и много ли вина может выпить русский человек? Это же не водка…

Я прилег на кровать к Эстелле. Она не проснулась. Только пошевеливалась во сне и пробормотала что-то… Я не понял, что именно. Во сне она не говорила по-английски.

Потом заснул и я. А проснулись мы вместе с Эстеллой от стука в дверь.

«О, Господи, — сказал я себе. — Начинается. Неужели это опять они?»

За окном светило солнце. Как только оно тут выходит, становится уже невозможно без часов определить какое время дня. Потому что просто в небе висит огненный шар и даже смотреть на него невозможно. И кажется, что этот раскаленный шар занимает все небо…

И так он висит весь день. И жжет, и печет, и ты не поднимаешь головы с утра до вечера…

На моих часах было десять утра. Мы проспали завтрак в ресторане внизу. Стук повторился. На этот раз я не повторил прежней ошибки, и прежде чем подойти к двери, надел штаны. А то опять выволокут в коридор в чем мать родила.

— Кто там? — спросил я, опять видя безумные глаза Эстеллы, замершей на кровати.

— Откройте, полиция, — сказали оттуда незнакомым мужским голосом.

— Ну, — нерешительно протянул я. — Это правда?

— Откройте, синьор, — вмешался другой мужской голос. — Мы знаем, что на вас напали сегодня ночью. Откройте, мы из полиции, не бойтесь.

Как говорится, против лома нет приема. В России я бы в такой ситуации сказал: «Просуньте ваше удостоверение под дверь». Но тут, во-первых, нет щелей под дверями, а во-вторых, может быть, это не принято…

Пришлось открыть. На пороге стояли двое мужчин. Они были в штатском, оба молодые, лет по двадцать с небольшим.

— Я инспектор Мартинес, — сказал один из них и показал мне удостоверение. Откуда я знаю, как выглядят испанские полицейские удостоверения? Может быть это проездной билет на автобус…

— Можно нам теперь войти? — спросил меня тот, что назвался Мартинесом. Я замялся, не зная, какое принять решение.

— Это не ваш номер, — сказал решительным голосом напористый инспектор, подталкивая меня к принятию правильного решения. — Где хозяйка номера? Ее зовут синьора Роман… Да, — подтвердил он, заглянув в блокнот. — Синьора Эстелла Роман. Где она?

— Я здесь, — произнесла за моей спиной Эстелла. Она стояла рядом в длинном шелковом халате и неодобрительно смотрела на Мартинеса и его молчаливого товарища.

— Проходите, — она кивнула головой в сторону комнаты.

Они вошли и сели в креслах. Нам с Эстеллой осталось сесть на кровать.

— Покажите ваши документы, — сказал инспектор мне. Это было знакомо. Что-то родное и близкое: «Гражданин, предъявите документы»…

Паспорт был в нагрудном кармане моей рубашки, я его всегда за границей ношу с собой. Наверное, это застарелая советская привычка.

— Теперь ваши документы, синьора, — сказал Мартинес, внимательно прочитав мою «краснокожую паспортину».

Эстелла встала с кровати, порылась в сумочке и протянула инспектору свои документы. Он прочитал и их.

— Так, — сказал он, поворачиваясь опять ко мне. — Что вы делаете в этом номере?

Это был такой типичный советский вопрос, что я даже усмехнулся. Интересно, подумал я.

— Видите ли, я провел тут ночь. Вот с этой синьорой, если вы ничего не имеете против.

Французский полицейский улыбнулся бы и сказал традиционное: «О-ля-ля». Итальянский щелкнул бы пальцами и причмокнул губами… Английский поднял бы брови кверху и сказал: «О»!

Мартинес был испанцем и поэтому в ответ на мои слова только нахмурился еще больше, чем прежде. Но промолчал, только метнул испепеляющий взгляд в сторону сидящей рядом со мной Эстеллы.

— Вы не выходили из комнаты всю ночь? — спросил он меня.

— Ну да, — ответил я. — Кроме той минуты, когда дрался с какими-то хулиганами. Но, как вы сами сказали, вы об этом осведомлены.

— Да, — сказал инспектор. — Но нам бы хотелось узнать подробности. В целом мы уже осведомлены о каком-то инциденте, но… Расскажите, что тут произошло.

Я открыл было рот, чтобы рассказать, но тут Эстелла, до того сидевшая спокойно, вдруг заговорила по-испански. Это была длинная речь, с восклицаниями и выкриками. Теперь это уже не была речь кастильской королевы эпохи реконкисты. Это была возмущенная тирада современной женщины, которая остановилась в отеле и отель не смог обеспечить ее безопасность и спокойный сон.

Эстелла говорила довольно долго, и я не понимал ни одного слова. Наконец она замолчала, и инспектор обратился опять ко мне:

— Это все так, синьор?

Что мне оставалось делать? Ведь я не понял ничего из того, что рассказала Эстелла. Мне пришлось просто кивнуть и сказать, что да. Это так.

— Я рассказала все правильно, — взяла меня за руку Эстелла. — Если хочешь, ты можешь рассказать сам.

— Не надо, — махнул рукой инспектор. — Нас больше интересуют другие вопросы.

— А именно? — насторожилась Эстелла.

— В котором часу это было, например. Вы посмотрели на часы? — поинтересовался Мартинес. — Обычно, когда что-то страшное кончается, человек смотрит на часы. Тем более, что это ведь была ночь. А ночью все чувствуют себя неуверенней, чем обычно и чаще смотрят на часы.

— Да вы профессионал, инспектор, — сказал я. — Какие точные наблюдения за человеческой природой. Тем более, что вы совершенно правы.

— Так вы посмотрели на часы? — оживился полицейский.

— Да, — подтвердил я. — Было ровно пять часов утра. А поскольку сама драка продолжалась от силы минуты две, то можно сказать, что к нам в дверь постучали без пяти минут.

— Понятно, — сказал инспектор, — делая пометки в большом красном блокноте у себя на коленях. — Теперь второй час. Вы подтверждаете, что кто-то пришел к вам на помощь во время этой хулиганской выходки?

Мы с Эстеллой переглянулись.

— Конечно подтверждаю, — сказал я. — В коридоре совершенно случайно появился турист из нашей труппы. Он и помог мне справиться. — Я не сказал, что если бы не он, я бы вообще сейчас скорее всего лежал в местной больнице. Так что он не помог мне справиться, а просто решил все дело…

— Как его зовут?

— Кого?

— Этого вашего знакомого туриста.

— Я знаю, что его зовут Герман. Он так представился во всяком случае. А фамилию он не назвал. В России при личных контактах это не принято, — ответил я, удивленный столь откровенно осторожными вопросами о Германе. Мне-то представлялось совершенно не таким важным его участие в деле.

— Это он? — спросил Мартинес, доставая из папки русский загранпаспорт и разворачивая его перед моим носом. Да, там была наклеена фотография Германа. Лебедев Герман Демьянович… Это я сам прочитал.

Потом Мартинес по складам прочитал это имя тоже.

— Так это был он? — наконец уточнил он.

— Да, конечно. Я же вам сказал, — ответил я уже несколько раздраженно. — Теперь у меня к вам несколько вопросов. Почему в отель пропустили хулиганов? Почему портье снизу не отвечал на телефонный звонок, когда мы просили о помощи? И что вы собираетесь предпринять?

Мартинес хмыкнул и ответил мне молчанием и долгим взглядом. Потом спросил о чем-то Эстеллу по-испански. Она опять ответила долгой речью, в конце которой перешла на английский и закончила словами:

— И почему вы вместо того чтобы заниматься своими делами, непосредственными обязанностями, так настойчиво уточняете всякие глупости? Что вам до этого человека, который нам помог?

Мартинес поджал губы.

— Дело в том, что совершено преступление, — сказал он наконец. — И не пустяки вроде этого вашего проникновения в номер, а серьезное преступление. Вот я его и расследую. И пришел сюда вовсе не потому что какие-то хулиганы проникли в отель. Этим мы займемся позже. И вообще это дело администрации отеля, а не наше.

Полицейские везде одинаковы…

— А что за преступление? — поинтересовался я. — И почему вы в таком случае пришли сюда?

— Я вам объясню, — сказал второй полицейский. — Только не нервничайте, пожалуйста. Ничто не помешает вашему отдыху, если вы не имеете к этому делу никакого отношения.

— Вы нас интригуете, — сказал я, уже окончательно рассердившись. — Приходите сюда с утра пораньше, задаете нелепые вопросы. Потом сообщаете о том, что то, что случилось с нами — пустяки. И что совершено серьезное преступление. И еще в конце предполагаете, что мы не имеем к нему отношения.

— А что — вы имеете? — быстро спросил Мартинес, насторожившись.

— Вот что, — сказал я после наступившей паузы. — Вы тут со мной не играйте. И не устраивайте ловушек. Вы знаете, я приехал из России. А мы там в эти игры с вопросами и ответами умеем играть лучше вас… За семьдесят лет у нас появилась большая практика ответов на коварные провокационные вопросы. Вам такие и не снились, мальчики…

Это был серьезный удар. Назвать испанского мужчину мальчиком, а тем более полицейского… О, этого они перенести не могли. Тут я правильно рассчитал.

— Мы расследуем убийство, — сказал весь кипя от негодования Мартинес. — Очень серьезное дело. Такого в этом городе не было уже несколько лет.

— И почему вы думаете, что это убийство связано с нами? — спросил я.

— Не с вами обоими, — уточнил Мартинес. — Синьора тут не при чем, это ясно. А вот вам мы хотим кое-что показать. Пойдемте.

— Никуда он не пойдет, — вдруг вмешалась Эстелла. — У вас по отелю бродят всякие типы. Мне страшно. Вы не можете обеспечить безопасность гостей, а еще хотите увести куда-то моего единственного защитника.

— Пожалуйста, синьора, вы можете пойти с нами, — сказал в ответ Мартинес. — Только я не думаю, что вам будет это приятно.

Эстелла замялась. Ее глаза горели негодованием, но она раздумывала над словами полицейского.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда пусть один из вас останется тут, со мной. Пока Андрей не вернется.

— Отлично, — сказал помощник Мартинеса. — Я побуду с вами некоторое время. Только он может и не вернуться. — Он хищно улыбнулся и посмотрел на меня. — Он может быть арестован по подозрению. — Я понял, что это была его маленькая месть за «мальчика»…

Мы спустились вниз, на первый этаж и я пошел за Мартинесом, направившимся во двор отеля.

Бассейн был обнесет столбиками и протянутой яркой лентой. Рядом толпились группы людей, проживающих в отеле, и несколько полицейских в синей форме.

На дне бассейна лежал человек. Он был в одежде, и только по ней я сразу узнал охранника Федю… Бассейн был пуст, воды не было, и труп неподвижно лежал на солнцепеке. Окровавлена была только голова. Вид был такой, будто Федя упал в бассейн вниз головой. Он лежал, согнувшись, кулем, нелепо подогнув под себя руки и ноги. Тело было так странно и неестественно вывернуто, что сразу было понятно — человек мертв.

— Вы его знаете? — раздался над моим ухом голос Мартинеса.

— Как вам сказать, — ответил я задумчиво. — Я знаю, что этот человек летел со мной в самолете. Я знаю, что он русский. Но это ведь еще ни о чем не говорит. В России больше ста миллионов граждан, так что…

Я внимательно еще раз посмотрел на лежащее тело. Вот ведь загадочная история.

— Давайте отойдем подальше от людей, — сказал инспектор и взяв меня за локоть, отвел в сторону. Там стояла скамейка, возле кустов живой изгороди, и что важнее всего, была тень.

— Зачем вы убили его? — спросил вдруг Мартинес меня сочувствующим голосом. — Такого молодого парня… Его ведь жалко. Он теперь мертв и беззащитен. Вы видите, как разбито его несчастное тело. Что он вам сделал?

Он смотрел на меня ласковыми телячьими глазами, и я подумал, что его наверняка очень любят местные девушки — черноокие синьориты и им очень гордится его мать, почтенная синьора Мартинес…

Я вздохнул:

— Инспектор, это глупо… Я вообще ничего об этом не знаю. Вы что, всех проживающих в отеле спрашиваете то же самое?

— Что то же самое? — обиделся инспектор.

— Ну, вы ко всем подходите и доверительно спрашиваете, зачем человек убил этого несчастного? Интересно, что вам отвечают?

Мартинес рассердился:

— Нет, не всех спрашиваю. А только членов русской туристской группы.

— А, понятно, — вздохнул я еще раз и зевнул. — Ну, я могу идти к себе? Потому что ничем помочь вам не могу. Кстати, с психологической находкой вас поздравить не могу. Это очень старо. В России в тридцатые годы все допросы начинались словами: «Зачем вы хотели взорвать Кремль»? Так что это все уже пройденный этап в истории криминалистики…

— Все же я прошу вас никуда не уезжать отсюда до тех пор, пока мы не закончим проверку, — сказал Мартинес. Он был не слишком раздосадован тем, что я не признался сразу в убийстве. Точно так же, наверняка, реагировали и другие туристы.

— Все сделано так, чтобы представить это дело несчастным случаем, — сказал Мартинес, пристально глядя на меня. — От трупа пахнет алкоголем. Значит, он был пьян. И он лежит в пустом бассейне, и смерть наступила около пяти часов утра.

— Как вы это определили? — поинтересовался я. — Насколько я понимаю, медицинской экспертизы еще не было.

— Для этого особой экспертизы и не требуется. Определили по температуре тела. Так вот на первый взгляд это обычный несчастный случай. Иногда пьяные люди выходят ночью из своих номеров искупаться. Они забывают о том, что ночью воду из бассейна спускают. И бросаются вниз головой в бассейн, и конечно, разбиваются. Тут довольно глубокие бассейны.

— Очень остроумно, — сказал я. — Это вы сами придумали такую возможность?

— Нет, не сам, — ответил Мартинес. — Это общее место. Тут каждое лето бывают такие случаи. Только они не кончаются смертью… Голову разбивают, но это на неделю в больнице и все. А тут… Тут все не так.

— А что тут не так?

— Дело в том, что сначала его ударили в лицо. Очень сильный целенаправленный удар в лицо. Скорее всего, даже не кулаком, а чем-то тяжелым. Металл, например. Ему сломали нос и повредили скулы этим ударом. Потом задушили, и уже после этого бросили в бассейн. Чтобы мы подумали, что это он сам спьяну упал туда.

— Вы думаете, что это инсценировка? — спросил я заинтересованно. Мне действительно было любопытно понять, что случилось с бедным Федей. Кому он тут помешал.

Сказать инспектору о том, что он был любовником жены хозяина? Или не говорить? Потому что если сказать, то Витю поднимут с постели и предъявят ему обвинение в убийстве на почве ревности. Это наиболее вероятная версия для полиции…

Нет, не скажу, подумал я. Потому что это наверняка не Витя. Зачем ему убивать собственного телохранителя? Да он бы и не смог… А если бы все же хотел отомстить, то подождал бы возвращения на родину и велел убить его другим своим людям…

— Я не знаю, — признался инспектор. — Удобнее всего мне сделать вид, что я поверил в инсценировку. Записать, что это несчастный случай с пьяным русским туристом. Вот и все. И ничего не нужно делать… Тем более, что убил наверняка свой же, русский. И он уедет отсюда через неделю. Ну и пусть себе едет. Истина останется неустановленной, но нас тут это уже не будет волновать.

— Это хорошая мысль, — согласился я. — Бросить все, свалить на несчастный случай и привет, как говорится… Очень знакомо и понятно.

Мартинес смотрел на меня и не понимал, шучу я или нет. На самом деле я и сам этого не знал. С одной стороны все же убийство человека, а с другой… С другой — одним бандитом станет меньше. Подумаешь, один подонок не вернется домой… Это даже неплохо, если смотреть на вещи с позиций общественной пользы…

— Ну, я пошел, — сказал я и встал. Инспектор не задерживал меня. Он сидел на скамеечке и чиркал что-то в своем большом блокноте.

Едва только я отошел, как в холле гостиницы меня встретил Герман. Он сделал вид, что случайно увидел меня и вышел из-за колонны с рассеянным видом, но мне было ясно, что он специально поджидает меня.

— Ну как? — спросил он у меня с деланно-равнодушным видом.

— Что — как? — ответил я не очень вежливо. Потом сказал: — Сорок восемь.

— Что сорок восемь? — озабоченно спросил он.

— А что — ну как? — ответил я старой шуткой. Мне надоел Герман и наши встречи. Хотя если посмотреть правде в глаза, мне было бы плохо вчера, не появись он вовремя.

— Я очень спешу, — сказал я, потому что действительно торопился к Эстелле. У нее был такой растерянный вид, когда я уходил с инспектором.

— Вы идете на пляж? — поинтересовался Герман.

— А вы что, хотите присоединиться?

— Я просто так спросил, — ответил он с видом оскорбленной невинности. — Как ваша дама?

— Отлично, — сказал я. — Вы уже в курсе того, что случилось?

— Конечно, — сказал он. — Это ведь я указал полиции место вашего, так сказать, временного пребывания. Они вас нашли?

— Как видите, нашли. Они весьма интересовались вами, — сказал я, следя за его реакцией. Реакции не последовало. Герман моргнул своими редкими ресницами и сказал:

— Естественно. Этот инспектор стал проверять всех членов группы. И обнаружил, что у меня разбит кулак. И привязался… Отчего разбит кулак? И не вы ли убили бедного Теодора? Это они так называют покойного.

— И вы послали их ко мне?

— Ну да… Чтобы вы подтвердили, что я разбил кулак об рожу того ночного негодяя.

— Да, это я подтвердил, — сказал я. — Еще раз спасибо вам за помощь этой ночью. — И не успел он что-либо сказать, как я уже побежал вверх по лестнице…

Эстелла сидела в номере одна.

— А где этот тип? — спросил я, увидев, что второй полицейский удалился.

— Я его отпустила, — усмехнулась Эстелла. — Зачем зря держать человека? Тем более, что мне было неприятно его присутствие. Не люблю полицейских.

— Не любишь? А почему? — удивился я. Мне казалось, что такие женщины должны быть просто равнодушны к разного рода службистам.

— А ты их любишь? — спросила рассеянно женщина. — Может быть, у вас они какие-нибудь другие…

— Да нет, пожалуй, у меня сегодня была возможность убедиться, что полицейские везде одинаковы. Это какая-то особая национальность — полицейский. Как еврей, например. Еврей везде будет евреем — в Испании, России или в Малайзии. Наверное, так же, как и полицейский.

Эстелла улыбнулась:

— Где мы будем завтракать? Ведь завтрак в нашем отеле мы пропустили. Мы можем куда-нибудь пойти.

— Куда ты хочешь пойти? — спросил я, обрадовавшись, что мы и сейчас не расстанемся. Странное дело, еще ранним утром я взвешивал возможность попрощаться и скрыться. А теперь наоборот, выискивал возможность продлить общение с этой женщиной…

— Я звонила мужу в Барселону, — сказала она, натягивая на себя платье. — Он должен знать о том, что здесь небезопасно. Я хотела, чтобы он приехал сюда и забрал меня. Но его нет на месте. Дома никто не отвечает, а на верфях говорят, что он поехал по делам и не скоро вернется.

— Ты собираешься уехать отсюда?

— Теперь, когда они узнали, что я здесь, мое пребывание тут лишено смысла, — ответила Эстелла.

— Кто это — они? — поинтересовался я без всякой надежды на ответ. Ночью я уже спрашивал, ничего не узнал, так что и теперь спросил просто как формальность. И правильно делал, что не надеялся. Потому что Эстелла спокойно ответила мне:

— Тебе это незачем знать. Это — лишняя информация. И ты все равно ничего не поймешь.

— Ты так считаешь? — чуть не обиделся я.

Эстелла подошла ко мне и обняла меня за шею. Ее глаза смотрели на меня так, словно ласкали — столько в них было затаенного огня, затаенной страсти. Я вспомнил: эти глаза ласкали меня сегодня ночью вместе с губами, руками, языком… Все воспоминания прошедшей ночи, отодвинутые последующими событиями нахлынули на меня снова.

Наверное, то же самое почувствовала и Эстелла. Она сказала мне:

— Ты поймешь, конечно… Но, зачем тебе это? Все равно ты уедешь через неделю. И будешь далеко. Мне не хочется обременять тебя тяжелыми историями. Мы провели отличную ночь, нам было хорошо, правда? Судя по тому, что я не дозвонилась до Симона, мы проведем и еще одну… Оставим расспросы. Будем надеяться, что в ближайшее время ничего подобного тому, что было ночью не повторится. Они постараются придумать что-нибудь другое. Пока они будут изобретать, у нас есть время, чтобы побыть вместе просто так. Без расспросов и рассказов…

Эстелла причесалась перед зеркалом. Я смотрел на ее фигуру и даже не мог поверить, что сегодня ночью держал в объятиях это прекрасное тело.

И что оно было таким жалким и униженным, когда бык выводил голую Эстеллу из номера… И что было бы, если бы не Герман… Да здравствуют советские гомосексуалисты!

— Что-то не хочется мне сегодня идти на пляж, — сказал я. — Конечно, ты будешь смеяться, но нет настроения…

— А почему я должна смеяться? — не поняла меня женщина.

— Потому что в России нет теплого моря. То есть, конечно, на юге мы выходим к теплому морю краешком территории, но этого мало, и море не такое. Так что мы все едем сюда только ради моря… И вот мне уже на второй день не хочется.

— Бедненький, — засмеялась женщина. — И все из-за меня… Не надо было тебе со мной связываться, и все было бы хорошо. И шел бы сейчас купаться на море.

Она села ко мне на колени и глаза ее загорелись. Она обрадовалась своей мысли как ребенок. Теперь она стала мне ее обстоятельно излагать:

— Я вообще не очень люблю купаться, — сказала Эстелла. — Поэтому прекрасно тебя понимаю… Но мы можем совершить прогулку.

— Какую прогулку? Куда? — спросил я.

— Я вспомнила, тут есть недалеко одно место. Тебе там наверняка будет очень интересно, — глаза Эстеллы сияли, и она чуть не подпрыгивала у меня на коленях…

— Тут недалеко есть город Фигерас. Там есть музей Сальвадора Дали. Я там была однажды. С мужем… Вернее, еще когда он не был мужем. Мы были женихом и невестой. И как-то заехали туда… Там мне не понравилось, и Симону тоже. Но тебе наверняка понравится.

— Музей Дали? — переспросил я. — Это далеко? И почему ты считаешь, что мне должно понравиться?

— О, это наверняка, — засмеялась Эстелла. — Судя по всему, он был совершенно сумасшедший человек, этот Дали… И музей получился сумасшедший. Симон тогда, когда мы вышли так и сказал: «Это не место для нормальных людей, Эстелла. Сюда должны ходить люди искусства. Может быть, они поймут это. Писатели, художники…»

Эстелла улыбнулась опять, и зубы ее вновь ослепительно сверкнули:

— А ты как раз писатель. Значит, тебе понравится. Мы можем поехать туда. Это не так далеко. Хочешь?

Пожалуй, я хотел. Не так уж я люблю музеи, но тут уж трудно было удержаться от соблазна. Хоть я и не принадлежу к людям, которые дрожат при виде культурных ценностей… Нет, я их уважаю, и даже разбираюсь наверное, в них, но чтобы дрожать.

Меня привлекало другое — прогулка по стране вместе с красивой женщиной. Вот это было то, ради чего стоило поехать. А музей этот мог быть замечательным предлогом…

— Но туда, наверное, трудно добираться, — сказал я. — У тебя есть машина?

— Машина осталась дома, — сказала Эстелла с сожалением. — Мы с Симоном подумали, что тут она мне все равно не понадобится. Но мы можем взять машину напрокат. Это не так уж дорого. Поехали?

— Поехали, — ответил я решительно. Идея Эстеллы нравилась мне все больше и больше. Такая поездка могла бы отвлечь нас обоих от мыслей.

Мы позавтракали в кафе напротив отеля, и уж совсем собрались идти за машиной, но я вспомнил, что небрит. Разве можно посещать музей — храм искусства в небритом виде?

Эстелла осталась ждать меня в кафе, а я поднялся к себе в номер, где и стал торопливо сбривать суточную щетину.

В дверь постучали.

— Открыто, — крикнул я и увидел на пороге Люсю. Она выглядела очень несчастной. Глаза ее были заплаканы. Они и без того не отличались размером, а теперь покраснели и заплыли окончательно.

«А, у нее же убили любовника, — вспомнил я. — Единственного мужчину, который хоть и по должности, но все же соглашался ее трахать… Бедная миллионерша».

— Можно к вам? — спросила она и прошла вперед. Однако она была не одна. Вместе с ней явилось все семейство. Витя был трезв, что меня удивило. Мне казалось, что гибель охранника должна была послужить прекрасным законным поводом для еще большего загула… Мальчик с остановившимися глазами шел сзади. Он по-прежнему сжимал в руке свою электронную игру.

«Интересно, он с ней спит тоже?» — подумал я с неприязнью. Противно не любить ребенка, даже чужого. Но что поделаешь, сердцу не прикажешь…

— Вы уже знаете? — спросила Люся дрожащим голосом.

— Конечно, — сухо сказал я, удивленный этим нашествием.

— А мы на пляж собрались, — сказал из-за спины супруги Витя. На нем была красивая майка с надписями и яркая красная панама на голове.

— Счастливо, — сказал я, продолжая бриться. Я не собирался прекращать бритье и заставлять ждать Эстеллу ради этих монстров.

— Это не Федю хотели убить, — сказал вдруг без всякого перехода Витя, садясь на мою кровать, хотя я ему этого не предлагал. — Это меня хотели убить, вот что. — Он был подавлен и напуган. Лицо его теперь не напоминало отвратительную маску, каким было все это время, пока он был пьян и благодушен… Оно продолжало оставаться отвратительным, но что-то в нем появилось новое…

— А почему вы так думаете? — спросил я удивленно. — Вы с Федей совсем не похожи. Вряд ли вас перепутали. Даже в темноте.

— Какая разница, — вздохнул Витя, отрешенно глядя в окно. — Никому не нужен охранник. Если убивают охранника, значит, хотят добраться до хозяина. Вы не знаете, здесь можно нанять охранника или полицейского, чтобы он занял место Феди?

— Не знаю. Надо спросить у инспектора, пока он здесь. Спуститесь к нему и поговорите, — сказал я, надеясь, что почтенное семейство сейчас выкатится из моего номера.

— А вообще мне кажется, что вы зря беспокоитесь так уж сильно за себя, — поразмышлял я вслух. — Ночью на меня напали какие-то хулиганы… Тут всех, кого ни попадя пускают в отель и всякие бандиты из местных шляются по коридорам. Вот они скорее всего и напали на Федю. Те же самые, что и на меня.

— Это вряд ли, — с сомнением покачал головой Витя. — Федя — профессионал. Если бы это были просто испанские хулиганы, Федя бы их так отделал… Нет, это целенаправленно.

— Вы кого-нибудь подозреваете? — спросил я. — Тогда пойдите и скажите полиции об этом.

— А, кто станет в этом разбираться, — махнул рукой Витя. — Все они только делают вид, что заботятся о нас. И этот полицейский сейчас уйдет отсюда и забудет.

— Мы к вам почему пришли, — вдруг сказала Люся, решившись заговорить. Она вообще была подавлена. То ли тем, что ее любовник убит так неожиданно, то ли тем, что ее муж внезапно вышел из запоя и ей было непривычно видеть его трезвым.

— Мы уезжаем отсюда. Мы решили, что если тут такие дела, мы уедем.

— Куда? — не понял я сначала. — В другой отель?

— Нет, обратно в Россию, — сказал Витя. — Без охраны я не буду… Мы улетаем, но дело в том, что самолет на Петербург будет только завтра. Вернее, есть и сегодня, но там нет мест, и уже поздно что-либо предпринимать. А сегодня нам нужно пробыть тут.

— Ну и чем я могу вам помочь? — спросил я уже нетерпеливо, потому что закончил бриться и теперь просто ждал удобного случая, чтобы сбежать.

— Ничем не можете, — сказала Люся жалобно. — Просто нам очень страшно и хочется быть там, где люди. Мы вот собрались на пляж, куда же еще, и решили пригласить вас с собой. Чтобы быть не одним, а с кем-то. Чтобы не так страшно было.

— Но я вряд ли смогу вам помочь, если что-нибудь неприятное случится, — сказал я. — А, кроме того, — тут я не выдержал и улыбнулся. — Вы ведь не знаете меня совсем. Может быть, это я и убил вашего Федю?

— Нет, что вы, мы так не думаем, — начала Люся, но осеклась, взглянув на мужа. Тот пронзительно смотрел на меня, как бы пытаясь проникнуть вглубь моего организма.

— Да нет, — сказал он потом. — Это не вы… Что я, убийц никогда не видел, что ли?

— В любом случае, спасибо за доверие, но я не смогу сегодня побыть с вами, — сказал я. — Дело в том, что у меня другие планы на сегодня. Я хочу проехать на машине, покататься. И не один, а с дамой, так что, как видите, у меня большие планы… Вы попросите лучше Германа. Он тоже из нашей группы. Он так же одинок, как и я, и может составить вам компанию. И он гораздо здоровее меня, в этом я убедился сегодня ночью, когда он чуть не похоронил тут двух хулиганов… Спуститесь вниз, он по-моему был в холле. Если вы поторопитесь и найдете его, я полагаю, он не откажется побыть сегодня с вами.

Я представил себе, как Герман своей железной рукой щиплет Витю за попу на пляже и невольно улыбнулся…

Семейство пошло в коридор, а я закрыл номер, и обгоняя их, сказал на прощание, что вечером вернусь с прогулки, и если они захотят, можно что-нибудь придумать.

— Можно пойти куда-нибудь вместе, — сказал я, хотя сам не понимал, зачем. Наверное мне стало жалко этих идиотов…

— А куда вы собрались? — спросил меня вслед Витя, но я не стал отвечать, и только махнул рукой, мол, сильно спешу. А то привяжутся еще… А что? Им такое вполне могло прийти в голову. Взять машину так же, напрокат, и поехать следом. Вот компания была бы…

Пока я спускался по лестнице я подумал о том, что Витя, конечно, алкаш, но не полный дурак. Потому что он прав в том, что касается Феди…

Инспектор сказал, что от Феди сильно пахло алкоголем. Значит, это точно инсценировка. Убийца влил трупу в горло водку или еще что, чтобы подумали, что он напился пьяным и потому упал в бассейн. Чтобы было какое-то объяснение его падения вниз головой с большой высоты. Был пьян и «нырнул». Несчастный случай…

Но я-то знал, что Федя был «подшит». Или «уколот», и пить никакого алкоголя просто не мог…

Значит, его убили, причем сознательно и целенаправленно. Если бы это были вчерашние испанские хулиганы, например, они не стали бы устраивать такую тщательную инсценировку с вливанием алкоголя… Да и, кроме того, эта история про хулиганов малоубедительна. И мне известно об этом больше чем остальным. Только Эстелла знает об этом больше. Они приходили конкретно за ней, и никакие они не хулиганы. У них было дело к ней… Или вообще дело. Они даже меня трогать не хотели. Просили уйти и оставить ее… Потому что это были какие-то серьезные люди, а не шпана, и никакой Федя им тут был совершенно не нужен. Вот так-то.

И еще в одном Витя совершенно прав. В том, что Федю убивать не нужно, если не хотеть добраться до него самого, до миллионера. Так что Витя правильно боится.

«Ничего, завтра они уедут отсюда, и все будет в порядке, — подумал я. — Плохо все же быть богатым. Надо все время бояться, трястись. Вот, убили охранника, и ты уже вне себя от страха… Хорошо быть бедным, как я, например. Никому не нужен, никому не интересен. Вот и дилемма, как в старой песенке „Иметь или не иметь“».

Эстелла ждала меня в кафе. Подходя к ней, сидящей за столиком, я еще раз окинул ее взглядом, и сердце мое защемило от тяжелого чувства.

Я подумал о том, что пройдет день или два, и мы с ней расстанемся навсегда. «Может быть, я всю жизнь ждал этой встречи, готовился к ней». Что-то внутри меня говорило о том, что это моя женщина. Что мы созданы друг для друга.

И все время, что она жила здесь, росла, выходила замуж, что-то делала, все это время и она терпеливо ждала меня…

И когда я ходил в школу по заснеженным ленинградским улицам, а потом учился в институте, работал, тоже что-то такое делал, мне тоже казалось все это важным, необходимым… Но подсознательно я всегда чувствовал, что есть эта женщина, есть та, которая принесет мне счастье.

Теперь мы встретились и нам хорошо вместе. Мы — как две половинки, которые вдруг соединились в одно целое… Но все так недолговечно. И безнадежно, потому что все скоро кончится. И останутся только воспоминания, но это будут горькие воспоминания, ибо они будут окрашены в темную краску безнадежности и бесплодности…

Не повезу же я ее в Россию… Что она там будет делать? И как это все может быть? У нее здесь муж, этот брюнет Симон, которого она, как говорит, любит… И есть еще люди, с которыми она близка. Это несомненно, она же взрослая женщина.

И не останусь же я тут, в Испании. Мне-то уж тут вовсе нечего делать. Что из того, что технически это легко осуществимо? Все равно это невозможно. Потому что все мы живем в царстве необходимости и наша свобода выбора — это чистая иллюзия.

Когда человеку говорят, что он — хозяин своей судьбы, и у него огромный выбор в жизни — это типичный самообман. Ничего мы в жизни не выбираем. Вернее, выбираем, но только в рамках отпущенной нам, заданной изначально, необходимости.

Вот например. Говорят молодому человеку:

«Ты молодой человек. Ты можешь выбирать себе жену или любовницу из такого огромного количества женщин и девушек. Посмотри, как их много вокруг. И каждая может быть твоей, стоит только захотеть»…

Ничего подобного.

Женщин действительно много в мире, но выбирать ты будешь только из малого, крайне ограниченного количества своих знакомых и сослуживиц. Ну, в крайнем случае — из знакомых твоих знакомых. Но это уже роскошь… При миллионах женщин вокруг, ты все равно принужден будешь выбирать между Маней из института, и Дуней с соседней лестницы… Ну, уж если ты очень активный человек, можно будет прибавить еще Тоню — одноклассницу. Вот и весь выбор.

И ты именно так и живешь. Понимая это, или не понимая этого. Неважно. Лучше — не понимая. Тогда меньше сомнений.

А потом ты неожиданно где-то на краю света встречаешь именно ту, которая должна быть твоей. Это твоя половина. И ты это осознаешь, потому что уже хлебнул как говорится, не своего, и способен осознавать… И что же? Ты ровным счетом ничего не можешь предпринять. Так и уедешь потом с незаживающей раной. С сознанием того, что судьба послала тебе то, чего ты так долго ждал, но ты не смог сохранить этого…

Вот и говорят после этого, что твое собственное счастье — в твоих собственных руках.

Мы с Эстеллой пошли к небольшому зданию, где располагался ближайший прокат автомобилей. Через несколько минут мы уже выехали оттуда на не очень новом «саабе», который нельзя было назвать украшением дороги…

Я не умею водить машину. Не знаю, почему. Вернее, догадываюсь. У меня панический страх перед дорожным движением. Одно время я собирался купить себе машину и получить права, и даже попросил приятеля поучить меня вождению.

Он поучил меня два или три раза, а потом сказал:

— Андрей, тебе сначала нужно вылечиться от страха. От боязни дороги. Наверное, лучше всего тебе пойти к гипнотизеру, чтобы он под гипнозом снял у тебя страх столкновения.

К гипнотизеру я не пошел. Не захотел. Не люблю, когда кто-то лезет ко мне в мозг. Однажды в детстве я стал неожиданно заикаться, и меня повели к гипнотизеру. Он действительно излечил меня от заикания, но у меня осталось неприятное чувство что этот гипнотизер побывал в моем мозгу, походил там своими ногами… Так что не выучился я водить машину.

Эстелла выслушала мою горестную исповедь о взаимоотношениях с автомобилями, но смеяться надо мной не стала. Она спокойно села за руль, и мы поехали. Машину мы взяли на один день, и мой бумажник отощал на две с половиной тысячи песет… Примерно столько же стоит видеокассета среднего качества с записанным фильмом.

Мы выехали из городка и помчались по дороге, постепенно переходящей в горную…

— Здесь начинаются предгорья Пиринеев, — объяснила мне Эстелла, не отрывая взгляда от шоссе. — Мы проедем великолепное горное озеро. Это недалеко, мы можем там остановиться. Там очень живописно.

— Зачем? — спросил я. — Как раз озера — это то, чего в России в избытке.

— Там очень, очень красиво, — сказала Эстелла, и вдруг оторвав руку от руля, положила мне ее на колено. Она улыбнулась одними глазами — чуть-чуть.

— Разве мы не найдем чем заняться возле озера? Там уединенное место…

— Оно далеко? — заинтересовался я.

— Около Баньоласа. Скоро приедем.

Озеро действительно оказалось очень красивым. Вдали виднелись Пиренейские горы. Мы выехали на площадку перед озером с той стороны, где никого не было. Слева раскинулся маленький городок Баньолас с черепичными красными крышами и белыми стенами домиков…

— Интересно, эти сиденья опускаются? — нетерпеливо спросила Эстелла, дергая за ручку. Сиденье опустилось со скрипом, и она облегченно вздохнула.

— Терпеть не могу заниматься любовью сидя.

Она расстегнула верхние пуговки своего светло-зеленого платья и я увидел, что она не надела лифчика… Ее упругие смуглые груди с большими темно-красными сосками торчали наружу из раскрывшегося платья…

Было заметно, что Эстелла уже возбуждена. Ее соски напряглись и затвердели. Я почувствовал это едва только коснулся их рукой. Эстелла тихо застонала, и выгнулась, как будто сделала «мостик».

— Скорее, — прошептала она. — Скорее возьми меня. Я едва дотерпела досюда. Не тяни…

Я не стал раздеваться, а просто перелез со своего сиденья к ней и лег сверху.

— Нет, — прошептала она вдруг, испуганно вздрогнув. — Разденься, пожалуйста. Не надо так.

— Но ты ведь тоже не раздевалась, — сказал я, расстегивая рубашку.

— Это другое дело, — ответила она тихо, одними губами. — Прошу тебя, не мучай меня, разденься…

Машина ходила ходуном от наших бурных объятий. Я опустил руку вниз, женщина мгновенно раскинула ноги пошире. И тут я обнаружил, что на ней нет трусиков. Вообще…

— Скорее, — повторила Эстелла, тяжело дыша, и закатывая глаза. Она двигалась так, словно сама хотела ускорить нашу близость…

Она была горячая, тело ее трепетало и извивалось под моими руками. Вокруг стояла тишина, прерываемая только стонами прекрасной женщины и моим дыханием. Пиренейские горы с их огромными вершинами смутно и величественно высились вдалеке.

«Интересно, у них есть снежные „шапки“ или нет? — подумал я вдруг, неожиданно для самого себя. Но горы были в тумане, вернее даже в дымке и я ничего не мог рассмотреть. — Надо будет потом спросить у Эстеллы», — решил я.

— Подожди, — остановила она меня. — Не надо больше так… Я ведь твоя должница. Вчера нам помешали, и я не успела закончить свою работу…

С этими словами она выскользнула из-под меня и стремительно сползла вниз. Там она так же быстро согнулась и открыла рот, принимая мою возбужденную плоть.

Когда я испытал блаженство, она довольная выползла наверх и улыбнулась влажными губами.

— Теперь ты доволен?

— А ты? Тебе это нравится? — спросил я.

— Да, — ответила Эстелла, и вдруг помрачнела. — Когда это с любимым человеком.

— А я — твой любимый человек? — поинтересовался я. Для меня это был действительно актуальный вопрос.

Вообще, когда меня спрашивают теперь, верю ли я в любовь с первого взгляда, я отвечаю — да. И вспоминаю об Эстелле.

— Я не знаю, — сказала Эстелла, все так же серьезно. Она посмотрела на меня своими темными глазами и повторила:

— Я не знаю, Андрей. Мне вообще трудно разобраться с самой собой, со всем, что со мной происходит, — она вдруг заплакала. Вернее даже не заплакала, а в ее глазах появились блестки, они все росли и превратились в слезинки.

Некоторое время Эстелла пыталась бороться с ними, но потом они против ее желания выкатились из глаз и поползли по щекам. По одной слезинке на каждую щеку.

— Я вообще не собиралась изменять мужу, — проговорила она, глядя в окно на горы. — Я так и сказала себе, что ничего такого больше не будет никогда. И вдруг появился ты и предложил мне надуть этот дурацкий матрац… И вот мы с тобой…

Она всхлипнула и повернула ко мне свое прекрасное лицо:

— Значит, наверное, ты — мой любимый мужчина. Получается так.

Я потянулся, взял ее за плечи и притянул к себе. Она положила голову мне на плечо и я уловил аромат ее духов от волос, рассыпавшихся по моей груди.

— Сначала я еще уговаривая себя, — сказала вдруг Эстелла глухим голосом. — Я пыталась обмануть себя. И говорила себе, что ты нужен мне просто как человек, который будет со мной ночью. Потому что я предвидела что-то вроде того, что случилось вчера… Не то, чтобы предвидела, но опасалась.

— И я действительно сыграл решающую роль, — промолвил я осторожно. — Потому что если бы ты была одна, никто бы не пришел на помощь и они сумели бы тебя увести. Куда они там хотели.

— Ладно, не будем больше об этом, прошу тебя, — сказала Эстелла, вздрогнув при моих словах. — Одним словом, я говорила себе, что это будет просто ночь с неким незнакомым мужчиной, который нужен мне из меркантильных соображений. Вроде соображений безопасности. Как охранник. Но так было только до первых поцелуев. Скажи мне, Андрей, ты женат?

Я засмеялся. Все женщины одинаковы.

— Нет, — ответил я абсолютно честно. — Я даже не был никогда женат. Но, к сожалению, это не имеет никакого практического значения.

— Почему? — не поняла меня женщина.

— Потому что ты, например, замужем. Я же — холост. Но что все это значит, если я через неделю уеду в Россию, а ты через день — к мужу?

— Ты мог бы остаться, — сказала она задумчиво. Видно было, что она уже подумала об этом. Ох, это женское лукавство.

— А ты хотела бы этого?

Наступило молчание. Эстелла сидела, положив голову ко мне на грудь и я не видел ее лица.

— Хотела бы, — наконец коротко ответила она, не поворачивая головы.

Эстелла взяла мои руки в свои. Она держала их и перебирала мои пальцы своими. Ее руки были чуть влажными и очень теплыми и мягкими. Я чувствовал, как от нее ко мне идет тепло…

Хотелось схватить эти пальцы — мягкие пальцы моей любимой, и целовать их, водить ими по своему лицу, гладить их, ласкать их… И всю эту прекрасную женщину — такую великолепную, и такую трогательную. Такую сильную и такую беззащитную.

Такую умную и такую растерянную…

Если бы знать, что случилось с ней в этой огромной жаркой стране, которая является ее родиной… Если бы знать, что тут произошло такого, что превратило ее в затравленного зверька, поминутно вздрагивавшего.

Видно было, что Эстелла веселая и достаточно сильная женщина. Что же такого могло тут произойти, что она так страдает? Что не дает ей покоя?

Мне вспомнилось одно стихотворение, которое я знал прежде хорошо, а теперь, конечно, позабыл. Но вдруг вспомнил.

И я рассказал о нем Эстелле. О том, как во время войны с Франко советский генерал полюбил испанскую женщину. А она — его. А потом война закончилась, генерал вернулся в Россию. Началась Вторая мировая война, он командовал армией. И все время вспоминал эту женщину в Испании, которая стала дальше, чем планета Марс.

И он возил с собой по фронтовым землянкам пластинку с испанской песней, которую он привез на память о той женщине…

— Кто это написал? — спросила Эстелла, когда я перевел ей эти стихи.

— Ты не знаешь его, — ответил я. Фамилия Симонов ничего не говорит испанцам.

— Он был в Испании? — поинтересовалась она.

— Нет. Не думаю, — ответил я. — Да это и не об Испании стихотворение.

— О чем же?

— О любви, — сказал я. — А Испания — это просто так, совпадение, я думаю.

Я закурил и выпустил струю дыма в открытое окно, в сторону гор.

— И вообще все это пустяки. Не обращай внимания на меня, Эстелла. Просто я литератор и вот — расчувствовался. Это самообман. Твой муж получает денег в сто раз больше, чем я. Так что не стоит грустить.

— Ну, не стоит, так не стоит, — сказала вдруг решительным голосом женщина и села за руль, подняв сиденье. Она привела в порядок свои волосы, одернула юбку.

— Ты — мужчина. Тебе виднее, — добавила она, заводя мотор. — Поедем теперь в музей. Кстати, у нас по дороге еще Жерона. Ты можешь его посмотреть.

Мы ехали молча. Иногда вдоль дороги попадались строения, но их было немного. Старые церкви, кажется, заброшенные. Во всяком случае, вид у них был именно такой.

Черепичные крыши, каменные ограды у домов. Кажется, вот еще секунда и из-за поворота выедет Дон-Кихот — тощий, в латах и с длинным копьем.

Вот только асфальтовое шоссе портило старинный вид окрестностей и заставляло помнить о современности. Да еще иногда в пейзаж вдалеке вкрапливались огромные заводы с трубами, обилием корпусов, снующих вокруг тяжелых грузовиков.

Это все россказни — что Испания — отсталая страна с обилием традиций, живущая в прошлом веке. И что вообще это окраина Европы… Сами вы окраина Европы! И сами вы — отсталая страна.

Это огромное государство с шестидесятью миллионами населения, с современной развитой промышленностью, не чета нашей. Испания — это межконтинентальные лайнеры в гигантских аэропортах и небоскребы в городах-мегаполисах. А древние руины и фламенко — это все с красочной открытки для туристов.

По наполненной машинами автостраде мы въехали в город Жерону.

— Можно пройтись немного по центру, — предложила мне Эстелла, паркуя машину.

— А ты не боишься? — спросил я ее осторожно, стараясь не напоминать о неприятном.

— Чего? — не поняла она сначала меня, а потом вспыхнула: — Сколько можно об этом вспоминать… Мы с тобой не так уж много времени проведем вместе. Я не хочу все время бояться. Я зверски устала бояться.

Потом Эстелла смягчилась и обняла меня левой рукой за шею.

— И ведь у меня такой защитник, — сказала она.

— Ну уж и защитник, — смутился я. — Ничего не смог. Если бы помощь не пришла вовремя, у меня бы не получилось тебя защитить.

— Это ничего, — ответила Эстелла. — Главное — ты бросился в бой.

— Ну да. Как Дон-Кихот на ветряные мельницы, — подхватил я, все же польщенный такой оценкой моих ночных действий. Приятно чувствовать себя героем, особенно если сам от себя этого героизма не ожидал…

— Ветряные мельницы были иллюзией, — грустно улыбнулась Эстелла. — А тут опасность была самая реальная.

— Да, наверное, — пожал я плечами. — Такая реальная, что ты даже не хочешь мне о ней рассказать.

— Я еще не готова, — коротко ответила Эстелла и задумалась. На лицо ее легла тень. — Однажды мой муж Симон попал в ту же самую ситуацию, что и ты ночью…

— И что же? — насторожился я.

— Он не бросился в бой, — сказала Эстелла медленно и вздохнула: — Но все равно я люблю его. И это я виновата перед ним, а не он передо мной. Так что я вообще зря об этом вспомнила.

Мы закрыли машину и пошли по площади. Было тихо. Днем во всех испанских городах тихо.

В витрине большого магазина Эстелла посмотрела на себя.

— Как мы измяли мое платье в машине, — сказала она огорченно. — Теперь все догадаются, чем мы с тобой занимались.

— Кто это — все? — спросил я.

Она засмеялась счастливо.

— Никто. Ты прав. Подумаешь, что там скажут посторонние люди. Завтра мы с тобой расстанемся навсегда, и все будет кончено.

— Завтра? — спохватился я. Как-то забылось, что все так скоротечно. Как чахотка.

— Ну да, теперь мне все равно опасно тут оставаться, — ответила Эстелла. — Симон приедет и заберет меня.

— Но ты же не дозвонилась ему утром, — напомнил я.

— Вот я и собираюсь дозвониться, — ответила она. — Я ведь страшная эгоистка. И не случайно предложила остановиться тут, в Жероне. Мне нужно позвонить в Барселону мужу. Пойдем, это недолго.

Сразу за площадью начиналась река.

— Нам нужно перейти по мосту в старый центр города, — сказала Эстелла, ведя меня за руку.

Река медленно текла посреди тихого сонного города, как бы застывшего под палящим солнцем.

Она была неглубокая, вернее даже, очень мелкая. Сквозь прозрачную воду было видно дно и водоросли на нем — длинные, желтые.

По берегам реки, вдоль низкой набережной тянулись дома. Они нависали прямо над водой, громоздились один на другом. Дома были разноцветные, обшарпанные, давно не крашеные. Свежевыкрашенных домов тут было очень немного, и они только подчеркивали облезлые стены соседних.

На многих окнах и железных ржавых балкончиках сушилось белье. Груды белья. Почти все окна в домах на набережной были открыты. Из этих окон можно было прыгнуть прямо в реку, лениво струящуюся внизу.

Людей почти не было. Брели две старухи в черных одеяниях до полу, да несколько детей, столпившись, смотрели с набережной на воду. Любое громко сказанное слово разносилось в застывшем воздухе.

Мост был железный, с ржавыми металлическими перилами. Посреди моста я остановился и Эстелла встала рядом со мной. Мы молчали.

Какой сейчас год? Сороковой? Может быть… Или конец прошлого века? Тоже возможно…

Летели годы, десятилетия, а тут, на набережной реки Тер в этом застывшем городе все всегда оставалось по-прежнему. Тишина, сонное спокойствие. Как будто нет больше ничего в мире. Нет самолетов, заводов, космических кораблей, парламентов… Нет газет, кино, баров… Нет времени. Есть только желтая стоячая вода в реке, да теснящиеся в мертвой тишине дома по обе стороны набережной.

Кто-то живет так всю жизнь. И многие уже прожили ее. Сколько людей, сколько поколений родились тут, жили, женились, работали, смотрели на эту реку и водоросли, а потом умирали здесь же… И их везли на кладбище по этой же набережной. Тут можно просидеть всю жизнь. Вот так сесть у открытого окна и сидеть молча…

Я сказал это Эстелле по-английски, она засмеялась.

— Это не я придумал, — пояснил я. — Это знаменитый русский поэт.

— Какой? — спросила она. — Все тот же?

— Нет, — ответил я. — В России был не один поэт… Было несколько. То, что я сейчас сказал, написал Маяковский. Только вместо Жерона был Париж: «Я хотел бы жить и умереть в Париже». А я хотел бы — в Жероне. Что ж, у каждого свой вкус…

— И ты хотел бы умереть в Жероне? — спросила меня Эстелла. Она следила за моим взглядом и вместе со мной скользила глазами по мертвому безмолвию реки и набережной.

— Хотел бы, — сказал я.

— Ты можешь купить тут себе дом или квартиру, — сказала вдруг Эстелла, поглядев на меня. — Здесь недорого, это точно. Я уверена, что ты вполне сможешь это сделать. И будешь тут жить и… И умирать. — Она улыбнулась.

Следом за ней улыбнулся и я.

— В принципе можно, конечно. Но нет смысла, моя любовь. Нельзя купить квартиру во сне, в сказке, которую сам придумал. Квартиры в снах не продаются.

— Да, — кивнула Эстелла, еще крепче сжимая мою руку в своей. — Тебе определенно понравится в музее Дали. Ты точно — сумасшедший.

Я согласно кивнул.

— Естественно. Это естественно. Что же тут удивляться. Я соответственно себя и веду. Пойдем дальше.

Мы прошли по мосту, наши каблуки стучали по металлу. Пока Эстелла звонила из большого бара в центре города, я ждал ее на улице. Тут все напоминало старый Таллин — узкие горбатые улицы, мощеные булыжником, двухэтажные дома пятнадцатого века. Только Жерона гораздо больше Таллина, вот и вся разница.

Эстелла вышла с озабоченным лицом:

— Я дозвонилась, — сказала она. — Но Симон сказал, что не сможет приехать сегодня вечером. Они спускают на воду корабль завтра, и у него масса работы.

— Это очень мило с его стороны, — заметил я. — А ты рассказала ему о том, что произошло ночью?

— Конечно, я для этого и звонила, — ответила Эстелла.

— Какой он интересный человек у тебя, — сказал я, закуривая сигарету и предлагая женщине. — Такая заботливость, даже оторопь берет.

— Не говори о нем плохо. Это подло. Он хороший и несчастный человек, — сказала строго Эстелла, беря сигарету. — Давай пройдемся немного. Здесь есть очень красивый собор.

Мы поднимались к собору по длинной лестнице, которой, казалось конца не будет и которая вела как бы в небо…

Собор был очень старый, темный и мрачный. Может быть, соборы и должны быть такими… Только слишком уж сильный контраст получается, когда попадешь сюда с яркого солнца.

— Тут очень толстые стены, — сказала Эстелла. — Во время войны здесь укрывались от налетов. Считалось, что авиационные бомбы не смогут разрушить это сооружение.

— Здесь же не было войны, — сказал я. — В двадцатом веке ни одна страна не нападала на Испанию.

— Ну да, для таких вещей необязательно иметь внешнего врага, — объяснила женщина: — Этот город бомбили войска Франко. Тут было очень сильное сопротивление путчистам. Вот они и бомбили мирное население.

Через полчаса мы выехали из Жероны. Фигерас был уже недалеко.

Эстелла сидела рядом со мной, она хорошо водила машину. Я все время чувствовал ее присутствие рядом. Вернее, не рядом, а вместе со мной. Мне казалось, что я все время ощущаю тепло ее тела. Оно на самом деле было очень жарким…

Музей мне не понравился. Наверное, я все же не такой сумасшедший, как предполагала Эстелла. Или русские писатели отличаются от испанских. Не знаю… Приятно было походить по странным залам со странными картинами без табличек, когда ничего не понятно… Приятно было посмотреть на толпы потных и толстых туристов из всех стран мира… Еще приятнее было забыть о неприятных моментах сегодняшней ночи. И о том, что в полицейском морге лежит на холодном мраморном или оцинкованном столе голое тело человека с разбитой головой. Он прилетел сюда на самолете для того, чтобы вернуться на родину в гробу. Чтобы его убил тут неизвестно кто…

Скорее всего никто так и не узнает, кто это сделал. Кому захотелось отнять жизнь у несчастного охранника пьяного миллионера из России…

Так я думал, когда бродил за руку с Эстеллой по залам музея Сальвадора Дали. Вскоре мы выехали обратно. Дорога домой была быстрее чем в первый раз.

— О чем ты думаешь? — спросила меня Эстелла, увидев, что я надолго замолчал.

— О том, что благодаря твоему мужу мы сможем провести с тобой еще одну ночь. И о том, что, может быть, она станет для нас последней ночью вдвоем, — сказал я. — Твой муж строит какие корабли — военные или гражданские?

— Военные, — ответила женщина, закусив губу. — В том то и дело.

— Да здравствует военно-морской флот Испании, — сказал я. — Благодаря укреплению его мощи твой муж задерживается на службе и не спешит выручать свою жену из неприятностей.

— Он спешит, — сказала Эстелла резким голосом. — Он очень спешит. Просто от неприятностей нужно избавиться разом. От всех.

— Их так много? — спросил я. Мне казалось, что Эстелла преувеличивает. Любят эти женщины «нагнать туману»…

— Достаточно, — ответила Эстелла. — Ведь не случайно я с самого начала выяснила у тебя, кто ты такой. И познакомилась только после того, как уверилась, что ты — не испанец. А вообще турист даже не из Европы, а из России.

— Россия — это и есть Европа, — ответил я, уязвленный.

— Может быть, — засмеялась Эстелла. — Может быть, это вы так считаете. Вообще же в мире известно, что граница между Европой и Азией проходит по горам Карпатам и разделяет на две половинки Польшу. Так что все, что восточнее Польши — уж точно Азия.

Надо сказать, довольно спорное утверждение. А о том, насколько оно для нас противное, я уж не говорю…

Хотя, конечно, очень может быть… Когда я теперь хожу по петербургским толкучкам и рынкам, стою в очередях к плохо освещенным киоскам и езжу в троллейбусе, я иногда думаю о том, что, может быть, Эстелла была не так уж неправа насчет границы на Карпатах…

Потому что мечты наши остаются мечтами, а реалии не переделаешь.

— А почему ты не стала бы знакомиться с соотечественником? — спросил я.

— Потому что меня преследуют, — ответила Эстелла.

— Ты знаешь, честно говоря, я как-то давно уже об этом догадался, — с иронией ответил я. — Еще ночью, когда голый сражался с двумя какими-то типами, имевшими на тебя виды, я понял, что тут что-то не так. Но ты ведь не хочешь мне ничего рассказать.

— Останови машину, — сказала Эстелла. — И я расскажу тебе все. Лучше сделать это тут, на дороге, чем в отеле. Там нам могут помешать. Остановись.

Я подъехал к обочине, но Эстелла беспокойно оглянулась и сказала:

— Нет, здесь не нужно, конечно. Там впереди должен быть пост гражданской гвардии. Давай подъедем и остановимся рядом.

— Ты так боишься? — спросил я, хотя, естественно понимал, что у Эстеллы были все основания для того, чтобы бояться.

— Ты же сам знаешь, — ответила она. — Мы ничем не помешаем посту, а просто остановимся рядом. Вот и все. Так будет безопаснее.

Пост гражданской гвардии состоял из троих амбалов в защитной форме, с лицами, красными от загара, и с автоматами наперевес… Джип их стоял демонстративно посреди дороги, а сами они — на обочине, внимательно следя за проезжающими машинами. Вид довольно устрашающий, гораздо страшнее наших патрульных милиционеров.

— Я никогда не думал, что в Испании такая высокая преступность, — сказал я, подруливая к обочине в ста метрах от солдат.

— При чем тут преступность? — пожала плечами Эстелла. — Преступность у нас небольшая. Это — меры против террористов. И только здесь — в Каталонии. Ну, еще там, где баски, но это далеко.

— А почему? — не понял я.

— Об этом потом, — отрезала Эстелла. — Сейчас я хочу рассказать тебе наконец, отчего я так странно себя веду. И почему ночью случилось это вторжение. Ты наверное, подумал, что я — проститутка, и это явились мои сутенеры? Признайся, ты ведь подумал именно так?

— Должен тебя разочаровать, Эстелла, — сказал я. — Так я не подумал. Просто потому что ты совершенно не похожа на проститутку. Хоть я и не так много проституток видел, но все же я писатель. А как сказал один наш знаменитый деятель — «Писатель — инженер человеческих душ». Так что…

— На самом деле все очень страшно, — сказала Эстеллы. — Ты просто не понимаешь, во что мог «влипнуть» благодаря мне. Это — страшные люди. Наверное, мне на роду написано втравлять мужчин, которые меня любят, в неприятности.

Она помолчала и добавила:

— Мне очень страшно одной. Особенно по ночам. Как выяснилось, это не напрасный страх. Может быть тебе будет неприятно об этом услышать, но я оставила тебя в своей комнате просто потому, что мне было страшно оставаться на ночь одной.

Я закурил сигарету и глубоко затянулся. Неприятные вещи всегда неприятно слушать. И когда молодая красивая женщина, к которой ты начал чувствовать что-то трепетное, делает тебе такие заявления, это не придает оптимизма…

— Тебе неприятно? — спросила меня Эстелла серьезно, беря меня за руку.

— Ну, — постарался я улыбнуться. — В конце концов мы ничего не должны друг другу, так что почему бы тебе и не сказать мне правду. Хоть и неприятно, но я все же не покончу с собой…

— Не сердись, милый, — сказала Эстелла, держа мою руку в своей. — Это обычная женская непоследовательность. И порывистость. Сколько уж я себя ругала за это… На самом деле, я оставила тебя только для того, чтобы не быть одной…

— И жизнь показала, что правильно сделала, — перебил ее я.

— Да, но потом я поняла, что ты мне очень нравишься. И, может быть, я действительно влюбилась в тебя… Поэтому я и хочу рассказать тебе. Но ты не будешь меня перебивать. Хорошо?

Я согласился и Эстелла, отвернувшись к окну, начала свой длинный рассказ.

За окном была выжженная солнцем трава, и клонящееся на запад солнце. Дешевый «саабовский» кондиционер вторил словам Эстеллы с мягким ненавязчивым свистом.

— Мы с мужем сравнительно недавно переехали в Барселону. До этого мы жили в Толедо, где и познакомились восемь лет назад…

В Толедо нам было очень хорошо, потому что это мой родной город, и для Симона он в общем, тоже стал родным. У нас было много друзей там. Только у Симона не было подходящей работы…

А потом он получил письмо от своего товарища по университету, в котором тот писал, что в Барселоне на военно-морских верфях есть несколько мест для инженеров. Симон поехал туда, и вскоре вернулся счастливый. Он получил хорошую должность.

Мы отпраздновали это событие, и я была действительно счастлива за Симона. Да и за себя тоже. Потому что для мужчины ведь работа — это главное в жизни.

Сколько бы ни говорили о прелестях семейной жизни, и о том, что главное — это семья, все же это не вполне так. И мужчины, которые так утверждают — это просто те, кто не сумел добиться успеха на служебном поприще. Они себя успокаивают такими разговорами.

Когда у мужа нет интересной денежной и перспективной работы, это сказывается на его моральном состоянии, на его настроении. Так что мне, как любящей жене это было очень заметно. Теперь же я радовалась вместе с ним.

О, мне казалось, что теперь начнется новая страница нашей жизни. Она и началась, только все оказалось не так, как мы предполагали…

Первые месяцы прошли в хлопотах по устройству на новом месте. Мы купили в рассрочку квартиру, очень дорогую. В конце концов она обойдется нам почти в десять миллионов песет… Но нас с Симоном это не страшило, потому что работа его — очень перспективная и мы не сомневались, что должны, просто обязаны перед самими собой устроить себе уютное гнездышко.

А, кроме всего прочего, у нас ведь нет детей. И мы все время откладывали это, потому что хотели сначала приобрести свою квартиру и виды на будущее. Симон часто говорит:

— Ребенок должен расти с твердым сознанием того, что его отец — достойный человек, и что он может зарабатывать деньги. Если этого нет, ребенок может вырасти моральным уродом.

В целом я согласна с Симоном. Действительно, как требовать уважения к себе от ребенка, если ты не способен как следует позаботиться о нем?

Так что квартиру мы покупали и обустраивали еще и с учетом того, что скоро у нас появится малыш. Мне уже пора поспешать с этим — все же я не девочка, мне скоро тридцать…

Симон пропадал на работе, да он и сейчас там пропадает, ты это, наверное, заметил.

Так что все хлопоты по переезду и по устройству на новом месте пали на меня. Но мне это даже нравилось. Мы наняли служанку Алисию, молодую девушку, и она мне помогала. Собственно, Алисия и сейчас служит у нас…

Не смотри на меня так странно. Я действительно только занималась хозяйством. Можешь не верить мне, но я никогда прежде не изменяла мужу. Никогда, до тех пор, пока мы не переехали в Барселону. Мне такое даже в голову никогда не приходило. Ну, скажем честно, что за восемь лет супружества, приходило, конечно… Но я ни разу не изменяла Симону.

— Так в чем же дело? — рискнул я спросить Эстеллу, улучив момент, когда она на минуту замолчала. — Что же произошло?

— Именно произошло, — сказала Эстелла грустно. — С тех пор, как это случилось, я стала несколько легче относиться к изменам мужу. Не морально, нет. В моральном отношении я, наверное, мало изменилась. Нет, тут чисто физиологическое. Раньше у меня был физиологический барьер. Я всю жизнь принадлежала только Симону, и мне было трудно себе представить, что в меня входит кто-то другой. Мне казалось невероятным, что чей-то фаллос, кроме Симона, будет иметь меня…

А после того, что произошло, этот барьер, естественно, спал.

— По-моему, тебе пора уже рассказать обо всем, — сказал я нетерпеливо. — Потому что раз уж ты начала, нет смысла ходить вокруг да около.

— Мне тяжело приступить к главному, — виновато улыбнулась Эстелла. — Ведь я еще никому этого не рассказывала. А кроме того, нужно рассказать с самого начала, а то будет непонятно.

— Ну, хорошо, — ответил я и обнял ее за плечи.

— Да, мне так будет легче, — улыбнулась грустно Эстелла. Она положила голову мне на грудь и добавила:

— Теперь тебе не видно будет моего лица. Это хорошо, потому что поможет мне преодолеть себя и рассказывать.

Она попросила у меня сигарету и продолжила:

— У Симона очень ответственная работа. Он занимается капитальным ремонтом судов. И вообще он очень занятой человек. Часто он даже привозит свои чертежи домой и сидит над ними до ночи. Иногда я начинала его упрекать за это, но он неизменно отвечал: «Я ведь только начал работать тут. Значит, я должен работать лучше и больше других. Только так я смогу себя хорошо зарекомендовать. Испания имеет не так много военных кораблей, чтобы работы хватило для всех инженеров… Так что мне нужно очень стараться».

Я понимала его и старалась, как могла, помогать ему. Ну, я имею в виду моральную атмосферу и домашнее хозяйство. У меня все было в образцовом порядке, и сама я всегда была приветливой и веселой с Симоном, какое бы ни было у меня настроение. Я ведь прекрасно понимаю в чем заключается долг жены перед мужем…

Однажды Симон вернулся с верфи домой очень расстроенным. Он был даже бледен, хотя про Симона нельзя сказать, что он слишком уж впечатлительный человек.

Я допытывалась у него, что случилось и нет ли у него каких-нибудь неприятностей на службе. Он отмалчивался, потом сказал, что это не женское дело. Мне пришлось прекратить расспросы.

Прошло несколько дней, и Симон вновь вернулся со службы в таком же состоянии. И вновь отказался со мной обсудить причину этого. Но я чувствовала, что ему очень не по себе…

— Ты можешь все мне рассказать, — говорила я мужу. — Что бы ни случилось, я постараюсь понять, и мы вместе подумаем о том, что можно сделать.

— Нет, — говорил в ответ Симон: — Это — не женское дело. Я сам должен разобраться в этом, и не впутывать тебя даже в эти разговоры.

Меня это несколько досадовало, но я все же гордилась тем, что Симон поступает как настоящий мужчина. Женщина ведь может возмущаться тем, что муж что-то скрывает от нее из своих дел, но в глубине души она все равно восхищается его сдержанностью…

Оценить степень опасности мне помог телефонный звонок. В тот же вечер, когда мы сидели за ужином, позвонил телефон. Симон подошел, и я услышала, как он после некоторой паузы сказал:

— Я ведь уже твердо ответил, что не согласен. Это совершенно невозможно. Вы обратились не по адресу. Потом он помолчал еще, видимо слушая, что говорят на том конце и произнес затем:

— Все равно это неоправданно. Слишком опасно. И в любом случае я этого не сделаю. После этого он положил трубку, не попрощавшись.

Когда муж вернулся к столу он был опять очень бледен и мрачен еще больше, чем прежде.

— Ты так и не хочешь рассказать мне? — спросила я встревоженно.

— Нет, — отрезал муж, а потом помолчал и сказал:

— Что-то у меня нет сегодня аппетита. Ты извини меня, дорогая. И сразу ушел к себе в кабинет. Я пошла за ним и увидела, что он лег на кожаный диван у стола и обхватил голову руками.

— Не трогай меня сейчас, пожалуйста, — попросил он меня и отвернулся лицом к стене.

— Но я ведь хочу помочь тебе, — возразила я, чувствуя свою беспомощность и тревогу.

— Ты все равно помочь не можешь, — сказал глухим голосом Симон. — И я сам с этим делом справлюсь. Не волнуйся ни о чем. Может быть, это пройдет само собой.

Не успела я выйти из кабинета, чтобы оставить его одного, как вновь зазвонил телефон. На этот раз я оказалась умнее, да и обстоятельства мне благоприятствовали. Симон снял трубку у себя в кабинете, а я воспользовалась тем, что в гостиной можно слушать разговор по параллельному аппарату, побежала туда. Чуть дыша я сняла трубку и услышала мужской голос, который говорил Симону:

— Синьор инженер, вы напрасно отказываетесь. Не вы один с нами сотрудничаете.

— Вот и отлично, — отвечал муж. — Вот пусть эти люди и помогают вам.

— Подумайте о деньгах, — сказал голос настойчиво: — Вы недавно переехали, у вас большие затраты. Вам нужны деньги…

— Да, но не таким способом, — ответил Симон. — Независимо даже от моих взглядов. Это в любом случае слишком опасно для меня.

— Но подумайте о деньгах, — ответил мужчина на том конце провода. — Эта сумма решит многие ваши финансовые проблемы.

— Мне не понадобятся деньги в тюрьме, — сказал решительно муж. — Их скорее всего, вообще конфискуют, так что нет смысла рисковать. Оставьте меня в покое. Раз и навсегда. Я сказал вам — нет, так чего же вам еще нужно?

— Мы не оставим вас в покое, — спокойно возразил мужчина: — Тем или иным способом мы добьемся от вас своего.

— А вы не боитесь слишком настаивать? — спросил муж. — Я ведь могу сообщить о ваших предложениях куда следует. Есть такие места, где могут очень заинтересоваться вами.

— Сомнительно, что вы это сделаете, синьор инженер, — ответил голос. — У вас же есть разум и аналитические способности. Вы — разумный образованный человек.

— Ну и что? — рявкнул Симон, явно теряя терпение. — Вы мне угрожаете?

— Можно сказать и так, — согласился голос незнакомца. — Вы же сами можете просчитать последствия, синьор. Так что тут мы спокойны — вы не должны никому говорить о наших контактах.

— Каких еще контактах? — возмутился Симон и осекся. Голос в трубке хихикнул:

— Ну вот видите, вы сами все понимаете. Так что думайте, думайте и еще раз думайте. Не вы первый, кто сначала не соглашался, а потом все же стал более сговорчивым.

— Нет, — отрезал Симон нетерпеливо и замолчал.

— Ладно, — вдруг сказал мужчина. — Мы позвоним вам еще. На всякий случай.

— На какой еще случай?

— На случай, если вы все же передумаете, — ответил мужчина. — До свидания, синьор инженер. Уверен, что мы еще увидимся с вами. И вы примите правильное решение. — В трубке послышались гудки отбоя…

Тут уж меня ничто не могло удержать. Встревоженная, я бросилась в кабинет к Симону. Он лежал на диване по-прежнему, обхватив голову руками.

Я призналась ему, что подслушала разговор. И потребовала объяснений.

— Очень жаль, — спокойно и медленно проговорил в ответ муж.

— Что жаль? — не поняла я.

— Жаль, что ты подслушала, — сказал он. — Потому что объяснений не будет все равно. Так что ты только напрасно будешь беспокоиться.

На это я была категорически несогласна. Голос в телефоне мне слишком не понравился. Разговор был спокойный и вполне вежливый, но он был слишком спокойный и вежливый. В том-то и дело. Человек, который звонил, был слишком уверен в своей силе…

Невыносимо жить, зная, что тебе что-то угрожает.

— Ты обязан мне рассказать, что происходит, — настаивала я. — Ты можешь не говорить со мной о делах на службе или еще о чем-то, но я теперь знаю, что кто-то тебе угрожает. А значит — и мне. Я имею право быть в курсе событий.

— Ну, пожалуй, — пожал неохотно плечами Симон. — Дело в том, что к сожалению, я и сам плохо понимаю что происходит. Несколько дней назад меня остановили прямо на шоссе, когда я ехал домой вечером. Меня прижали к кромке и я был вынужден остановиться.

— Но у тебя же есть пистолет, — возразила я. — Тебе это не так уж страшно. У тебя есть пистолет и разрешение на его использование…

— Мы же не в Америке, — сказал муж. — Пистолет у меня есть. Но я же не стану при первом же случае вытаскивать его и размахивать им. Ты же понимаешь, что это не принято, тут не Техас. Мало ли чего хотели эти люди.

— А чего они хотели? — прервала я его объяснения.

— Они сказали, что предлагают мне сотрудничество. Мы стояли на темном шоссе, мимо проносились машины, только огни мелькали, и я был вынужден разговаривать с этими тремя людьми. А выглядели они вполне угрожающе.

— Какое сотрудничество? — моя голова кружилась, а в горле пересохло от неприятных предчувствий.

— Они сказали, что хотят получить от меня чертежи линкора, который сейчас ремонтируется в верфи. Это было очень неожиданно. Я думал, что эти люди хотят ограбить меня. Но они сказали, что им нужен чертеж линкора.

«Зачем вам?» — спросил их я. И они сказали, что это не мое дело, а они готовы заплатить мне миллион песет. И платить еще потом, если я и впредь стану с ними сотрудничать. То есть если я буду передавать им чертежи военных кораблей.

— Боже мой, — сказала я. — Это шпионы…

— Может быть, — ответил задумчиво Симон. — Может быть. Но от этого не лучше и не хуже.

— И что ты им ответил? — спросила я в ужасе от услышанного. Про шпионов ведь хорошо читать в романах и смотреть в кино, а когда это входит в твою жизнь, становится не до шуток.

— Я ответил им то же, что и сейчас, — сказал муж. — Только я еще попытался убедить их, что это попросту невозможно. Я сказал им, что секретные документы хранятся в сейфах и вынести их или сфотографировать, не привлекая внимания, невозможно.

— Ну да, ну да, — забормотала я. Мне всегда именно так и казалось. Что они могут хотеть от Симона? Он же не министр обороны…

— И почему они не отстали ст тебя? — спросила я. — Ведь если ты им все объяснил, то они должны же понять, что ты просто не можешь быть им полезен.

— Я объяснил им это. И еще добавил, что работаю тут совсем недавно и поэтому в принципе, как новый человек, еще не пользуюсь полным доверием. Я сказал им: «Синьоры, вы обратились не по адресу. У меня не может быть этих документов. Уже хотя бы поэтому вы должны оставить меня в покое».

Но они вдруг сказали: «Синьор инженер, в вашей машине лежит портфель. Он сейчас лежит на заднем сиденьи. Мы уверены, что в нем важные документы, так как мы следили за вами и видели, что вы вышли со службы с этим портфелем. Не бутерброды же там».

Я похолодел. Действительно, в моем портфеле документы. Конечно, не чертежи линкора, но все… Слишком важные документы и чертежи я не уношу с верфи, да это и невозможно. Но некоторые, как ты знаешь, я вожу домой, чтобы работать с ними…

— Мы сейчас заберем у вас этот портфель — сказал один из мужчин, — и тогда вы, наверное, станете более сговорчивым. И придумаете, как достать для нас те чертежи, которые нам нужны.

— Но в этом портфеле нет ничего для вас интересного, — взмолился я, пытаясь воззвать к их здравому смыслу. — Там совершенно не те бумаги…

— Я и не сомневаюсь, — сказал старший из них. — Но я также не сомневаюсь в том, что если эти бумаги попадут от нас вашему начальству, и оно поймет, что вы вынесли их со службы и передали нам, это будет во всяком случае последний день вашей работы на верфи. Не так ли?

Что я мог ответить? Именно так. Не нужно быть слишком умным, чтобы понимать это.

— А у вас новая квартира, — продолжил тот мужчина, — и вы купили недавно машину, весьма недешевую. У вас молодая жена. Что вы станете делать, когда вас выгонят с верфи? Да еще по такому поводу?

Я попытался воспрепятствовать, но двое мужчин прижали меня к машине, а старший открыл дверцу машины и достал с сиденья лежавший там портфель.

Я замерла и прижала руки к сердцу. Оно стучало неимоверно. Мне казалось, что оно стучит так громко, что его неминуемо слышно во всей комнате.

— И что же? — спросила я дрожащим голосом. Какой кошмар! Неудивительно, что Симон вернулся в тот вечер таким подавленным… А я еще приставала к нему с вопросами. — Они забрали портфель? Что же теперь будет?

— Нет, — сказал Симон. — Не беспокойся так. Все обошлось. Но только случай спас меня. Вообще спас мне жизнь. Потому что я уже собирался броситься в драку, хотел оттолкнуть этих двоих и достать пистолет… Один Бог знает, чем все это могло кончиться…

— И что же случилось? Говори скорее, — поторопила я его, все еще трясясь от волнения.

— Случай, я же сказал тебе — ответил Симон, заставив себя улыбнуться. — Меня спасли две вещи. Во-первых то, что было уже темно. А во-вторых, ошибка этих людей. Они остановили меня на очень оживленном участке шоссе. Расчет их понятен — «обработать» меня на этом участке легче, чем в другом именно потому что мимо мчатся машины. Шум, грохот, сутолока на дороге. Все стремятся проехать быстрее, и никто ни на что не обращает внимания…

На более пустых трассах каждая стоящая у обочины машина привлекает внимание, ее рассматривают из проезжающих машин. А тут — нет, конечно. Машины так и будут нестись мимо, а на обочине можно делать все, что угодно.

— Так что же произошло? — уже не могла я терпеть столь долгого рассказа Симона. — Что же тебя спасло?

— Не меня, а нас, — улыбнулся он мне. — К тебе это имеет такое же отношение, как и ко мне. Если бы они завладели портфелем, их возможности давления на меня и шантажа неизмеримо бы возросли. А это, конечно, привело бы меня к катастрофе и, несомненно, повлияло бы и на тебя. На наше материальное положение, например. Ты бы хотела быть женой человека, уволенного по подозрении в шпионаже? Или в лучшем случае, за преступную халатность при работе с секретными военными документами?

— Извини меня, — ответила я примирительно. — Я неправильно выразилась. Конечно, это наши общие проблемы. — Я видела, что Симон взвинчен, и не хотела накалять обстановку. И так ему было нелегко…

— Портфель уже был в руках того мужчины, и они могли уехать, — продолжил Симон рассказ. — Уж не знаю, чем бы это все закончилось. Я уже был готов броситься на них, но не исключаю, что у меня не вышло бы ничего. Пистолет — в кармане пиджака, во внутреннем кармане. И его еще нужно было снимать с предохранителя и досылать патрон в ствол. Так что, скорее всего, я ничего не успел бы сделать… Они бы сбили меня с ног и уехали спокойно.

— И что же? — торопила я его. Но мужу явно хотелось попугать меня и себя неслучившимся несчастьем.

— Вдруг пришло спасение, — сказал он. — Совершенно неожиданно. Сзади подъехала машина гражданской гвардии. Всегда все ругаются, что они торчат на перекрестках и портят вид вокруг. И смеются над ними… И демократы во всех газетах пишут, что достаточно одной муниципальной полиции, и нечего пугать людей и тратить деньги налогоплательщиков на гражданскую гвардию. Я и сам так думал всегда, ты знаешь…

— Знаю, — сказала я. — Все так думают.

— Да, вероятно. До тех пор, пока не попадают в тяжелые ситуации, — кивнул муж. — Они подъехали сзади и осветили нас фарами. Их смутило то, что время уже темное, и две машины стоят у обочины…

Их было трое. Они вышли и потребовали всех предъявить документы. Мужчины видимо сильно испугались. Они решили, что я могу сейчас просто передать их гражданской гвардии. Я видел их безумные глаза…

Но сделать они ничего не могли, потому что один проверял наши документы, а двое других отошли на пару шагов и наставили на нас автоматы. Эти вечерние проверки на дорогах… У нас в Толедо такого не бывает, а тут, в Барселоне, говорят, это частое явление. И все ругаются, но вот ведь оказалось, что меня это спасло. Конечно, кому приятно стоять под дулом автомата…

Бандиты зря боялись, что я сдам их. Потому что, как они правильно сказали, я — умный и образованный человек… Мой портфель ведь уже был в их руках, у старшего. И мне потом было бы очень трудно доказывать, что они отобрали его у меня насильно. А не что это я сам передал его им, а когда подъехала гражданская гвардия — испугался и решил повернуть вспять…

Доказать, что это было так, никто бы не смог, но тень на репутацию была бы брошена основательная.

Так что устраивать скандал я не собирался. Но портфель все же нужно было как-то вернуть. Все же теперь я уже не так боялся этих парней…

Пока сержант проверял мои документы, я спокойным голосом сказал старшему из мужчин:

— Передайте мне, пожалуйста, мой портфель. Спасибо, что подержали, — и протянул руку. Некоторое время, точнее секунду или две мы смотрели друг другу в глаза. Видимо, он пытался определить до какой степени я напуган и насколько решительно готов действовать.

— Пожалуйста, — наконец сказал он и протянул мне портфель.

— Что в нем? — сразу насторожился сержант.

— Бумаги, — ответил я и даже раскрыл портфель, продемонстрировав гвардейцу содержимое. Против бумаг он ничего не имел…

Потом проверили документы у тех троих. Все они оказались в порядке. Они страшно нервничали, я заметил это. Все-таки они здорово рисковали. И все время ждали от меня чего-то…

Вид у них очень неприятный, дорогая. Это убийцы, мне так показалось, во всяком случае… Таких людей, с такими рожами не часто приходится встречать. Так что меры безопасности, которые приняли гвардейцы, я думаю, были не лишними. Эти парни выглядели так, что вполне могли расправиться с нами, если бы могли. Просто под дулами двух автоматов не «разгуляешься».

— Почему вы остановились здесь? — спросил напоследок сержант. Я промолчал, предоставив выкручиваться тем, кто был виновен в остановке. Они же стали плести какую-то ерунду:

— Мы остановились, чтобы спросить синьора, правильно ли мы едем к пляжу Санта-Маргарита, — сказал старший и все остальные закивали головами.

— Это правда, синьор? — обратился ко мне сержант. — Здесь все в порядке?

Я сказал, что да. Зачем мне были нужны разбирательства? Тем более, что доказать что-либо было все равно невозможно.

Симон посмотрел на меня, и печально улыбнулся:

— После этого я сел в машину и поехал домой, к тебе. А эти шпионы отстали и не поехали следом. Думаю, все же их сильно вывело из равновесия появление гражданской гвардии. Хотя они, несомненно, и понимали, что это случайность…

Хуже всего то, что и я понимаю, что эта была случайность и мне просто повезло. Не появись солдаты с автоматами, у меня почти наверняка стащили бы портфель, и я уже сейчас имел бы крупные неприятности.

— Но ты больше не должен брать с собой на дом документы с верфи, — сказала я тревожно. — Теперь, когда ты уже висел на краю пропасти, тебе следует быть осторожнее. Ты научен горьким опытом. Действительно, только счастливый случай спас тебя.

— Это так, — согласился Симон. — Но дело заключается в том, что эти люди не отвязались от меня. Вот ты как раз слышала их очередной телефонный звонок.

— Они звонят тебе и на работу? — поинтересовалась я. Хотя, какая разница, если подумать?

— Нет, на работу они не звонят, — сказал Симон. — Наверное, они боятся, что на военной верфи телефоны прослушиваются… Хотя скорее всего, это не так.

Муж выглядел осунувшимся, глаза его были несчастные, как у больной собаки. Сегодня после службы я заехал в магазин, — сказал Симон, — а когда вышел, то обнаружил, что рядом с моей машиной стоят двое из тех… Которые остановили меня тогда. В первый раз. Они стояли и ждали меня.

— И что же ты? — взволновалась я опять. Мне страшно не понравилась вся эта история. Вероятно, я интуитивно чувствовала, что добром это не закончится…

— На стоянке возле супермаркета было много народу, — ответил муж, — и мой пистолет теперь всегда снят с предохранителя, когда я выхожу с верфи. Так что я не испугался ничего конкретного… Просто меня огорчило, что они опять появились.

— Что они хотели от тебя на этот раз?

— Все то же. Они сказали, что не отстанут от меня, пока не получат своего. Я ответил, что это глупо, сел в машину и уехал. Они не стали меня догонять или делать что-то в этом роде. Наверное, прошлый раз их кое-чему научил… Но теперь вот они позвонили домой, и все начинается сначала.

— Послушай, — сказала я, — а почему бы тебе не обратиться в контрразведку? Ведь это их дело — оградить тебя от этих типов. На самом деле — это ведь скорее всего действительно шпионы. Так что твоя информация может оказаться очень ценной и полезной.

— Знаешь, — ответил помолчав Симон, — я потому и не хотел тебе ни о чем рассказывать. Ты ничего не понимаешь в этом, и твои советы не могут мне помочь.

— Почему? — не поняла я и обиделась.

— Потому что у секретных служб свои методы работы. И свои интересы, которые могут не совпадать с моими, например, — туманно ответил муж.

— Что это означает? — потребовала я более обстоятельных объяснений столь неожиданных слов.

— Видишь ли, дорогая, — сказал Симон. — Если я обращусь в секретную службу и сделаю заявление о том, что на контакт со мной вышли шпионы неизвестной страны, то сразу же окажусь в центре внимания. Шпионов, конечно же, поймают, но…

— Что «но»? Говори яснее, что тебя в этом пугает. Потому что я не понимаю, что ты подозреваешь про секретную службу, — сказала я недовольным тоном.

— Но я навсегда останусь под подозрением, — пояснил наконец Симон. — Поверь мне, уж я все эти вещи знаю довольно хорошо. И если человек «засветился» и стал объектом внимания разведки, это будет с ним до конца его жизни…

А теперь представь себе психологию руководства верфи. Той, на которой работаю я и любой другой в Испании… Зачем им нужен человек, который имел дело с иностранной разведкой?

— Но ты же как раз выдашь их, — сказала я, все еще ничего не понимая. Конечно, я же тогда была еще наивной молодой женщиной. Молодой я и сейчас осталась, а вот от наивности я избавилась. К сожалению.

— Какая им разница? — нервно отмахнулся Симон. — Меня поблагодарят за бдительность, дадут премию за патриотизм и верность долгу. А через три месяца выяснится, что моя должность сокращается. Совершенно неожиданно. Мне торжественно пожмут руку и поблагодарят за все. И отправят на улицу. С отличными характеристиками… Только меня уже больше никогда и нигде не возьмут на государственную службу. Просто так — из нежелания рисковать.

— Но есть масса других должностей, и без военных верфей, — сказала я. — Подумаешь, есть чего опасаться.

— Есть и другие должности, — согласился со мной Симон. — Только на них платят столько, что эту квартиру придется продать. И машину — тоже. И переехать в домик на окраине и ездить будем на «саабе». Тебе этого хочется?

Я представила себе все это и все вытекающие из этого последствия и потупилась. Я выросла в небогатой семье и слишком хорошо знала все то, о чем говорил Симон.

— Нет, конечно, дорогой, — сказала я. — Мне этого совсем не хочется. — Ах, если бы я знала, что мне предстоит… Может быть, в этом случае я и выбрала другой вариант…

— Вот, кажется, я вполне доступно объяснил тебе, почему не хочу бежать в спецслужбы и бросать тень на себя, — сказал Симон.

— Что же ты станешь делать? — спросила я.

— А ничего, — вздохнул Симон. — Никаких чертежей я им не дам. Это естественно, и странно было бы поступить иначе. Даже за большие деньги, чем миллион песет. Потому что это безумно опасно. И агентом иностранной разведки я не стану. Это не моя стихия. И десять лет в тюрьме меня пугают.

Так что ничего я делать не стану. Пистолет я теперь ношу взведенный и готовый к бою. На дороге не останавливаюсь… В пустынных местах не хожу. Наша квартира имеет сигнализацию и крепкие запоры. Так что… Так что, я думаю, они позвонят еще несколько раз и успокоятся.

— Успокоятся? — недоверчиво спросила я. Мне не верилось в это. Но Симон рассмеялся:

— Нет, конечно. Я неправильно выразился. Они не могут успокоиться до тех пор, пока не получат чертежи линкора. Потому что это их работа — доставать всякие такие вещи. Но они просто поймут рано или поздно, что от меня им ничего не добиться и переключатся на другого человека.

— Который и достанет им чертежи?

— Наверное, — пожал плечами Симон. — Он достанет им снимки чертежей, получит свой миллион песет. А потом его схватят и посадят в тюрьму. Но это буду не я. Так что меня это уже не будет волновать.

— Довольно мерзкая точка зрения, — вдруг неожиданно для себя самой сказала я тихим голосом. — Ты не находишь?

Наступила пауза. Симон во все глаза смотрел на меня и не мог понять, с чего это я вообще так взбесилась. Ведь он заботился в данном случае не только о себе, но и обо мне.

— Я же все объяснил тебе, — сказал он растерянно. — Ты же понимаешь, что другого выхода у меня нет. Пойти в контрразведку — значит поставить крест на своей карьере. А мне еще только тридцать лет. И что же — остаться не у дел? Наняться в мастерскую по ремонту швейных машинок? Или на фабрику механических игрушек? Почему ты меня оскорбляешь, Эстелла? — Он чуть не плакал, и я решила, что мне не следует быть столь требовательной и жестокой. Человек попал в переплет и еще неплохо держится. Так что же это я вдруг хочу от него?

— Извини меня, — сказала я, но по глазам Симона поняла, что он не простил меня. Мы поцеловались и я сказала еще: — Ты все делаешь правильно. Ты умный и опытный человек. Прости меня за то, что я необдуманно сказала дерзость.

— И глупость, — подсказал мне Симон.

— И глупость, — повторила я за ним. Хотя на самом деле мне не понравилась точка зрения Симона. Он должен был пойти в контрразведку и все сказать. Есть моменты, когда человек не должен так много думать о себе…

— Ты в этом уверена? — спросил я, прервав Эстеллу на этом месте.

— Да, — кивнула она головой. — Ты можешь мне не поверить. Ты можешь подумать: женщина, которая может так спокойно изменить мужу и переспать с человеком почти незнакомым, как я с тобой, не может искренне быть патриоткой. Но я уверяю тебя, что одно не имеет никакого отношения к другому. И я считаю, что служебный долг — это серьезная вещь.

— Ты знаешь, — сказал я Эстелле, — наверное, я не такой уж хороший судья в этом вопросе. Я — писатель и имею плохое представление о служебном долге. Так что я спросил тебя, уверена ли ты в том, что сказала скорее просто так, чтобы лучше узнать тебя. Вот и все.

Мои примирительные слова произвели на Эстеллу должное впечатление, и она успокоилась.

— А зачем тебе лучше узнавать меня? — спросила печально Эстелла. — Вероятнее всего, что завтра приедет Симон, и мы с тобой расстанемся навсегда.

— Наверное, для того, чтобы сильнее страдать, — ответил я. — Когда ты расстаешься с женщиной и мало ее знаешь, это не так мучительно. А вот если я хорошо буду тебя знать — вот тогда это действительно станет невыносимой мукой…

— И ты к этому и стремишься?

— Ну да, — кивнул я. — Это у русских такой обычай — страдать. И если причины для страданий нет, то мы обязательно ее создадим или придумаем. А если все же страдание будет недостаточно мучительным, мы придумаем что-нибудь, чтобы усилить его. Вот я и стараюсь узнать тебя получше, чтобы полюбить посильнее, и чтоб уж расставаться было совершенно невыносимо.

Эстелла выслушала меня и молчала.

— Рассказывай дальше, — попросил я. — Мы ведь еще в самом начале, насколько я понимаю.

— Да, — согласилась Эстелла. — Я просто остановилась в этом месте, потому что это был первый случай, когда я перестала уважать своего мужа… Потом я снова зауважала и нашла тысячу оправданий для его поведения. Но это был первый шрам на моей любви к Симону. Лучше даже сказать — первая морщинка.

— Но он же заботится о тебе, о твоем благосостоянии, — сказал я, делая формальную попытку защитить этого неизвестного мне Симона, к которому я на самом деле не ощущал никакой симпатии.

— Да, это понятно, — ответила Эстелла. — И все же как-то мерзко. Не по-мужски.

С тех пор мы не говорили больше об этом. Звонки домой прекратились. Только однажды муж сказал мне за ужином, что его действительно перестали преследовать те личности и он надеется, что это навсегда. Симон сказал, что вероятно, они переключились на какого-то иного чиновника или инженера.

А через неделю я вообще об этом совсем забыла потому что столь многое вошло внезапно в мою жизнь… Дело в том, что я познакомилась с человеком. С мужчиной. Никогда прежде я себе такого не позволяла с тех пор, как вышла замуж.

У нас с Симоном всегда были только общие знакомые. А я сама никогда не заводила знакомств…

Однажды, когда я выехала в город, и ходила по магазинам, то зашла в кафе. Обычное уличное кафе в самом центре. Был такой жаркий день, и мне захотелось выпить лимонаду. Поэтому я присела за столик и стала ждать свой лимонад.

И тут я увидела его… Этот мужчина ходил за мной уж полчаса. Я заходила в разные магазины. В некоторых я оставалась надолго, из некоторых тотчас же выходила обратно. Но этот человек неизменно поджидал меня на улице у дверей.

Я не обращала на это никакого внимания. Такое часто бывает. По улицам слоняются толпы праздных людей. Многие из них присматриваются к женщинам, некоторые могут ходить за тобой полчаса или час, потом сделать попытку приблизиться и заговорить. Это совсем не опасно и нисколько не интересно. Они довольно назойливы от скуки, так что с ними надо просто выдержать жесткий тон… И тогда они исчезают. Вот и вся наука…

Поэтому я и не обратила внимания на очередного мужчину, который ходил за мной. Очередной бездельник тратит свое пустое время, — мелькнуло у меня при виде его, но сейчас, когда он вошел в кафе, я рассмотрела его повнимательнее.

Тем более, что он повел себя довольно дерзко и направился прямо к столику, за которым я сидела…

Он подошел и, чуть поклонившись мне, усмехнулся одними глазами и сел на стул напротив меня.

— Меня зовут Мигель, — сказал он и еще раз чуть поклонился.

Мигелю лет сорок. Он высокого роста, но не слишком…

— Зачем вы ходите за мной? — сказала я немного раздраженно. — Ведь это бессмысленно… Да и сейчас вот подошли… Что вам надо?

Он посмотрел на меня своими темными глазами и такая бездна глянула из них на меня, что я испугалась. Как будто это и не человек вовсе смотрел на меня, а какой-то неведомый зверь. Доисторическое животное…

При этом Мигель улыбался. А надо сказать, что он — очень красивый мужчина. Вернее, это неточно сказано. Красивых мужчин много. Может быть, ты заметил, что Испания вообще богата красивыми мужчинами. Мы ведь не только страна Дон-Кихота, но и страна Дон-Жуана… Так что красота мужчины — это не главное. Мало ли встречается красивых мужчин… Это я объясняю, почему Мигель произвел на меня такое впечатление и я не прогнала его в первую же встречу.

Он не то, чтобы красивый. У него очень значительная внешность. Понимаешь — значительная…

Это трудно описать. Описать легко красоту — прямой нос, белые зубы, большие глаза. И так далее. А значительность — это такое… Такое, что смотришь на человека, и видишь, что это Личность. Неважно, хорошая или плохая, но значительная. Это не букашка…

Сорок лет — это уже не молодой человек. Не слишком молодой. Бывает, посмотришь на американских актеров — сорок лет для многих из них — это юность. Они еще инфантильны в свои сорок. Для серьезных же мужчин, сорок — это уже возраст. И на лице Мигеля все это отразилось. Там морщины, складки — глубокие, выдающие человека сильного характера и сильных страстей…

При этом ни одного признака дряхлости. Он поджарый, крепкий, мускулистый человек.

— Что мне может быть от вас надо? — сказал он в ответ и улыбнулся своей жесткой улыбкой мудрого человека. — Мне остается только пожалеть вас, если вы забыли, что может быть надо мужчине от такой красивой женщины, как вы.

— Не стоит меня жалеть, — сказала я. — Скорее уж я могу пожалеть вас. Вы в жаркий день ходите по городу и занимаетесь тем, что преследуете замужних дам для того, чтобы делать им недостойные предложения. Что вы об этом думаете?

Мигель не ответил. Он смотрел на меня изучающим взглядом. Чего только не было в его глазах — спокойствие, уверенность в себе, снисходительное любование мной… Нет, его глаза не были жесткими тогда, они были просто изучающими и снисходительными. И он явно любовался мной и моим возмущением.

Официант принес мне лимонад, и я стала быстро пить его, надеясь сейчас же встать и уйти и навсегда забыть этого человека. Отделаться от него, и не сохранить о нем вообще никаких воспоминаний…

— Я думаю, что вам очень скучно, — сказал наконец он. — И вы не удовлетворены жизнью. Нет, вы конечно богатая дама и у вас замечательный муж. Я не спорю, наверное, это так… Просто мне захотелось поближе познакомиться с вами… Если вы не возражаете, конечно. — При этих словах он опять усмехнулся глазами так, словно не сомневался в том, что я не возражаю. Это меня возмутило, и я встала, сказав на прощание ледяным голосом:

— Конечно же, я возражаю. И совершенно не нуждаюсь в таком странном знакомстве. Прощайте.

И тут произошло невообразимое. Он вдруг, не вставая со своего стула, протянул руку и взял меня за запястье. Он взял меня крепко и я почувствовала силу в его загорелой руке.

— Завтра я буду здесь же, — сказал он негромко, но внушительно. — В это же самое время. И я буду ждать вас. И вы ошибаетесь — я не делаю вам недостойных предложений… Запомните только — завтра в это же время на этом месте я буду ждать вас.

— Это удивительно, — пробормотала я, пытаясь вырвать руку. — Просить о свидании незнакомую женщину, да еще в такой форме…

— Я никогда не прошу ни о чем, — сказал Мигель и посмотрел мне в глаза своим немигающим взглядом.

— Я назначаю вам свидание, синьора. И буду рад, если вы соблаговолите прийти.

В этот момент он отпустил мою руку, я выдернула ее и быстро пошла к своей машине, стоявшей на соседней улице. Вернее, почти побежала…

В тот день я почти забыла об этом странном человеке. Вечером приехал с работы Симон, потом мы смотрели телевизор, потом… В общем, я не вспоминала о Мигеле. Но наутро… Наутро он не выходил у меня из головы. Я что-то делала по дому, разговаривала со служанкой, потом болтала по телефону, но у меня в мозгу все время как будто тикали часы. Я подсознательно считала часы и минуты…

«Прекрати, Эстелла, — сказала я себе. — Ты же прекрасно знаешь, что не поедешь на свидание к этому человеку. Ты ему так вчера и сказала. И у тебя не было сомнений на этот счет. Так что, что это за глупости?»

Но, как ни старалась я гнать от себя его образ и как ни гнала от себя отсчет времени, оставшегося до свидания, бороться с этим я не могла.

«Это глупо, — говорили мне мои мысли. — Это совершенно невозможно. Никогда ты не ходила на свидания с незнакомцами, заговорившими с тобой на улице. Даже в девичестве ты смеялась над такими людьми. Теперь же ты замужняя дама и любишь своего мужа. Это просто непристойно».

Но из памяти моей не шел тот человек. Все время передо мной стояли его немигающие глаза, его снисходительная улыбка, его ласковый голос. Ласковый и повелительный одновременно…

А потом я разделилась на две половинки. И эти половинки меня стали спорить друг с дружкой.

«Я просто поеду и посмотрю, ждет ли он меня там, в назначенном месте», — говорила первая половинка моего сознания.

«Но это нелепо, — возражала другая. — Какая тебе разница? Ну и пусть ждет, если ему нечего делать».

«Но он не увидит меня, — отвечала первая. — Я быстро пройду мимо, отвернувшись, и он даже не заметит меня. А делать мне все равно сегодня нечего. А день не такой жаркий, как вчера. И отчего бы не проехать до центра города и не погулять там»?

«Но он может увидеть тебя, — сказала вторая половинка. — Что ты тогда будешь делать»?

«Он не увидит, — солгала первая. — Я этого не допущу».

«Хорошо, поедем», — сказала вторая, предательски делая вид, что поверила первой…

Я села в машину и поехала в центр. До назначенного времени оставалось пятнадцать минут.

И тут, лавируя в потоке машин на въезде в город, я поймала себя на том, что нервничаю из-за задержек транспорта и два раза посмотрела на часы…

«Я вообще еду не за тем, чтобы даже смотреть на него», — продолжала лгать половинка моего сознания.

«Конечно, я еду просто прогуляться по городу. И хорошо, если этого мужчины там не окажется. Так будет еще лучше», — лицемерно вторила другая…

Я припарковала машину на старом месте и медленно пошла к тому самому кафе. Ноги мои почти не шли. Они передвигались еле-еле… Что-то говорило мне, что я иду роковым путем, что этот поступок мой будет иметь роковые последствия. Но я уже не слушала этот внутренний голос.

Зачем я пошла? Я не знаю… Жара, влажные летние дни, штиль на море… Симон целыми днями на работе. Знакомых мало в этом городе, и еще нескоро мы станем здесь своими людьми…

А главное, конечно — глаза незнакомца по имени Мигель. Ласковые и требовательные. И голос — мягкий и настойчивый.

Вот, за углом уже должно показаться кафе.

— Я пройду быстро и не обернусь. Он не заметит меня. Это просто невинная шалость с моей стороны, — лгала я себе и уже понимала сама, что лгу. И ладони мои стали влажными от волнения и я впилась ногтями себе в плоть…

Когда я повернула за угол, прямо напротив меня за столиком сидел Мигель. Мы сразу же встретились с ним взглядом… Он как будто ждал меня именно из-за этого угла.

Он смотрел на меня и улыбался. Спокойной и уверенной улыбкой. Он смотрел на меня, как на маленькую девочку, которая послушно пришла в класс к строгому учителю.

Медленно, не ускоряя шаг, я пошла прямо к нему. Мне в ту секунду пришло на ум сравнение с факиром и змеей. Как они гипнотизируют друг друга взглядом. Вот так же и я шла, как загипнотизированная. Прямо на него.

— Очень рад, — встал и учтиво раскланялся Мигель. Он был великолепно одет и выбрит до синевы. Впрочем, как и накануне.

— Я просто шла мимо, — пробормотала я, краснея и с отчаянием думая: «О Боже! Что он сейчас думает обо мне…»

— Вы хотите что-нибудь выпить? — спросил Мигель, отодвигая для меня стул. Я отказалась. Мне вообще было непонятно, что со мной происходит. Кругом были люди, много детей, все смеялись чему-то… Мир вокруг меня превратился в обилие движущихся цветовых пятен, я их не различала. Перед моими глазами было только лицо Мигеля.

— Мы поедем куда-нибудь? — спросил он меня, приближая свое лицо к моему. Мы стояли у столика и он опять взял меня за руку. От него ко мне словно шли невидимые токи…

— Куда? — еле шевеля губами спросила я его.

— Не пугайтесь так, — засмеялся он, продолжая сжимать мое запястье. — Ничего страшного. Я просто предлагаю вам пообедать. Если вы не возражаете на этот раз.

Я молчала. Странно было бы возражать. Ведь я уже пришла к нему на свидание. Теперь об этом можно было говорить себе самой и признаться в том, что я вдруг проявила слабость. Не спрашивай меня, почему. Я часто теперь думаю об этом, и кроме гипнотического воздействия не могу придумать ни одного объяснения своему поступку…

— Кстати, как вас зовут, прекрасная синьора? — обратился он ко мне, когда мы уже вышли из кафе и медленно двинулись по улице.

Я сказала как меня зовут, и Мигель предложил мне взять его под руку. Наверное, я действительно в этом нуждалась. Моя голова кружилась от волнения, и я тяжело оперлась о его руку. Он почти нес меня на себе, пока мы шли к его машине.

— Куда мы поедем? — нашла в себе силы для вопроса я.

— Обедать, — ответил он весело и легко, открывая дверцу ярко-красной машины и приглашая меня сесть в нее. Ответ был невразумительным, но я почему-то подумала, что мы едем в ресторан… Как ты думаешь, почему я так подумала? Наверное, чтобы не думать о плохом…

Мы рванули с места и быстро сделали несколько кругов по улицам центра, после чего, буквально за несколько минут, миновали оживленную часть города и оказались на тихой улице, застроенной старинными домами в два этажа. Я прежде никогда здесь не была.

Машина въехала во двор одного из домов и остановилась. Увидев, что это не похоже на ресторан, я испугалась и не захотела выходить из машины. Но Мигель тронул меня за рукав и сказал:

— Все будет хорошо. Не стоит волноваться. Мы прекрасно проведем время.

И я послушалась его. Встала и вышла из машины. Почему-то голос Мигеля действовал на меня завораживающе…

Он опять попросил мня взять его под руку и мы поднялись на второй этаж. Там была большая комната, посредине которой стоял накрытый стол. Я была как сомнамбула и плохо соображала.

Комната была украшена и обставлена в восточном стиле, и только потом я заметила, что стол очень низкий и вокруг него нет стульев…

— Садитесь, — сказал Мигель и чуть подтолкнул меня, потому что я сама была не в том состоянии, чтобы действовать самостоятельно. Я опустилась на подушки, разложенные на полу. Они были мягкие и их было много. Я как будто утонула в них.

Прислуживал нам молодой араб — высокий и красивый юноша с иссиня-черными волосами и нежными ноздрями, раздувающимися от затаенной страсти, как у молодого жеребенка. Глаза он держал опущенными вниз и как будто не смел поднимать их. Мигель называл его Санчесом, но, конечно, это было не его настоящее имя. Он неслышно двигался по комнате, приносил и уносил тарелки, склонялся над столом, и вновь исчезал. Пол в комнате был застлан таким толстым ковром, что он скрадывал все звуки.

Играла музыка из соседней комнаты. И эта музыка не была европейской. Это были арабские мотивы. Они навевали истому и негу. Они усыпляли, баюкали. В них было все восточное коварство…

Мы почти не разговаривали с Мигелем. Я была подавлена своим поступком, своей безрассудностью, а он, видимо, и не считал нужным что-либо говорить. Да ведь и так все было достаточно ясно. Ситуация не требовала слов.

— Через час мне нужно уходить, — сказала я тихим голосом, не поднимая глаз на мужчину.

— Конечно, — ответил он в тон мне, так же тихо и ровно…

Я отдалась ему в тот же день. На этих самых подушках, разложенных на ковре. Под сладострастную и томительную восточную музыку…

Мы выпили немного вина, потом посидели просто так, а затем Мигель придвинулся ко мне и стал ласкать мою грудь. Он делал это через платье и делал виртуозно. Я никогда не испытывала ничего подобного. Он ласкал мою грудь одной рукой, и почти не применял усилий для этого. Его рука была удивительно ловка и проворна. И нежна, так, как я не могла себе прежде представить.

Мы продолжали молчать, и я не противилась ему. Наоборот, я изнемогала от этих долгих, не прекращающихся ласк его руки. И он видел, что я не могу сдержаться и буквально извиваюсь от страсти, охватившей меня.

Это продолжалось долго. Мне показалось, что целую вечность и что этому не будет конца…

— А теперь попроси меня, — вдруг сказал Мигель, не отрываясь глядя на мое искаженное страстью лицо и полуоткрытый рот…

— О чем? — не поняла я, все еще лежа перед ним на подушках, и закрыв глаза.

— Я же говорил тебе, — произнес он, продолжая ласкать мою грудь. — Я говорил тебе о том, что никогда не прошу ни о чем. Ты помнишь это?

— Да, — протянула я, смутно припоминая наш вчерашний разговор.

— Но я не сказал тебе главного, — продолжал Мигель, — хотя тебе следовало бы и самой догадаться. Ты должна сама попросить меня.

— О чем? — повторила я, все еще не понимая Мигеля. Я изнемогала от желания, и даже почти неслышно стонала одними губами…

— О том, чего ты хочешь, — подсказал мне мужчина. — Ты должна сама попросить меня сделать то, что ты сейчас хочешь больше всего на свете.

Наконец я поняла его и поняла его желание. Но не возмутилась, не вскочила и не закричала: «Как вы смеете!» Нет, я все по-прежнему продолжала извиваться под его рукой — такой ласковой и такой жесткой одновременно…

— Возьмите меня, — сказала я тихо, не открывая глаз. А поскольку за этим ничего не последовало, повторила уже более нетерпеливо:

— Пожалуйста, возьмите меня…

Впервые я говорила эти слова вообще, а незнакомому мужчине… Даже мужу за восемь лет супружеской жизни я не говорила этих слов…

Они вырвались из меня так, словно были для меня привычными. Где-то в глубине сознания у меня сидел страх, ужас перед тем, что происходило и перед тем, что я делаю. И не просто страх перед Мигелем и перед мужем, а еще и перед собой. Кто я, что я, чего могу я от себя ожидать после всего этого? Знаю ли я себя? Могу ли я себе доверять? Что теперь должна я о себе думать?

Но я не впускала это в свое сознание, на его поверхность.

Незнакомый мужчина овладел мной прямо на подушках. Он поднял мое платье, спустил трусики и вошел в меня.

Я говорю «незнакомый», потому что я знала ведь только имя этого человека. Мне было неизвестно, кто он, чем занимается, его ли это дом или все остальное… Можно сказать, что мы почти не разговаривали с ним. Те несколько слов, что мы сказали друг другу при первой встрече вряд ли можно назвать разговором. А в тот день я молчала, подавленная своим поведением, а Мигель также не выражал желания говорить что-либо.

Музыка в соседней комнате продолжала играть и ее мотивы наполняли мои уши. Я лежала под мужчиной и трепетала всем телом. Меня сжигал огонь страсти. То чувство, которое меня охватило — оно было сродни огню, бушующему под кожей…

Наверное, можно даже сказать, что это не Мигель владел мной тогда, а моя собственная страсть, мое желание…

Мы кончили одновременно. Ты знаешь, как это вообще редко бывает, а в первый раз — совсем невозможно. Тем не менее, это случилось. Мигель сразу встал и пересел на подушки рядом со мной.

Я же еще довольно долго не могла прийти в себя. Я конвульсивно дергалась, тяжело дышала… Мне не хотелось открывать глаза и я старалась оттянуть этот момент.

Я очень не хотела видеть Мигеля, потому что мне было страшно… Пока ты держишь глаза закрытыми, ты как бы еще во сне. Сон еще продолжался. А вот когда ты открываешь их, то наступает реальность и нужно нести ответственность за свои поступки.

Страшилась я не напрасно. Все же наступил тот момент, когда я посмотрела на Мигеля, сидевшего рядом и наблюдавшего за мной все это время. Он смотрел на меня, и в глазах его я прочла приговор себе… Наверное, это было как раз то выражение которого я ожидала. Мигель смотрел на меня с чувством презрения, снисходительности и высокомерия. Кроме того, он продолжал любоваться мной. Вот такое смешение чувств было в его глазах…

А как еще он должен был смотреть на меня в тот момент? Я и сама, пожалуй, так же относилась к себе.

Я отвернулась, встала, оправила задранное платье. Потянулась за трусиками, лежавшими на ковре, но Мигель наклонился и отвел мою руку:

— Тебе они больше не понадобятся, — сказал он мягко, но настойчиво.

— Почему? — не поняла я, все еще не смея поднять глаза на мужчину.

— Они останутся у меня на память, — сказал он. — Я буду любоваться ими и вспоминать о тебе.

Я не смогла возражать и поняла, что домой буду возвращаться без трусов, как уличная проститутка…

— Завтра в полдень я заеду за тобой, — сказал вдруг Мигель. — Будь готова в полдень. Я буду ждать тебя в своей машине возле твоего дома.

Что я могла сказать? После всего, что случилось…

— Но ты ведь не знаешь моего дома, — неуверенно сказала я. — Это в пригороде…

— Я знаю твой дом, — ответил Мигель, не дав мне закончить. — А теперь иди. Санчес отвезет тебя к твоей машине. Прощай до завтра, моя любовь.

Эти слова обожгли меня. «Моя любовь», — сказал мне этот жестокий немногословный человек…

Какую женщину не взволнует такое?

Санчес отвез меня на машине к тому месту, где мы встретились с Мигелем. Он не произнес ни слова за все время пути, хотя и ехали мы очень недолго. Этот молодой араб сидел молча за рулем, и только исподтишка как бы наблюдал за мной. Он смотрел на меня краем глаза, и ноздри его хищно раздувались.

Мне было стыдно перед ним. Ведь он наверняка знал, что мы делали с Мигелем. Забравшись в свою машину, я первым делом осмотрела себя. Какой вид… Волосы мои растрепались, глаза блестели… Лицо мое от волнений и любовных объятий было красным…

«Как хорошо, что у меня еще есть время до приезда с работы Симона, — подумала я. — Я еще успею привести себя в порядок. Только нужно спешить».

Я помчалась домой. Приехав я бросилась в бассейн, чтобы освежиться, потом долго сидела в спальне перед зеркалом. Я смотрела на себя и думала о своем падении. О том, как быстро все может произойти в жизни женщины. Долгие годы можно быть честной и уважаемой супругой, чувствовать себя порядочной женщиной, и в один день все может поломаться…

«Как он смог так быстро приручить меня? — думала я о Мигеле. — Ведь я даже ничего не знаю о нем… Кто он?»

Потом я стала размышлять о том, почему я сама на это пошла. И о том, как буду смотреть в глаза Симону. Ведь я люблю его.

«Он не заслужил того, чтобы иметь такую развратную жену, — казнила я себя. — Завтра я просто не выйду из дома и больше никогда не встречусь с этим человеком», — твердила я себе, но уже твердо знала в глубине души, что ничего не смогу с собой поделать и непременно завтра в полдень буду уже стоять на пороге дома и ждать машину Мигеля.

«Какой мужчина, — иногда с восторгом повторяла я про себя. — Вот так, молча, как он это сделал. Прийти и взять женщину, овладеть ею, без лишних слов… Просто так взять ее и показать ей, что ты ее хозяин… А как он потом отправил меня. Он даже сам не поехал проводить меня, он отправил слугу. И не поцеловал на прощание… Только сказал „Моя любовь“ и все».

Этот человек меня интересовал и я невольно восхищалась им. Как глупы мы бываем и как восторженны…

Приехал Симон. Весь вечер я была сама не своя. Мне казалось, что он непременно догадывается о том, что я была ему неверна. Я старательно шутила, смеялась, была ласкова и нежна с мужем, но меня не оставлял страх, что вот сейчас он возьмет и спросит: «Эстелла, была ли ты верна мне сегодня?»

Я понимала, что у Симона нет ни малейших оснований для подозрений, но меня не покидала эта мысль. Невольно я старалась загладить свою вину перед мужем за постыдное поведение.

Самый большой страх я испытала в ту ночь, когда мы легли в постель. Муж, вдохновленный моим поведением в течение всего вечера, прилег ко мне, и я поняла, что близость неминуема. А у меня ведь не было никакого опыта измен мужу…

И мне казалось, что он непременно заметит, что мое влагалище растянуто, что там побывал днем еще один мужчина…

Умом я понимала, что это вряд ли заметно, и что Симон не станет задумываться, широко у меня там или узко, но страх все равно был.

Конечно же, излишне говорить, что муж ничего не заметил. Он только обратил внимание на мое возбужденное состояние, но отнес это на счет обычных причин…

Главное было пройдено. Наутро я вскочила в девять часов утра и стала собираться. Теперь у меня уже не было сомнений в том, что я делала. Я собиралась на свидание к Мигелю. Наверное, я обезумела…

Впопыхах я дала какие-то указания Алисии по хозяйству, но почти не думала об этом. Одевалась, причесывалась, накладывала косметику. Ровно в двенадцать я, как и предполагала, стояла на пороге, всматриваясь в машины на улице. В одной из них действительно сидел Мигель…

Как птичка я впорхнула в его машину, и мы поехали.

— Куда мы едем? — спросила я, не глядя на Мигеля. Мне было неудобно перед ним, стыдно за себя, за свою похоть, но он не помогал мне, предоставляя выкручиваться самой и самой преодолевать свое смущение.

— Мы едем в магазин, — ответил Мигель. Он не выпускал изо рта сигару, и она распространяла вокруг себя приятный аромат.

— В какой магазин? — не поняла я.

— Я хочу подарить тебе что-нибудь, — ответил он. — Платье, например. И то, что ты сама еще выберешь.

— Ты — миллионер? — спросила я.

— Нет, я влюбленный, — ответил Мигель, посасывая сигару и не оборачиваясь ко мне.

— А почему именно платье? — поинтересовалась я.

— Потому что я так хочу, — сказал мужчина, и я осеклась, потому что поняла, что означает этот ответ…

Передо мной был мужчина, который хотел и исполнял. И для него существовали только его желания. Мои желания и мои слова, мои чувства не играли для него никакой роли. Меня это пугало, но меня это же и восхищало…

Магазин был большой. Он располагался в центре, но я никогда до того дня в нем не была. И не случайно, потому что это довольно своеобразный магазин. В нем два зала. Когда ты попадаешь в первый, то ничего странного сначала не замечаешь. Здесь висит много одежды, преимущественно женской. Не только платья, но и нижнее белье. Если не присматриваться, это обычный магазин женской одежды… Но вот если присмотреться к каждой вещи, становится не по себе. Дело в том, что этот магазин торгует специальной одеждой для женщин. Здесь бюстгальтеры с дырочками посередине чашечек, чтобы соски голые вылезали наружу…

Трусики совсем прозрачные и такие узенькие, что скорее напоминают просто две перекрещенные веревочки.

Женские брюки с молнией сзади. Специально для того, чтобы удобнее было иметь женщину сзади, даже не раздевая ее. Просто расстегиваешь «молнию» и готово… Чулки здесь были только черного цвета. Пояса — только с длинными и узкими пажами. Никаких колготок, конечно…

— Зачем ты меня сюда привез? — спросила я тихим голосом у Мигеля, наблюдавшего мою реакцию.

— Ты когда-нибудь была здесь? — спросил он в ответ.

— Нет, — сказала я. — И я не понимаю…

— Я хочу, чтобы ты выбрала себе платье, — пояснил он. — Выбирай, и я подарю тебе его. Смотри, какой здесь большой выбор.

— А что в соседнем зале? — поинтересовалась я, видя, что есть еще одно помещение.

— О, это совсем не для тебя, — сказал Мигель. — Впрочем, ты можешь взглянуть.

Я прошла вперед и оказалась в следующем зале, который был просто очень богатый секс-шоп. Тут были выставлены порножурналы, порнофильмы, искусственные фаллосы и так далее. Отдельный кусок зала был посвящен плетям, хлыстам и наручникам с цепями… Впрочем, ты наверняка бывал в таких магазинах и все знаешь без меня.

— Я же говорил тебе, что второй зал — не для тебя, — мягко сказал Мигель, когда я вышла оттуда через полминуты.

— Сосредоточься на платье, пожалуйста. — А поскольку я растерянно стояла перед стойкой с платьями, Мигель сам взял на себя инициативу и снял с вешалки одно. В магазине, кроме нас было еще два посетителя, да и они очень быстро перекочевали во второй зал…

— Синьора хочет примерить, — сказал Мигель продавщице. Нас провели в комнатку за занавеской.

— Ты хочешь смотреть? — смущенно спросила я у Мигеля, не зная, куда деваться от стыда.

— Да, — кивнул он. — Это — часть процедуры. Мне хочется видеть все от начала до конца.

Я же в свою очередь заметила, что примерочная комнатка довольно большая и просторная. Наверное, почти все мужчины хотят рассматривать своих дам во время примерки одежды в этом магазине…

Платье оказалось с «секретом», как и все здесь.

Оно было сшито из зеленого шелка темно-травяного цвета. Глухое, закрытое платье. Высокий воротник-стойка скрывал почти не видимый на первый взгляд разрез, который доставал почти до пояса. Когда я стояла прямо и неподвижно, платье было закрыто, но стоило мне пошевелиться или сделать шаг в сторону, или чуть наклониться, разрез, шедший от горла до пояса, сразу расходился в стороны и была видна обнаженная грудь… Мелькали соски, мои груди, ничем не стесненные, покачивались в разрезе платья…

Другой разрез был скрыт в складке и шел сбоку от самого подола до бедра и даже выше. Тесно облегающее платье на первый взгляд, укутывало меня, но стоило сделать шаг, и я открывалась почти вся… Разрез внизу расходился и была видна сразу вся нога до бедра и само бедро.

— Как? — спросил вдруг Мигель. — Ты опять в трусиках?

Я промолчала, опустив глаза. Что он хочет этим сказать?

— Сними немедленно, — велел он требовательным голосом. — Любовь моя, ты не должна носить трусики. Разве я не сказал тебе о своих требованиях в прошлый раз?

— Нет, — прошептала я, растерявшись и не зная, как реагировать на его слова.

— Ну, тогда это тебя извиняет, — сказал Мигель. — Наверное, я просто забыл тебе объяснить. Но сними же их немедленно. В этом разрезе они сразу будут видны.

— А так будет видно, что я совсем без трусов, — прошептала я, с трудом представляя себе, куда я могу пойти в таком наряде. Да еще без нижнего белья.

— Ну, к этому тебе придется привыкать, — покровительственным голосом сказал мне в ответ Мигель. — Как тебе нравится это платье?

— Да, оно очень красивое, — произнесла я дрожащим голосом. — Но я не знаю, как это…

— Ну и отлично, — не дослушал меня Мигель и высунувшись из примерочной комнаты, позвал продавщицу:

— Мы покупаем это платье. Возьмите старую одежду синьоры и упакуйте ее. Синьора выйдет сразу в новом платье.

— Но как же… Я не могу… Это невозможно… — забормотала я, покраснев до корней волос. Появиться в городе, днем, на улице в таком виде? Это немыслимо, невероятно. А если увидит кто-то из знакомых? Какой позор…

— Пойдем, моя красавица, — мягко сказал Мигель, предлагая мне галантно руку. В голосе его я почувствовала смесь нежности и металла. Я оперлась на его руку и мы вышли из магазина. Он нес пакет с моей прежней одеждой, и сразу положил его на заднее сиденье.

К счастью, идти до машины было недалеко. И все же я как будто кожей ощущала бросаемые на меня взгляды прохожих.

— Теперь обувь, — сказал Мигель и повернувшись ко мне, улыбнулся. — К этому платью нужны хорошие туфли.

Что я скажу потом Симону, подумала я. Ведь он может спросить у меня, откуда появилось платье, да еще такое дорогое и вызывающее.

— Я сейчас не могу, — почти простонала я. — Мне нужно прийти в себя, я не привыкла к такому. — Я просила, почти умоляла голосом и глазами пощадить мою стыдливость и отложить дальнейшую процедуру. Лицо мое горело, голова кружилась от волнения.

— Отлично, — сказал весело Мигель. — Наверное, тебе нужно немного выпить, чтобы взбодриться. Давай заедем в одно место, и тебе станет веселее.

— Может быть, именно так и следует сделать, — подумала я, понимая, что уж если я вышла на свидание и поехала с Мигелем и позволила ему купить мне это платье, то теперь я не должна отказываться и от дальнейшего. Только мне трудно было сразу все…

— Мы заедем в один симпатичный бар, — сказал Мигель. — И там ты придешь в себя. Договорились?

Бар оказался довольно большим, со стеклянными окнами от пола до потолка. Шумел кондиционер, нагнетая прохладный воздух. Бар был возле порта, и в этот дневной час в нем было довольно много народу. Только я заметила, что почти все посетители — мужчины. Это были моряки, портовые служащие, несколько туристов, которые забрели сюда случайно.

Думаю, что Мигель не случайно выбрал именно этот бар. В этом выборе было все его коварство. Он знал, как смутить и подавить женщину вроде меня. Он сделал вид, что специально привез меня в бар посидеть для того, чтобы я пришла в себя и обрела равновесие. На самом же деле он хотел еще больше «растравить» меня…

В этом баре были высокие стулья. Как только я забралась на стул, сразу платье мое разошлось и стала видна нога и голое бедро. Почти весь зал уставился на меня, видя, что я без нижнего белья…

Мужчины смотрели на меня, как на проститутку, и у них были для этого все основания.

Впервые я ощутила на себе такие взгляды, какими мужчины смотрят на доступную и бесстыдную женщину. Похоть и презрение были в их глазах…

— Что ты выпьешь? — спросил у меня Мигель, как будто не замечая моего состояния. Я молчала, потому что была растеряна. Губы мои дрожали, руки были почти мокрыми от волнения. Я нервно перебирала ими край своего нового позорного платья…

— Коньяк? Или это слишком крепко для тебя? — продолжал Мигель. — Тогда вермут, наверное… Эй, сюда один вермут для синьоры.

Подошедший бармен, ставя передо мной бокал с вермутом и льдом, не преминул бросить взгляд на мою грудь. Когда я потянулась за бокалом, разрез на груди разошелся и мелькнули мои голые соски. Бармен бросил на них взгляд и усмехнулся, пряча глаза…

Тут я убедилась, что когда ты так одета, присутствие сопровождающего тебя мужчины тебя не спасает. Потому что все вокруг понимают, что если он позволил тебе появляться на людях в таком виде, значит он с этим согласен и согласен с соответствующим отношением к тебе окружающих. Если бы он уважал тебя и заботился о твоем достоинстве, он попросту не позволил бы тебе выходить на улицу в таком платье.

Я пила свой вермут, но в голове моей от этого ничего не прояснялось. Я больше не задавала себе вопросов. Я была слишком подавлена и решила подсознательно обдумать все происшедшее вечером дома, а сейчас просто сочла за благо как бы отключиться.

— Ладно, — сказал вдруг Мигель. — Я передумал. За туфлями мы сегодня не поедем. Мы можем перенести это на завтра, если ты не против.

Конечно, я была не против. Меня охватил ужас при мысли о том, что в моем новом платье мне придется ходить по магазину и примерять обувь. Какой кошмар… Тем более, что теперь я уже многое поняла про Мигеля и не сомневалась, что и в связи с туфлями он непременно придумает что-нибудь непристойное и выставит меня в постыдном виде…

«Выставит меня», — говорю я. На самом деле, скорее это было выставление меня перед мной самой. Он как бы вел меня дорогой бесстыдства, заставляя ломать себя и из привычной достойной женщины превращаться в дешевую шлюху… Он хотел, чтобы прежде всего я сама стала чувствовать себя таковой.

— Ты допила вермут? — спросил Мигель. Сам он не заказал себе вообще ничего.

— Да, — сказала я. — А ты ничего не будешь пить?

— Нет, я не пью, — ответил Мигель с достоинством. — Так что если ты готова, мы можем ехать.

Я уже не спрашивала Мигеля, куда мы едем. Было ясно, что мы направляемся к нему в дом, туда, где так зазывно и причудливо звучала восточная музыка под аккомпанемент моих сладострастных стонов…

И в тот день Мигель овладел мной. Он еще в машине вдруг протянул ко мне руку, и я почувствовала его пальцы на своем бедре. В новом платье я была доступна в любом месте… Он откинул подол, засунул руку в разрез и нащупал мой лобок. Медленно его пальцы стали съезжать вниз, и ласкать меня в самом укромном месте. Оно же и является самым нежным и возбудимым у женщины…

— Разведи ноги, — сказал он мне, и я не посмела ослушаться. Покорно я развела ноги под платьем, и он проник в меня пальцами еще глубже. Я выгнулась на сиденье всем телом и застонала. Это было очень мучительно — вот так возбуждаться на сиденье машины, под опытной и безжалостной рукой…

— Да ты уже готова, — вдруг сказал Мигель и усмехнулся, заглянув мне прямо в глаза.

— Признайся мне, — произнес он властно. — Ты ведь возбудилась уже тогда, когда прошлась по улице в этом наряде. Да? А когда ты сидела в том баре, обнажив все, что можно, под взглядами мужиков, ты была почти близка к оргазму. Правда?

И в ту секунду со мной словно что-то случилось. Меня подбросило на сиденье, и я задергалась всем телом, насаженная на руку мужчины… Со мной случился оргазм от этих слов. Потому что я внезапно осознала, что он совершенно прав…

Вот отчего я себя чувствовала так странно. Вот отчего мое лицо горело, как в огне. Вот отчего руки были влажные и я вся трепетала. Тогда я была слишком смущена и растеряна непривычным своим положением, но теперь, когда Мигель назвал все это циничными словами, я вдруг поняла, что он прав. Что я действительно сильнейшим образом возбудилась от стыда, от похотливых взглядов, от неловкости…

Мне следовало бы возмутиться его словами, сказать: «Это не так. Как вы можете так говорить», — но у меня не хватило на это сил. И я, поняв, что мужчина прав, просто как бы раскрепостилась и сразу же меня настиг миг позорного и мучительного блаженства…

— О-ля-ля, — сказал Мигель, когда я успокоилась и перестала подпрыгивать на его руке. — Да я оказался еще более прав, чем предполагал… Пойдем наверх.

Мы поднялись вновь по той лестнице на второй этаж. Там все было по-прежнему, только мне казалось, что подушек на коврах стало меньше.

— Ложись, — сказал мне Мигель и легонько толкнул меня на подушку. Я упала на них и платье обнажило меня сразу во многих местах.

— Ты хочешь меня? — спросил Мигель, вставая надо мной как повелитель над поверженной рабыней.

Я молчала. Мне казалось, что мои влажные глаза говорят сами за себя и незачем говорить что-либо еще словами. Да и весь день, который я провела с Мигелем говорил ему о моей покорности…

— Ты должна просить сама, — повторил свои вчерашние слова Мигель. — Это условие. Если ты хочешь, то ты попросишь. А если нет — то можешь вставать и уходить.

Я представила себе на секунду, как встаю и ухожу. Как бреду по жаркой улице среди людей — в позорном платье, без трусов, мокрая между ног…

— Прошу тебя, — сказала я срывающимся голосом. — Возьми меня.

— Встань на колени, — приказал Мигель, и я встала на колени, прекрасно осознавая что я делаю и что означает эта поза.

— Теперь повтори все это на коленях, — сказал мужчина, и я повторила.

После этого наступили минуты блаженства. Он владел мной. Я металась под ним, билась в оргазмах как сумасшедшая. Я была счастлива в те минуты.

— Мне нужно подмыться, — сказала я, когда все закончилось.

— Нет, — возразил Мигель. — Ты поедешь домой так. Ты будешь ощущать запах. Свой и мой. И ни на минуту не забудешь о том, что с тобой было…

Обратно меня вновь вез молчаливый Санчес. Только теперь я еще боялась, что он почувствует запах от меня, и это придавало мне еще больше робости перед ним.

Так продолжалось десять дней. Я словно горела в адском пламени… Мигель приезжал за мной, либо я сама садилась в машину и ехала к нему. Теперь я втянулась, и меня уже ничто не смущало.

Кроме некоторых вещей, при которых мне все приходилось переступать через себя каждый раз.

На десятый день, я как всегда вышла из дома и увидела красную машину Мигеля. Я бросилась к ней, но едва только распахнула дверцу, как увидела, что на водительском месте сидит араб Санчес.

— А где синьор Мигель? — спросила я растерянно. Я не ожидала такого. Тем более, что я как-то всегда опасалась этого юного араба. Не то, чтобы он был мне неприятен, нет. Он был красивый юноша. Но его вечная молчаливость… Как будто он все время что-то обдумывает…

— Он прислал меня, — сказал араб, сверля меня своими черными глазами.

— Вы повезете меня к нему?

— Да, — кивнул Санчес. — Садитесь.

Едва только мы отъехали от дома, как он вдруг, не поворачивая головы сказал:

— На вас надеты трусики?

«Как он смеет», — подумала я, возмутившись. Но тут же поняла, что если он спрашивает об этом у меня, значит он кое-что знает о привычках своего хозяина и его требованиях. А знать это он мог только от него самого… Не от меня же…

— Надеты, — сказала я спокойно, глядя в окно. На самом деле, в тот день я, встав с постели, машинально натянула их, а потом, собираясь к Мигелю, просто забыла снять.

— Снимите их, — сказал вдруг араб. Голос его прозвучал резко и твердо, совсем так же, как у самого Мигеля.

— Что вы сказали? — сначала не поверила я своим ушам.

— Я сказал, чтобы вы их немедленно сняли, — повторил Санчес.

Буря разыгралась у меня внутри. Возмущение, обида на Мигеля за то, что он рассказывает обо мне и о наших играх своему слуге… Чего только я не почувствовала в ту минуту.

Еще больше буря разыгралась, когда я поняла, что не могу противиться, и смирилась…

Медленно, как будто это были не мои руки, и не мое тело, я подняла платье и, чуть привстав, стянула с себя трусики. Подержав их несколько секунд в руках и не зная, что с ними делать дальше, я уронила их на пол машины.

Я вела себя так, словно это была и не я. Краем глаза я видела, как араб наблюдал за мной. Ты думаешь — это легко? Легко замужней даме из приличного общества перед молодым арабом-слугой задирать платье и снимать трусы?

Больше он ничего не сказал до тех пор, пока мы не приехали к уже знакомому дому.

В тот день Мигель «открыл» меня сзади… Это было ужасно. Он поставил меня на четвереньки, как страуса. Я опустила голову на ковер и легла щекой на него, подложив руки, а зад должна была поднять и выпятить как можно выше и дальше…

— Ты там еще девственница? — спросил он меня, возвышаясь позади.

— Да, — ответила я, дрожа всем телом в предчувствии натиска.

— Тогда тебе придется сначала нелегко, — сказал он и засмеялся.

— Не надо, пожалуйста, — вымолвила я жалобно.

— Потом тебе понравится, — хихикнул он и вдруг ковырнул у меня там пальцем. Я сразу испытала боль и неловкость от всего этого, но не посмела пошевелиться.

— Ты должна будешь к этому привыкнуть, — добавил мужчина. — Потому что мне очень нравится любить прекрасных дам таким образом.

После этого он овладел мной, и для меня это было мучительно. Я стонала, почти кричала и задыхалась. Ноги мои, широко расставленные, разъезжались по ковру.

Но потом, уже в самом конце, боль стала отступать и на меня накатило блаженство. Я кончила в первый же раз…

Мигель оставил меня стоять в том положении, на четвереньках, и смотрел, как я кончаю и не могу совладать с собой. Я трясла задом, подвывала от страсти, глаза мои закатились.

А он смотрел на меня с одобрительно-снисходительной улыбкой. Когда я наконец успокоилась, он сказал довольно:

— Вот видишь, я и на этот раз был прав. Подожди немного, и при некоторой тренировке ты так к этому пристрастишься, что тебе только это и будет надо. Только такой способ будет приносить тебе настоящее удовлетворение.

— Но я не хочу привыкать, — ответила я. — Я боюсь пристраститься.

Но Мигель только засмеялся.

Еще пару дней он имел меня только таким способом, и в конце концов я действительно стала привыкать. Теперь он требовал, чтобы я просила его и об этом. Сначала мне приходилось делать над собой усилие, но потом…

— Возьми меня, — бормотала я, стоя в этой унизительной позе перед ним.

— Попроси как следует, — говорил Мигель, стоя сзади и рассматривая подставленную ему задницу.

Я просила вновь, и чувствовала, как попка моя похотливо подрагивает перед ним. Мне было стыдно, но я не могла ничего с собой поделать…

— Скажи мне, куда ты хочешь, чтобы я тебя взял. В какое место, — говорил усмехаясь Мигель.

— Возьми меня сзади, — покорно просила я, и наконец после долгих моих просьб он брал меня так. И каждый раз я стояла на четвереньках и ждала, и просила. Я уже почти привыкла ко всему этому. Хотя и сейчас скажу, что это было очень тяжело. Стоять вот так и ждать…

О муже я в эти дни почти не думала. То есть сначала я мучилась и терзалась угрызениями совести, но потом наступила привычка. Теперь все мои мысли и чувства занимал любовник — жестокий, требовательный и такой желанный…

Поэтому каждый вечер я встречала дома Симона, ужинала с ним, разговаривала, и даже несколько раз занималась любовью. Но при этом я уже не принадлежала ему и всем своим существом была очень далеко… В этой комнате на втором этаже на одной из тихих улочек.

Замечал ли что-нибудь муж? Нет, не замечал. У него тяжелая и очень ответственная работа, он приезжает домой уставшим, и ему не до подозрений. Сколько горьких и обидных слов сказала я себе по этому поводу!

— Твой муж так любит тебя. Он такой порядочный и благородный человек, — говорила я себе. — Он доверяет тебе, а ты предательски обманываешь его доверие. Он думает, что его жена — достойная женщина, а ты стала любовницей неизвестного даже тебе человека, и как собачка, бегаешь к нему выполнять все его прихоти. Он играет тобой, твоим телом, а ты…

Что еще в таких случаях говорит себе неверная жена? Как еще она казнит себя за женскую слабость?

Однажды ночью нам домой позвонили и сообщили, что умерла тетка Симона. Он должен был поехать на похороны в Мадрид. Я должна была поехать с ним, но мне очень не хотелось, тем более, что я не успела познакомиться с теткой. Так что Симон поехал без меня.

— Я вернусь через два дня, — сказал он мне на прощание. — Не скучай тут без меня.

О, если бы он только знал тогда, что мне не приходится скучать каждый день, пока он находится у себя на службе…

В тот же день Мигель вытянул из меня это.

— Твоего мужа не будет тут два дня, — сказал он. — Это отлично, и мы можем не спешить теперь.

В тот день во время любовных игр он завязал мне глаза черной повязкой.

— Так тебе будет более неловко, — пояснил он мне свой замысел. — Ты ничего не будешь видеть, так что будешь чувствовать себя еще более незащищенной и неуверенной в себе. Это хорошо, — он усмехнулся. — Я люблю когда женщина возбуждена и напугана. Это придает ей особую прелесть.

Пожалуй, с этим можно согласиться, потому что действительно в тот раз, с повязкой на глазах, я возбуждалась сильнее обыкновенного. Это особое чувство — быть пронзаемой и при этом совершенно беззащитной.

И тут…

О, мне страшно переходить к этой части. Но что же делать, без всего этого рассказ будет неполным и непонятным. Да и надо же мне кому-то рассказать обо всем. Ведь ты первый, кому я все это говорю. И наверняка последний.

— Ты можешь рассказать об этом на исповеди, — сказал я Эстелле, вспомнив о католических традициях Испании. — Заодно ксендз отпустит тебе грехи.

— Нет, — ответила решительным голосом Эстелла, закуривая сигарету дрожащими руками. — Я уже думала об этом… Нет, ксендз не подходит. Это совсем не то, что можно рассказывать почтенному пожилому священнослужителю. А молодому — тем более. Так что в качестве слушателя моей истории — ты — это наилучший вариант…

— Эстелла, — сказал я осторожно, гладя ее по голове, лежащей на моей груди. — Может быть, тебе не стоит продолжать, — я заглянул ей в глаза. — Я очень боюсь, что ты потом будешь стесняться меня и у тебя останется тяжелое чувство. Мне бы не хотелось, чтобы воспоминания обо мне рождали у тебя неприятные чувства. Пусть я ничего не буду знать…

— Нет, — ответила Эстелла, чуть подумав. — Нет. Это для меня служит как раз облегчением. Тяжело носить все это в себе и ни кому не говорить. Вот это по настоящему тяжело.

А этот мой рассказ тебе — это как беседа с психоаналитиком. Они ведь для того и существуют. Человек рассказывает словами обо всем, что его гнетет и мучает. Человек рассказывает о стыдном, о позорном, о том, о чем сам себе боится сказать. И таким образом освобождается от своих комплексов, от угнетенного состояния.

— Но я ведь не психоаналитик, — возразил я как можно мягче. — И вообще я совсем не равнодушен к тебе. В отличие от психоаналитика. И мне вместе с тобой тяжело…

— Ну, это уж я прошу тебя потерпеть, — криво улыбнулась Эстелла. — Скоро уже конец. Так что немного осталось…

Короче говоря, я стояла на четвереньках с завязанными глазами, а Мигель имел меня сзади. Как обычно теперь. Потом он перешел вперед, и я подставила свой рот. И мне приходилось широко раскрывать губы и пропускать в себя его орудие, которое заполняло весь мой рот и тыкалось в горло… Но и к этому уже я привыкла.

И вдруг я почувствовала, что кто-то входит мне в задний проход… О, тут уже не оставалось места для сомнений. Ведь Мигель был спереди и затыкал мой рот… А сзади при этом мною уже энергично овладел другой мужчина. Причем, он вел себя гораздо грубее Мигеля. Потому что он взял меня руками за бедра и как будто натянул на себя…

Он почти порвал меня, и я хотела закричать… Однако рот мой был занят… Все же я выпустила его, стащила руками с себя повязку и обернулась. Сзади меня имел араб Санчес…

Я закричала, попыталась уползти от него, но не смогла. Он крепко держал меня руками за бедра. А впереди, передо мной стоял на коленях Мигель и требовательно засовывал в мой открытый рот свой фаллос…

И мне пришлось смириться.

Самое ужасное было то, что я кончила и под арабом. Оба мужчины уже откровенно смеялись надо мной. Они смотрели на меня и потешались, видя, как я с томительным ужасом в глазах отдаюсь им обоим, и как оргазмирую от этого…

— Как ты мог? — только и спросила я Мигеля, едва только они опустили меня и я отдышалась.

— Как ты мог? — повторяла я в бессилии своего унижения.

— Молчи, женщина, — вдруг вмешался араб. Он подошел ко мне и наступил мне ногой на лицо. Я так и застыла в этой позе, с его ступней на своих губах.

— Целуй, — приказал он, а поскольку я медлила, не в силах вместить этого в себя до конца, повторил. — Целуй, женщина. Он сказал это так, что я действительно почувствовала себя его женщиной. Да это ведь и было уже так на самом деле… Он только что овладел моим задним проходом. Он истерзал его и почти порвал. Теперь я лежала под его ногой, распластанная и стонущая от энергичного сношения…

— Что ты медлишь? — вдруг раздался голос Мигеля. Я скосила глаза и увидела его и его улыбку. Тогда меня и пронзило откровение, посетившее меня в тот момент. Я поняла, что означала его снисходительная улыбка, его загадочные взгляды, которые он бросал на меня с нашей первой встречи…

Тогда, в первый раз в кафе, когда он вальяжно подошел ко мне, а я стала возмущаться и говорить ему гадости высокомерным голосом, он уже все предвидел и просчитал.

Я держалась достойной уважаемой дамой, и выговаривала ему, уличному бездельнику, а он уже тогда как бы смотрел вперед и видел меня в этом положении — голую, на полу, с ногой юного араба на своем лице… Вот что значили его глаза…

И меня охватило такое ощущение бездны своего падения, такое отчаяние и безысходность, что я сломалась.

Медленно, сначала неуверенно, я стала целовать ногу араба. Потом я втянулась и стала обсасывать его пальцы. Я брала их в рот и сосала каждый, как будто это был маленький фаллос…

Потом дело дошло и до настоящего фаллоса, того, что только что был вынут из меня сзади.

Наступил вечер, быстро стемнело. Я понимала, что сама виновата во всем. Мне предстояла ночь с этими двумя мужчинами.

Меня на время оставили в покое, дали выпить немного вина, чтобы я успокоилась… Потом Мигель вдруг сказал:

— Времени у нас много. Твой муж уехал, так что ты на время стала свободной женщиной. Так что давай посмотрим кино.

Он мигнул Санчесу, и тот включил видеомагнитофон. Кассета в него уже была вставлена заранее. Мерцал экран, и я нашла в себе силы спросить:

— Какое еще кино?

— Порнографическое — ответил Мигель и подмигнул мне. — Порнографию советуют смотреть для полового возбуждения. Вот сейчас у нас как раз такой момент. Смотри внимательно. Мне кажется, что ты страшно возбудишься.

И вдруг на экране пошли первые кадры…

Я смогла смотреть только первые минуты, потом закрыла лицо руками. Потому что вся кассета была посвящена нам с Мигелем. Все, что происходило между нами в этой комнате было записано на пленку. Цветную, и со звуком. Все мои стоны, крики, мольбы, и просьбы о том, чтобы мужчина меня взял…

Я не смотрела, только слышала свои стоны и все остальное… Я слишком хорошо знала, что было там, на кассете.

— Зачем? — сказала я, когда кассета закончилась. — Что вы от меня хотите?

Мигель засмеялся и сказал:

— А как ты думаешь, детка?

Я молчала и ничего не понимала. Как ни привыкла я за последнее время к неожиданностям, все же я не могла еще пережить всего того, что случилось в тот вечер. Голова моя совсем не работала.

Я хотела сесть поудобнее, пошевелилась, но боль в заднем проходе заставила меня вскрикнуть и сморщиться. Мужчины засмеялись.

— Теперь пусть Санчес «обрабатывает» тебя каждый день, — сказал Мигель покровительственно. — У него это лучше получается, чем у меня. А тебе предстоит ко многому приучиться. Многое постичь.

— Что постичь? — спросила я с ужасом. — К чему приучиться?

— Научиться выносливости, — пояснил Мигель. — Видишь, ты еще непривычна к таким мужчинам, как Санчес. Он приучит тебя перед тем как продать в публичный дом где-нибудь в Алжире. Или в Марокко.

— Нет! — закричала я.

— За тебя можно выручить неплохие деньги, — сказал спокойно Мигель. — Так что стоит подумать.

Он издевался надо мной. Я это чувствовала, но ощущала свою беспомощность.

— Что вам надо от меня? — закричала я. — Мой муж спасет меня от вас… — Я хотела еще что-то добавить, но тут Мигель прервал меня.

— Твой муж, — сказал он спокойно. — Вот давай поговорим о твоем муже. Синьор Симон Роман в отъезде сейчас, и самое время о нем поговорить.

Мигель закурил свою обычную толстую черную сигару и продолжал:

— Как ты полагаешь, Эстелла, твоему мужу понравится фильм, который ты только что смотрела? Как ты считаешь, этот порнофильм его достаточно возбудит?

Я молчала и слушала, что он скажет еще. Я уже понимала, что за всем этим что-то последует. Моего ума хватило, чтобы понять, что все обернулось не просто любовной историей про коварного сластолюбивого любовника… Нет, тут было что-то еще, чего я пока не понимала…

— Что сделает синьор Роман, когда увидит этот фильм? — настаивал на моем ответе Мигель.

— Не знаю, — сказала я растерянно. — Убьет меня, наверное. Ну, разведется во всяком случае. Не знаю.

— А что сделают все ваши знакомые и друзья, все твои родственники, если и они посмотрят этот фильм?

Я промолчала. Слишком хорошо известно, что может быть в таком случае. Я стану изгоем общества. Никогда в жизни со мной больше не поздоровается ни один человек.

Я подумала некоторое время и сказала об этом Мигелю.

— Но что тебе до этого? — спросила я наконец. — Зачем тебе делать меня несчастной и ломать мою жизнь? Ведь я не сделала тебе ничего дурного.

— Да, это правда, — согласился Мигель. — Но все дело не в тебе, а в твоем муже.

— А он что сделал тебе плохого?

— Мне? — переспросил Мигель. — Меня он даже не видел никогда. Нет, просто я хотел бы сказать тебе кое-что, что ты и сама знаешь… В случае огласки твоей тайной жизни изгоем станешь не только ты, но и твой муж синьор Роман.

Мигель развалился на подушках, сладко затянулся сигарой, потом выдохнул дым, пустив его колечками к потолку, и продолжил свои рассуждения:

— Как ты считаешь, Эстелла… Военное ведомство станет держать инженером человека, чья жена занимается такими делами? О нет, я не имею в виду тех, кто делает тайно разные вещи… Тайно можно делать все. Но в твоем-то случае имеется видеопленка… Понравится ли военно-морскому министерству скандал с инженером и его похотливой женой-проституткой? И долго ли может проработать на своем месте такой инженер?

— Чего ты хочешь от Симона? — спросила я наконец. Ситуация вырисовывалась, и я начала понимать ее в общих чертах.

— Я хочу, чтобы ты принесла для начала мне все бумаги, которые найдешь у вас дома в сейфе, — сказал Мигель. — Твой муж работает на интересной работе, и нас она тоже интересует. Мы сфотографируем эти бумаги, и ты отнесешь их на место. Он ничего не заметит.

— А потом? — спросила я. — Что я должна буду сделать потом? Потому что ты сказал про это «для начала»…

— Потом мы посмотрим, — ответил Мигель. — Может быть, этого будет достаточно, и на этом твоя роль будет сыграна. Там будет видно.

— Но где у меня гарантия того, что на этом ты остановишься? — спросила я. — Ведь кассета останется у тебя, и даже если ты мне ее отдашь, я не смогу быть уверена, что ты не сохранил сколько угодно копий. И они не всплывут в любой час, когда тебе будет это угодно.

Сейчас удивляюсь даже, как это я могла так связано рассуждать в тот вечер после всех потрясений…

Мигель засмеялся и погладил меня по растрепанной голове:

— Тут тебе придется доверится мне, детка. Ты здорово влипла и посадила мужа в лужу, и теперь тебе придется либо доверять мне, либо пропадать.

— Хоть скажи мне, кто ты такой, — сказала я. — Ты — шпион?

Тут засмеялись они оба.

— Почему обязательно шпион? — спросил Мигель. — Я такой же испанец, как и ты. Просто не все так просто в жизни… Если ты такая патриотка, то можешь не волноваться — мы не шпионы.

— Вы те, кто звонили моему мужу и требовали от него чертежи военного корабля? — догадалась я. Какая же я дура…

Как могла я сразу же не сообразить, что в такой период, когда от мужа чего-то домогаются неведомые личности, нужно соблюдать осторожность. Когда Мигель только подошел ко мне, чтобы завязать знакомство, я должна была сообразить, что это неспроста. Они обхаживали Симона, потом решили найти у него слабое место, чтобы он стал сговорчивее. И, конечно же, они нашли слабое место моего мужа. Этим слабым местом оказалась я…

— У тебя есть ключ от сейфа твоего мужа? — спросил Мигель, переходя на серьезный тон.

— Ключ у меня есть, — ответила я. — Но там еще шифр, номер которого я не знаю.

Мужчины переглянулись. Наступило молчание, после чего Мигель сказал Санчесу:

— Ну что же, приступай. Надеемся на тебя. Она должна стать покладистее.

Потом он повернулся ко мне и сказал:

— Сейчас я отдам тебя Санчесу. И он примется за тебя по-настоящему. От этого твоя память улучшится и ты вспомнишь шифр сейфа…

Он действительно отдал меня Санчесу, а сам остался смотреть, как тот меня обрабатывает…

Это было ужасно. Я, голая, провела на четвереньках на полу почти час и совершенно обессилела и охрипла от своих криков и стонов. Санчес был неутомим. Только через час Мигель сказал:

— Ну, я считал… Кажется, она уже кончила десять раз за это время. Эстелла может умереть от своих оргазмов. Ты вспомнила, Эстелла?

Мне уже было все равно. Еле шевеля губами я сказала:

— Да. Я вспомнила. — Мне казалось, что уже прошел не час, а гораздо больше. Вечность.

Мне помогли встать, и я сама оделась. Ноги мои подкашивались от слабости, перед глазами плыли цветные круги.

— Теперь поедем к тебе домой, — сказал Мигель, и меня под руки вывели к машине. Я с трудом передвигала ноги и совсем не могла их сдвинуть. Тем не менее, Мигель был прав — я ничего не могла с собой сделать, и действительно, содрогаясь внутренне от стыда, кончала раз за разом под молодым арабом…

Мы быстро приехали к моему дому. Была уже ночь, и Алисии не было — она по ночам уходит домой.

С каким ужасом и осознанием своего проступка я открывала двери своего дома, чтобы впустить туда этих страшных людей.

— Где находится сейф? — спросил идущий сзади Мигель.

— В спальне, — ответила я, еще больше осознавая свое предательство по отношению к мужу.

— Синьор Роман хранит в спальне все самое дорогое — свою жену и свои документы, — засмеялся Мигель.

Мы вошли в спальню. Я отдернула портьеру и обнаружила дверцу сейфа, встроенного в стену. Муж специально потребовал, чтобы его сделали перед тем, как мы въехали в эту квартиру.

— Открывай, Эстелла, — сказал Мигель и повелительно положил руку мне на плечо. Я чувствовала себя хуже предательницы… Муж доверился мне, сказал в свое время шифр сейфа… А теперь я, окончательно запутавшаяся в своих похождениях, все выдаю этим неведомым преступникам. А в том, что это, если и не шпионы, то преступники у меня уже не было никаких сомнений.

И я выдала мужа и его интересы, а может быть даже интересы родины просто потому что не выдержала… Не выдержала десятого оргазма под грубым Санчесом, который специально так обращался со мной, чтобы я сломалась. Какой позор для жены инженера Романа!

Я открыла сейф, и мужчины, оттолкнув меня, бросились вперед, протягивая руки. Они рылись там, как голодные шакалы. В основном Симон держит в сейфе дорогие ювелирные украшения, оставшиеся ему от отца, и ценные личные бумаги. Все это, конечно, не заинтересовало похитителей. Они действительно оказались не грабителями, и не тронули ни золота, ни бриллиантовых украшений.

Меня это, правда, только огорчило. Ведь с уголовниками гораздо легче договориться. Однако, не тут-то было.

— Похоже, вот это, — сказал Мигель, открывая папку с бумагами. Я узнала эту папку. Симон с ней ездил на службу каждый день, и, возвращаясь, клал в сейф. Наверное, именно там и были секретные документы, которые так жаждали получить эти чудовища.

— Ты уверен? — спросил Санчес у Мигеля недоверчиво. Теперь он уже не играл роль слуги. Он был как бы младшим напарником.

— Я не уверен, — нервно ответил тот, перелистывая бумаги. — Но очень похоже, что это именно то, что нам нужно.

— Мы заберем ее с собой, — сказал араб, обращаясь ко мне.

— Но муж вернется послезавтра, — ответила я. — Он ведь сразу полезет в сейф и обнаружит пропажу.

— Не беспокойся, — сказал Мигель, оторвав глаза от бумаг в папке. — Мы сфотографируем тут все, а завтра к вечеру ты положишь папку на место. Тебе ясно?

Конечно, мне было ясно. Я совершила предательство. Кто бы мог подумать, что я способна на такое?

Папку Мигель положил в портфель, который захватил с собой из своего дома. Он оглядел спальню, нашу с Симоном спальню. Взгляд его был хозяйский. Это были глаза человека, который понимает, что все в его власти и он может надругаться над чем угодно. И сделать это совершенно безнаказанно.

— Так это твоя спальня? — спросил он меня.

— Да, — ответила я, все еще не подозревая, какая чудовищная мысль зреет в его жестоком и аморальном мозгу.

— И вот это — ваша супружеская постель? — задал он второй вопрос. Я промолчала, потому что меня вдруг осенила ужасная догадка относительно его грязных намерений.

— Ну, впрочем, это и так видно, — констатировал он спокойно, рассматривая наше с Симоном ложе.

— Ложись, — неожиданно приказал он мне, похотливо улыбнувшись.

— Как? — не поняла все же я. Или сделала вид, что не поняла. Во всяком случае, я не хотела этого понимать…

— Сейчас ты ляжешь на супружескую постель в своей спальне и мы с Санчесом поимеем тебя тут. Это будет очень приятно — поиметь жену инженера прямо на его супружеском ложе…

Оба мужчины засмеялись и стали расстегивать штаны. У них не было никаких сомнений во мне, в моем согласии. Я их не виню, как же иначе они могли ко мне относиться после всего того, что я сделала, после всех моих мучительных оргазмов под ними?

— Я не могу, — прошептала я. — Хотя бы в другой комнате, в другом месте, — голос мой дрожал, а глаза расширились и в них появились слезы. — Пусть все, что вам угодно, но в другом месте, — бормотала я, но уже понимала, что это их центральная идея…

— Ложись быстро, — прикрикнул на меня Мигель, а Санчес добавил:

— Только не ложись, конечно, а становись на четвереньки.

— Да-да, — подхватил Мигель. — Лежать ты будешь под мужем, а с нами только так…

Я подняла платье и встала на четвереньки на собственной супружеской кровати. Вокруг меня были привычные вещи, дорогие моему сердцу. На тумбочке стояли наши с Симоном свадебные фотографии… Все, что было мне дорого, близко и мило теперь было опошлено все тут происходящим.

У окна на пуфике стоял большой плюшевый медведь. Он был белого цвета, и я в детстве всегда играла с ним. Он хорошо сохранился. Это была всегда моя любимая игрушка. Другие девочки играют в куклы, а я — со своим белым медведем. Мне подарил его мой папа. Когда я была еще совсем маленькая, он был помощником капитана на корабле, исследовавшем Арктику… Или Антарктиду, я сейчас уже не помню. И он подарил мне этого медведя.

С тех пор медведь всегда со мной, я привезла его и в Барселону, когда мы переезжали. Он как бы напоминает мне о детстве, о папе с мамой, о стабильности и тишине счастливой жизни…

Я вспомнила об этом потому что тогда, когда стояла на кровати, задрав платье, и слышала сзади себя оскорбительный смех мужчин, то больше всего была уязвлена тем, что это происходит в присутствии этого медведя. Что он — свидетель моих детских игр, стал теперь свидетелем этих игр…

— Не смотри, — мысленно просила я его. — Это — не я… Это — часть меня. Я — не такая. Наверное, было что-то в этих заклинаниях истинного…

А когда мужчины успокоились, они ушли, бросив меня растерзанную на растерзанной кровати.

На следующий день я проснулась поздно. Вспомнила сразу все происшедшее и ужаснулась. Для начала я накричала на Алисию из-за какого-то пустяка. Потом плакала, закрывшись в своей оскверненной спальне. Целый день я не выходила из дома. Под вечер мне позвонил Мигель и сказал, чтобы я приехала к нему за папкой. Я приехала, и он сказал мне, что это совсем не то, что они хотели.

— Там всякие пустяковые бумаги, — сказал он раздраженно, как будто это я была виновата в этом. — Они нам совсем не пригодятся. Раньше твой муж возил со службы важные документы, мы точно это знаем. А теперь что-то не так…

Я все прекрасно понимала. После того, как они напугали Симона на шоссе, он перестал брать домой важные документы. Не говоря уж о чертежах линкора…

— Кто же вы все-таки? — спросила я опять. Мне очень хотелось выяснить, в чьи руки я попала. А вместе со мной и мой бедный муж.

— Мы боремся за независимость, — важно ответил Мигель, развалясь в кресле и пыхтя черной сигарой.

— За чью независимость? — не сразу поняла его я.

— За независимость Каталонии, — ответил он. — Каталония должна быть свободной.

— От кого? — все еще не понимала я. — Ведь Каталония и так свободна…

— Ты недавно приехала сюда, Эстелла, — сказала Мигель. — И много не знаешь. А газеты ты скорее всего, вовсе не читаешь, правда?

— Правда, — кивнула я.

— Ну так вот, ты можешь сесть, и я расскажу тебе об идеалах нашей борьбы.

Я села на диван. Мне было дико слушать все эти слова после всего того, что произошло. Этот человек еще что-то рассуждал о борьбе, о независимости…

Когда он рассказывал, я смутно припоминала, что действительно слышала все эти разговоры. Просто я никогда не вникала и не придавала этим разговорам никакого значения. Так всегда бывает, пока что-то тебя не коснется непосредственно.

Дело в том, что существуют силы, я имею в виду финансовые и промышленные, прежде всего, которые имеют интересы в том, чтобы провинция Каталония вместе с Барселоной была отторгнута от Испании и стала бы суверенной страной. В этом есть какой-то финансовый смысл для некоторых групп людей.

И вот эти группы больших и бессовестных людей устраивают политическое движение, борющееся за свободу и независимость провинции Каталония. Под это дело подводится идеологическая база и так далее. А кроме того, у них есть группы боевиков. Ты видел на улицах плакаты с фотографиями террористов? Вот это и есть те самые боевики. Ты меня понимаешь?

Эстелла посмотрела на меня, чтобы удостовериться в том, что я понял то, что она хотела сказать.

Уж не знаю, может быть какой-нибудь американец и не понял бы. И француз, может быть — тоже. Но только не я. Мне слишком хорошо известны все эти сценарии.

В большой и сильной стране опасно быть мафиози и заниматься грязным бизнесом. Потому что большая и сильная страна имеет более или менее сильное государство. И карательные органы, разумеется. И прессу. И так далее.

Поэтому в большой стране, в России, например, грабить народ можно, но иногда бывает опасно. И трудно пробиться к власти. Потому что удобнее всего грабить бедных, издеваться над вдовами и сиротами, расхищать национальное достояние будучи облеченным государственной властью… Это каждому известно, начиная от коммунистов, и кончая демократами.

А как заурядному бандиту и убийце пробиться к государственной власти? Это трудно, хотя последние события в России показывают, что вполне возможно… Но трудно, и все же не каждому убийце и насильнику доступно. Поэтому существует хороший способ. Мафия берет какую-нибудь невинную территорию страны и объявляет ее независимым государством. Чтобы получить там государственную власть и дальше уже творить свои дела совершенно безнаказанно. Как раньше говорили:

— Что мне милиция? Я сам — милиция…

Помним же мы, как все восхищались — парад суверенитетов. Каждая «банановая» республика, где люди еще не понимают, зачем мыть руки и еще не научились правильно штаны застегивать, объявила себя независимой и совершенно суверенной… Повесили флаги и нарисовали гербы…

Но все было продумано! Народ в этих жалких бантустанах мрет с голодухи, хуже чем при коммунистах, а прорвавшаяся таким образом к власти местная мафия жиреет и покупает себе особняки на Лазурном берегу Франции. Говорят, там все особняки в самых престижных районах купили вот эти самые — новые президенты и премьеры новых неведомых государств-бантустанов, с гортанными голосами, и руками, черными от крови своих народцев… Руки-то мыть еще не научились…

— Не беспокойся, Эстелла, — сказал я печально. — К сожалению, я очень хорошо понимаю все эти вещи.

— Может быть, ты заметил, что здесь все уединенные здания расписаны призывами? — спросила она. — Пульверизаторами пишут на всех стенах «Каталония либертад». Это значит — свободная Каталония. Так что эти гнилые идейки уже далеко проникли в народ. И поэтому бороться с террористами очень трудно. Им очень многие сочувствуют.

— Это пока они не добьются своего. После этого сочувствовать перестанут — сказал я. — Это я по опыту говорю.

— Им не добиться своего. Мы никогда не допустим такого, — сказала Эстелла. — Испания и Каталония — это одно и то же. Мы — одна страна.

— У нас в России тоже многие так думали, — ответил я. — Пришлось разочароваться в этом мнении…

— Испания не позволит Каталонии отделиться, — повторила Эстелла.

— Тогда вам придется до конца века сражаться с террористами, — сказал я.

— Похоже что так, — согласилась женщина.

Я действительно вспомнил об этих надписях, которые видел на дороге, пока мы ехали сюда и обратно. На каждом заборе, на сараях — везде, где не было постоянного присмотра, были надписи большими буквами «Каталония либертад»… Раньше я просто, будучи туристом, не обращал на это внимания.

Так вот чьи фотографии висели в аэропорту с надписью «Опасные террористы».

— Да, и вот Мигель сказал мне, что они борются за независимость Каталонии. А для дела свободы, естественно, все средства пригодны, потому что сделают эту провинцию свободной и счастливой.

И Мигель сказал, что им позарез нужны чертежи линкора… И что они добьются своего.

— Теперь нам станет легче разговаривать с твоим мужем, — сказал он на прощание. — Он станет сговорчивее. И ты нам очень помогла в этом.

После всего, Мигель отпустил меня. Он не стал больше заниматься со мной любовью, чего я так теперь боялась.

— Больше ты не нужна, — сказал он, посмеиваясь. — Хотя было и приятно с тобой развлечься. Не каждый день тебе отдаются жены военных инженеров.

На следующий день приехал Симон. Он сразу же, не заезжая домой, поехал на службу. Он позвонил мне и сказал, что похороны тети прошли нормально, что сейчас он будет занят, а потом сразу вечером приедет домой. Еще он сказал мне, что очень соскучился.

Я помню, что даже не могла с ним говорить. Слезы душили меня. Ведь он еще ничего не знал… Но у меня не было сомнений, что очень скоро он все узнает и его ждет такой страшный удар. Я боялась, что бедный Симон не выдержит…

Предательство жены, ее поведение, ее разврат, и эти ужасные террористы. Они были в его доме, куда их привела его жена… И они владеют компрометирующим материалом…

Все случилось даже раньше, чем я предполагала. Это, вероятно, к лучшему. Не знаю как бы я смогла сохранять самообладание с мужем вечером, когда он приехал бы домой и обнял меня.

Одним словом, Симон приехал домой, уже осведомленный обо всем. Я это сразу поняла.

— Я хочу поговорить с тобой, — сказал он и мрачно опустился в кресло в гостиной. Симон был бледен как полотно, как снег в горах…

— Я все расскажу тебе, и ты сама скажешь, что я неправильно понял, — сказал он. — Потому что, честно говоря, я не понял ничего. И очень хотел бы услышать, что ты об этом скажешь.

Я молчала и смотрела на него как затравленный зверь. Исподлобья. Меня трясло, как в лихорадке.

— Сегодня в середине дня мне позвонили с контрольного поста на верфи и сказали, что мне оставлен пакет, — начал Симон, и лицо его при этом нервно дергалось, как от тика.

— На вахте действительно был приготовлен для меня пакет, — продолжал Симон. — Я взял его и пошел обратно к себе в кабинет. Когда я открыл его, первое, что выпало оттуда, были женские трусы, — он достал их и показал мне. Я узнала их. Это были те самые трусики, которые Мигель снял с меня в первый раз и не отдал обратно…

— Вот и первый вопрос, — сказал мрачно Симон. — Твои ли это трусы? Потому что память подсказывает мне, что у тебя были точно такие, — он выжидательно смотрел на меня. Я передернулась и прошептала:

— Позволь мне сейчас не отвечать…

— Да, позволю, — неожиданно согласился муж. — Так как в том пакете было еще кое-что. Так что про трусы я спросил просто так, для начала разговора. Ну вот, а еще там было две вещи. Видеокассета и письмо. Вернее, записка. Письмо — это все же нечто благородное… Как ты думаешь, Эстелла, что было написано в этом письме-записке?

— Я не знаю, — прошептала я. И тогда Симон протянул мне его. Это был смятый лист бумаги. Я взяла его и заметила, что руки Симона дрожат так, что бумага скачет вверх и вниз…

Труп был страшно обезображен… Сначала я даже не поверил в то, что это Василий. Сравнительно недавно я виделся с ним. Мы разговаривали о разных разностях, смеялись, а теперь передо мной на цинковом столе лежало нечто…

Именно нечто, потому что это, конечно же, не было моим двоюродным братом. Весь окровавленный, как мясная туша в подсобке магазина, с изрезанным лицом и исколотым телом…

— Вы узнаете вашего брата? — задал вопрос следователь, чуть толкнув меня в бок локтем. Я встрепенулся. Пора было уже сказать что-то…

— Узнаю, — ответил я и больше не смог ничего сказать. Все же мне пришлось уступить напору следователя и громко, публично признать, что вот этот изуродованный труп — тело моего брата Василия. А как мне не хотелось делать это, не хотелось впускать это в свое сознание.

— Кто это? — опять спросил следователь.

Подумать только, какая настойчивость. Хотя его можно понять, наверное. Для него это одно из рядовых дел, и у него мало времени. Ему нужно провести формальную процедуру и поскорее закончить ее.

Лариса вцепилась руками мне в рукав пальто, и я чувствовал, как она дрожит всем телом.

— Это мой муж, — тихо сказала она наконец, опередив меня.

— Да, это Василий. Ее муж и мой двоюродный брат, — добавил я.

Наши голоса гулко звучали в холодном помещении морга.

— Ну, собственно, это все, — сказал следователь и захлопнул папку. — Распишитесь вот здесь, — он протянул бумагу Ларисе.

— У меня руки дрожат, — сказала она и попыталась неловко виновато усмехнуться.

— Да, я понимаю, — грустно ответил следователь и покачал головой: — Очень сочувствую вам. Такая ужасная смерть.

Спустя полчаса я вышел на улицу. Лариса еще задержалась внутри. Она хотела утрясти вопрос о том, когда можно будет забрать тело и похоронить. То есть нужно было ждать результатов вскрытия и разрешения милиции на похороны. Так всегда бывает в случаях насильственной смерти.

А в том, что Василий умер именно такой смертью, а не от кори или ветрянки, никто не сомневался.

Достаточно было взглянуть на труп, чтобы понять, что мучения Василия перед смертью были долгими и жестокими. Даже не верилось, что какой-то живой и рожденный матерью человек мог так поступить с ближним своим.

Но кто-то поступил. Зачем? Ведь даже животных нельзя так истязать, как, видимо, истязали этого бедного человека.

Особенно странно было, только что увидев это и зная о том, что примерно произошло, стоять теперь на людной улице и смотреть на все вокруг. Ездили машины, шли люди, разговаривали о своих делах. И никто не знал о том, что невдалеке лежит труп человека, несколько дней принимавшего страшные мучения и теперь терпеливо ожидающий похорон.

Наверное, это хорошо, что никто не знает и не хочет надолго задумываться над этим. Конечно, пусть это будет горьким уделом друзей и родственников. Не может же человечество позволить себе переживать смерть каждого из своих членов. Иначе жизнь и история людей на Земле превратилась бы в одну сплошную трагедию.

Нет уж, пусть только мы страдаем от знания и бессилия. Только вчера вечером я узнал об этом. Дома у меня еще нет телефона, да это и не так важно, я живу недалеко от своего театра. Мне позвонили прямо в кабинет, когда я пил чай после долгой репетиции.

Репетиция закончилась только в половине шестого, когда пришел заведующий постановочной частью и сказал, что я должен заканчивать и освобождать сцену, потому что в семь часов начало вечернего спектакля и монтировщики снимают с себя ответственность за установку декораций, если им немедленно не дадут начать…

Это обычная история. Сначала артисты все как один опаздывают на репетицию и я теряю время, и дирекция никак не может установить дисциплину, а потом оказывается, что уже скоро вечерний спектакль и пора заканчивать. А со сроком премьеры сами же все время торопят.

Я отпустил актеров, чертыхнулся и пошел пить чай, который всегда заваривала для меня Зина — помощник режиссера. Мой помощник. Их у меня две — Зина и Таня. Две блеклые мышки, обе в очках и обе с натренированными жесткими голосами. Это профессиональное и обмануть может только не театрального человека.

Они обе — Зина и Таня — робкие, никуда не пригодные и никому не нужные театральные крыски. Здесь, в театре, они трудятся за копейки, здесь пройдет их молодость и здесь они станут несчастными полусумасшедшими старухами. Это судьба, фатум… При этом профессия заставляет их вырабатывать себе жесткий командный голос. Это специально для того, чтобы кричать по трансляции: «Сидоров, ваш выход. Приготовьтесь!» Или: «Почему свет неправильно установлен? Осветители, немедленно направьте свет на сцену!»

Помощник режиссера — самый главный человек во время проведения спектакля. Во время него никто не может вмешиваться в ее работу, и все обязаны исполнять ее приказания. Но стоит спектаклю закончиться и она говорит традиционное: «Спектакль окончен. Всем спасибо» — как тут же вся ее власть, до того момента безграничная, заканчивается. И она, эта девочка, из полновластной госпожи театра превращается в одно из самых бесправных существ. Даже бесправнее актера, хотя, казалось бы, никого уж нет в театре бесправнее его…

Как правило, помощники режиссера никогда не выходят замуж. У них на это просто нет времени. Да и никто не станет жениться на женщине, которая проводит на работе почти весь день. С утра — репетиция, и помощник режиссера сидит в своей будке и кричит по трансляции: «Всем приготовиться к началу репетиции! Почему нет на сцене массовки? Марк Петрович уже ждет». А вечером — спектакль. И возвращается домой эта Зина или Таня около одиннадцати вечера. И приносит домой мизерную зарплату, так что остается только гадать, каким воздухом она питается в реальной жизни.

Выпадают, конечно, и на долю помощника режиссера скупые житейские радости. Но это, как правило, только в молодости, то есть лет до тридцати пяти. Премьера или сдача спектакля — значит банкет. Значит, режиссер и, может быть, заместитель директора потанцуют с ней во время банкета. Или выпьют с ней по рюмочке. Это событие в ее жизни. А потом, может быть, даже повезет, и какой-нибудь не в меру выпивший артист из второго состава трахнет ее в ее тесной режиссерской будке…

Тяжела жизнь этих мышек. Но, наверное, такова их судьба. В конце концов, они, как и все люди, сами выбирают себе жизнь. Или, наоборот, жизнь выбирает их.

Жизнь ведь выбирает не только счастливчиков. У нее — у жизни — много вакансий. Есть и вакансии неудачников, страдальцев. И они тоже должны быть занятыми.

Вот, например, моему брату Василию выпала судьба, или вакансия, лежать трупом в ледяном морге…

Итак, Зина приготовила мне чай в моем кабинете, и я стал пить его, обсуждая с ней и с помощником по труппе вызовы актеров на завтрашнюю репетицию. Список был большой. Дирекция захотела почему-то, чтобы я поставил им «Ричарда Третьего» Шекспира. А это ведь пьеса с большим количеством действующих лиц. У нас почти столько артистов в труппе, так что для всех нашлись роли, пусть небольшие.

Вот тут и раздался междугородный звонок. Я снял трубку, и как будто что-то заранее кольнуло меня в сердце.

С чего бы? Ведь ко мне в театр по делам часто звонят из разных городов. Приятели, с которыми вместе заканчивал театральный институт, а теперь они «разбрызгались» по всей стране… Или по поводу гастролей, чаще мифических в наше время из-за подорожавших расходов на перевозки… Так что не такая это редкость — междугородный звонок. Но этот почему-то сразу взволновал меня. Наверное, правильно говорят, что человек способен чувствовать на расстоянии.

— Марк, это ты? — раздался сквозь помехи женский голос, и я не узнал его.

— Да, — подтвердил я, пытаясь сообразить, кто же это звонит.

— Ты не узнал меня? Это Лариса.

— Какая Лариса? — чуть было не спросил я и в то же самое мгновение сообразил, что Лариса — это жена моего двоюродного брата Василия из Петербурга.

— Привет, — сказала она безжизненным голосом, как бы выполняя некую формальность.

— Привет. Как дела? — спросил я, уже понимая, что это не простой звонок. Потому что, хоть мы и были довольно хорошо знакомы с Ларисой, она сама мне никогда не звонила. Незачем было. Василий — тот звонил, и я ему тоже. Но Ларисе это было ни к чему…

— Васю убили, — сказала она коротко и зарыдала в трубку.

— Как убили? — не сразу поверил я. — Кто убил?

— Откуда я знаю, — сквозь рыдания ответила Лариса. — Убили. Приезжай. Ты можешь приехать?

Я опустил на секунду трубку. Вот тебе и раз… Слишком это было неожиданно. Хотя кто же предупреждает заранее о таких вещах?

— Так ты приедешь? — опять спросила она.

Я услышал ее голос и поднес трубку к уху.

— Конечно, приеду, — сказал я. — Только ты объясни, пожалуйста, что случилось.

— Приедешь — узнаешь, — ответила она и как будто хотела положить трубку.

— Это несчастный случай? Что-нибудь с машиной? — спросил я все же, но Лариса явно не была склонна вдаваться в объяснения по телефону.

— Нет. Его убили по-настоящему, — сказала она. — По-настоящему — это значит, что не несчастный случай. Это понятно.

— Я приеду завтра, — сказал я раздельно в трубку. — Ты будешь дома?

— Я буду тебя ждать, — сказала она. — Нужно ехать опознавать тело, а я одна боюсь. Приезжай, пожалуйста. — Она опять заплакала.

Связь прервалась. Наверное, на моем лице все было написано, да и слова «убили», конечно, тоже были услышаны. Зина и помощник по труппе, оцепенев, сидели напротив меня и смотрели молча во все глаза.

— У вас какое-то несчастье? — спросила наконец Зина дрожащим голоском.

— У вас случилось несчастье? — в свою очередь спросил помощник по труппе. — Ваше лицо…

— Не у меня, — почему-то машинально ответил я, уставясь в одну точку, — у моего брата. — Потом спохватился, какую глупость я сказал, и добавил: — То есть, у меня, конечно. Несчастье случилось у меня. У брата уже все в порядке. С ним больше несчастья не случится. Его убили.

— О Боже, — хором сказали они оба и одновременно встали. Хором сказали, хором встали. Все как в театре… То есть мы ведь и есть в театре.

— Вам нужно ехать, — сказала Зина решительным голосом, и голос ее стал вновь таким же жестким, каким бывает по внутренней трансляции. — Билет до Петербурга?

Я кивнул. Голоса доносились до меня как сквозь туман и перед глазами тоже все расплывалось. Какой ужас, подумал я. Какой ужас…

— Сейчас я пришлю к вам Зиновия Ароновича, — сказала Зина и они вместе с помощником по труппе выскочили в коридор.

Я остался один. Медленно обвел глазами стены кабинета. Вот висят фотографии над столом. Много разных, но среди них есть и одна, где мы сняты с Василием. Он — мой двоюродный брат. Но у нас обоих нет родных братьев, так что мы часто говорили полушутя, что за неимением родных братьев, двоюродные тоже считаются родными…

Мы даже профессию получили почти одну и ту же. Только я стал режиссером, а он — театральным критиком. Василий младше меня на пять лет. Значит, ему сейчас тридцать. Должно быть тридцать. Теперь ему уже не тридцать, подумал я. Теперь он шагнул в вечность…

Мы могли бы учиться вместе в одном институте, только на разных факультетах. Так бы и получилось, если бы не эти пять лет разницы. Так что в том году, когда я закончил институт, он только поступил на свой театроведческий факультет.

А я в тот же год поехал по городам и весям нашей страны ставить спектакли. Сначала постановка в Орле, потом — в Липецке… Затем меня занесло в Кемерово, оттуда — в Барнаул. И так далее, как у всякого «очередного» режиссера, который мотается с постановками. Не то чтобы это была тяжелая жизнь, нет. Многим нравится. Но для этого нужно иметь соответствующий характер. Так сказать, цыганскую натуру. Перекати-поле. Тут пожил, поставил, заработал. Там пожил, поставил, заработал… Вот так и ездишь по стране, живешь в гостиничных номерах, и оставляешь по пути своего следования в городах свои спектакли, брошенных случайных женщин, и иногда, наверное, детей, про которых не знаешь, твои это или нет…

Есть десятки режиссеров, которым такая жизнь по душе. Мне же она наскучила довольно скоро, и я захотел осесть. Москва и Петербург были не для меня. «Очередным» режиссером я больше быть не хотел, а главным меня бы никто не сделал. Конкуренция слишком большая. Приличных театров мало, и в них сидят главные режиссеры-зубры. Или волкодавы, что точнее. И никого они не пустят на свое место. Хоть они и старые, но до смерти своих постов не бросят. И вокруг каждого такого уже вьется десяток орлов-очередников. И все ждут его смерти, чтобы попытаться занять его место. Одному повезет… Как поется в старинной пиратской песне: «Двенадцать человек на сундук мертвеца…» Так что зацепиться в Москве и Петербурге я и пытаться не стал, не могу унижаться. Тем более, если это унижение почти бесперспективно.

Вот потому я и осел наконец тут, главным режиссером в драмтеатре областного центра средней руки. Советские власти, находившиеся при последнем издыхании прежнего режима, еще успели дать мне двухкомнатную квартиру со всеми удобствами. Правда, телефон провести не успели. Несколько месяцев им не хватило для того, чтобы окончательно устроить мою жизнь. Грянул август девяносто первого, обком партии опечатали грубые милиционеры, и на этом мои номенклатурные блага закончились…

Тем не менее я продолжал сидеть здесь, в этом городе по двум причинам. Во-первых, привык. А во-вторых, до Петербурга только ночь езды на поезде. Хочешь — сел и приехал. И прошелся по Невскому, вышел на родную Моховую, посмотрел на обшарпанные стены Театрального института…

И каждый раз, в каждый приезд я останавливался у Василия. Даже был гостем на его свадьбе. Правда, с Ларисой мы так и не стали друзьями, но это бывает часто и не имело никакого значения. Врагами же мы тоже не стали… Так, равнодушные знакомые. Тоже неплохо.

Василий, в отличие от меня, никуда не поехал за счастьем. Он рассудил, что если будет Божья воля, то он и в Питере неплохо устроится. А если не будет таковой — то езди хоть на край света…

Конечно, по специальности Василий работать не стал. Это уж было бы совсем глупо. Нельзя же оставаться нищим, даже если ты имел глупость стать театроведом. Ошибки молодости нужно вовремя исправлять. Вот Василий и занялся бизнесом, когда это стало возможно.

Вернее, он и прежде занимался этим же делом, но теперь, когда пришла свобода, он окончательно порвал со всякими государственными структурами и занялся только своим собственным делом. Это был бизнес, но, так сказать, смежный.

Василий увлекался реставрацией антиквариата. Для этого нужно иметь «золотые» руки. Но у него они как раз были. Сначала я долго не мог понять, какова механика бизнеса моего брата. Но потом Василий в очередной мой приезд объяснил.

— Это алхимия, — сказал он. — Процесс превращения трех железяк, купленных за три рубля, в некое более или менее значительное количество долларов.

Потом Василий объяснил, что, как и всякая алхимия, это процесс таинственный и зависящий не только от знаний и мастерства, но и от соблюдения необходимых ритуалов.

— Я покупаю в магазине три железяки прошлого века, — говорил Василий оживленно. — Они совершенно разные, от разных украшений. Старые, страшные. Их кто-то подобрал на помойке и на всякий случай принес в антикварную лавку. А там ее тоже на всякий случай поставили на комиссию и выложили на прилавок. Цена копеечная, сами железки ничего не стоят, но вдруг найдется какой-нибудь сумасшедший… Вот тут нахожусь я. Но я вовсе не сумасшедший. Просто у меня есть голова и руки, — лицо Василия при этом рассказе светилось от удовольствия. Он как бы заново переживал весь процесс, который доставлял ему такое бешеное наслаждение. — И я беру эти железки, — говорил он, — и несколько дней верчу их в руках. А потом придумываю, как их составить вместе таким образом, чтобы получился антикварный предмет. Реставрирую их, мою, подкрашиваю и всякое такое… Вот у меня лежат сто никому не нужных старых обломков. И я их составляю друг с другом, фантазирую, что к чему лучше подойдет и что из этих комбинаций может получиться.

— И потом продаешь? — спросил я.

— Потом делаю эту вещь, — значительно и торжественно сказал Василий. — Потом ставлю на полку и любуюсь ей. День, другой, третий… За это время я соображаю, сколько за нее можно запросить. И только потом продаю.

— В том же магазине продаешь, где и купил? — поинтересовался я.

— Нет, по-разному, — ответил он. — Можно и в том же. Они этих своих же вещей все равно не узнают. Потому что они даже представить не могут, что из хлама можно сделать такую конфетку. Куда им…

Василий показал мне бронзовую люстру. Она имела внушительный вид и производила впечатление дорогой вещи.

— Она и есть дорогая, — сказал гордо Василий. — Я купил ее по дешевке недавно. Это были просто обломки. Как будто ее топтали ногами вандалы… И все было поломано, отсутствовали детали. Я все нашел, все приставил. Правда ведь, никогда не скажешь, что все детали не «родные», а сборные?

— Издали не скажешь, — ответил я.

— Просто я подобрал подходящие по стилю, — объяснил Вася. — А издали на нее и будут смотреть. Это же люстра. Гости же не полезут на потолок ее рассматривать. Правда?

— Правда, — почтительно ответил я. — И много ты этим зарабатываешь?

— Ну, — медленно и важно сказал Василий, — фонд заработной платы твоего театра за три месяца я имею в месяц.

— Ну уж, — усомнился я, — это несколько миллионов.

— Вот я и имею это, — сказал Василий и усмехнулся. — Ты сам спросил. Я и ответил.

Он говорил все это с гордостью и я его понимал. Это была гордость человека, который зарабатывает большие деньги своим собственным трудом. Смекалкой, знаниями, мастерством. Он же не грабит людей, не ворует народное достояние. И даже не является депутатом…

Отчего же ему не гордиться? Это законный бизнес, и Василий никого не обманывал.

— Все же ты будь поосторожнее, — сказал я на всякий случай. — Ты, надеюсь, кроме меня никому не говоришь о своих доходах?

— Ты имеешь в виду налоговую инспекцию? — засмеялся беспечно Василий. — Им меня не поймать… Ну, немножко я им заплачу, конечно.

— Нет, — сказал я. — Налоговая инспекция — это в Америке страшно. У нас она никогда никому не страшна. Я не их имею в виду…

— А, рэкетиров? — спросил опять смеясь Василий. — У меня есть свои рэкетиры.

— То есть? — не понял я сначала.

— Ну, есть свои, — неохотно ответил брат. — Мой старый друг — рэкетир. Он хороший парень, и всегда поможет, если что. Так что на этот счет я совершенно спокоен.

— Ну, тогда твое дело, — ответил я. — Может быть, ты и прав. Тогда тебе нечего бояться.

А про себя я подумал: «Ну и времена настали! Ну и страна, в которой мы теперь живем! Мы так спокойно обо всем этом говорим, а ведь, если на секунду задуматься, это же сумасшедший дом. Настоящий сумасшедший дом, а не Россия. Для того чтобы заниматься более или менее выгодной работой, нужно обязательно иметь знакомого рэкетира… Да еще желательно друга детства».

Да и само состояние нашей морали! Человек просто и свободно говорит о том, что у него есть друг — рэкетир… И все спокойно слушают, и даже улыбаются. Попробуйте в какой-нибудь Англии или Италии сказать в обществе, что у вас есть знакомый рэкетир. Попробуйте… С вами до конца вашей жизни перестанут здороваться. Вам никогда больше никто не подаст руки.

А у нас такие разговоры — в порядке вещей… И все мило улыбаются. Благовоспитанные люди.

— Ты что-нибудь платишь этому рэкетиру? — все-таки просто ради любопытства поинтересовался я.

— Нет, конечно, — улыбнулся Вася. — Я же говорю тебе — он мой старый друг. Просто поможет, если будет надо. Вот и все.

Ларисе он устроил шикарную жизнь. Он не пускал ее на работу, и она целыми днями принадлежала себе. Детей у них не было, так что хозяйство не занимало у Ларисы много времени.

Она была одноклассницей брата. И не только одноклассницей. Они даже вместе поступили в театральный институт. И вместе учились, в одной группе. Насколько я помню, они собирались пожениться с десятого класса. А потом, на третьем курсе у Василия произошла трагедия. Он рассказал мне об этом в мой очередной приезд. Лариса вдруг исчезла. Он искал ее повсюду, даже ночевал в общежитии на Новоизмайловском — она там жила. Родители Ларисы переехали в Саратов, по месту службы отца, а дочка осталась тут, доучиваться…

Василий ждал ее в общежитии, расспрашивал всех подруг, общих знакомых. Но все было тщетно. Только через несколько дней, когда он чуть было не сошел с ума, она вдруг позвонила ему по телефону и сказала, что больше не любит его, а сошлась с другим…

Можете себе представить такой удар для молодого влюбленного человека? Да еще такого нервного, как мой брат?

Лариса сказала ему, что встретила человека, которого полюбила, и теперь она с ним. А то, что было у них с Василием — это была ошибка юности, и она это осознала…

— Он — моя мечта, — сказала она тогда брату. — О таком мужчине я мечтала всю свою жизнь.

— О каком? — спросил тогда Василий.

— Он — настоящий мужчина, — ответила она и повесила трубку, даже не попрощавшись.

Потом, через день, Лариса позвонила брату еще раз и попросила взаймы денег.

— Зачем тебе? — только и спросил он.

— Мне нужно на дорогу, — ответила она всхлипывая в трубку.

— На дорогу? — удивился брат. — Куда ты собралась ехать? Домой, в Саратов? — Он не напрасно удивлялся, потому что родители Ларисы были вполне состоятельными людьми и, когда дочка собиралась приехать погостить, они всегда высылали ей сколько нужно и не скупясь…

— Нет, не домой, — ответила Лариса. — Так ты дашь мне денег? Я тебе вышлю потом.

Он не мог ей отказать. Он достал деньги и они встретились на улице. Лицо у Ларисы было растерянное, глаза — безумные.

«Она была как в горячке», — рассказывал мне потом об этом Василий.

— Так куда же ты собралась? — спросил он ее, отдавая ей деньги.

— Я еду с ним, — ответила она, быстро засовывая купюры в сумочку.

— А как же институт? — спросил Василий и в ту же минуту понял, какая это глупость. О каком институте может думать влюбленная девушка?

— Я потом тебе напишу обо всем, — сказала Лариса. — Ты не обижайся. Хорошо?

— А куда ты едешь? — напоследок спросил брат, понимая, что теперь они могут долго не увидится.

— В Сибирь, — ответила она коротко и убежала. А брат пошел домой, думая при этом Бог знает что…

— Как ты думаешь, — спросил он меня после своего горестного рассказа, — что она имела в виду, когда сказала, что он — настоящий мужчина?

Я пожал плечами.

— Говоря такие слова, молодые женщины имеют в виду самые разные вещи. Но независимо от этого они почти всегда ошибаются. Что бы каждая ни подразумевала под этим.

— Но почему она так сказала? — недоуменно развел руками Василий. — Разве я — не настоящий мужчина?

— Кто знает, чего ей хочется в ее девичьих мечтах? — ответил я.

А потом все же не смог удержаться от анализа. Это такая режиссерская привычка — анализировать поступки людей. Кто что сказал и сделал и зачем? И о чем это говорит… Кстати, довольно обременительная привычка, раздражающая многих. Итак, я сказал тогда рассудительно:

— Что мы знаем об этом парне? Давай подумаем.

— Ничего, — ответил Василий. — Мы ничего о нем не знаем. Лариса не сказала мне о нем ничего конкретного.

— Это и необязательно, — сказал я. — Человека лучше и полнее всего характеризуют его поступки. Это наиболее объективные свидетельства о нем. Вспомни Мейерхольда и его биомеханику.

— Да, — грустно улыбнулся брат. — Он требовал от актеров, чтобы они непременно каждое сказанное на сцене слово подкрепляли действием.

— Это же не случайно, — пояснил я. — Вот мы и знаем об этом парне кое-что.

— Что? — насторожился Вася. Ему не приходило еще в голову разложить ситуацию на составляющие. Он переживал трагедию своей жизни целиком… Я же хотел, как говорится, «поверить алгеброй гармонию»…

— Мы знаем о нем, что он собрался куда-то ехать. И уезжает в свою Сибирь. А девушка, которая его любит, вынуждена для того, чтобы ехать с ним, сама искать деньги на дорогу. Ты позволил бы в такой ситуации женщине самой искать деньги?

— Нет, конечно. Если она любит меня, а я — ее, — сказал Вася. — Я сам бы достал деньги. Это очевидно.

— Вот-вот, — ответил я, — именно, что очевидно. А он позволяет это. А значит, мы можем сделать выводы и узнать две вещи.

— Какие? — все еще не понимая, куда я клоню, спросил брат.

— Утешительные для тебя и мало утешительные для меня и твоих родителей, — сказал я. — Все это говорит о том, что парень — дрянь. Негодяй, соблазнитель девушки и безответственный человек. И что он ее вовсе не любит. Она его — да, а он ее — нет. И она едет за ним по своему желанию, а вовсе не с ним, он в ней не заинтересован.

— Что же тут утешительного? — спросил Василий. Он сидел на своей кровати нагнувшись вперед, и руки его безвольно висели по бокам, как бы в стороне от тела.

— Вообще, ты прав, — сказал медленно я. — Утешительного тут ничего нет. Я просто хотел сказать, что, вероятно, она скоро вернется. Да-да, куда же твоя Лариса еще денется? Погуляет, хлебнет горя с этим придурком и вернется. В твои объятия, к сожалению.

— Почему к сожалению? — уставился на меня Василий. Он еще ничего не мог понять. Бедный, наверное, любящий человек и не понимает таких вещей до самой смерти…

— Потому что, — ответил я, не желая вдаваться в подробности, — если после всего этого будешь опять с ней и все простишь — будешь дураком, — ответил я. Это рассердило брата.

— Мы же любим друг друга, — сказал он раздраженно и глаза его блеснули слезами. — Просто она не понимает… Но если она вернется… Если вернется, я сумею ей объяснить.

— Некоторые вещи словами не объясняются, — заметил я. — Если человек — гнилой, ты ему ничего не объяснишь. Не все можно прощать.

— В Библии сказано, что нужно прощать врагов своих, — возразил с видом превосходства брат.

— Ну да, ну да… Только там еще, кроме того, сказано, что если жена изменила мужу, то совершила грех прелюбодеяния и с ней можно развестись, — ответил я. — Это ведь больше подходит к нашей теме, чем вопрос о врагах. Не правда ли?

— Она мне еще не жена, — сказал в ответ Василий, и я понял, что спорить с ним и убеждать его бесполезно. И еще не следует настаивать на своей точке зрения потому, что Лариса, скорее всего, действительно скоро вернется, и мне же потом будет неудобно, неловко присутствовать на их свадьбе… Зачем заранее портить отношения?

— Очень рад все же, что мне удалось улучшить твое настроение, — сказал я брату тогда. — Полагаю, она непременно вернется.

На этом я закончил тот разговор и, как вскоре выяснилось, оказался совершенно прав. Потому что не прошло и нескольких месяцев, как Василий позвонил мне и пригласил на свадьбу.

— Твоя избранница?.. — задал я все же вопрос.

— Лариса, — сказал Василий посуровевшим голосом, как бы готовясь к отпору. Он не забыл нашего разговора и моих отзывов о таких женщинах… Но я не стал ничего дурного говорить. Во-первых, время упущено, и после драки кулаками не машут. А во-вторых, все же это он женится и он — взрослый человек. Ему же жить и мучиться, в конце концов. Наверное, если бы он был моим сыном, я проявил бы больше настойчивости и больше красноречия, но тут…

Я приехал на свадьбу и подарил хороший подарок, правда, сейчас забыл какой. Вася очень гордился на свадьбе мной — старшим братом. Он, как мальчик, демонстрировал меня своим приятелям и приятельницам невесты, как бы говоря: «Вот какой у меня брат — взрослый солидный человек. Уважаемый режиссер». В нашем возрасте пять лет — это большая разница. Они еще были студентами, а я уже поставил к тому времени семь спектаклей: два средних и пять — очень средних… Но все же.

Когда я подошел к нему в конце свадебного вечера, чтобы лично, индивидуально поздравить его и высказать пожелания, он вдруг все же не выдержал и сказал мне то, что, вероятно, собирался сказать с того самого нашего последнего разговора:

— Я же говорил тебе, что нужно уметь прощать, — сказал он тихо, поднося свой бокал к моему. — Ты — суровый человек, Марк. Ты не хочешь прощать. Может быть, поэтому ты сам до сих пор не женат. — Он сказал это и покосился на меня, желая узнать, не слишком ли сильно он меня обидел этими словами.

Нет, конечно. Я же не женщина, чтобы меня можно было уязвить тем, что меня «никто замуж не берет». Любовь — это штучный товар. И вообще не каждому достается.

С тех пор прошло немало лет, и я часто приезжал в Питер. Никогда мы больше не говорили с братом о его жене. С самой Ларисой мы вообще, можно сказать, были мало знакомы. Постепенно она стала производить на меня хорошее впечатление. Помню, как рыдала она на похоронах родителей Василия — они погибли в автокатастрофе. Как Филемон и Бавкида — прожили всю жизнь и умерли в один день.

Во всяком случае, я понял за все это время, что она — не истукан, а человек с чувствами. Это уже очень хорошо.

Про женщин ведь только говорят, что они умны своими чувствами, что они тонко чувствуют, что их эмоции — глубоки и изящны… Так говорят они сами. И еще мужчины так думают. Потому что мужчины стремятся выдумать себе это.

Мужчинам просто хочется думать, что женщины таковы. Чтобы им поклоняться. На самом деле, это чистый обман зрения и вообще самообман. Вера в прекрасную мечту.

Потому что в большинстве своем женщины — это совершенно холодные, эгоистичные и бездушные животные. И под красивой внешностью загадочной незнакомки чаще всего просто скрывается даже не коварство или какое-то другое интересное качество, а тупое физиологическое равнодушие. Она может сколько угодно притворяться и делать вид, но факт есть факт. А мужчины просто хотят обманываться и строить себе воздушные замки…

Конечно, я не имею в виду исключения. Исключения, и блестящие бывают. Только их очень мало и на всех, конечно же, не хватает.

В Ларисе же какая-то искренность все же была, я это замечал. Уже это заставляло меня верить словам Василия о том, что он счастлив. Очень может быть. Хоть не истукан попался, и слава Богу…

Как Чехов сказал про одну из своих героинь — «шершавое животное». Так вот, Лариса была не такая.

Конечно, и ей следовало благодарить судьбу за такого мужа. Простил ее девическую выходку, женился. Теперь он — богатый человек, с отличной профессией в руках. Со связями. Работать ей не нужно. Знай свари себе суп, да и иди гулять. Или в косметический кабинет. Или в массажный. Пока муж доллары зарабатывает.

Мои размышления в кабинете прервал телефонный звонок. Это был Зиновий Аронович — главный администратор. Он сидел на своем месте уже лет сорок, так что был знаком со всем городом.

В прежние времена его бы давно уже сделали директором театра за его опыт и связи, но он был евреем. А директор театра евреем быть не мог. Режиссер — вполне мог. А директор — никогда…

Теперь его бы спокойно могли назначить директором, но он был уже стар. Тем не менее все сложные дела поручались ему.

— Сочувствую вам, — сказал он в трубку отрывисто. — Мне сказали… Могу достать билет на проходящий поезд. Это через два часа. Хотите?

— Хочу? — ответил я, плохо соображая, о чем он меня спрашивает.

— Только места могут быть плохими, — сказал он.

— Ничего, — произнес я механически. — Какая разница?

— Нет, я мог бы хорошие, — стал объяснять он обиженным голосом, — но времени слишком мало. Вы же знаете, Берта из железнодорожной кассы всегда мне сделает, но…

— Все нормально, Зиновий Аронович, — ответил я. — Мне нужно ехать скорее, так что какие там места — мне все равно. Давайте любое место до Питера.

— Такие халоймес, — вздохнул Зиновий Аронович и повесил трубку, добавив, что сейчас обо всем договорится.

Потом, почти тут же прибежал дежурный заместитель директора, явившийся на вечерний спектакль, и спросил, не нужна ли какая еще помощь. От него пахло коньяком, на шее виднелись следы губной помады, а в глазах светилась надежда, что мне от него ничего не понадобится…

— Спасибо, все в порядке, — отвязался я от него и попросил только передать директору, что я уезжаю на неделю и прошу его оформить все бумаги как надо. Отпуск за свой счет или еще что он там сочтет нужным…

В поезде я не спал всю ночь. Во-первых, мне попалось боковое место в плацкартном вагоне. Давно я уже не ездил в таких вагонах и на таких местах, так что Зиновий Аронович не напрасно извинялся. Подвела его на этот раз Берта из железнодорожной кассы…

И вообще, всю дорогу я лежал и думал. Дверь в тамбур все время хлопала, мимо меня ходили какие-то пахнущие потом люди в тренировочных штанах, а я все никак не мог понять, кому могла понадобиться жизнь моего мирного брата…

Мне всегда казалось, что бизнес бизнесу рознь. Можно заниматься оптовой торговлей или хотя бы иметь большой магазин. Ну, тогда понятно, за что могут тебя убить. Взял в долг крупную сумму и не смог отдать. Или еще что… Встал на пути серьезных конкурентов, например.

Но Василий? Он же зарабатывал свои деньги собственными руками… Как бы ни были высоки его заработки, все равно они не могут представлять интереса для мафии. Хоть она, как говорят, и бессмертна…

А по характеру он вообще очень уравновешенный человек. Почти не пил и даже не курил. А о том, чтобы Вася мог взять в долг крупную сумму, и речи не было. Он вообще никогда ничего не одалживал. Ни у кого. Правда, он и сам никому ничего не давал. Но это уже другая сторона его характера, может быть, и неприятная иногда. Он был очень прижимистый и аккуратный человек.

Да-да, именно, так — аккуратный. Так лучше. Потому что теперь он мертв, а о мертвых — или хорошо, или ничего. Так что он был аккуратный человек. И очень осторожный. Так что…

Я терялся в догадках.

Терялся я и тогда, когда в милиции отвечал на вопросы следователя. Это был молодой человек, примерно Васиного возраста. Очень серьезный и озабоченный многими проблемами. Наверное, у него не одно дело, а сразу много. Вот отчего у него такой измученный и отрешенный вид…

— Вы никого не подозреваете в совершении убийства? — спросил он меня почти сразу.

Я ответил, что вообще живу в другом городе и с братом виделся хотя и регулярно, но не часто. Так что никого особенно хорошо не знаю из его окружения.

— Он вам не говорил, что опасается кого-нибудь? Не было ли ему угрожающих звонков по телефону? Или писем? — продолжал свои вопросы следователь.

— Я ничего не знаю об этом, — честно сказал я. — Да это и не случайно. Ведь мы виделись три месяца назад, в мой последний приезд.

— Может быть, у вашего брата были враги с юности? — выпытывал следователь, и я понимал его настойчивость. Надо же хоть за что-то зацепиться. — Когда вы разговаривали по телефону в последний раз? — спросил следователь.

— Две недели назад, — ответил я, подумав. — Он звонил мне и спрашивал, не собираюсь ли я приехать.

— А зачем? Он часто просил вас приезжать к нему? — поинтересовался следователь, и я сразу же подумал, что он совершенно прав… Действительно, никогда раньше Василий не звонил мне просто так, не спрашивал, когда я приеду. Приезжал я, и слава Богу. Он бывал всегда очень рад и мы отлично общались. Но вот так, специально он никогда раньше не звонил. Я сказал об этом.

— Вам не показалось, что он был взволнован? Или чем-то напуган? — спросил следователь. — Вы понимаете, что я имею в виду. У вас не сложилось впечатления, что он хотел рассказать вам что-то? Или посоветоваться о чем-то?

Человек вообще — эгоистичное создание. И ленивое. И замкнут, как правило, на самого себя. У меня был тогда тяжелый период в жизни — я начинал репетировать «Ричарда Третьего». Это всегда трудно — начинать сценические разводки. Так что звонок Василия я не принял всерьез. Сказал, что, наверное, приеду потом, месяца через два… И все. И повесил трубку. Правда, подумал еще, что это очень приятно — родственные отношения. Вот, мол, звонит брат, скучает…

И со спокойным сердцем лег спать. А ведь он, наверное, на самом деле хотел, чтобы я приехал. Он хотел что-то мне сказать. С чего иначе он вдруг стал бы специально звонить мне и спрашивать, не собираюсь ли я приехать?

— Вы правы, — ответил я наконец. — Тогда я об этом не подумал… А теперь, после вашего вопроса и вообще в свете того, что случилось… Да, у меня сложилось именно такое впечатление.

— Может быть, вы хотя бы отдаленно представляете причину его звонка и желания вас видеть?

— Да, — задумчиво ответил я, — какой вы хитрый… Если бы я знал причину, то разгадка, скорее всего, была бы уже в наших руках. Потому что, судя по всему, вы правы и это взаимосвязанные события. Я имею в виду его звонок мне и убийство. Но я ничего не знаю и даже предполагать не могу.

— Убийство из ревности? — спросил следователь и покрутил в пальцах ручку. Он вопросительно смотрел на меня, как бы оценивая, что я скажу на это предположение…

— Вы думаете, что Вася завел себе любовницу и его убил ревнивый муж? — спросил я его в качестве ответа.

— Это был бы идеальный вариант, — сказал он. — Оставалось бы найти любовницу, а потом ее мужа. Но это несложно, как правило. И сравнительно легко доказуемо. Из ревности убивают дилетанты, а с дилетантами легче работать. Пятьдесят на пятьдесят, что в этом случае убийца уже не в себе от содеянного и просто через пару дней явится с повинной.

— Надеюсь, вы не собираетесь ждать этого момента? — спросил я. — Потому что вероятность невелика.

— Нет, — успокоил меня следователь. — Этого момента я ждать не буду. Хотя это было бы лучше всего. Кстати, и убийце это было бы неплохо… Хоть труп и изуродован, но все же. Убийство в состоянии аффекта, на почве ревности… Бытовуха. Суды любят таких убийц. Больше восьми лет не дали бы. Да и то в основном из-за зверств.

— Поскольку убийца — не я, то вы можете так не распинаться, — сказал я в ответ. — К тому же на убийство, совершенное в состоянии аффекта, это вообще не похоже. Так что вряд ли вы дождетесь явки с повинной кого-нибудь. В состоянии аффекта и на почве ревности трупы так не обезображивают.

— Откуда вы знаете? — с удивлением и даже несколько раздраженно спросил следователь. Естественно. Неприятно, когда кто-то лезет в твою епархию, да еще таким уверенным голосом…

— Что знаю? — переспросил я. С милицией надо держать ухо востро, это мне еще папа говорил…

— Что на почве ревности не истязают? — пояснил следователь. Он смотрел на меня подозрительно и с неприязнью.

— Это же очевидно, — ответил я. — В состоянии аффекта, застав свою жену с любовником, человек бросается очертя голову вперед и убивает соперника. А потом уже оставляет его. Он мертв и незачем терзать труп. Потом убийца уже занимается своей неверной женой.

— Вы так это говорите, словно сами убивали в такой ситуации, — усмехнулся следователь.

— Я и убивал, — спокойно подтвердил я. — И даже неоднократно.

— Э! — сказал следователь и глаза его выпучились на меня, а ручка выпала из пальцев и упала на стол рядом с протоколом. — Э, — повторил он. — Что вы имеете в виду?

Он был потрясен. Наверное, на любого другого человека моя шутка не произвела бы такого впечатления. Но здесь был кабинет следователя по особо важным делам, тут все время говорили об убийствах и всяких прочих ужасах. Тут признавались в них, тут отказывались от них… В любом случае, здесь было в этом смысле нехорошее место. Поэтому я тут же раскаялся в своей неудачной шутке. Вернее, шутка-то была нормальная. Просто тут ей было не место.

— Кого вы убивали? — повторил свой вопрос следователь, глядя на меня дикими глазами.

Я извинился. Сказал:

— Я не то имел в виду, конечно. Простите, что не к месту влез со своими размышлениями. Дело в том, что я режиссер. И естественно, неоднократно ставил сцены убийства в театре. Так что много об этом размышлял. И старался понять психологию преступления. Его мотивы, его физиологию, если хотите… Вот это я и имел в виду. Мне кажется, что я неплохо себе представляю такие вещи. Это чисто профессиональное. А убивал я в своем воображении. Это — не по вашей части.

— У вас богатое воображение в таком случае, — усмехнулся следователь. — И в целом вы правильно понимаете. Так что у вас правильное воображение.

— Спасибо за комплимент, — ответил я. — Это у нас с вами профессиональное. Следователь и режиссер — это профессии, в которых либо у тебя есть воображение, либо тебе надо искать другую работу.

— Это вы точно сказали, — согласился следователь. Потом он подумал над чем-то и добавил: — Конечно, вы правы. На убийство из ревности это не похоже. Совсем не похоже. Еще и потому, что… — Следователь замолчал, оценивающе посмотрел на меня, размышляя, сказать или не сказать. Потом решил поделиться. — Еще и потому, что уродовали не труп… То есть вашего брата подвергали истязаниям еще когда он был жив. Понимаете? — Он внимательно смотрел на меня, и, когда до меня дошел смысл его слов, я содрогнулся…

Так его пытали и истязали, когда он был живым. Какие же мучения он перенес перед смертью? И какая это была ужасная смерть?

Я представил себе то, что мог представить. То, что услужливо предложило мне мое воображение… Картина была поистине страшной… Мой брат, Василий, образованный и порядочный человек из хорошей петербургской семьи. Он лежит где-то, его пытают. Его сознание меркнет, он понимает, что умирает и что последние минуты земной жизни он проводит вот так — среди отвратительных рож, под свои стоны и их звериный смех… Какой кошмар!

Зачем у меня такое хорошее воображение? Не зря я всю жизнь завидовал людям без фантазии. Им легче переносить все это. Они не понимают и остаются спокойными…

— Вы уверены в этом? — дрогнувшим голосом спросил я после долгой мучительной паузы.

— Результаты экспертизы, — кивнул следователь и опустил глаза к столу. Он не читал и не писал. Просто в эту минуту нам было тяжело встречаться глазами и он это понимал…

— Кстати, — заговорил он вновь глухим голосом, — это показывает, что от вашего брата чего-то хотели. Добивались. Это еще один и окончательный довод против версии убийства из ревности… Ревнивцы так не поступают. Кто это был и чего добивались?

— Надо полагать, не добились, — сказал я. — Иначе он был бы жив. Да?

— В общем — да, — согласился следователь. — Если бы он дал то, что от него хотели, его должны были бы отпустить. Рэкет поступает именно так. И не из гуманизма, конечно. Просто они рассуждают: человек нам отдал то, что мы хотели. Кроме того, он сломлен. Морально сломлен, подавлен. То есть основная работа с ним проведена… Значит, теперь он будет и впредь отдавать нам то, что мы желаем. А зачем же резать курицу, которая несет золотые яйца? Вот так они рассуждают. Так что вы правы, они не получили от вашего брата своего.

— Но чего они хотели? — спросил я растерянно.

— Как чего? — удивился следователь, — денег, естественно. Чего же им еще хотеть?

— Но ведь он был вовсе не самым богатым человеком в городе, — сказал я. — Совсем не миллионер…

— А-а, — улыбнулся печально следователь. — Процесс дележки уже завершен. Всех настоящих миллионеров уже давно разобрали серьезные рэкетиры и группировки. Осталась мелочь. Вот ее сейчас и «добирают». Так что это как раз вполне возможно. — Потом следователь помрачнел и сказал, закуривая дорогую американскую сигарету: — На самом деле это очень плохо, что его убил не муж любовницы… Потому что в случае рэкета и вымогательства очень трудно искать. Будем проверять, конечно, но… Вы же сами не хотите нам помочь.

— Я не не хочу, — возразил я. — Я не могу. У меня нет никаких фактов и никаких подозрений.

— Ну не можете, — махнул рукой он. — Какая разница…

На этой безрадостной ноте мы и попрощались. Он протянул мне листок бумаги, на котором было написано несколько слов. Я вгляделся — это был его телефон и фамилия. Следователь Барабанчиков… Очень приятно.

— Вы надолго приехали в Питер? — спросил он меня на прощание.

— Нет, наверное, — ответил я рассеянно. — А что вы еще хотите получить от меня?

— Да нет, — ответил он, помялся вновь и добавил безразличным голосом: — Если понадобитесь, мы вас пригласим. Вы где остановились?

— Я… У брата, как всегда, — глупо сказал я и поперхнулся. У меня еще не выработалась привычка говорить слова «У вдовы брата»… Это не так-то легко входит в привычку…

Я вышел от следователя и стал ждать на улице Ларису. Она задерживалась. Я даже успел выкурить две сигареты. Одну за другой. Подумал между первой и второй, что не следовало бы этого делать, здоровье одно у человека. А потом решил, что брат у меня тоже был один, и закурил вторую…

Потом вышла Лариса, мы сели в машину и поехали домой. Домой… В осиротевший без хозяина дом…

— Тело можно забрать завтра, — сказала Лариса. — Давай заедем в похоронное бюро на Достоевского, надо все равно заказать похороны.

— Что значит — все равно? — спросил я не поняв ее.

— Все равно — это значит — все равно, — ответила отрывисто Лариса. — Все равно нужно это сделать, вот что я хотела сказать. — Она была взвинчена, но я прекрасно понимал ее. Я и сам был на пределе, особенно после разговора со следователем. — Сколько угодно можно это откладывать, но потом все равно нужно ехать в похоронную контору и совершать все необходимое.

— Я могу поехать сам, — сказал я. — А ты поехала бы домой. Наверное, ты устала и должна отдыхать.

Лариса посмотрела на меня и усмехнулась невесело:

— Лежать дома и думать обо всем этом? Ты это мне предлагаешь?

Мы подъехали к похоронному бюро. За час мы сделали все, что хотели и заказали кремацию на послезавтра.

— В каком зале будете прощаться? — спросила женщина оформлявшая заказ. — Есть большой, средний и малый.

— Малый, — быстро сказала Лариса.

— Ты уверена? — спросил я. — Ты ведь не знаешь, сколько народу придет. Может быть, заказать побольше? Деньги у меня есть…

— Я знаю, сколько придет народу, — ответила Лариса, поджав губы, и строго посмотрела на меня. Я понял, что она действительно знает это лучше меня, и я напрасно беспокоюсь.

— Ты давно не разговаривал с Васей по душам, — сказала Лариса, когда мы сели в машину. — Иначе ты знал бы, что у нас так мало друзей… Раньше было больше, а теперь…

— Куда же они подевались?

— Трудно сказать, — усмехнулась опять грустно Лариса. — Это трудно сказать, — вздохнула она. — Кто куда. Кто уехал за границу, кто умер, кто рассорился. Деньги, знаешь ли, очень портят отношения… Так что малого зала будет вполне достаточно, я думаю. Неприятно, когда заметно, как мало людей стоит у гроба.

Мы приехали и я впервые вошел в квартиру, где меня всегда встречал брат. Теперь его здесь больше не было.

— Лариса, как это все случилось? — задал я наконец этот самый главный вопрос.

Потому что не следователю же было его задавать? В конце концов, он мог рассказать о технической стороне дела, мог поделиться своими соображениями. Но главное я хотел узнать от Ларисы.

Она сидела передо мной в гостиной, на низком мягком диване насыщенного зеленого цвета и курила сигарету, роняя пепел мимо стоящего рядом с ней переполненного окурками блюдца.

Ларисе — тридцать лет. Она ровесница Василия. Я всегда невольно восхищался тем, как она хорошо выглядит, Тут дело было не только в том, что она вообще отлично сохранилась. Это как раз не так уж удивительно. При такой-то жизни почему бы и не сохранить фигуру и цвет лица? Ни работы, ни заботы…

Кроме всего прочего, Лариса удивляла меня тем, как тщательно она всегда следила за собой. Я ведь часто останавливался у них во время моих приездов в Питер. А когда живешь с кем-то в одной квартире, невольно видишь человека в разных, так сказать, видах.

Наши квартиры ведь, даже самые большие из возможных, не предназначены для совместного проживания не самых близких людей. Потому что одна ванна, одна кухня и один туалет. И все-все время сталкиваются друг с другом. Это происходит утром, днем и вечером.

Так вот, Ларису я ни разу не видел непричесанную, без макияжа, вообще «не в форме». Она всегда бывала подтянутая, накрашенная, с прической. Даже ночью и утром.

Самый страшный враг женщины — это утро. Ибо утром все люди выглядят не лучшим образом. Кроме детей, наверное… И если ты хочешь узнать, красива женщина или нет — посмотри на нее утром. Накраситься и причесаться и одеться красиво может каждая. И после часа приведения себя в порядок даже дурнушка будет выглядеть все же ничего… А вот утром, когда ничего этого еще нет на ней, и она предстает перед тобой беззащитной в ярких лучах утреннего света — тогда и можно делать окончательные выводы относительно ее внешности.

Это я давно уже знаю, и поэтому, наверное, не женился до сих пор. Как бы женщина не очаровала меня, какой красавицей бы не показалась, я стремился всегда посмотреть на нее утром, когда она встает с постели. И видел…

Что же я видел всегда? Мешки под глазами, бледность лица, отечность… Уже через час мои подруги красились, мылись, приводили себя в порядок и вновь становились волшебницами и прелестницами. Но я уже не мог забыть того, что видел. Того, что промелькнуло перед моими глазами утром. И думал:

«Марк, не будь идиотом! Если ты женишься на ней, то вот эта очаровательная красавица будет являться тебе от силы раз в неделю. А обычно, каждый день ты будешь смотреть на вот это заспанное, некрасивое лицо с покрасневшим носом…»

Теперь же лицо Ларисы мне было очень трудно узнать. Наверное, в первый раз в жизни я видел ее в состоянии глубокого, непрекращающегося отчаяния. И это наложило отпечаток на весь ее облик.

Лицо было бледным, это было очевидно даже при том, что на щеках были наложены румяна. Мертвенная бледность все равно проступала наружу.

Вокруг глаз были огромные темные круги. Это от бессонных ночей и стресса. Руки Ларисы постоянно находились в нервном движении. Она постоянно перебирала ими, как будто пряла некую пряжу…

— Как это случилось? — повторила она задумчиво, как будто сейчас только впервые задала себе этот вопрос. — Позавчера вечером Вася не пришел домой. Я ждала его до самого утра, не ложилась… Когда утром он не пришел домой, я уже поняла, что случилась беда… Ты ведь знаешь Васю — он такой тихий семейственный человек. Никогда с ним ничего такого не было, чтоб домой ночевать не пришел. С самой нашей свадьбы…

— Да, я знаю, — перебил я Ларису. Наверное, мой голос был довольно раздраженным, потому что она тут же вскинула на меня свои красивые серые глаза, и я тогда счел необходимым пояснить: — Про Васю я вообще много знаю. Я же его брат… Ты рассказывай главное.

— А что тут рассказывать? — опять с удивлением ответила женщина. — В девять утра я позвонила в милицию, а потом и пошла туда. Сообщила, дала приметы… Мне уже тогда очень страшно было за него. Как будто мое сердце чуяло, что беда случилась. В милиции даже заявление принимать не хотели. Сказали: «Он у вас гуляет где-то, пьет или вообще с женщиной „закрутил“»… Я им говорила, что это совершенно исключено, но они только смеялись и отвечали, что все жены так думают до тех пор, пока не убеждаются в обратном. В конце концов я сумела как-то убедить их хоть принять заявление. «Мы сейчас все равно искать не будем», — честно предупредили они меня, и я согласилась. Пусть хоть лежит… Вот я и оказалась права.

— То есть? — не понял я.

— Я вернулась из милиции и стала обзванивать все больницы и морги. Есть такая справочная городская, но туда информация поступает очень поздно. Так что, если хочешь все узнать быстро, надо самой звонить.

— Это ты откуда знаешь? — спросил я.

— Шмелев сказал, — ответила Лариса. Потом, поймав мой недоуменный взгляд, добавила: — Это его лучший друг… Васин друг, я имею в виду. Он часто у нас бывал и они были очень близки.

— Это новый друг? — поинтересовался я, зная, как трудно Василий сходился с людьми. Не знакомился, а именно принимал в близкие друзья. Это же совсем разные вещи…

— Это друг детства, как Вася говорил. Просто они давно не виделись… Так вот. Я села звонить по больницам, но уже довольно скоро оказалось, что в этом нет нужды…

Лариса замолчала и потупилась, как бы вновь переживая эту ужасную минуту.

— Так вот выяснилось, что я была совершенно права, заставив все-таки милицию принять мое заявление. Потому что мне позвонили и сказали, что они нашли труп человека, подходящего под мое описание. Не может быть, — подумала я тогда. — Это слишком быстро произошло. И слишком страшно. И невероятно… Но оказалось, что все так. Я приехала по адресу, какой мне сказали, и там меня провели в морг. И я узнала Васю… Хотя ты сам видел — так сильно его изуродовали, что узнать нелегко. — Лариса вздохнула и уронила руки на диван. — Я потеряла сознание, на меня побрызгали водой… И я пошла домой. И позвонила тебе, чтобы ты приехал. Вот так это случилось.

— У меня спрашивали в милиции, кого я подозреваю, — сказал я. — Надеюсь, ты понимаешь, что я ответил… Уровень осведомленности о жизни брата у меня невысок. А что ты думаешь? Кто мог это сделать? Ты кого-нибудь подозреваешь?

— Даже ума не приложу, — сказала Лариса. Потом повторила это еще раз, тупо, как автомат. Или как бы прислушиваясь к звуку своего собственного голоса и этим словам. — Ума не приложу. — А потом закрыла лицо руками и зарыдала. Все тело ее сотрясалось от плача и столько отчаяния и боли было в этом плаче… Лариса была просто в шоке, я это понял.

— Мы жили так спокойно, — сказала она наконец. — Никаких происшествий… Даже не верилось, что жизнь может протекать так безмятежно. И вдруг… Как снег на голову.

— Может, у него были враги, завистники или еще кто? — спросил я и подумал тут же, что общение со следователем не прошло для меня даром…

— Да никого у него не было, — ответила даже с некоторой досадой Лариса. — Ты же сам знаешь, у него не было ни особенных друзей, ни врагов…

— И ничего странного не происходило в последнее время? — спросил я, вспомнив его звонок ко мне две недели назад.

— А почему ты спрашиваешь? — поинтересовалась Лариса и вскинула на меня глаза, полные слез. — Ты что-нибудь знаешь?

— Нет, конечно, — пожал я плечами. — Просто две недели назад Вася звонил мне и спрашивал, не собираюсь ли я приехать. И у меня сложилось такое впечатление, что он хотел, чтобы я приехал. Может быть, он собирался мне что-то рассказать, о чем-то посоветоваться. Кто знает? Вот я поэтому и спросил, не случилось ли чего заслуживающего внимания две недели назад.

— Да нет, — вздохнула Лариса. — Все было как обычно.

В этот момент наш бесплодный и только напрасно раздирающий сердце разговор был прерван телефонным звонком. Лариса сняла трубку и сказала несколько коротких фраз. Видно было, что она не может говорить и просто хочет как можно скорее прекратить разговор.

— Да нет, — говорила она усталым голосом. — Ничего не надо… Мы уже все сделали, все заказали, так что ничего уже не нужно помогать. — Потом она помолчала, видимо слушая то, что говорил тот человек на другом конце и сказала наконец: — Ладно, хорошо. Завтра к одиннадцати. Пока. — Потом положила трубку и сказала мне, объясняя: — Это Шмелев. Тот, о котором я тебе говорила. Он спрашивает, не нужна ли какая-нибудь помощь. Ты слышал, я отказалась, потому что мы с тобой уже все заказали. Тогда он спросил, когда можно приехать его жене Лиде, чтобы помочь мне все приготовить для поминок. И я сказала, что завтра в одиннадцать.

— А что, будут еще и поминки? — спросил я удивленный.

Мне как-то не приходило это в голову… Наверное, странно, что не приходило. Таков обычай, освященный веками, так что чего же мне было удивляться? Просто как-то странно мне это показалось. Человека зверски убили, причем неизвестно какие подонки. Он принял такую ужасную смерть… И мы вдруг ни с того ни с сего сядем пить водку по этому поводу…

Смерть — разве это повод, чтобы выпивать и закусывать? А впрочем, не знаю… Как еще нужно реагировать на смерть человека? «Да не смущается сердце ваше, и да не устрашается» — сказал об этом Иисус Христос. Может быть, он имел в виду, что действительно не надо плакать и что Василию теперь лучше, чем всем нам вместе взятым? Как ни страшна была его земная смерть, теперь он уже освобожден от всего и предстал перед Отцом Небесным… Не то, что мы тут, оставшиеся — копошимся, боимся, плачем…

— Будут и поминки, — ответила безучастным голосом Лариса и как-то криво усмехнулась, — чтоб все чин чином… — Потом она как бы спохватилась и сказала: — Я тебе постелю в той же комнате, где и всегда. Ладно? А то ты, наверное, сильно устал с дороги. Да и вообще все эти переживания.

— Могу себе представить, что ты тут пережила за эти часы, — вдруг сказал я в ответ. — Ты была совсем одна и, наверное, растерялась… Сначала ждала всю ночь, потом ругалась с милиционерами. А спустя час или два узнала такое…

Лариса странно, как-то искоса, поглядела на меня, как бы проживая сказанные мною слова, а потом вдруг неожиданно упала ко мне на руки и затряслась от горестных судорог. Ее буквально корчило на моих руках. Женщина вся содрогалась и только бормотала:

— Боже мой… Боже мой… Боже мой.

Я понял, что это прорвалось то, что накапливалось в ней все это время. Все отчаяние ее, вся растерянность и подавленность случившимся, все это прорвалось сейчас.

Она терпела, ходила в милицию, разговаривала с разными людьми. Со следователем, со мной, с приемщицами в похоронном бюро. И все это время она держалась, а теперь вот, наверное, почувствовала рядом более или менее близкого человека и расслабилась…

Конечно, ей было тяжело…

— Ты вызвала маму и папу из Саратова? — спросил я, чтобы как-то отвлечь ее от тяжелой истории.

— Папа умер, ты же знаешь, — простонала она.

И я вспомнил, что действительно, года два назад в очередной приезд Вася с Ларисой мне что-то об этом говорили. Фигурировала сердечная недостаточность и так далее. Я тогда сочувственно кивал головой, но естественно, это потом совершенно вылетело из моей памяти. Кому нужны и интересны чужие папы и мамы?

— Извини, — промолвил я, но Лариса не обратила внимания на мою бестактность.

— А мама старенькая и больная, — проговорила она, кусая губы. — Зачем ей ехать сюда?

Лариса прижалась ко мне всем телом, и я держал ее на коленях, как маленького ребенка. Она дрожала и всхлипывала… Бедное одинокое создание… Была жизнь, был муж, было все, что нужно женщине. И вдруг этого не стало, причем самым неожиданным и быстрым образом.

Потом — я спохватился — отчего я так сильно жалею Ларису. Я-то ведь тоже брат. Хоть и не родной, а все же…

— Прости меня, — наконец сказала решительным голосом Лариса, вставая с моих колен и одергивая платье. — Я расплакалась, а мне еще нужно сделать много важных вещей. Просто ты пожалел меня и я приняла все так близко к сердцу. Я же совсем одна. Теперь, когда Васи не стало, меня и пожалеть некому.

Лариса отправилась в комнату и стала стелить мне постель.

— Где его нашли? — спросил я.

— Кого? — подняла голову Лариса. Она не была уверена, что правильно поняла мой вопрос.

— Василия, — объяснил я. — Где они нашли тело?

— А, это, — ответила женщина. — В парке Челюскинцев… Может, он теперь как-нибудь иначе называется, но в общем, там. Он там лежал с раннего утра. Они нашли его и отвезли к себе в морг. И стали искать, кто же это, потому что никаких документов на теле не было. Хорошо еще в нашем отделении милиции хороший дежурный попался.

— Да, наверное, — согласился я. — А то могло бы тело и месяц пролежать неопознанным.

Правда, при этом я подумал, что тут особенной разницы нет. Если уж человек мертв, то что до того, когда родственники узнают об этом…

«Вы бы волновались, если бы не знали, что с ним», — скажут мне в ответ.

А так я что, не волнуюсь, когда уже знаю все, возражу я.

— Как ты думаешь, их найдут? — спросила вдруг Лариса, внезапно появившись в комнате рядом со мной.

— Кого найдут? — не сразу понял я ее, потому что задумался.

— Убийц, — сказала она и лицо ее вновь пошло красными пятнами…

— Не знаю, — признался я честно. — Пока что я даже не представляю, в каком направлении искать. Наверное, милиция имеет такое представление… Посмотрим. Во всяком случае, мне кажется, что пока они не напали на след.

— Да это неудивительно, — отозвалась Лариса, присаживаясь рядом. — Какие могут быть следы, если мы даже не можем понять, что произошло? Наверное, это какой-то маньяк. Бывают же такие. Знаешь, как Чикатило…

— Почему ты думаешь, что маньяк? — спросил я. Сам я как-то не подумал и о такой возможности.

— Потому что это внезапное и бессмысленное убийство, — ответила Лариса, кутаясь в шерстяной платок. — И такое зверство, — она закрыла лицо руками. Да и я вздрогнул при воспоминании об этом.

— Ладно, давай не будем об этом, — сказал я и положил руку на ее колено. — Ты хочешь, чтобы я завтра помог тебе в чем-нибудь по хозяйству?

— Нет, — сквозь слезы улыбнулась она. — Спасибо, нет. Придет Лида и поможет мне. Машина у меня есть, мы съездим в магазин и купим все необходимое. А приготовить можно все очень быстро. Так что твоя помощь не понадобится.

— Хорошо. Тем более что я ничего не понимаю в кухонных делах, — сказал я. — Только сварить сосиски или яйца. Дальше этого мои кулинарные способности не идут.

— Как же ты живешь? — спросила Лариса. — Ты ведь не женат. Кто же тебе готовит? Твои женщины?

Я усмехнулся. Сразу видно, что Лариса не понимает специфики театра. Она никогда в нем не работала и потому просто не представляет себе людей, которые реально живут и работают в театре…

— Мои женщины, — сказал я, — когда они у меня бывают, — уточнил я дополнительно, — это, как правило, актрисы. И не потому, что я так уж люблю именно актрис в своей постели, а просто потому, что это проще и естественнее… С кем работаешь вплотную, с тем и спишь. Хотя Конфуций, говорят, учил обратному. А актрисы умеют готовить точно так же, как и я. А может быть, даже хуже… Если это возможно, конечно.

— Так кто же тебе готовит?

— Никто, — ответил я. — Такова цена мужской свободы. Мне никто не готовит, и потому я почти всегда хожу голодным…

— И тебе никогда не хотелось жениться? — спросила Лариса. Она смотрела на меня пристально, и у меня вдруг мелькнула совершенно дикая мысль о том, что она, оставшись одна, присматривает меня в качестве замены моему брату…

Какая чушь, сказал я себе. Нельзя быть таким подозрительным.

— Хотелось, — сказал я и встал. Подошел к Ларисе, сидящей на кресле и погладил ее по голове. Что-то тянуло меня приласкать ее, утешить в горе. Такая она была незнакомая мне, непривычная — тихая, подавленная, утомленная…

— Вечер вопросов и ответов о моей жизни предлагаю считать закрытым, — сказал я. — Все равно мы сейчас оба не склонны рассуждать о любви и превратностях судьбы. Правда?

— Ты хочешь выпить? — предложила мне Лариса, и я задумался.

Вообще-то я стараюсь не пить. Потому что все это мы уже, как говорится, проходили. И возраст у меня уже не тот. В мои тридцать шесть пьют по-прежнему, то есть много и часто только те, кто стал действительно алкоголиком… Нормальные люди пьют умеренно, и с каждым годом все умереннее.

Да и зачем? Это ведь в юности человек обманывает себя. Он пьет и ему кажется, что мир вокруг него становится лучше, и проблемы, казавшиеся прежде в трезвом состоянии неразрешимыми, легко и просто разрешимы…

Теперь я уже не молод и слишком хорошо знаю, что похмелье пройдет, и проблемы останутся проблемами, столь же неразрешимыми, как и прежде. Нет, рад бы обмануть себя, но не получается… Так что тратить деньги на алкоголь?

Однако сейчас выпить все равно следовало. Наверное, из гигиенических целей. Я чувствовал себя оскверненным изнутри и подсознательно хотел продезинфицировать свое сознание, свою душу… Промыть водкой.

Зрелище изуродованного трупа собственного брата, мысль о его последних минутах — все это надо было смыть водкой.

Лариса, наверное, чувствовала то же самое, потому что она достала огромную бутыль и налила нам обоим по стакану сразу.

— Я столько не могу, — возразил я в испуге. Большой стакан — это уже не для меня. Прошли те времена…

— Ну, сколько можешь, — ответила она равнодушно и подняла стакан. Она посмотрела на меня прямо в глаза и сказала: — Давай за Васю. Он этого не заслужил.

— Да уж, — покачал я головой. — Что верно, то верно… Хотя я даже не знаю, кто заслужил, чтобы ему резали лицо ножом по живому, словно это губка или полено… Кто заслужил, чтобы ему выкалывали глаза? Кто заслужил?..

— Перестань, — попросила меня Лариса и ее рука явственно задрожала, а голос сорвался. — Я не могу об этом слышать. Я не могу об этом думать. Ах, Боже мой, зачем я об этом вообще знаю?

Она опрокинула стакан себе в рот, но захлебнулась и поставила его на место. Она все же проглотила половину содержимого стакана и принялась лихорадочно закусывать тем, что она поставила на стол.

Ничего особенного там не было — так, банка анчоусов, банка сардин да нарезанный хлеб…

— Зачем мне об этом сказали? — повторила она.

— Как же было не сказать тебе об этом? — напомнил я ей. — Ведь мы и хоронить его будем в закрытом гробу. Это было от тебя не утаить.

— Да, я понимаю, — ответила она и опустила глаза. — Какая все-таки жестокость… Какая судьба у Васи оказалась…

Потом, когда мы выпили почти всю бутылку, я счел себя достаточно пьяным, чтобы лечь спать. Иначе я не уснул бы. Теперь же, стоило мне добраться до постели, как я «отрубился» и проспал до позднего утра мертвым сном. Ведь я не спал и предыдущую ночь в поезде.

Наутро я проснулся от страшных криков в соседней комнате. Я вздрогнул и чуть не вскочил с кровати. Не сделал я этого только потому, что у меня ужасно болела голова после выпитого накануне. Так что я испугался и проснулся, но все же остался лежать неподвижно. «Будь что будет, — решил я. — все-таки что же это? Кто это и почему крики такие громкие?»

Через несколько мгновений я все-таки понял, что это такое. Никаких страшных криков не было. Это мне просто показалось. Я слишком много переживал накануне, да еще выпил водки, и вот, у меня получилась неадекватная реакция.

Дело было в том, что в соседней комнате действительно разговаривали три человека. Причем говорили они одновременно. Два женских голоса, из которых один был Ларисин, и один мужской.

Накануне в квартире была тишина, царила торжественность и печаль, а сейчас все трое говорили одновременно. Может быть еще и поэтому мне показалось, что они кричат…

Я натянул на себя одежду и вышел.

— Познакомься, Марк, — сказала Лариса, указывая мне на женщину в красном брючном костюме и с обилием украшений в ушах и на шее, — это Лида — моя подруга.

Я окинул женщину мимолетным взглядом, но мне его вполне хватило для первого впечатления.

Лиде было на вид лет сорок. Это была довольно крупная блондинка, с широкими бедрами, еще более подчеркнутыми красным брючным костюмом. Зачем она сшила себе такой, имея столь внушительную фигуру? Оставалось только предполагать, что намеренно… Но сорок лет ей было только на вид. Один взгляд на ее шею под бусами и на лицо, изрезанное морщинами, и становилось понятно, что на самом деле ей никак не меньше сорока пяти или семи… Для подруги Ларисы эта женщина была явно старовата. Скорее уж она подошла бы на роль ее матери. Если бы Лариса сказала мне: «Познакомься, это моя мама», — я удивился бы гораздо меньше.

— А это Боря, — сказала Лариса, указав мне на сидящего в кресле мужчину лет сорока. Он был с бородой, довольно длинной и выдававшей в нем то ли человека искусства, то ли ученого… — Боря — тоже наш друг, — сказала Лариса, но тут мы с этим человеком узнали друг друга. Мы виделись несколько раз тут же, в доме у Василия. Еще начиная со свадьбы, где мы были оба. — Ну, мы поехали, — сказала Лариса, и я заметил, что она уже полностью одета и в руках у нее несколько хозяйственных сумок из полиэтилена. Ах да, она же собиралась с этой Лидой ехать по магазинам за продуктами для поминок, я совсем позабыл об этом.

— Мне подождать? — спросил я Ларису, — а то у меня нет ключа от квартиры… Вы скоро вернетесь?

— Ключ я тебе дам, — сказала она. — Васин ключ… Вот он, — она достала из стола ключ и протянула мне, — так что ты теперь можешь чувствовать себя совершенно свободно. Хотя мы скоро вернемся.

— Нам надо очень много поработать, — сказала вдобавок Лида, беря Ларису под руку. Рядом они на самом деле казались матерью и дочкой…

— Я останусь еще ненадолго? — спросил вдруг Боря, вставая со своего места и переводя вопросительный взгляд с Ларисы на меня и обратно. Чувствовалось, что он несколько смущен своими словами и не исключает возможности, что ему почему-либо не разрешат остаться… — Я плохо спал, — добавил он, — и хотел бы выпить кофе. А то у меня сегодня еще будет тяжелый день.

— Конечно, — быстро сказала Лариса, но я почувствовал в ее голосе крытое недовольство. — Оставайся сколько захочешь… Выпейте вместе кофе, — бросила она уже на ходу, — ты же свой человек.

С этим я, пожалуй, был согласен. Боря действительно был своим человеком в этом доме, это я замечал и прежде. Василий был с ним дружен давно, еще с институтских лет. А потом их объединяла страсть к антиквариату…

Женщины ушли, а мы с Борей пошли на кухню. Он уверенно шел впереди и, казалось, каждым своим движением хочет подчеркнуть, что он тут даже еще более свой человек, чем я.

В каком-то смысле это было действительно так. Он, в отличие от меня, знал, где стоит банка с растворимым кофе и где сахарница. А когда выяснилось, что сахар в ней кончился, у Бори появилась возможность доказать, что он на самом деле свой человек. Он залез на табуретку и снял с верхней полки антресолей кулек с сахарным песком. Можно было сказать с уверенностью, что тест на «своего» человека Борей пройден…

В самом деле, случайные знакомые не знают, где в доме хранится куль с сахаром. Для этого нужно иметь близкие отношения и быть частым гостем…

— Мы на «вы» или на «ты»? — спросил он меня для начала.

— Я не помню, — признался я. — Какая разница? Это такие условности.

Я знал массу людей, которые вежливо говорили мне «вы» и при этом были моими злейшими врагами. А многие из тех, что говорили мне «ты» искренне уважали меня. Так что это так относительно в наши дни и совершенно ни о чем не говорит.

— Я заехал спросить, не нужна ли какая-то помощь с моей стороны, — сказал Боря. — Но Лариса уверила меня, что все в порядке, насколько это возможно. Так что теперь я даже не знаю, что делать. Я освободил себе половину дня, а вот как получилось…

Я разлил кипяток в чашки и мы сели пить кофе. Боря предложил мне сигарету, от которой я не смог отказаться. Хотя, как обычно, я сначала подозрительно посмотрел на нее и сказал себе: Марк! Эта сигарета принесет тебе гораздо больше пользы, если ты ее не выкуришь. Но это старый прием и в подобных случаях, когда искушение слишком велико, он не действует.

— Когда вы узнали об этом? — спросил я Борю, и он прекрасно меня понял.

— Вчера утром Лариса позвонила и сказала, — ответил он. — Хорошо хоть догадалась позвонить. — Последние слова он произнес с раздражением.

Интересно, а почему они не любят друг друга, подумал я. Вот ведь какая у меня отвратительная режиссерская привычка — все анализировать. Каждый шаг, каждое слово…

Почему Лариса рассердилась внутренне, когда Боря захотел еще ненадолго остаться? Почему это ей так не понравилось?

Было два варианта. Первый — она боялась, что мы с Борей, оставшись одни, напьемся, например, и это станет для нее дополнительной проблемой. Или напьется один Боря. Боря мог напиться, это я тоже знал. Но почему это ее так раздражило именно сегодня? Ведь он все же друг ее убитого мужа и приехал предложить свою помощь…

Второй вариант — ей не хотелось бы, чтобы мы с Борей разговаривали. Почему? Что мы могли сказать друг другу такого, что было бы ей неприятно? Правда, были еще два варианта. Застарелая неприязнь их друг к другу и боязнь Ларисы, что Боря что-нибудь украдет из антикварных вещей… Но он ведь старый друг… Хотя, что в таком случае означали ее вчерашние туманные слова о том, что в наше время деньги и вообще материальные блага рассорили многих людей? Не Борю ли она имела в виду?

— Вот я и приехал, — продолжал Боря. — Еще ведь вот что, — он поднял глаза от чашки с кофе, — у меня арендован сейф в банке, и я храню в нем некоторые ценные вещи. И, поскольку уж случилось такое, я приехал предложить дать их мне на хранение, хоть некоторые. — Он помолчал, как бы ожидая моего ответа, но его не последовало. Я просто не сказал ни слова в ответ. — Мне это кажется разумным, — добавил Боря, понимая, что его слова непонятны для меня и нуждаются в объяснении. — Ведь совершенно ясно, что убить Васю могли только из-за его антиквариата. Другой причины вовсе нет и быть не может. Вы и сами это прекрасно понимаете.

— Я понимаю, — сказал я. — Но кому и что могло понадобиться от Васи в смысле его антикварных вещей? Он ведь как-то показывал мне свою работу и вещи, которые он делает и продает… Я, конечно, ничего плохого не хочу сказать, но из-за этих вещиц не стоит убивать человека.

— Вы имеете в виду, что он из пяти плохоньких люстр делал одну хорошую? — уточнил Боря. — Это так и было. Но ведь это не единственное, что кормило его. И ее, — добавил он после нескольких секунд размышления.

— За что вы не любите Ларису? — поинтересовался я наконец. Эти недомолвки мне стали надоедать…

Он усмехнулся и залпом допил кофе из кружки с изображением симпатичного бурого медведя.

— А вы ее любите? — спросил он.

— Только одесские евреи отвечают вопросом на вопрос, — сказал я спокойно. — А вы, кажется, не одесский?

— Нет, я белорусский, — ответил Боря и поправил очки. Он продолжал внимательно смотреть на меня через давно не мытые стекла.

— Так отчего вы не любите Ларису? — повторил я.

Боря опять усмехнулся и сказал:

— Кажется, я уже ответил вам… Ответьте себе самому на вопрос, за что ее не любите вы сами. Это и будет ответом на ваш вопрос мне.

— Да-а, — протянул я. — Так что вы хотели сказать про ценности? У Васи много ценностей, которые нуждаются в банковском сейфе?

— Нет, не много, — ответил Боря. — Таких вещей у него две. Вот я и пришел предложить свой сейф на первое время. Уж очевидно, что вокруг этого дома бродят преступники. И не какие-то, а страшные. Они не остановились перед убийством, так что уж подавно не остановятся и перед ограблением.

— Ну и что? — спросил я. — Лариса вам отдала эти две вещи?

— Нет, — пожал плечами Боря. — Она сказала, что не хочет отдавать. Может быть, она мне не доверяет… Хотя это глупо. Я предложил от чистого сердца.

— Ну, я не хотел бы вмешиваться в это дело, — ответил я равнодушно. Мне и в самом деле было неинтересно все это. Какие могут быть разговоры о каких-то ценностях в то время, как в морге лежит изуродованное тело моего брата?

— Я вас и не прошу вмешиваться, — сказал Боря, — а прошу вас только узнать у Ларисы, не собирается ли она эти вещи продать. Потому что если собирается, то я готов купить их. Вот и все.

— А отчего вы решили, что Лариса хочет их продавать? — спросил я и довольно хамским голосом сказал: — Так вы зачем сюда пришли? Предложить свою помощь вдове или покупать вещи своего друга, когда его еще не похоронили?

Я когда-то слышал о том, что коллекционеры и вообще люди, занимающиеся собиранием чего-либо, очень странные. И в каком-то смысле опасные. Они так увлечены своими поисками и сохранением найденного, что у них атрофируются все остальные человеческие чувства.

Было похоже, что один из таких сидел сейчас напротив меня… Может быть, он и с Васей дружил просто потому, что Вася для него был не просто человеком, а нес некую функцию — то есть был человеком, имевшим в своей коллекции нечто…

Так вот они какие — монстры коллекционирования! Но Боря, видимо, понял, о чем я подумал и не обиделся на мои последние слова.

— Я пришел предложить свою помощь вдове, — сказал он спокойно, стараясь говорить медленно и внятно, чтобы я понял его. — И совершенно не думал о том, чтобы что-то покупать. Я просто пришел предложить поместить вещи в сейф, чтобы до них не добрались негодяи, которые убили Васю скорее всего именно из-за этих вещей. — Боря помолчал, чертя ложкой на клеенке, а потом добавил: — Потому что, кроме этих двух вещей, его больше было убивать не за что.

— Он получил их законным путем? — спросил я на всякий случай.

— А вы что, сомневаетесь в своем брате? — удивился Боря. — Нет, все абсолютно законно. Просто многие хотели бы иметь эти вещи, потому что они очень дорого стоят.

Потом Боря закурил еще одну сигарету и сказал:

— Вы зря на меня рассердились. Просто все дело в том, что я не очень доверяю Ларисе. Видите ли, она сказала мне, что не хочет давать мне на хранение вещи. Но… У меня есть сомнение, что эти вещи вообще есть сейчас у нее. Вот в чем дело.

— А что это были за вещи?

— Во-первых, это икона. Одна, но очень старинная и хорошо сохранившаяся, владимирской школы, в золотом окладе. Она очень-очень дорого стоит. Во-вторых, это коллекция бронзовых литых печаток прошлого века. Есть и начала этого века, но в основном, конечно, девятнадцатый. Их у него больше ста. Вася собирал их несколько лет.

Вот об этом я знал достаточно хорошо. Он каждый раз во время моих приездов показывал мне свои новые приобретения. Это был целый ритуал. Он доставал их из шкафа и показывал каждую по отдельности. Главным было подержать эту штуку в руке. Вася считал, что без этого оценить печатку нельзя.

— Она же сделана для того, чтобы ее держали в руке, — объяснял он, любовно потряхивая кулаком с зажатой в нем бронзовой фигуркой. Потом давал подержать и мне, и никогда не успокаивался, пока не получал заверений в том, что это «очень пластично»…

Но и тогда сердился. Все ему было не то… Если ты не оценивал печатку должным образом, он сердился на твою тупость и неспособность оценить прекрасное. Если же ты говорил, что это отличная вещь потому-то и потому-то, он сердился все равно. Потому что разве мог ты понять об этой фигурке столько, сколько он понимал о ней?

— Отлично, — говорил он. — Просто отлично. Какая композиция! Вот только литье не очень хорошо выполнено, складки плаща не прорисовываются…

Фигурки на печатках были самые разные — ангелы с крылышками, нимфы, русалки, всякие звери…

— Можешь музей открывать с такой выставкой, — говорил я ему каждый раз. Но и это не было достаточным выражением восхищения его коллекцией, которое удовлетворило бы Васю. Потому что он на самом деле был художником. В том смысле, что любил искусство чистой любовью. Любил за то, что это было искусство, за то, что оно было прекрасно, а не за то, что из него можно сделать неплохие деньги.

Это нисколько не мешало ему делать и деньги на искусстве тоже, однако все же наслаждение искусством было для него главным.

— Какая фактура, — говорил он, вертя в руке одну из своих печаток…

Невольно я закрыл глаза и представил себе брата в этот момент. Наверное, именно таким он и останется у меня в памяти.

Так что коллекция печаток была мне хорошо знакома.

— Почему вы думаете, что этих вещей сейчас нет? — удивленно спросил я. — Из того, что Лариса не захотела воспользоваться вашим предложением, еще ничего не следует. А если вас обидел такой отказ, я полагаю, вам следует проявить мудрость. Женщина все же перенесла такой удар… Да, собственно, еще переносит. И при этом еще держится сравнительно неплохо.

— Что неплохо держится — это правильно, — заметил Боря. — Дай Бог нашим женам держаться так же, когда с нами случится несчастье.

— У меня нет жены, — машинально ответил я.

— У меня тоже, — сказал Боря. — Это я просто так, на всякий случай… — Потом он сказал: — Так вот. Вы помните, где стояла эта коллекция?

— Она лежала в шкафу, — ответил я. — Она вообще не стояла.

— Вот-вот, сразу видно, что вы тут давно не были, — ответил Боря. — Василий сделал полку специально для своей коллекции. Вот она — тянется над его кроватью вдоль всей стены. Ее ведь не было, когда вы приезжали сюда в последний раз?

Я встал и посмотрел на полку над кроватью брата в спальне. Собственно, было видно и так — через открытую дверь, но я почему-то решил воочию убедиться в том, что полка существует. Длинная полка из тонкой доски. Только она была пуста. На ней ничего не стояло.

— Может быть, Лариса убрала куда-то все? — предположил я. — А что с иконой?

— Икону Вася купил вообще недавно. Он очень выгодно совершил несколько сделок, и вместо того, чтобы нести деньги в обменный пункт и менять их на валюту, как делают все и как делал он сам прежде, взял да и купил эту икону. Он не держал ее на виду, это так. Так что я не уверен. Может быть, икона и на месте. Но вот отсутствие коллекции наводит меня на мрачные мысли.

— Какие, например? — спросил я.

— На неясные, — ответил Боря и замолчал. Он закурил третью сигарету и кухня наполнилась дымом… — Все дело в том, — продолжил он, — что я приходил сюда в понедельник, то есть пять дней назад. И коллекция стояла на месте. Если бы Вася хотел ее продать, то он наверняка сказал бы об этом мне. Продать такую коллекцию — вообще нешуточное дело, к нему долго готовятся. И сумма будет весьма немаленькой. Да Вася и не согласился бы продавать свою собственную коллекцию задешево. Это же его жизнь, его увлечение… Чтобы продать это, у него должно было быть очень веское основание — в долларах и с несколькими нулями… И он бы непременно сказал об этом мне, просто наверняка. Это же крупное событие в жизни. Но Вася ничего мне не сказал. Мы подошли к полке, он показал мне свое новое приобретение — барабанщика. Мы обсудили его, и все. А теперь полка пуста. Вы же не станете валять дурака и говорить мне, что Лариса убрала коллекцию после гибели мужа для того, чтобы обеспечить ее сохранность. У нее на это элементарно не было времени.

— Да, — согласился я. — Психологически недостоверно.

— Что-что? — не понял меня Боря и встрепенулся. Люди вообще боятся того, чего не понимают…

— Я говорю, что это на самом деле психологически необъяснимо, — сказал я. — Женщина узнает о гибели мужа и первое, что она делает — это прячет в шкаф коллекцию бронзы… Нелепость. Нежизненно, недостоверно.

— А! — улыбнулся Боря. — Я забыл, что вы режиссер и все прокручиваете на свой лад… Ну, как хотите, так и говорите. Я подозреваю, что Лариса в отчаянии от случившегося решила все продать. Вот я и обеспокоился. Она может не знать настоящую цену и продешевит. Пусть бы продала мне.

— Вы дадите настоящую цену? — поинтересовался я.

— С моей стороны обман будет минимальным, — ответил Боря спокойно и внушительно посмотрел на меня.

Я понял, что начал уважать этого человека. Если бы он сказал: «Как вы можете! Я — честный человек и никогда…» — вот это бы означало, что он лжец и негодяй. А так — все разумно и все честно.

— Я поговорю с Ларисой, — ответил я.

В этот момент заскрежетал ключ в замке и на пороге появились обе женщины. Они несли тяжелые сумки с купленными продуктами и сильно запыхались. Наверное, это и неплохо, что есть такой обычай — поминки. Потому что Лариса явно отвлеклась от своих тяжелых мыслей и это пошло ей на пользу. Я даже невольно обрадовался за нее. Уж слишком меня напугал ее вид накануне. Я даже испугался, что она не выдержит похорон…

Боря собрался и ушел, пообещав явиться вовремя на похороны. А я еще раз спросил, не потребуется ли моя помощь на кухне. Получив еще раз отказ, я надел пальто и пошел гулять по улицам.

Я бродил по городу несколько часов. Это облегчалось тем, что Василий жил в самом центре, так что я фактически все время ходил рядом с домом и мог вернуться в любой момент. Но обратно меня не тянуло.

Здесь прошло мое детство и моя юность. Город был совсем другим тогда. Это только кажется, что Петербург не меняется. Конечно, архитектура остается неизменной. Как сказал Коржавин по этому поводу:

Камни и не меняются. Меняется все остальное — вывески на магазинах, афиши на тумбах, лица и поведение людей. Все то, что и составляет действительную сущность жизни города.

Архитектор или искусствовед скажет, что я не прав и город — это камни. Дома, дворцы, архитектурные ансамбли. Но я — режиссер. И я говорю, что город — это прежде всего люди. Потому что я так чувствую…

Когда я вернулся в дом, там на кухне полным ходом шла подготовка к поминкам. Странно присутствовать на поминках своего младшего брата. Это неестественно. И вообще — очень обидно. До нестерпимости…

Ну, допустим, был бы он бандит или еще какой-нибудь негодяй. Его бы убили. Брата, наверное, всегда жалко, даже если он бандит. Но все же как-то это было бы естественно, объяснимее, что ли. Он убивал, а теперь вот его убили…

Или он умер бы от болезни. От тяжелой и неизлечимой болезни. Очень страшно это, тем более что действительно все под Богом ходим и никто не застрахован. От такого нет панацеи. Но все-таки и это было бы как-то объяснимо. Заболел и умер. Божья воля…

А тут? Ну за что же убивать такого тихого и незлобивого человека? Искусствовед, увлекался антиквариатом, ну приторговывал им… Нет, я не идиот и понимаю разные оттенки и то, что бывают всякие варианты. Искусствоведы и торговцы антиквариатом тоже бывают разные. Есть и такие, которых вполне есть за что убивать…

Но Василий был совсем не такой, уж мне-то это было известно. Он был совсем не так уж и богат. А по характеру — ангел во плоти. Тихий, скромный, увлеченный своим делом человек. Убили, да еще с такой жестокостью. И ничего теперь сделать нельзя… Как писал Заболоцкий:

Что бы я ни предпринял, что бы там ни сделала милиция, а Васю уже не воскресишь.

У меня есть один приятель, он работал одно время директором сельского клуба. Для заработка он каждую субботу проводил там дискотеки. Они приносили неплохой доход, но вот только одно обстоятельство все время портило бизнес, и в конце концов мой приятель прекратил эти ночные дискотеки…

Дело в том, что на них съезжалось на мотоциклах все окрестное хулиганье из соседних деревень. Некоторые бывали даже на машинах. И вот они огромными стаями налетали на дом культуры и дискотека превращалась в ад.

— А ты вызывай милицию, — посоветовал я ему тогда. — Если нужно — плати милиционерам, чтобы они дежурили у тебя на танцульках.

— Эх, — вздохнул приятель, — все это можно сделать. Да я и делаю все это. Но ты просто не знаешь этих людей.

— Каких людей? — уточнил я.

— Да вот этих деревенских хулиганов, — сказал приятель. — Я и сам их раньше не понимал. Теперь понял. Мне нелегко было осознать это, потому я и не сразу понял. И ты мне не поверишь. Дело в том, что они не боятся никакую милицию… То есть они могут убегать от милиционера или, наоборот, нападать на него, но по-настоящему они его не боятся.

Приятель сказал это и замолчал.

— А почему? — спросил я, понимая, что он ждет этого вопроса.

— Потому что они вообще не боятся смерти, — ответил он задумчиво. — Ты не поверишь, но это действительно так… Я месяцами наблюдал стаи этих парней на мопедах и мотоциклах. Они в куртках, курят, плюются постоянно, как будто они больны… Я слушал их разговоры между собой, наблюдал за их взаимоотношениями.

— И что же? — нетерпеливо спросил я. — Что же ты обнаружил? Смерти боятся все.

— Нет, не все, — торжественно сказал он. — Мы имеем дело с людьми другой исторической эпохи, вот что. Эти сельские хулиганы — люди с мироощущением дофеодальной эпохи. У них эпическое сознание, старик…

— Что это значит?

Эпическое сознание — это означает, что они еще не могут выделить себя из толпы себе подобных. Каждый из них еще не способен осознать себя личностью. Он чувствует себя просто частью общего целого. Одной стаи, например.

— Почему ты так думаешь? — не поверил я.

— Я с одним таким поговорил. Я спросил его, не боится ли он участвовать в драках, в избиениях, поджогах… Ведь могут убить, могут посадить в тюрьму, а там тоже можно погибнуть… Знаешь, что он мне ответил?

— Что?

— Он посмотрел на меня бессмысленными глазами и молодецки сказал: «Ну, так что же? Меня не будет — другие будут» и указал рукой на своих товарищей по стае… Он еще не осознает себя личностью, отдельной от других. Неповторимой, единственной в своем роде и так далее.

Этот разговор с приятелем я вспомнил в связи с Василием. Уж он-то отлично осознавал себя личностью, и в момент, когда под гнусные смешки и улюлюканье угасало его сознание, он наверняка понимал, что рушится целый мир…

Дамы переоделись и теперь были в передниках и с засученными рукавами. Они активно делали что-то на кухне.

— Моя помощь все еще не нужна? — спросил я на всякий случай, хотя мне и не хотелось идти на кухню.

Что-то неприятное с самого начала почувствовал я в этой Лиде. Хоть она и старалась держаться дружественно, мне все же не нравились ее хитрые маленькие глазки и деланная хищная улыбка.

Мне ответили, что помощь не нужна, и я спокойно ушел в гостиную. Там, на столике у телефона лежала записная книжка Василия. От нечего делать я взял ее и стал читать.

Конечно, читать чужие записные книжки нехорошо, но в данном случае это было вполне допустимо. Ведь мой брат все равно был уже мертв. Странно, что записную книжку не попросила милиция, подумал я. Ведь это могло бы помочь им найти возможных убийц. А они собираются искать кого-то, спросил я сам себя. Им это нужно?

Мне вспомнились сигареты «Мальборо» на столе у следователя, и я подумал, что от праведных трудов за казенную зарплату «Мальборо» не купишь. Значит, надо делать что-то другое, и уж конечно, времени в этом случае на поиски каких-то убийц совсем не остается…

— Это старая записная книжка, — сказала Лариса, проходя мимо меня с каким-то подносом. — Новую попросил принести следователь.

Ну, слава Богу, подумал я. Я был не прав. Хоть это они попросили сделать. Так что еще не все развалилось в датском королевстве. Хоть вид делают…

— А эту я взяла, чтобы обзвонить старых знакомых, — сказала Лариса, вновь проходя мимо меня. — Вдруг кто-то захочет прийти на похороны…

Вскоре Лида ушла. Она заглянула ко мне в комнату и попрощалась.

— Это так страшно, так ужасно, — сказала она, шмыгая простуженным носом. — Я прямо целый день плачу, не могу в себя прийти. Вот помогала Ларочке и не могла удержаться от слез…

— Спасибо, — ответил я сухо.

— Что вы, — сказала Лида. — Он был нам совсем как родной. Ведь они с моим мужем были как родные, с самого детства, и со мной Вася был очень дружен. Близкий человек, — и она опять пустила слезу. Плачущий крокодил в виде крашеной блондинки сорока пяти лет — это было бы забавно, если бы не мое состояние.

— Зачем приходил Боря утром? — вдруг спросила у меня Лариса, как только за Лидой закрылась дверь и мы остались одни. Она села напротив меня в гостиной и приглаживала растрепавшиеся на кухне волосы.

— Ты же знаешь это лучше меня, — сказал я в ответ. — Он вообще приходил не ко мне, а к тебе. Он же твой друг.

— Наш с Васей, — поправила она меня.

— Ну, ваш, — согласился я. — В любом случае, он же сказал тебе, зачем он приходил.

— Да нет, — ответила Лариса. — Он просто предлагал свою помощь. А я ответила ему, что похороны мы с тобой уже заказали, а по хозяйству мне поможет Лида.

— А мне он сказал, что предлагал тебе отдать ему на хранение в сейфе ценности из Васиной коллекции, — сказал я.

Лариса смутилась. Я это явственно почувствовал. Она не допустила пятен на лице, но глаза ее тревожно дрогнули, а руки засуетились на подоле юбки…

— А, это, — ответила она быстро. — Я отказалась. Это излишне. Совершенно не нужно. Такие хлопоты.

— А мне кажется, что его предложение было довольно разумным, — спокойно сказал я. — Очень вероятно, что кто-то охотится за этими вещами. Кстати, это наиболее вероятный мотив убийства, так что…

— Все равно, — сказала Лариса, не поднимая глаза. — Я не доверяю ему.

— Кому?

— Боре, — пояснила она и, поймав мой удивленный взгляд, смутилась еще больше.

— Да? — спросил я у нее. — А у тебя есть для этого основания? Я потому тебя спрашиваю, что твой муж и мой брат доверял ему, а ты — нет. Отчего? Ты что-то знаешь о нем дурное? То, чего не знал Василий?

— Нет, конечно, — произнесла поспешно Лариса. Вообще, было заметно, что она уже ругает себя за то, что завела этот разговор. Она явно не ожидала такого поворота и моей достаточно активной позиции. — Я ничего плохого о Боре не знаю, — добавила она, закусив губу. Потом метнула на меня взгляд и сказала: — В любом случае, у меня нет ничего такого, что стоило бы хранить в сейфе.

Это был пробный шар, как говорится, и я понял это. Лариса прощупывала меня, насколько я осведомлен. Я же не считал нужным скрывать то, что сказал мне Боря. Он же не просил меня молчать и ни словом не обмолвиться Ларисе. Не просил же… Тогда я свободен в своих словах.

— А как насчет коллекции бронзовых печаток? — спросил я равнодушно, не показывая вида, что заинтересовался этим вопросом. — Ты не считаешь нужным ее припрятать? Ведь это дорого. — Я закурил сигарету, затянулся ею и добавил: — Кстати, где она?

Мне было уже ясно, что в доме ее нет…

— Вася продал ее недавно, — сказала Лариса ровным голосом. Она уже успела оценить ситуацию и взять себя в руки.

— А икону он тоже успел продать? — поинтересовался я.

— Какую икону? — спросила Лариса.

— Икону владимирской школы, которую он купил недавно и которая, несомненно, очень дорогая?

— Он все продал, — ответила женщина твердым голосом. — Он сказал, что хочет купить что-то другое и для этого ему нужны деньги. Так что сейчас в доме все равно нет ничего ценного, и Боря напрасно побеспокоился.

Потом, как бы желая закончить этот разговор, она встала и предложила мне поужинать. Я согласился, и мы перешли в кухню.

Во время ужина я заметил, что Лариса стала довольно сильно пить. Раньше она, как и многие женщины, не испытывала интереса к крепким напиткам. Так, пригубливала слегка и все. А теперь она опять достала из шкафа початую бутылку водки и предложила мне. Когда же я отказался, она сказала:

— Тогда я одна выпью. Это как-то помогает, — и налила себе сразу полстакана.

Довольно внушительная доза для молодой женщины, подумал я. Неужели это Вася приучил ее к такому? Вряд ли, он хоть и был пьющим человеком, но совсем не в такой степени.

— А что? — спросил я, когда она выпила, — эта Лида — она действительно твоя подруга?

— А почему ты спрашиваешь?

— Потому что она гораздо старше тебя, — объяснил я, — и ты сказала, что она жена некоего Шмелева, который друг детства Василия. Но эта Лида годится почти в матери и тебе, и Васе, и, наверное, другу его детства.

— Да, действительно, — сказала Лариса и губы ее поджались. — Женя женился на женщине, которая значительно старше его.

— Женя — это тот самый Шмелев, да? — уточнил я на всякий случай.

— Ну да. Лида старше Жени на десять лет.

— А сколько ему?

— Он наш с Васей ровесник. Ему тридцать, — сказала Лариса.

— Ну, тогда эта дама старше его вовсе не на десять, а на все пятнадцать лет. Причем в лучшем случае. А то и на все двадцать… — Я сказал это спокойно, размышляя о странностях любви. — Что ж, если они так счастливы вместе, — произнес я потом миролюбиво, давая понять, что это меня не касается.

— Они не счастливы вместе, — вдруг возразила Лариса и глаза ее загорелись.

— Что же их связывает в таком случае? — спросил я.

— Я не знаю, — ответила Лариса.

— Ну и Бог с ними, — сказал я, принимаясь за ужин. — Меня просто удивило, что она твоя подруга. Все же она слишком стара для этого. Ты не находишь?

— Она мне и не подруга, Марк, — ответила Лариса, — просто Шмелев был очень дружен с мужем. Поэтому я и не хочу обижать его жену.

В тот вечер мы больше не говорили ни о чем. Лариса рано легла спать. Она сделала это после того, как полбутылки водки было выпито. Ее глаза остекленели, она сидела, как статуя, уставившись в одну точку. Я вновь подумал о том, как меняет людей горе…

Утром следующего дня мы поехали прямо в крематорий. Кремация была назначена на одиннадцать тридцать. У меня не было с собой черного галстука и пришлось взять галстук брата. Я подумал, что, наверное, это нехорошо, но что же поделаешь. Брат, пусть и мертвый, был для меня самым близким человеком в этом городе. У кого же мне было заимствовать галстук на его похороны?

Лариса вела машину уверенно. Ее лицо было бледным и сосредоточенным. Она была одета во все черное, и даже на голове была черная кружевная накидка, на манер тех, что носят в Испании и Италии. Мы заехали на Кузнечный рынок и купили цветы. Я купил букет от себя отдельно, мне захотелось дистанцироваться от Ларисы. Не знаю, почему.

Дорога к крематорию ужасная. Там железнодорожный переезд, у которого, если не повезет, можно простоять минут двадцать, томясь в бесконечной колонне печальных автомашин и наблюдая неуклюжее маневрирование какого-нибудь паршивого паровозика… Именно так все и случилось. Чертыхнувшись, Лариса остановилась и выключила мотор. Мы закурили. Делать все равно было нечего. Оставалось только уповать на то, что железнодорожники не потеряли рассудок и вскоре пропустят машины к крематорию…

— Слушай, Марк, — вдруг неожиданно обратилась ко мне Лариса, — у меня к тебе есть большая просьба… — Она помолчала, как бы не решаясь высказать ее. Потом все-таки сказала: — Ты не мог бы одолжить мне денег? На время, разумеется… Я потом займу у мамы и отдам тебе. И еще работать пойду, заработаю… — Ее глаза были жалобными и растерянными.

Ну да, много ты заработаешь, подумал я про себя. Женщина с незаконченным высшим образованием, да еще театральным… И без всякого опыта какой-либо деятельности… Тебя еще для начала и не возьмут никуда. Тем не менее вслух я ничего подобного не сказал, хотя вообще был страшно удивлен такой просьбой.

— Да, конечно, — ответил я. — Сколько тебе нужно взаймы?

— Ну, я не знаю, — помялась Лариса. Потом подумала о чем-то и добавила неуверенным голосом: — Ну, на первое время… Тысяч триста, наверное, хватит.

Триста тысяч у меня были. Это не такие уж большие деньги в наше время. Но вот что меня смущало. Ведь Василий был не бедным человеком… И за последнее время он, судя по всему, не пострадал финансово, если покупал дорогие иконы и прочее.

— Ты могла бы продать что-нибудь из вещей, — сказал я женщине.

— Что я могу продать? — спросила она раздраженно, как бы давая понять, что я вмешиваюсь не в свое дело.

— Нет, я не к тому, что не дам тебе взаймы, — ответил я, испугавшись, что она меня неправильно поймет. — Я тебе дам, сколько нужно… Просто ведь есть вещички у Васи, которые вполне можно продать и получить деньги. Я не имею в виду даже коллекцию бронзовых печаток и икону, про которые ты говоришь, что они проданы… Есть ведь и другие вещи.

— Другие вещи я, конечно, продам, — ответила Лариса, глубоко затягиваясь и глядя на дорогу и шлагбаум впереди. — Но они стоят не так уж дорого, и когда еще я получу за них деньги. Их ведь надо сдавать на комиссию.

— Уверен, что тебе мог бы помочь Боря, — сказал я. — Он наверняка умеет быстро все такое продавать. У него же есть связи…

— Да, — усмехнулась Лариса. — Что-то я не хочу к нему обращаться… Хотя он действительно свой человек в мире антиквариата. Как и мой Вася…

— Мы вернемся домой и я дам тебе триста тысяч, — сказал я наконец, чтобы решить этот вопрос.

— Спасибо, — отозвалась Лариса металлическим голосом. — Я верну тебе деньги через месяц. Ладно?

Я кивнул. Тут открылся шлагбаум и мы поехали дальше. До крематория было уже недалеко.

Все-таки странно, думал я, она просит у меня триста тысяч. Хотя вчера сказала, что накануне своей гибели Василий продал свою коллекцию и еще икону… Это не меньше десяти, если не пятнадцати миллионов рублей. Где же эти деньги? Если бы Василий успел что-то купить на эти деньги, Лариса бы об этом сказала еще вчера. И об этом знал бы Боря — он ближайший друг, а у коллекционеров такая болезнь — они обязательно хвастаются своими приобретениями. Так что Боря знал бы… Куда же подевались эти огромные деньги? Почему Лариса теперь вынуждена занимать у меня несчастные триста тысяч? Это было непонятно, но я решил, что этот вопрос можно будет обсудить с ней позже. Он слишком деликатный и времени уже не было. Навстречу нам из-за поворота показались строения крематория.

Крематорий вообще напоминает о временах язычества. Сама идея сожжения трупа уже говорит о полном противоречии христианству… Тем не менее крематорий так прочно вошел в быт петербуржцев, что теперь даже трудно себе представить, что бы делали жители города без этой огромной фабрики смерти на окраине…

— Вход в малые залы с другой стороны, — объяснила нам служительница после того, как мы в конторе оформили все бумаги.

Мы отправились туда.

— Наш зал номер девять, — тихо сказала мне Лариса по пути.

Она была словно заворожена теперь всем происходящим. Действительно, обстановка в крематории не то чтобы мрачная, но какая-то тревожная…

У входа в малый зал номер девять уже ждали люди. Среди них я заметил Борю с сигаретой в зубах, которую он не решался закурить, потом я увидел вчерашнюю Лиду — тоже, как и Лариса, всю в черном… Рядом с ней стоял молодой человек невысокого роста, с бледным худым лицом и как-то странно отставленной в сторону ногой. Еще двое потрепанного вида людей завершали картину.

Да, Лариса была права, подумал я горько. Именно так и следовало поступить, заказывая малый зал для прощания. Людей пришло слишком мало.

— Познакомься, это Женя, — бесцветным голосом сказала Лариса, подводя меня к мужчине, спутнику Лиды.

— Шмелев, — сказал он, протягивая мне руку. Она была твердая, как металл, и жесткая. — Мы были очень дружны с вашим братом, — добавил он, сокрушенно качая головой.

Так вот он какой, этот Евгений Шмелев — муж старой Лиды, подумал я. Он выглядит даже моложе своих тридцати лет и на вид вполне «тянет» на ее сына. Этакая толстая заботливая мамаша и исхудалый бледный сынок…

Потертые личности оказались товарищами Василия по институту. Они не видели его уже пару лет, но теперь пришли после того, как накануне им позвонила Лариса и сообщила о смерти…

Мы пришли немного рано. Вышла служительница и сказала, что нужно подождать еще десять минут.

— Пойдемте курить, — предложил Боря, который, видно, уже давно маялся с незажженной сигаретой во рту.

— Вот здесь есть выход на улицу, — подсказал Шмелев, доставая из кармана сигареты.

— Женя, не кури, тебе вредно для здоровья, — вдруг сказала его жена Лида и потянула его за рукав черного пиджака.

— Конечно, вредно, — сказал он и вырвал рукав. Потом криво улыбнулся и добавил: — Не каждый день друзей хороним… Тем более таких, как Вася. — Голос его дрогнул и я подумал, что он сейчас всхлипнет. Но он сдержался и только посуровел.

Мы втроем вышли на улицу — Боря, Шмелев и я.

— А почему вы не захотели Васю в церкви отпевать? — спросил вдруг Шмелев. — Он ведь верующий был человек. Я помню, он все Библию читал и цитировал.

— Мы потом можем заочно провести отпевание, — ответил я. — Это теперь допускается.

— А то, что сожгли, а не закопали в землю — это не повредит? — спросил Боря. — В церкви могут придраться к этому и не отпевать.

Я выдохнул порцию дыма и закашлялся. Потом посмотрел в глаза Бори и ответил:

— Помните, как писала в письме одна из героинь Леонида Андреева? Она писала, что «наш архиерей отпоет даже собаку, если ему за это заплатят»… Заочное отпевание сейчас стоит, наверное, тысяч пятнадцать. Неужели вы думаете, что попы откажутся хоть от одной из этих тысяч?

— Все-таки как-то нехорошо, — сказал Боря. Ему не понравились мои слова о попах, но он не стал спорить.

— Да и не был он православным, — сказал я. — Христианином он был, а православным — никогда. Так что на этот счет, я полагаю, вообще можно не беспокоиться. Не обижайтесь, конечно, если вам это неприятно слышать, но что такое вообще православный человек? Сказать вам? — Боря выжидательно и напряженно смотрел на меня. — Когда в наше время человек говорит, что он православный, это чаще всего значит нечто иное… Это такая завуалированная форма признания того, что человек не верит в Бога вообще… Настолько не верит, что ему даже не интересна эта тема и он, чтобы от него отвязались, вяло говорит: «Я — православный». Теперь просто неприлично стало говорить, что ты атеист. Вот они, эти бывшие атеисты, теперь придумали новую форму ответа. Удобно и ни к чему не обязывает.

— Как это ни к чему не обязывает? — не понял Боря.

— А так, — раздраженно сказал я. — Сказал тупо и вяло: «Я — православный» и все. И можно забыть до следующего случая. Очень удобно. А ведь православие, как и любая религия, если к ней серьезно относиться, требует массы вещей… Вот вы на меня так строго и неприязненно смотрите. Вы православный?

— Да, — ответил Боря голосом, который начал становиться грозным.

— Тогда скажите мне — вы соблюдаете великий, петровский и еще несколько малых постов? Поститесь ли вы каждую среду и пятницу в течение всего года? Как часто вы исповедуетесь и причащаетесь? И последнее: назовите мне имя батюшки, который является вашим духовником.

Я докурил сигарету и затоптал ее в желтую глину у входа в крематорий. Боря молчал и не знал, что ответить.

— Я вас не случайно об этом спросил, — сказал я, — потому что если вы не можете вразумительно ответить на все эти вопросы, то вы никакой не православный, конечно.

— А кто же я тогда? — вытаращился на меня Боря.

— Да никто. Обыкновенный атеист. Не обижайтесь на меня, пожалуйста, вы не одиноки в этом, так себя ведут очень многие.

— Вы не правы, — сказал решительным голосом Боря. Он хотел что-то мне возразить, но тут открылась дверь и Лариса позвала нас…

Мы вошли в малый зал. Гроб с опущенной крышкой стоял на возвышении.

— А что, открывать совсем нельзя было? — вполголоса спросила Лида у Ларисы. Та отрицательно покачала головой.

Мы положили цветы к гробу. Наступила тишина. Обычно в таких случаях полагается что-то говорить, но тут никто не мог начать. Наконец послышался голос служительницы. Она поняла, что все будут молчать.

— Может быть, кто-нибудь хочет сказать о покойном?

Вышел Шмелев. Он сделал несколько шагов вперед и остановился у изголовья гроба. Только тут я заметил, что он прихрамывает и волочит ногу. Левый глаз его косил в сторону.

Подумать только, мелькнула у меня несвоевременная мысль, так мало друзей, да еще один из них хромой и косой… Какое-то наваждение прямо.

— Кто мог ожидать такой ужасной смерти? — сказал Шмелев громко, обращаясь ко всем нам. — Такой человек, как Василий… Такой светлый и порядочный человек… Он мог быть примером того, как нужно жить. Он служил красоте. Он столько сил отдавал искусству. И как же несправедливо, что на его долю выпала столь ранняя смерть. Да еще такая ужасная…

Послышалась возня радом со мной. Это Лариса упала в обморок и теперь ее поддерживали с одной стороны Лида, а с другой — один из старых товарищей брата. Мертвенная бледность разлилась по ее лицу, глаза были закрыты. На мгновение я подумал о том, что вот был бы фокус, если бы она сейчас тоже умерла… Но Лариса тут же открыла глаза и пробормотала:

— Не надо… Не надо так…

Язык ее плохо слушался, но эти слова прозвучали достаточно четко. Шмелев замолк и теперь в зальчике слышались только всхлипывания Лиды, у которой на глазах появились слезы…

— Совсем молодой, — сказал один из старых Васиных товарищей и подошел к гробу. Одну руку он положил на гроб и склонив голову застыл в этой позе.

— Наверное, пора опускать, — сказал я, вмешавшись. Не мне же было в самом деле выступать тут у гроба собственного брата. Что я мог сказать умного? Он был хороший человек и отличный профессионал? Или что-нибудь вроде: спи спокойно, мы никогда тебя не забудем?

Такие слова не идут с языка, когда дело касается близкого человека. Вот ведь он лежит тут, под задраенной крышкой гроба с глазетом, замученный и убитый непонятно кем и неизвестно за что… Как тут можно вообще говорить.

— Тут не опускается, — сказала мне тихо служительница. — В малом зале гроб не опускается. Просто попрощайтесь и выходите. Гроб потом увезут.

Мы поняли. Каждый подошел к гробу и немного постоял возле. Потом мы гуськом вышли в коридор.

На стоянке было много машин. Светило солнце, столь редкое в Питере. Мы с Ларисой сели в машину, с нами вместе погрузился Боря. Шмелев с престарелой женой влезли в свой «вольво» серого цвета и вишневыми сиденьями.

— Мы едем за вами, — крикнул Шмелев, и мы тронулись печальным кортежем.

— Сик транзит глория мунди, — сказал Боря с заднего сиденья. — Так проходит мирская слава…

Обратно тоже ехали долго. Сначала через промышленную зону, потом по берегу Невы, рассматривая тупо купола Смольного собора на другой стороне реки. Шмелев с Лидой обогнали нас.

— Он не может ездить медленно, — сказала Лариса, глядя, как серая «вольво» пошла на обгон. — Шмелев служил в авиации. Его демобилизовали после травмы, но он все равно не может ездить медленно. Он привык к большим скоростям.

— Это в авиации он так покалечился? — поинтересовался я, вспомнив о его хромой ноге и подпрыгивающей походке.

— Да, — кивнула Лариса, — упал с самолетом. Теперь он почти инвалид из-за ноги.

— А косить глазом он стал тоже после травмы? — спросил я.

— Не знаю, — ответила Лариса резко, и я понял, что она не склонна поддерживать этот разговор.

Вскоре мы все же приехали. Стоило только свернуть на мост и промчаться по началу Литейного проспекта, увидев перед собой громаду Главного управления внутренних дел… Мы повернули на Воинова и остановились у дома Василия.

«Вольво» уже стояла у тротуара. Мы поднялись, и Лариса с Лидой стали накрывать на стол. Товарищи Васи не поехали с нами. Наверное, они засмущались того, что были только самые близкие друзья и они никого из нас не знали. Так что мы остались на поминках впятером.

Стол был обильный. Чего тут только не было… Маринованные миноги, красная икра, заливная рыба…

— Светлая память, — сказал Боря, наливая всем по рюмке «Смирновской». Все подняли рюмки и выпили.

— Такой молодой, — опять сказала, всхлипывая, Лида.

— Безвременно, — кивнул Боря, подцепляя на вилку миногу.

— Такой светлый человек, — произнес со значением в голосе Шмелев.

— Вы можете гордиться своим братом, — вдруг наставительно сказал Боря, обращаясь ко мне.

Я повернулся к нему:

— Я предпочел бы видеть его живым и сидеть с ним сейчас за столом, чем гордиться им, когда он мертв, — ответил я мрачно.

— Конечно, конечно, — согласился Боря. — Это я просто так сказал… Это ясно. Ну что, еще по одной за светлую память?

Зазвенели рюмки…

— Пусть земля будет ему пухом, — произнесла Лида, поднося рюмку к полным оттопыренным губам.

Выпили опять. Водка была тепловатой — ее забыли предварительно поставить в холодильник. Зато красная икра оказалась отменной, хоть и из банки, но все же.

— Если тебе потребуется какая-нибудь помощь, — сказал твердым голосом Шмелев, обратившись к Ларисе, — то ты только скажи. Мы с Лидой всем готовы тебе помочь.

Лариса молча кивнула, не поднимая глаза от тарелки. Она не плакала, просто сидела в каком-то оцепенении.

Интересно, а где все же деньги Василия, не к месту подумал я в этой тягостной тишине. Почему все пропало? Где все вещи и деньги. Отчего Лариса осталась бедна, и даже просит у меня взаймы?

— А вы сами чем занимаетесь? — спросил Боря у Шмелева через стол. Он, видимо, решил, что время горести миновало и пора уже приступать к светскому разговору.

— Бизнесом, — коротко ответил тот, закусывая очередную рюмку.

— А каким, если не секрет? — продолжал любопытствовать Боря. Он съел уже три бутерброда с икрой и пять миног и теперь отвалился на спинку стула, рассматривая сидящего напротив Шмелева и явно намереваясь затеять долгий содержательный разговор.

— Недвижимость, — ответил тот, не переставая жевать и глядя сквозь сидящего перед ним Борю.

— О, — только и сказал тот.

На этом разговор прекратился. По идее, Шмелеву следовало задать аналогичный вопрос Боре, но он воздержался. Похоже было, что ему это совершенно неинтересно.

— Ну ладно, — сказал Боря, обращаясь ко мне, — пойдемте на кухню курить?

— Да курите здесь, — сказала упавшим голосом Лариса. Ей все было, казалось, безразлично. Она сидела, замерев, как статуя.

— Здесь нехорошо, — ответил я. — Если здесь сейчас все закурят, то дышать будет невозможно. И комнату потом долго не проветрить.

Мы с Борей вышли на кухню. Там он протянул мне пачку с сигаретами, и я не отказался. Мои закончились, и я забыл купить.

— Вот ведь дело-то какое, — сказал Боря, тщательно прикрывая дверь, ведущую в гостиную. — Я тут вчера в милицию заезжал. К тому следователю, который взялся вести дело. И вот, у меня удивительные мысли стали появляться.

Он выжидательно смотрел на меня, как бы желая, чтобы я его расспрашивал. Но я молчал. Мне с самого начала показалось, что Боря вызывает меня курить на кухню для того, чтобы сказать что-то наедине. Если он решил мне что-то сказать, то пусть говорит. Я сам спрашивать не стану. Кто его знает, этого бородатого…

— Знаете, какие? — пытался заинтриговать меня Боря, но я не поддался и на это. Я продолжал выжидательно молчать. — Там все не совпадает, — сказал он наконец и затянулся, повесив в воздухе многозначительную паузу.

— Что не совпадает? — наконец спросил я. Хватит уже говорить загадками.

— Все не совпадает, — ответил Боря. — То, что говорит Лариса, — он понизил голос и оглянулся на всякий случай на дверь, — то, что она говорит обо всем этом, не совпадает.

— С чем не совпадает?

— С действительностью, — сказал Боря заговорщицким шепотом. — Все было не так, как она говорит. Вчера, когда мы с вами разговаривали тут, я еще не знал, что она показала на следствии. Но у меня уже были подозрения, вы помните…

— Да, помню, — ответил я. — Так что вы хотите сказать? — Это просто болезнь такая у нашего брата интеллигента — ничего не говорить прямо и быстро. Обязательно нужно мямлить и выражаться недомолвками… — В чем чело? — повторил я. — Какие у вас сомнения?

В этот момент дверь на кухню неожиданно открылась и, приволакивая ногу, вошел Шмелев. Теперь, когда мы стояли рядом в небольшом помещении, я разглядел его получше.

Ростом он был ниже меня, а я не самый высокий человек на свете… Может быть, в летные училища специально берут таких маломерков, чтобы весили поменьше и самолет не перегружали? Не знаю… Моложавость его была относительная. Он действительно выглядел как мальчик, но это если не присматриваться. Кожа на лице все выдавала. Она была какая-то сухая, как пергамент. Губы бледные, тонкие. И множество маленьких морщинок вокруг глаз. Сами же глаза горели, как у фанатика. Точнее, Шмелев, видимо, знал об этом и периодически прикрывал свои глаза тяжелыми набрякшими веками. Тогда их блеск не был так заметен. Вместе же с пергаментной кожей и бледными тонкими губами он в целом производил впечатление фанатика. Религиозного или еще какого. Фанатики бывают разные… Несмотря на хилое, во всяком случае внешне, телосложение, было в нем что-то сильное. Что-то, что выдавало энергию, властность, волю…

— Решил к вам присоединиться, — сказал он, прямо глядя немигающими глазами на нас и переводя взгляд с меня на Борю и обратно. Голос его звучал пронзительно, тонким, неприятным тембром. — Вы не возражаете? — Мы промолчали, только Боря пробормотал что-то типа «Ах что вы»… — Так о каких сомнениях вы тут говорили? — спросил вдруг Шмелев, показывая, что слышал нашу последнюю фразу.

— Ерунда, — ответил я. — Мы опять завели разговор о религии. Подходящая тема для поминок, не правда ли?

— Я все равно в этом ничего не понимаю, — ответил честно Шмелев. — Там женщины уже со стола убирают, — сказал он. — Ларисе опять плохо стало… Плачет, чуть не в обмороке. Бедняжка, такой удар, это не каждой женщине по силам.

— Так что, все расходимся? — спросил Боря.

— А вы что, хотите остаться? — иронически спросил у него Шмелев. — Надо дать бедняжке отдохнуть. Такая нагрузка.

— Да, — согласился Боря. — Она еще молодцом держалась там… В крематории. Только один раз плохо стало. А так — кремень, даже не плакала.

— Вот я и говорю, — поддержал его Шмелев. — Теперь ей нужен покой. Моя жена с ней побудет. Со стола уберет, посуду помоет.

— Ладно, — ответил Боря и погасил только что закуренную вторую сигарету. — Действительно, что рассиживаться на поминках. Человека все равно не воскресишь.

— У меня есть предложение, — сказал вдруг Шмелев, и глаза его приобрели то самое выражение, которое прежде в них только угадывалось — властность и безумный огонек. — Сейчас время еще раннее… Ларису нужно, конечно, оставить в покое, но сами мы могли бы и продолжить.

— Что продолжить? — не понял я. Как можно продолжить поминки, да и стоит ли такие вещи продолжать…

— Все равно делом сейчас заниматься не станем, — ответил он. — Это же в Америке, говорят, приедут на похороны, постоят, потом едут бизнесом дальше заниматься… Все равно уж настроения нет.

— Так вы что предлагаете? — спросил я. Мне была непонятна суть предложения Шмелева.

— Поедем куда-нибудь, посидим, отдохнем, — сказал он неопределенно и помахал рукой. — Женщин тут оставим, а сами расслабимся немного.

Мне стало понятно, на что он намекает. Огонек в его глазах стал явственнее. Вот до чего доводит человека старая жена, подумал я. При этом мне предложение не то, чтобы понравилось, но как-то не оттолкнуло. Не сидеть же здесь в квартире убитого рядом с Ларисой… Я чувствовал, что сейчас она ушла в себя и не нуждается в утешениях со стороны. В моих утешениях, во всяком случае. Отчего бы и не поехать со Шмелевым. Ведь он все же друг моего брата и хорошо знал его… Ну, не понравится, так уеду. Я же взрослый мужчина. Да и квартира эта стала мне как-то неприятна… После того что я узнал от Бори и после разговора с Ларисой, у меня стали появляться какие-то смутные подозрения.

Даже не подозрения, в подозрения это чувство еще не оформилось. Просто у меня появилось ощущение, что тут что-то нечисто… Какой-то «крутеж»… Проданные внезапно все вещи Василия, например. Продал ли он их вообще? И зачем? И где в таком случае деньги? И почему Лариса просит взаймы?

Все эти вопросы отдавали чем-то нехорошим, неискренностью, и у меня складывалось против моей воли ощущение, что вокруг трагической смерти брата происходит что-то темное… Ответов на все вопросы у меня не было, и я видел, что никто не собирается мне их давать. Иногда я успокаивал себя мыслью, что следствие во всем разберется, но потом останавливал свои надежды… Тем не менее я все время чувствовал, что Лариса не искренна. Я не знал о причине этого, но понимал, что это так. Как пелось в старинной песенке Булата Окуджавы:

Так же вот и Лариса встретила меня и ввела в дом моего убитого брата, но в доме сразу же я учуял запах воровства… Поэтому мне не хотелось оставаться тут, и я решил ухватиться хоть за что-то и исчезнуть. Поминки все равно закончились и следовало заняться чем-то иным…

— А куда можно поехать? — спросил я у Шмелева.

— Есть одно место, — сказал он и вдруг подмигнул мне и Боре. — Хорошее место. Можно расслабиться.

— Не, — вдруг сказал Боря. — Я не поеду… Вы извините, у меня еще дела есть. Я совсем забыл.

Видно было, что никаких дел у него нет, просто он не хочет никуда с нами ехать. Да он и не пытался особенно скрыть надуманности причины своего отказа. Мне на секунду стало неудобно перед другом своего брата, и как бы в свое оправдание сказал извиняющимся голосом:

— Все равно ведь сейчас уже ничего не поделаешь.

— Если бы можно было Васю вернуть, — подхватил Шмелев. — Мы бы век никуда пить не ходили… Но ведь теперь уж он не с нами. Да он бы сам порадовался за нас, если бы узнал, что мы хорошо проводим время. Мы же должны подружиться. — Шмелев доверительно взял меня под локоть. — Если мы подружимся с тобой, это будет лучшая память о твоем брате.

Очень логично…

— Ну, я пошел тогда, — произнес Боря нерешительно. Он медлил, словно хотел еще что-то сказать. Потом решился, вернее, придумал и повернулся ко мне с деловым, озабоченным видом, — запишите мой телефон, — сказал он. — Я вам дам ту книгу, что вчера обещал. Я почти всегда дома.

— Хорошо, — ответил я, понимая, что он хочет продолжить разговор, который был прерван появлением Шмелева. Я записал его телефон и сказал, что непременно в ближайшее время позвоню. Меня на самом деле заинтриговала тема разговора и я хотел узнать, что же показалось таким странным и многозначительным Боре, отчего он так занервничал. Мне казалось, что это может быть чем-то важным.

— Ну что, поехали тогда? — спросил меня Шмелев. Голос его был твердый и нетерпеливый.

— Поехали, — согласился я.

— Ты не уходи, — сказал Шмелев Боре. — Мы сейчас поедем, так подбросим тебя. Ты где живешь?

— На Голодае, — ответил Боря. — Это на самом краю Васильевского острова.

— Ну, это далековато и нам не по пути будет, — произнес огорченным голосом Шмелев. — Но до метро мы тебя точно подкинем. Ладно?

Потом он шагнул в комнату, где сидела все в том же оцепенении Лариса. Лида гремела посудой на кухне.

— Вот что, — сказал Шмелев громко, чтобы его слышали обе женщины, — мы тут посоветовались и решили поехать прогуляться в одно место. Так что вы тут оставайтесь, а мы вам мешать не будем.

— Куда вы собрались? — спросила Лида из кухни довольно равнодушным голосом.

Я тогда подумал, что пожилая жена столь молодого все же мужа могла бы и ближе к сердцу принимать такие вещи, как мужские прогулки. Но нет…

— Как куда? — удивился Шмелев. — В ресторанчик пивной заедем, потом в сауну, наверное, можем завернуть. Куда же еще? — Потом он сказал Лиде: — Ты тут побудь с Ларисой до вечера. Успокой ее там, сама знаешь… — Голос при этом он понизил, но все равно каждое слово его было слышно. — А я потом за тобой машину пришлю.

— Не надо, — ответила Лида недовольным голосом. — Я сама такси вызову. Не беспокойся. Она стала более нежной и улыбнулась, стоя в проеме кухонной двери. — Отдыхайте, мальчики, — сказала она. — Счастливо вам.

Я вздрогнул от ее улыбки и от тона, каким были сказаны эти слова. Лида явно намекала нам, что прекрасно знает, куда ездит обычно отдыхать ее муж и что у нее нет сомнений в том, что он там делает… Равно как нет и возражений против этого.

Удивительное дело, подумал я. Хотя, наверное, это нормально при такой разнице в возрасте в браке… Она же о чем-то думала, когда выходила замуж за молодого мужчину. Наверное, она была к этому готова. Что ж, не мое дело, конечно, у каждого свое счастье в жизни.

— Лариса, я обязательно позвоню тебе, — сказал на прощание Шмелев, полуобернувшись, и Лариса вскинула внезапно глаза на него.

Она ничего не сказала в ответ, только глаза ее горели, как угольки. Она открыла рот, чтобы сказать что-то, но потом передумала и так и застыла, подавшись вперед и глядя вперед, прямо на стоящего в прихожей Шмелева.

— Я позвоню, — повторил он еще более твердым голосом. — Ты жди. Я тебя не оставлю.

Что-то было двусмысленное в его словах, но тогда я еще не понял, что. По содержанию к словам, сказанным на прощание Шмелевым, нельзя было придраться. Почему бы ему и не сказать такое вдове своего погибшего друга? Вот только форма была какая-то с душком… Чтобы это значило, подумал я и вдруг рассердился на самого себя… Тоже мне, нашелся мыслитель. Все равно ничего я не пойму тут в чужой жизни. Был у меня брат — вот он был мне близкий человек. А сейчас его нет, а эти люди, все, включая Ларису, совершенно чужие и непонятные мне. Так что зря я столь близко воспринимаю все их слова друг другу и взаимоотношения…

Перестань анализировать, сказал я себе. Ты не на работе. И то, что тут происходит — это не репетиция «Ричарда Третьего».

Мы спускались втроем по лестнице.

— Вы кем в армии служили? — спросил я у Шмелева.

— А вы откуда знаете, что я служил в армии? — обернулся он ко мне. Слова наши гулко раздавались на каменной широкой лестнице старинного дома.

— Лариса сказала, — ответил я.

— А что она вам еще про меня сказала? — поинтересовался веселым голосом Шмелев.

— Больше ничего, — успокоил я его. — Вот Борис свидетель… Просто Лариса сказала, что вы любите быструю езду, потому что вы летчик по профессии.

— Да, — согласился Шмелев. — Хоть так, на машине, вспомнишь былое… Только это все не может заменить… — Он на секунду замялся и добавил, отвечая на мой вопрос: — Я был командиром эскадрильи.

— Бомбардировщиков? — почему-то спросил я.

— Отчего бомбардировщиков? — непонимающе посмотрел на меня Шмелев. — Морских разведчиков. Это вас устраивает?

— Просто я ничего в этом не понимаю, — сказал я, подходя к машине.

— А почему вы заинтересовались? — спросил Шмелев, садясь за руль своего нового «вольво».

— У вас голос специфический, — объяснил я. — Твердый такой, как будто вы все время распоряжаетесь.

— Называется — командный, — улыбнулся Шмелев в ответ.

Улыбка у него была странная — как будто улыбался покойник. Смеялся только рот, глаза же оставались холодными и цепкими. Оценивающими и ни на секунду не упускающими тебя из вида. Как будто на череп натянули человеческую маску и заставили череп улыбаться… Только пустые глазницы никуда не денешь. Хотя у Шмелева они не были пустыми…

— Вы в какую сторону собрались? — спросил Боря, садясь на заднее сиденье рядом со мной.

— На Петроградскую, — сказал Шмелев. — Там банька есть отличная. Вот туда мы и завернем. И тебя в последний раз приглашаем.

— Нет, — отказался Боря, кутаясь в плащ и поднимая почему-то воротник. — Высадите меня у Гостиного Двора. Я там в метро сяду. А то с «Маяковской» пересаживаться надо.

— С «Маяковской» пересаживаться не надо, — поправил его Шмелев голосом знатока. — Тебе же на «Приморскую»?

— Да, я забыл, — согласился Боря.

Мы домчались до Гостиного за две минуты, и Боря вышел. Перед этим он крепко пожал мне руку и сказал:

— Позвоните обязательно. Книга действительно очень интересная. Она вас должна очень заинтересовать.

Я кивнул. Мне было понятно, что Боря хочет сказать что-то важное. Мелькнула мысль, что нужно бы не ездить никуда со Шмелевым, а выйти и поговорить с этим Борей… А, успеется, подумал я. Надо же как-то расслабиться. Этот Шмелев прав, пока мы живы, не следует себя хоронить. Поедем, а с Борей я еще успею поговорить.

— Куда мы едем? — спросил я, как только за Борей захлопнулась дверца и Шмелев рванул с места.

— Я же сказал — в баню, — ответил он и достал из-под сиденья переносной телефон с антенной. Чуть сбавив скорость, он вытащил антенну, подальше и набрал номер. Одной рукой он вел машину, а другой набирал номер телефона, и я еще раз убедился в том, что он на самом деле классный водитель. — Але, — сказал он через минуту. — Это я. Да, я приеду… И не один, а с товарищем. Понятно? Нас будет двое… Что? Когда? Через минут пятнадцать будем. — Он помолчал, послушал, что ему отвечали на том конце, потом засмеялся и сказал: — Ну ладно, мы подождем полчасика. Только быстро. — Потом повернулся ко мне и спросил: — Тебе какую — черненькую или беленькую?

— То есть? — не сразу понял я. Потом до меня дошло, но Шмелев успел пояснить.

— Тебе девочку какую — брюнетку или блондинку? — Он полюбовался произведенным на меня эффектом и добавил: — Им же надо знать, какую для тебя вызывать.

Не скрою, я ожидал чего-то подобного, но не думал, что это будет в такой прямой форме…

— Мне все равно, — сказал я. Потом подумал: — Лучше черненькую, если уж есть такой богатый выбор.

— Он хочет брюнетку, — сказал Шмелев в трубку. — Позовите Ленку… Или Аринку, кто там еще есть у вас на примете. Давайте, готовьтесь, мы сейчас будем. — Он отключил связь и повернулся ко мне на секунду. Я увидел его довольное лицо. — Как говорил великий пролетарский писатель Николай Островский? — спросил он меня. И, не дождавшись ответа, сказал: — Жизнь дается человеку только раз и прожить ее нужно так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы… Вот так он сказал.

— Да, — согласился я сдавленным голосом, — у вас прямо профессионально поставлено это дело. Не ожидал.

— Фирма веников не вяжет, — ответил Шмелев. — Если уж жить — то с комфортом.

— Кстати, — решился я спросить, — хотел задать вам один вопрос. Может быть, он покажется несколько нескромным и бестактным, но все же…

Я замялся, не зная, как это сказать поделикатнее, но Шмелев сам помог мне и спросил как ни в чем не бывало:

— Ты про Лиду хочешь спросить, да?

Я кивнул. Он сразу меня понял. Наверное, я был не первым, кто задавал ему этот вопрос.

— С Лидой все просто, — сказал он, уверенно маневрируя среди потока машин на Дворцовом мосту. — Она, конечно, старовата…. Но зато без всяких претензий. Мужчина не может жить один — хлопотно. Нужно ведь хозяйство вести и всякое такое в этом роде. На все это времени нет, да и не хочется его выискивать.

— Но можно же и молодую найти, — сказал я, все еще не понимая, что он хочет мне сказать.

— Можно и молодую, — согласился он. — Только ведь я как рассудил? Пришел я из армии два года назад. Пенсия, конечно. Надо было деньги зарабатывать. А это требует много времени. Должен же кто-то все делать по дому… Если молодую бы взял, у нее все равно претензии были бы. Она бы ревновала, скандалы бы устраивала. Неловкость… А у Лиды — никаких претензий. Один раз в неделю я ее трахну, она и довольна, — Шмелев засмеялся. — Ей бы, конечно, больше хотелось. Она для того и замуж выходила. Но больше раза в неделю нельзя баловать. На других может не хватить. Я же не железный…

— А она не обижается на тебя за это? — спросил я.

— Обижается, наверное, — пожал плечами Шмелев. — Да что об этом думать? Мало ли других забот… Потом, с ней проще… Как бы она не обижалась и не сердилась, все равно она скучает без ласки. А ласку она от меня получает раз в неделю. К этому времени она уже так распаляется, что на ревность и скандалы уже не способна.

— В каком смысле? — переспросил я. Меня заинтересовал этот разговор. Мне всегда казалось, что на ревность и скандалы любая женщина способна в любом состоянии…

— Обыкновенно, — объяснил равнодушно Шмелев. — Она начинает скандал или еще какие обиды мне высказывать, а я ее беру за одно место и валю на кровать… А она уже чувствует, что вот сейчас будет то самое, долгожданное для нее… И она уже мокрая вся и только дышит тяжело и ждет, когда получит свое… Ей уже не до скандала, не до ревности.

— Мудро, — ответил я задумчиво. — Вы прямо знаток женской природы.

— Да уж, — сказал Шмелев. — Это не отнять… Вот Лидка все и терпит. А потом еще благодарна бывает… После всего-то. Понимает, что теперь неделю ждать, если не две, до следующего раза. Потому что понимает — у меня с этим проблем нет. Не захочу, так и вообще ни разу с ней не стану…

— Ловко ты устроился, — сказал я, хотя на самом деле не завидовал Шмелеву нисколько. Меня не привлекала перспектива жить с нелюбимой женщиной только для того, чтобы она обслуживала меня как домработница и сношаться с ней раз в неделю, невзирая на ее возраст…

Нет, это не для нормального человека. Что ж, подумал я, всякие бывают в жизни отклонения… Но если человеку так нравится и никому это не мешает, то пусть… И если эту несчастную Лиду такая жизнь устраивает, то и ее не жалко. Почему бы и нет.

— Каждому — свое, — философски заметил я, цитируя крылатую фразу из Бухенвальда.

— Это верно, — ответил Шмелев, подруливая к высотному дому на одной из улиц Петроградской стороны. — Приехали, — объявил он.

Мы вышли из машины и отправились во двор, где обнаружилась низкая дверь, ведущая в полуподвал. На ней было написано что-то вроде «Физкультурно-оздоровительный комплекс». Я задержался на секунду, чтобы прочитать эту вывеску, но Шмелев потянул меня за рукав со словами:

— Не волнуйся, Марк. Мы тут с тобой физкультурой заниматься не будем. Только одним видом упражнений…

Внутри нас встречал молодой парень. Он был нерусский. Черный, с раскосыми глазами — то ли монгол, то ли чуваш. А может быть, черемис… Он был очень вежлив и немногословен.

— Все готово? — отрывисто спросил у него Шмелев, скидывая куртку с плеч и жестом предлагая мне сделать то же самое.

Мы прошли в комнатку, отделанную деревянными планками, обожженными на огне. Когда-то, лет двадцать назад, это было очень шикарно, сейчас же стало повсеместным. Посредине комнатки стоял деревянный полированный стол, а вокруг него — лавки.

— Раздевайся, тут жарко, — сказал Шмелев, показывая мне на крючки на противоположной стене. Я почувствовал, что действительно в комнате очень жарко. — Это оттого, что парилка рядом, — пояснил он и показал на дверь, — вот прямо за этой дверью. Не стесняйся, снимай с себя все.

— Сейчас все принести? — спросил вдруг встретивший нас парень гортанным голосом.

— Все неси, — скомандовал Шмелев.

И парень через секунду появился с подносом. На нем была бутылка водки, бутылка шампанского и несколько тарелочек. На одной лежали нарезанные соленые огурцы, на другой — рыба горячего копчения, на третьей — икра. Только на этот раз черная. Парень стал проворно расставлять все это на столе, а Шмелев, сняв с себя всю одежду, спросил его:

— А где девочки? Еще нет?

— Уже едут, — сказал парень. — Сейчас будут.

— А кто будет? — поинтересовался Шмелев, развалившись на лавке у стола.

Он был такой же щуплый, как я и предполагал, видя его в одежде. Только сейчас я заметил, что он очень жилистый и мускулистый. Это был человек — мускулы. Как Сталлоне… Только худой, в отличие от разжиревшего за последнее время артиста. Грудь его была совершенно голая, без намека на какую-либо растительность. И абсолютно белая, как будто этот человек никогда не загорал на солнце. Наверное, такой белизны тело бывает у монахов-аскетов…

— Так кто будет? — повторил свой вопрос Шмелев, нетерпеливо обращаясь к молчаливому парню.

— Для вас — Рашиду привезут, — сказал он, внезапно улыбаясь всеми своими белыми зубами. — А для гостя, — тут он посмотрел в первый раз на меня, — для гостя — Марину. Хорошо?

— Хорошо, — согласился Шмелев. — Ладно, иди отдыхай. Когда девок привезут, сразу веди сюда.

— Шампанское открыть вам? — спросил полувопросительно парень и взялся за горлышко бутылки.

— Нет, не надо, — отмахнулся Шмелев. — Не станем же мы шампанское пить. Это так — для девок. Пусть побалуются. — Он отпустил кивком головы парня и сказал, когда мы остались одни: — Не с чего нам шампанское пить, правда?

Я смотрел на него, как он твердой рукой разливает водку по рюмкам.

— Шампанское нам сейчас ни к чему, — повторил он, поднимая свою рюмку. — Давай опять за светлую память Василия выпьем. Пока эти шалавы не приехали, помянем еще раз. — Мы выпили, он крякнул и засовывая в рот огурец, добавил: — Какой человек был… С самого детства…

— Вы что — друзья детства? — спросил я, тоже закусывая крепкую водку.

— Ну да, — ответил Шмелев. Лицо его покраснело, на глазах выступили слезы. Только непонятно было, от горя или от крепкой водки они, эти слезы… — Да что сейчас говорить, — продолжил он. — Теперь уж не вернешь человека, что и плакать-то…

Прошло несколько секунд в молчании. Потом Шмелев сказал:

— Сейчас девок привезут, тебе Маринка достанется. Ты, если интересно, с ней поговори. Ты — режиссер, тебе любопытно будет.

— О чем поговорить? — не понял я.

— О ней, — пояснил Шмелев. — Она — девка обыкновенная, как и все. Шкура… Но ты у нее спроси, как она стала такой. Очень поучительно.

— А что там поучительного? — спросил я. — У них у всех одинаковые примерно истории. Они эти истории с прошлого века рассказывают практически без изменений.

— Да нет, — отмахнулся Шмелев. — Она — бывшая жена моего одного приятеля. Замужем за ним была. А потом она вон кем стала. Спроси, не пожалеешь. Потом спектакль поставишь — гонорар пополам. — Шмелев засмеялся и хлопнул себя по бледному животу.

— Хорошо, — пообещал я. — Хоть эта тема меня и не вполне интересует, но… Отчего же.

— А я люблю, — произнес Шмелев и глаза его вновь сделались слегка безумными.

Нет, он все-таки определенно напоминал мне Савонаролу или Франциска Ассизского. Внешне, конечно. Горящие безумным блеском глаза, фанатичный взгляд, бледное тело, которого не касался солнечный луч…

— Я — люблю, — повторил он, и глаза его еще больше подернулись дымкой. — Очень люблю. Больше всего на свете.

— Что ты любишь? — решил я все же уточнить, уж больно у него при этих словах блаженное выражение появилось на лице.

На лицах обычных сладострастников бывает иное выражение… Мне ли не знать, как выглядят обычные похотливые самцы? После стольких лет работы в разных театрах я насмотрелся на эту категорию людей… Сам я к ней не отношусь, но видел предостаточно. Здесь же было совершенно иное.

— Люблю вот так посмотреть, — сказал Шмелев. — Как приличная замужняя женщина вдруг берет, да и превращается в подстилку для каждого. Это меня волнует.

— Но это такая редкость, — заметил я разочарованно. Я-то ожидал какого-то откровения… — Приличная женщина, да еще если она замужем и у нее нормальный муж, — объяснил я. — Такая женщина не станет подстилкой. Не сделается ею. Это понятно каждому.

— Только не мне, — возразил Шмелев. — Не сделается — говоришь ты. — Сама не сделается. Но если ее подтолкнуть, то сделается. И еще как.

— Ладно тебе, — примирительно сказал я. — Всякое бывает в жизни.

Тут я подумал о его противоестественной связи с Лидой.

— Конечно, всякое, — согласился он. — Ты все-таки поговори с Маринкой. Она — типичный пример того, что я прав. Потом спасибо скажешь за науку.

— Ладно, — кивнул я. — Это твоя сауна?

— Не совсем моя, — ответил серьезно Шмелев. — Лучше сказать — наша. Просто собрались несколько солидных людей и решили совместно сделать вот такой уголок, где можно отдохнуть. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил я. — Так ты — солидный человек, да? Ты извини, я же не знал раньше.

— Солидный, — подтвердил Шмелев важно и закрыл глаза, как бы показывая мне, насколько он важный человек.

В этот момент дверь открылась и в комнатку вошли две женщины. Обе они были совершенно обнажены. Вероятно, они разделись еще в предбаннике…

Они улыбались, и Шмелев, выйдя из своего оцепенения, познакомил нас. Одну из женщин звали Рашида, и она сразу подсела на лавку к Шмелеву. Она была шатенка, лет тридцати, но с очень хорошо сохранившейся фигурой. Было видно, насколько у нее гибкое тело.

Вторая подсела ко мне. Ее звали Марина. На вид ей было лет двадцать пять. Она также была темноволосая, только на лобке у нее ничего не было, так как она была гладко выбрита…

Нельзя сказать, чтобы она была красавица. Немного слишком полновата, немного коротковаты ноги. Но улыбка у нее была приятная — немного виноватая. Она как бы извинялась за то, что явилась вот, голая и села рядом…

— Вы шампанское будете пить? — спросил Шмелев у женщин и тут же открыл бутылку. Она слишком долго простояла здесь, в теплой комнате и потому сразу пошла пена. — Скорее, подставляйте бокалы, — скомандовал Шмелев, и женщины не растерялись. — Рашида очень хороша, — сказал, обращаясь ко мне, Шмелев. — Я почти всегда именно ее вызываю. Правда? — спросил он женщину. Она кокетливо улыбнулась. — У нее вообще много достоинств, — сказал он. — Она все умеет и она совершенно неутомима. Кто угодно может устать, но только не Рашида. Скажи, Рашида, ты ведь никогда не устаешь трахаться с мужчинами?

Она подергала плечиком и засмеялась:

— Конечно, нет. Как можно устать от такого удовольствия?

— Вот и молодец, — сказал Шмелев и шлепнул женщину ладонью по спине. Она засмеялась опять. — Лучшее, что Рашида умеет делать — это исполнять танец живота, — объявил Шмелев, как бы хвастаясь своим товаром. — Ну-ка, давай, исполни.

— Надо музыку включить, — сказала она капризным тоном и взглянула на магнитофон в углу.

— Позови Герата, — сказал Шмелев, и сидевшая рядом со мной Марина вскочила и выскочила в предбанник. Явился Герат — тот парень, что встречал нас. Он поставил музыку на магнитофоне. — Теперь иди отсюда, — велел ему Шмелев, и тот удалился.

Рашида вышла на середину комнаты и стала танцевать. Это был самый настоящий танец живота. Женщина стояла посреди комнаты и медленно, постепенно «заводилась». Рашида расставила ноги на ширине плеч и медленно покачивалась. Икры на ее ногах перекатывались и играли. Потом в дело вступили бедра. Женщина стала поводить ими в стороны, покачивать, а затем и крутить. Лицо ее при этом оставалось совершенно бесстрастным, она смотрела прямо перед собой. Постепенно ноги она расставила еще шире и живот ее стал двигаться по кругу. Это было восхитительное зрелище. И, надо сказать, очень возбуждающее.

— Экзотика, да? — подмигнул мне Шмелев, с удовольствие глядя на исполняемый танец.

От активных движений, оттого что женщина крутилась перед нами, как змея, без устали, тело ее покрылось мелкими капельками пота и теперь блестело все, как кожа настоящей змеи…

— Ну, пойдем, — сказал вдруг Шмелев. Он встал со своего места и взял женщину за руку. — Мы вас покинем, — сказал он мне и указал глазами на расстеленные в углу комнаты ковры сомнительной чистоты. — А ты тут располагайся, — сказал он мне.

Потом, видя, что я все еще с непривычки проявляю нерешительность, вдруг ущипнул Марину, сидевшую рядом со мной, за грудь. Она взвизгнула, но он не отпустил ее сосок, а еще несколько раз крутанул его своими цепкими пальцами.

— Это чтобы ты во вкус вошла, — сказал он ей, наконец отпуская ее грудь. — Смотри, Маринка, старайся. Это — мой друг. Чтоб ему понравилось. А то ты знаешь, что будет. Давай, — он еще раз посмотрел на меня и удалился вместе с Рашидой, которую вел, держа за талию.

Мы остались одни, и я вообще не знал, как теперь себя вести. Дело в том, что я хоть и не «синий чулок», и вполне люблю так называемые «радости жизни», но в подобную ситуацию попал впервые. Мне еще никогда не приходилось иметь дело с настоящей проституткой. Ведь женщина легкого поведения — это совсем другое. Мало ли у меня бывало всяких женщин, которые были по их собственному признанию и признанию окружающих «слабы на передок»… Очень много.

После каждой премьеры в театре можно было в коридоре «снять» пьяненькую актрисочку и увести ее… Это — не проблема. Не говоря уж о гастролях. Тогда все живут в гостинице и каждая актриса просто мечтает использовать такую замечательную возможность для того, чтобы переспать с режиссером. Они ведь, глупые, как рассуждают… Они, бедные актриски, думают: вот как здорово. У нас гастроли. Я вырвалась от мужа, рядом в соседнем номере — главный режиссер. Сейчас я как бы невзначай зайду к нему, якобы затем, чтобы спросить что-нибудь и соблазню его. А он потом даст мне роль Анны в «Ричарде Третьем»… Глупышки! Как будто одно связано с другим… Переспать я с удовольствием пересплю, конечно. Но роль королевы Анны тут совершенно ни при чем. Это уже вопрос профессиональный, это марка театра, и моя тоже… Так что извините…

Впрочем, я отвлекся. Проституток у меня никогда в жизни не было. И вот я, что называется, «нарвался»…

Марина сидела рядом со мной совершенно голая и «сверкала» бритым лобком. Наверное, она приняла мою нерешительность за желание, чтобы она сама проявила инициативу. Поэтому женщина вдруг сама потянулась ко мне, и приникла всем своим обнаженным телом.

— Как тебе нравится? — спросила она негромко. — Куда ты хочешь?

— Чего — куда? — не понял я, но на всякий случай встрепенулся.

— Куда ты хочешь меня иметь? — пояснила она. — В какое отверстие?

— Во все, — улыбнулся я облегченно.

Теперь я хоть понимал о чем идет речь. Ну и денек мне сегодня выдался, подумал я. А может быть, это и правильно, что я согласился ехать с Шмелевым и влез в это дело… Так я сидел бы дома и пил водку и плакал о брате… Которому уже все равно ничем не поможешь. И смотрел на Ларису, которой перестал доверять.

— А в какое сначала? — кокетливо улыбнулась Марина. — В ротик сначала или мне сразу в позу встать?

За стенкой, через плохо прикрытую дверь слышались звуки любовной схватки Шмелева и Рашиды. Женщина стонала и даже вскрикивала, а мужчина пыхтел, как паровоз, и его сопение достигало моего слуха.

Однако, он меня обогнал, подумал я тоскливо, трогая рукой голое, подставленное тело Марины. Она выжидающе смотрела на меня.

Всю жизнь не любил обязаловки. Вот стоит только подумать о том, что должен непременно что-то сделать, и сразу руки опускаются. Так случилось и в этот раз.

— Слушай, — сказал я Марине, — ты сегодня уже была с мужчиной? Только честно. — Она потупилась. На щеках ее играл румянец, но это наверное, от жары в комнате. — Ну же, скажи честно, — поторопил я ее.

Она посмотрела нерешительно на меня, не зная, зачем я спрашиваю, и какое впечатление произведет на меня ее честный ответ.

— Честно? — переспросила она. Потом решилась, вероятно подумав, что заранее все равно ничего предвидеть нельзя. — Была, — сказала Марина.

— С одним? — поинтересовался я деловым тоном.

— Нет… С двумя, — ответила Марина, закусив губу и ожидая моей непредсказуемой реакции.

— Ну так вот, — сказал я задумчиво, — мне что-то вообще сегодня не хочется. Нет настроения, наверное. Давай лучше поговорим. Ты не возражаешь?

Марина заерзала голым задом на лавке и тревожно спросила:

— А о чем?

— Мне бы хотелось, чтобы ты рассказала мне о своей жизни, — пояснил я. — Как ты стала… проституткой, — я к своему стыду замялся, прежде чем произнести это слово. Было как-то непривычно говорить женщине в глаза такое слово о ней. Даже несмотря на все, что уже было, и на то, что она сидела передо мной в таком виде… — Ты ведь была замужем, — сказал я. — Мне сказали, что ты стала такой после того, как уже была замужней женщиной.

— Об этом уже почти все знают, — прошептала Марина. — Эта история стала всем известной. Надо мной часто смеются и издеваются за это. Вот и тебе рассказали.

— Я — приезжий, — пояснил я. — Так что мне интересно послушать. Давай, расскажи. Время у нас есть. Шмелев, похоже, не скоро закончит. Так что нам никто не помешает.

Еще Дейл Карнеги писал, что самая интересная тема для любого человека — это говорить о нем самом. Рассказать о себе не отказывается почти никто. Поэтому я не ошибся. Не прошло и нескольких минут, и мне удалось уговорить Марину заговорить.

— Мы с Павликом поженились сразу, как только закончили институт. Раньше это сделать было невозможно, так как родители Павлика сказали ему, что подарят ему квартиру, если только он женится не раньше получения диплома. Так вот мы и ждали этого момента. А как только он наступил, сразу же подали заявления, и первую брачную ночь провели уже в собственной квартире, которую, как и обещали, подарили его родители.

Брачная ночь — это в наши дни довольно условное понятие. Кто же ждет свадьбы для того, чтобы впервые совокупиться? Это теперь все из области седой старины и дедовских преданий…

Павлик тоже не хотел быть, как он говорил, «дурнее других» и потому не стал дожидаться никаких формальностей. Он просто овладел мной в тот момент, когда ему этого захотелось. И он даже не стал спрашивать меня о том, что я сама об этом думаю.

Скажу честно, я была на самом деле нисколько не против. Дело в том, что мой Павлик — действительно писаный красавец. Он стройный, высокий брюнет с темно-карими глазами. Он обворожителен и неотразим.

Все подруги удивлялись, каким образом мне удалось «захомутать» такого красавца. Ни одна девушка из тех, с кем я его знакомила, не могла остаться равнодушной, глядя на него.

Он был поистине покорителем женских сердец. Да и странно было бы, если бы было иначе. Кому еще и восхищать женщин, как не Павлику с его прекрасными манерами, хищным взглядом темных глаз, с его тонкими крепкими руками и повелительным голосом, стоило только ему почувствовать, что он производит впечатление?

А поскольку впечатление он производил на слабый пол почти всегда, у него выработалась особая манера обращаться с девушками. Он чувствовал себя царем и повелителем. Это сквозило в каждом его слове, во всей манере держаться. Отсюда и все то, что произошло потом. Кстати, тут же содержится причина, почему он выбрал для брака именно меня, хотя, несомненно, у него могли быть и более интересные партии. Да что говорить, почти все девушки института были бы у его ног, если бы он пожелал. Я ведь не слепая, и прекрасно видела, как все вокруг замирают, стоит ему подойти поближе. А уж на наших студенческих вечеринках у меня было вдоволь возможностей понаблюдать, как реагируют на него мои же собственные подруги, стоит ему только поговорить с ними, взять за руку или потанцевать. Держу пари, все они были после этого совершенно мокрые…

Но Павлик почему-то стал иногда захаживать ко мне. Я жила вдвоем с мамой. Мама часто была на работе, и я все время была одна, так что никто не мешал нам. Я каждый раз до самого конца не верила, что и на этот раз Павлик придет и согласится лечь со мной в постель.

«Неужели я могу ему так нравиться, что он предпочитает меня всем остальным девушкам?» — думала я и никак не могла поверить своему счастью. Но это было так.

Можете себе теперь представить, какой восторг охватил меня спустя еще год, когда Павлик стал делать намеки на то, что мы с ним можем пожениться. Я сначала не верила этому. Несмотря на то, что я постепенно расцвела и стала вовсе не дурнушкой, а довольно привлекательной, все же я не была такой красавицей, чтобы, по моим понятиям, заслуживать такой чести — стать женой Павлика.

Однако все это мне ужасно льстило, и я старалась, просто из кожи вон лезла, чтобы понравиться Павлику еще больше. И вот так, хотя я и не верила его словам, что он на мне женится, это произошло. Мы стали мужем и женой.

Дело было в том, что за несколько лет наших отношений Павлик успел достаточно хорошо узнать меня. И он понял самое главное про меня и мой характер. Ему стало ясно, что, во-первых, я чрезвычайно сексуальна, то есть озабочена, а он у меня был первый мужчина, и, соответственно, была и моя глубокая страсть именно к нему. Кроме того, Павлик понял, что у меня есть определенный комплекс неполноценности перед ним, и что я преклоняюсь пред ним и не считаю в глубине души себя достойной его.

Все это было правдой. Павлик хорошо понял меня. Именно такая жена и была ему нужна.

Каждый человек — эгоист, но Павлик особенно выделялся в этом качестве. Наверное, его баловали родители в детстве, потом баловали девушки в юности, на которых он производил впечатление своей красотой и они ни в чем ему не отказывали… Наверное, там было много причин.

Одним словом, Павлик решил, что ему все равно нужно жениться, чтобы почувствовать себя самостоятельным, взрослым до конца человеком, а кого он мог выбрать себе в жены, не желая слишком обременять себя семейной жизнью?

Он правильно все рассудил. Конечно, ему и требовалась такая жена, как я — осознающая свое приниженное положение, комплексующая, не считающая себя равной… Чтобы можно было вертеть ею, если понадобиться, а если понадобиться — просто не обращать на нее внимания.

Меня он к тому времени уже достаточно хорошо знал, знал, что я — это именно то, что ему требуется и что от меня можно не ожидать никаких сюрпризов.

На самом деле — разве я не ждала его помногу недель, пока он увлекался другими? Разве я после этого хоть раз упрекнула его или вообще позволила себе сказать хоть слово?

Нет, я всегда была терпелива и ни одним словом не упрекала его за его многочисленные измены. Я старалась быть для него почти рабыней. И Павлик понял, что ему стоит взять меня в жены, потому что никого более удобного он никогда себе не найдет.

И вот отыграна свадьба, и мы зажили счастливой семейной жизнью.

Я не беру слово «счастливый» в кавычки потому, что первые месяцы я действительно была просто на седьмом небе. Да и Павлику сначала все было в новинку, так что и он вел себя со мной очень хорошо. Не стану описывать, как я старалась быть хорошей хозяйкой, как я старалась готовить, убирать в нашей квартире, как всегда стремилась встречать мужа хорошо одетой, причесанной и накрашенной, чтобы обязательно понравиться ему… Это долго рассказывать, и не всем интересно. А кому интересно, я уверена, те сами все это прошли, так что могут и сами рассказать.

Я специально взяла себе из дома будильник и заводила его так, чтобы в любом случае вставать на час раньше мужа. Будильник звонил, и я сразу вскакивала, потому что знала — перед тем как готовить ему завтрак, мне следует привести себя в полный порядок. Он ни одной минуты, даже утром, не должен был видеть меня неприбранной, ненакрашенной, непричесанной. Он заслуживал то, чтобы его жена всегда была перед ним при полном параде. Достаточно и того, что он женился на мне, а не на какой-нибудь кинозвезде… Чувство благодарности переполняло меня, и я с удовольствием подпрыгивала на кровати и бежала в ванную…

Зато когда Павлик просыпался, я подавала ему в постель кофе, и он мог видеть меня уже с макияжем и уложенными волосами. Наверное, сам он всегда этого не замечал, но для меня это было важным. Я как бы преисполнялась значительности… Да я и не стремилась к тому, чтобы он что-то замечал из моих стараний. Если не замечает, как я стараюсь — значит я хорошая жена. Вот это меня по-настоящему успокаивало.

Однако дальше дело пошло не столь гладко. Павлику наскучила размеренная семейная жизнь и он вернулся к прежним увлечениям. Он стал часто возвращаться поздно домой, а иногда даже под утро. Иногда он бывал при этом сильно пьян, а иногда и не очень. Нельзя сказать, чтобы это меня не огорчало. Конечно, было горько и тяжело. Но, во-первых, я была к этому готова всем опытом наших предшествующих отношений, так что можно сказать, знала, на что шла, а во-вторых, моя мама как-то сказала мне, когда я пожаловалась ей: «Почти каждой женщине нужно пережить такое. Мужчина порой охладевает, порой увлекается на стороне. И умная женщина прощает его и старается сделать вид, что не замечает. Глупо раздувать огонь. Если не замечать, огонь может погаснуть. Побегает, утомится и вернется домой, к тебе. Вот так. Потерпи, потом ты все равно останешься в выигрыше. Что любовницы? От них все равно приходят к женам».

Такова была мудрость моей мамы, и я поверила ей. Собственно говоря, я была в общем-то просто вынуждена поверить ее словам. Жизнь показывает, что часто именно так все и бывает. Мужчина, что называется, перебесится, а потом возвращается. Главное тут — женщина должна быть мудрой и терпеливой… Вот только в моем случае все получилось не так.

Совсем не так…

Поначалу я все терпела довольно спокойно, смиряясь с неизбежным. Да ведь я и была готова к этому. Уж если ты владеешь таким замечательным мужчиной, надо понимать, что за свое счастье надо расплачиваться.

Но потом произошли две вещи, которые я перенесла уже не столь смиренно. Дело в том, что я стала надоедать мужу. Он теперь зачастую получал удовольствие с другими женщинами, а когда приходил домой, его уже не хватало на меня. А даже если и хватало, он теперь предпочитал экономить силы и не удовлетворять меня.

Однажды я со слезами вынуждена была слушать его похвальбу о том, какой успех он имеет у женщин, многие из которых были моими знакомыми. Он дошел до того, что стал теперь подробно рассказывать мне, как и с кем он «управляется».

«Как же ты можешь говорить мне все это? Неужели ты не хочешь пожалеть меня, и хоть не тревожить своими откровениями?» — спросила я его сквозь слезы.

Я сидела на кровати, на которой Павел лежал, и старалась вызвать в нем хотя бы жалость. Я столько уже приложила усилий для того, чтобы соблазнить мужа, но все было тщетно. Мне оставалось только сидеть и слушать о его похождениях.

«А мне-то что? — ответил муж спокойно. — Ты прекрасно знала, когда выходила за меня замуж, что я не удовлетворюсь только тобой. Мне хочется трахать и других женщин», — сказал Павел.

«Да, я знаю, — сказала я в ответ. — Но ты мог бы хотя бы не рассказывать мне о том, кого и в какой позе ты только что трахал».

«Ну, это уж мое дело», — ответил равнодушно Павел, и я, посмотрев в его красивые спокойные глаза, поняла, что ему действительно нет никакого дела до моих переживаний.

«Мне ведь это очень тяжело и неприятно слышать, — постаралась я объяснить. — А кроме того, ты в последнее время совершенно забыл обо мне. И я осталась без твоих ласк. Ведь я все же твоя жена», — робко сказала я.

Мне было стыдно такое говорить и выпрашивать словно милостыню, словно подачку его сексуальную близость. Но я ничего не могла с собой поделать. Мною владело отчаяние. До этого Павел в течение двух недель не прикасался ко мне. А при моем темпераменте уже это одно было довольно серьезным испытанием.

«Мы уже две недели не были с тобой близки», — сказала я и, забыв стыд, откинула полу своего халата. Но и это не подействовало на мужа.

«И как же ты выходишь из положения?» — спросил он, внезапно заинтересовавшись.

Я промолчала и опустила голову. Но он продолжал настаивать.

«Скажи мне, как тебе удается переживать это? — говорил он, и глаза его загорелись. — Я ведь знаю, что ты долго не можешь без этого дела. А мы с тобой действительно вот уже две недели не занимались любовью. Как же это у тебя получается?»

Я подавленно молчала, но Павел не отставал от меня. От просьб он перешел к требованиям. И тогда я сдалась. Все же, он хоть каким-то образом заинтересовался мной вновь, и мне не хотелось терять его интерес к себе.

И я решилась.

«Я занимаюсь… онанизмом», — прошептала я, все так же держа лицо низко опущенным. Все же, не так легко признаться мужу в таком…

«Да? — притворно удивился Павел, хотя, наверняка, он не сомневался в том, что именно так я и живу, в то время пока он развлекается с другими. — И как же это у тебя получается? Покажи».

Он потребовал, чтобы я немедленно продемонстрировала ему, как я это делаю.

«Я не могу», — тихо сказала я, но для Павла это не было аргументом.

«Покажи, — сказал он властно. — А если не покажешь, я больше к тебе вообще никогда не притронусь. Давай, немедленно!»

Несколько минут еще поломавшись, я согласилась, наконец, на это и с трепетом сказала: «Ну, я могу разочек попробовать… Только мне никогда не приходилось делать это, когда кто-то смотрит».

«Ничего, придется привыкать», — усмехнулся Павел. Видно было, что постепенно в его развращенном и пресыщенном мозгу зреет какая-то интересная для него идея.

«Начинай», — сказал он, и мне пришлось прямо тут же, при ярком свете, раскинуть перед ним свои ноги и сделать то, о чем он просил.

Это было ужасно, в особенности после того, как он вдруг сказал: «У тебя совсем неплохо получается. Но я еще подумаю, как это усовершенствовать».

Такие слова мужа в самом разгаре моей мастурбации смутили меня и даже выбили из колеи, но Павел одернул меня: «Не прекращай. Мне же интересно смотреть, как ты заводишься. Давай продолжай. Я хочу смотреть, как ты кончаешь сама. Только вот еще что: раздвинь ноги пошире».

Слезы обиды на моих глазах сменялись слезами страсти, которая невольно все же завладела мной. Я проклинала себя за слабость, за то, что не смогла отказать мужу, но в то же время возбуждалась, лаская себя под его пристальным взором.

Это было одновременно и стыдно и приятно. Вернее, одно создавало другое, одно сопутствовало другому…

С этого, наверное, и началось то, что случилось потом.

Когда я кончила и содрогалась, катаясь по постели перед мужем, он все так же, не отрываясь, смотрел на меня изучающим взглядом. Он как будто что-то прикидывал.

Я же теперь, кончив и утерев слюну с губ, причесавшись и пытаясь успокоиться, стала опять приводить себя в порядок. Но не тут-то было.

«Ты что? — удивился Павел. — Неужели ты думаешь, что на этом все кончилось? Нет, я теперь хочу продолжения».

«Какого?» — не поняла я.

«Ты должна кончить не один раз, а несколько. Хотя бы раза три для начала, — твердым голосом сказал Павел. — Так что давай, опять задирай халат и принимайся за дело».

«Но я больше не могу… Не хочу», — пыталась я отнекиваться. Но это все было напрасно.

«Зато я хочу, — веско сказал муж и потом добавил. — Да и ты опять захочешь, стоит только начать. Ты же знаешь себя».

Да, я знала себя… И прекрасно понимала, что именно так и будет и что Павел хорошо знает и меня, да и вообще женщин моего типа. Стоит лишь начать, а потом втягиваешься. Да еще когда тебе приказывает и смотрит на тебя такой привлекательный и властный мужчина.

Одним словом, чтобы не занимать долго внимание, я скажу, что в тот вечер мне пришлось кончить перед мужем четыре раза. В конце я уже просто раздирала себя руками, и пена пузырилась на моем искаженном от страсти лице… Но Павел остался доволен.

Уже потом, когда я кончила в четвертый раз, он вдруг сказал: «Ну ладно, хватит. Теперь для начала довольно».

Я уселась опять перед ним на кровати, на которой только что каталась, и раскорячившись, показывала мужу все, что он хотел увидеть. Дышала я еще тяжело, однако, надеялась скоро прийти в норму. Но судьба, а вернее, Павел распорядились иначе.

«Теперь скажи мне — тебе понравилось удовлетворять меня и себя таким вот образом?» — спросил он.

Я молчала. Тогда он решил продолжить свои расспросы. К тому времени у него уже достаточно вырисовывалась основная идея. Так что, муж пошел прямиком к цели.

«И ты согласна, что будешь делать все, что я тебе скажу? И выполнять мои прихоти, и вообще делать все так, чтобы мне было приятно с тобой?»

Чего не сделаешь ради сохранения семейной жизни? И для того, чтобы сохранить около себя любимого мужчину?

Так рассудила и я. Тем более, что очень трудно отказываться от того, что уже имеешь…

Теперь, анализируя свои поступки, я прихожу к выводу, что все дело было в том, что я с самого начала, с самой свадьбы, а может быть, даже и раньше, ощущала некий комплекс неполноценности. Мне все время казалось, что я занимаю не свое место, что я недостойна Павлика…

Напрасно я так… Ведь вовсе я не уродина какая-то, и не страшила. А даже вовсе небезынтересная женщина. С изюминкой… Но тогда я этого не понимала, а только ощущала отчаяние и истерично цеплялась за благорасположение своего мужа.

«Ну, так что же? — повторил Павлик. — Если ты согласна, то все будет у нас хорошо. И ты сама потом будешь получать удовольствие».

Он подумал еще несколько секунд, и потом, поскольку я продолжала молчать, сказал: «Тебя же саму не устраивает наша теперешняя с тобой жизнь. Тебя это тяготит. Ты плакала, что я тобой совсем не интересуюсь. Ну вот, у тебя появилась возможность согласиться играть в мои игры и тем самым стать вновь интересной для меня. Ты представить себе не можешь, как тебе самой будет хорошо и интересно».

«Скажи хоть, что я должна буду делать? Что ты хочешь от меня?» — спросила я. На самом деле я уже, конечно, была готова на то, чтобы согласиться с чем угодно.

«Все, что я скажу», — немедленно ответил Павлик. Надо полагать, он всегда был таким, и ему всегда хотелось иметь женщину-игрушку. Только теперь он внезапно осознал, насколько близки к осуществлению его тайные подспудные мечты. И объект осуществления этих мечтаний неожиданно оказался его собственной женой.

«Так ты согласна или нет?» — нетерпеливо спросил он опять. Удивительно, до чего нетерпеливы и капризны все избалованные люди. Им мало, что другой человек согласится, им еще надо, чтобы он согласился немедленно, не раздумывая и обязательно с восторгом.

«Да, я согласна», — ответила я наконец, поняв, что тянуть напрасно время глупо и я все равно в конце концов пойду на все, чтобы только Павлик был доволен.

«Значит так, — сразу сказал Павлик, пристально и серьезно глядя на меня. — Теперь ты станешь делать все, как я скажу тебе. Сначала встань».

Я продолжала сидеть на краю кровати, не понимая еще, чего от меня хочет муж.

«Я же сказал тебе: встать! — повторил нетерпеливым голосом Павлик. — Не заставляй меня говорить тебе что-то дважды!»

Я повиновалась и встала рядом с кроватью.

«Теперь расстегни халат. Я хочу еще раз рассмотреть тебя», — сказал муж.

Я распахнула халат, и Павлик несколько секунд осматривал мою фигуру. Медленно его взгляд опускался все ниже, пока не наткнулся на мои трусики. Тут он усмехнулся. Я проследила за тем, куда он смотрит, и тут же вся зарделась от неловкости. Дело в том, что я четыре раза подряд кончила, а потом сразу натянула на себя трусы, и теперь по всей промежности у меня расплывалось по ткани трусиков большое мокрое пятно.

«Так вот, трусики ты больше носить не станешь», — сказал Павлик.

«Совсем?» — не поняла я.

«Конечно, совсем, — сказал муж. — Сними их сейчас же».

Я сделала это и бросила трусики комком на пол.

«И чтобы больше я вообще никогда не видел тебя в трусах, — повелительно сказал Павлик. — Никогда. Ты все поняла?»

«Да», — кивнула я, хотя был очень далека от понимания в ту минуту. Только потом до меня стал доходить смысл сказанного им. Действительный смысл. Тогда я не поверила, что муж говорит серьезно.

«Но не на улице же? — попыталась я уточнить. — На улице ведь бывает очень холодно. А сейчас зима. Как же я…»

«Это ничего, — прервал меня Павлик. — Потерпишь. Подумаешь, трусы. Запахнешь пальто получше и бегом-бегом… Ха-ха-ха!»

Он рассмеялся, с удовольствием глядя на мою растерянную улыбку: «Ты же все равно не работаешь. На работу тебе ходить не надо, а по магазинам пробежаться можно и без трусов. А даже если и замерзнешь — так потом отогреешься».

Сочтя, что этих утешений достаточно, Павлик добавил: «А чтобы случайно не забыть о том, что я тебе сказал и о чем мы с тобой, как я считаю, уже договорились, ты повыбрасываешь все свои трусики вообще. Чтобы не было искушения нарушить нашу договоренность. Идет?»

Что я могла ему сказать? Идет…

«У тебя есть черные чулки?»

«Да, — сказала я. — Ты сам мне подарил в прошлом месяце. Правда, я еще ни разу их не надевала…»

«Вот и отлично. Сейчас наденешь. Давай», — сказал Павлик.

Я подошла к платяному шкафу и достала оттуда черные чулки, которые лежали с краю. Потом достала пояс с резинками, который вообще был у меня один, потому что я предпочитала колготки. Так что, про пояс и чулки я прежде вовсе не вспоминала. Теперь вот Павлик мне напомнил.

Под его взглядом я стала натягивать все это на свое голое тело. Пальцы были влажными от волнения, и я поймала себя на том, что мои руки трясутся.

Когда я надела на себя все это, Павлик посмотрел на меня и, заставив повернуться несколько раз, остался доволен.

«Ноги у тебя все же коротковаты, — сказал он. — Посмотри сама. Подойди к зеркалу».

Я хотела сказать мужу, что для того, чтобы представить себе собственную фигуру, мне нет надобности подходить к зеркалу, но промолчала и подошла. Из зеркала на меня смотрела молодая женщина — голая, в одних чулках на поясе. Пояс был тоже черный, шелковый. Вид был довольно непристойный, может быть, действительно из-за моих полных коротковатых ног… Не знаю, но у меня почему-то в тот момент мурашки пробежали по коже. Наверное, что-то я предчувствовала. Что-то сказал мне мой вид тогда в зеркале…

«У тебя есть короткие юбки?» — задал мне вопрос Павлик, и я растерялась: «Нет».

«Почему?»

«Потому что мне не идут короткие юбки», — ответила я. На самом деле я всегда так и считала. Да, собственно, и не я одна. Считается, что очень короткие юбки идут особенно длинноногим, а я к ним не отношусь.

«Так ты считаешь?» — иронично подняв брови, сказал Павлик.

Я промолчала. Теперь уже мне было понятно, что «командовать парадом» будет он, а мое дело — просто участвовать в его игре и молчать.

«Значит так, — подвел итог Павлик. — Идешь в гостиную сейчас же и садишься за машинку. Шить ты умеешь, я знаю. И берешь с собой все свои юбки. И укорачиваешь их. И немедленно».

Когда я попыталась возражать, впрочем, довольно робко и неуверенно, Павлик посмотрел на меня тяжелым властным взглядом и сказал: «Мы же договорились. Или ты передумала?»

«Нет», — вздохнула я.

«И ты согласна делать все, как я тебе скажу?»

«Да», — подтвердила я, поняв, что дальше упираться бессмысленно. Игру либо принимаешь, либо отказываешься в ней участвовать. Я приняла…

«Тогда иди и укорачивай, — ответил Павлик, а когда я отправилась в другую комнату, где стояла машинка, добавил мне вслед: — Только длину я тебе сам покажу. Когда будешь готова, принесешь мне первую, и я тебе покажу, на сколько укоротить».

Спустя несколько минут я так и поступила, принеся ему свою первую юбку. Она была темно-вишневого цвета, и сшита «колоколом». Я хотела показать Павлику, что он ошибается и не все юбки можно укоротить. Но он взглянул и одной рукой поднял подол, приложив его к моему бедру: «Вот так, я считаю».

«Но это же невозможно, — сказала я дрожащим голосом. — Так коротко носить вообще неприлично… А эта юбка к тому же „колокол“. То есть если ее укоротить так, как ты показываешь, при каждом моем движении подол будет колыхаться и открывать все…»

«Сделай так, ты слышишь?» — повторил настойчиво Павлик, делая вид, что вообще не обратил внимания на мои слова.

«Я не могу», — проговорила я с отчаянием. Слезы опять навернулись мне на глаза. Ведь я отлично представляла себе, как я буду выглядеть в такой, с позволения сказать, юбочке. Какой ужас, какой стыд!

«Можешь, — спокойно ответил Павлик. — Ты еще сможешь гораздо больше, чем сама думаешь. Просто ты пока об этом не догадываешься. Но я догадываюсь…»

Он многозначительно замолчал, усмехаясь. И тогда я все же решила спросить: «О чем ты догадываешься? К чему ты ведешь?»

«А этого я тебе сразу не скажу. Да я и сам еще не решил до конца, — ответил муж задумчиво. — Собственно говоря, возможно несколько вариантов развития событий… Так что, многое будет зависеть и от тебя самой… Так что, поглядим. Но одно я тебе уже сейчас могу точно сказать — повеселимся мы с тобой на славу. Это уж точно».

«Да?» — только и нашлась я что сказать.

«Да, — подтвердил, смеясь, Павлик. — Тебе будет что вспоминать потом. И без сексуальных впечатлений ты не останешься. Ты ведь именно по ним скучаешь, если я правильно тебя понял в начале нашего разговора?»

Ответить на это я просто не могла. На самом деле его слова только формально походили на правду, а по сути были самым настоящим издевательством, Ведь я пожаловалась ему на то, что не вижу от него ласк, внимания, а в ответ получила от него — вот это… Сначала мастурбировать перед ним, да еще не один раз, а потом вот все это с одеждой… Не этого я просила у него. И вовсе не к таким сексуальным впечатлениям стремилась. Но…

Но все же события развивались своим ходом, и раз согласившись, я уже должна была продолжать игру, которую избрал Павлик. Не прошло и часу, как три мои юбки были укорочены так, как этого хотел мой муж. Он заставил меня примерить их все по очереди и остался весьма доволен результатами. Вот только что касается меня…

Я была просто в полном отчаянии. Каждый раз он заставлял меня подходить к зеркалу и смотреться в него. Это было ужасно. Я смотрела на себя и не могла сдержать дрожи. На меня смотрела молодая женщина в коротенькой юбке, такой, что при одном неосторожном движении она сразу обнажала голые ягодицы. Да еще эти черные чулки! Они доходили до верхней части бедра, но при такой длине юбки стоило мне чуть наклониться или неловко повернуться, как сразу же из-под подола виднелся край чулок, резинка с пристежкой и часть моей голой ляжки. Даже смотреть на такое я не могла спокойно. К тому же, мои полные ноги…

«Я не смогу так появиться нигде», — сказала я твердо и решительно. Наступило молчание. Павлик оценивающе смотрел на меня. Потом сказал: «И тем не менее, именно так ты теперь и будешь ходить. И дома и везде».

«Но это же невозможно… Что обо мне подумают, увидев в таком виде?» — пролепетала я.

«Подумают, что ты — привлекательная женщина, и что ты любишь соблазнять мужчин. Что ты любишь сношаться».

Я вздрогнула при этих словах мужа. У меня кружилась голова и застучало в висках. Это было немыслимо.

«Подумают, что я просто дешевая шлюха, — проговорила я в отчаянии. — У меня ведь теперь именно такой вид».

«Ладно, — прервал меня муж. — Теперь присядь и послушай меня. Ты недостаточно красишься. То есть, я имею в виду, что недостаточно для нашей теперешней игры. Ты поняла меня? Достань косметичку, и я покажу тебе, какой я теперь хочу тебя всегда видеть. Как ты должна теперь краситься».

Я сделала и это, и муж действительно показал мне, какой толстый слой помады я должна класть себе на губы и как ярко размалевывать лицо. Теперь я походила на самую настоящую проститутку. И не какую-то, а самую откровенную. О, я не могла этого перенести.

«Зачем это тебе нужно?» — спросила я.

«Я так хочу, — ответил Павлик. — И ты будешь теперь так появляться везде. Да что тебе переживать! Ты все равно не работаешь, так что на службу тебе не ходить в таком виде. А уж передо мной и моими друзьями ты можешь ходить так, как я этого хочу. Не правда ли?»

«Но я не могу так всегда ходить», — пыталась я как-то защищаться.

«Нет, можешь, — сказал Павлик. — Завтра ты купишь себе еще чулки, несколько пар, и конечно, пояса. Мне это нравится. И еще одно…»

Павлик помолчал, как бы раздумывая. На самом деле, он, вероятно, просто подбирал слова: «Я завтра зайду в секс-шоп на улице Восстания и куплю тебе там кое-что».

«Что?» — спросила я.

«Завтра увидишь. Это будет сюрприз». Больше муж ничего об этом не сказал.

Потом он объяснил мне еще кое-что. Поначалу у меня просто волосы встали дыбом, когда я это услышала. Мне показалось, что все это просто невероятно и все происходит не со мной, а я смотрю какой-то сон или иностранный эротический фильм.

Однако за прошедший вечер мне уже столько удивительного пришлось перенести и столькому удивляться, что просто не хватало сил, чтобы осмыслить все это.

Теперь же Павлик объяснил мне, как я должна себя вести и в чем заключается игра на данном этапе. На самом деле ничего особенно нового, по существу, в этом не было, но зато по форме…

Прежде все именно так и было. Я сидела целый день дома и ждала мужа, готовилась к его приходу, а потом встречала его с накрытым столом, красиво одетая, стараясь сделать все, чтобы ему было приятно со мной. Я старалась не замечать его поздних приходов, не замечать исходящих от него запахов — женских духов, женской косметики, не обращать внимания на засосы на шее и так далее. Я должна была проявлять полное терпение и покорность.

Ничего нового по сравнению с этим, по существу, не было в новых правилах. Просто Павлик решил сделать так, чтобы форма соответствовала содержанию. Отныне я и вести себя должна была с ним так, как он хотел.

В ту ночь он почтил меня своим совокуплением. Он набросился на меня так резво и энергично, как уже давно не делал. Последнее время он вообще был со мной холоден в постели. Но, вероятно, события прошедшего вечера, моя податливость и бесстыдство, на которое он меня вынудил, так возбудили его, что ночью мне оставалось только удивляться и благодарно ласкаться к ставшему таким внимательным мужу.

Потом я долго не могла уснуть и все время ворочалась с боку на бок и думала о том, что такое «трудное женское счастье». Мне пришло в голову, что это не пустые слова и что действительно у каждой женщины свой, особенный путь к счастью. Каждой нужно что-то свое для того, чтобы ощутить полноту жизни… Кто знает, через что придется мне пройти для того, чтобы по-настоящему завоевать себе право на счастье, на полноту жизни, на действительную любовь мужа.

Наверное, придется смириться со всеми теми требованиями, которые сегодня предъявил ко мне муж. Что же тут поделаешь? Бывают в жизни каждой женщины такие моменты, когда она должна положить в карман чувство гордости и собственного достоинства ради сохранения мужчины…

Утром все произошло как обычно. Я вскочила по грозному звонку будильника, торопливо выключила его, чтобы не будить Павлика, потом быстро принялась за свой туалет. Быстро накрасилась так, как он этого теперь требовал, потом облачилась в тот новый наряд, который теперь должна была постоянно носить…

Увидев меня, Павлик довольно улыбнулся, но ничего не сказал. А я целый день морально готовилась к тому, что мне предстоит вечером.

К семи часам, когда Павлик вернулся домой из своей фирмы, я уже морально созрела… Меня это не угнетало. Нет. Ведь прежде я просто тупо ждала его прихода и была заранее уверена, что он придет, посмотрит на меня пустыми глазами и равнодушно отвернется… Теперь же все было не так. Теперь я твердо знала, что мне удалось хоть как-то заинтересовать мужа. Пусть ценой унижений, пусть ценой бесстыдства, но удалось вызвать у него к себе интерес.

А это уже многого стоило в моем положении.

Наконец раздался звонок, и я побежала открывать. Перед этим я на секунду посмотрела на свое отражение в зеркале прихожей, и сердце мое опять сжалось. Проститутка… Настоящая шлюха…

Павлик вошел, и я сразу опустилась перед ним на колени. Я стала разувать его и надевать на ноги тапочки. Он благосклонно смотрел на это сверху, и я чувствовала, что он одобряет мои старания сделать все так, как он объяснил мне накануне.

Потом, после ужина, он сел в кресло, и я встала рядом с ним. Он пригласил меня сесть рядом, на пол, у его ног, и я опустилась на пол. При этом моя юбочка сразу так задралась, что все мои прелести мгновенно вылезли наружу. Странное дело, но теперь я постепенно стала привыкать к своему положению и виду.

Павлик сидел в кресле, гладил меня по волосам и смотрел телевизор. Только потом он сказал мне, чтобы я шла в спальню и ждала его там.

Я прошла в спальню, разделась догола и встала коленями на коврик у кровати. Павлик именно так велел мне отныне ждать его у супружеской постели.

«Ты будешь стоять на коленях в спальне и ждать, пока я приглашу тебя в постель», — сказал он вчера вечером.

Ждать пришлось не очень долго, и вот наконец муж зашел. Он улыбался и нес в руках какой-то сверток.

«Как ты думаешь, что это такое?» — спросил он меня.

«Я не знаю. Ты сказал, что купишь что-то в секс-шопе на улице Восстания», — ответила я с колен, глядя снизу вверх на своего супруга, который теперь подошел ко мне поближе и разворачивал сверток.

«Да, я был на улице Восстания, — сказал он. — А знаешь, почему именно в этом секс-шопе? Потому что там самый большой выбор искусственных фаллосов».

С этими словами он вытащил наконец из пакета искусственный фаллос. Я вытаращила глаза. Во-первых, от удивления, а во-вторых, от испуга. Фаллос был огромных размеров. Зеленый, толстый, с пупырышками. Чуть загнутый. Одним словом, устрашающее орудие.

«Не надо», — пролепетала я, но когда стоишь на коленях перед мужчиной, да еще голая, все твои слова и умные доводы становятся неубедительными.

«Надо, — ответил твердо Павлик. — Я вчера с удовольствием посмотрел, как ты занимаешься мастурбацией, но мне показалось, что тебе непременно нужен еще и искусственный фаллос. Он будет так возбуждать тебя, что ты буквально света не взвидишь. Знаешь, сколько раз можно кончить, если использовать вот такую штуку?»

«Не знаю», — сказала я дрожащим голосом.

«И я не знаю, — улыбнулся муж. — Но это ничего. Вот именно на это мы сейчас и посмотрим. Так что, давай приступай».

Я вся сжалась.

«Как, прямо сейчас?» — жалобно спросила я.

«Вот именно, дорогая. И не прямо сейчас, а немедленно и именно в той позе, в которой ты сейчас находишься».

«Вот так, на коленях?» — еще более отчаянным голосом спросила я. Я все еще до конца не была уверена в том, что муж может до такой степени желать моего унижения. Хотя после всего, чего я еще могла ожидать?

«Это приятно, — сказал Павлик. — Приятно смотреть, как голая женщина сношает себя фаллосом вот так, стоя на коленях. Как она мычит, как извивается, как сама налезает на эту штуку. Как у нее слюна течет изо рта и сочится по подбородку. А потом она кончает вот так же, стоя на коленях. И бессильно обмякает на секунду… А потом ее подгоняют, и она начинает вновь… Как это мучительно, да?»

Одним словом, я не буду ничего об этом рассказывать. Павлик все совершенно правильно описал. Все именно так и было. Да, наверное, и не может быть иначе. Конечно, сначала тебе стыдно и ты чувствуешь себя скованно, особенно под пристальным взглядом, да еще в неудобной позе… Но потом все равно природа берет свое, и ты начинаешь постепенно «доходить до кондиции»… Что бы ты сама об этом ни думала… Да, это природа, перед которой женщина бессильна.

А в тот вечер Павлик вообще не притронулся ко мне пальцем. Он вообще не овладел мной. Просто весь вечер смотрел, как я корчусь в оргазме перед ним на коленях… И получал удовольствие. Иногда он просто подгонял меня, если я вдруг останавливалась… Но потом я уже сама перестала останавливаться, когда вошла в ритм…

А потом он разрешил мне лечь рядом с ним и вскоре заснул. А я лежала, утомленная бесчисленными оргазмами, которые только что испытала, и думала о том, что же еще предстоит мне на этом пути затейливых игр моего прекрасного супруга. Ведь он такой изобретательный, а я такая слабая и податливая…

— И что же было дальше? — спросил я, видя, что Марина остановилась в своем рассказе. Она помолчала некоторое время и сказала:

— А дальше все пошло так же, как и начиналось. То есть по нарастающей.

— То есть твой муж, этот Павлик, не остановился на достигнутом?

— Он и не собирался останавливаться. Он не для того затеял все это со мной, чтобы прекращать. О, нет. Он хотел дойти до конца. Как в настоящей игре. Не прошло и пары дней, как он привел в дом своего знакомого. Его звали Кирилл. Очень противный и самоуверенный субъект. Стоило мне посмотреть на него, и я поняла, зачем Павлик его привел…

Кирилл рассматривал меня, разглядывал со всех сторон. А Павлик развлекался тем, что демонстрировал меня в самом постыдном свете.

— А что же ты? — поинтересовался я.

— А что я могла? Вернее, что я тогда понимала? Ничего… Теперь я даже думаю, что, кроме всего прочего, муж еще и ставил надо мной эксперимент. Знаешь, это довольно интересно, наверное. Узнать, как далеко может зайти женщина в своем стремлении любой ценой понравиться мужу и удержать его…

Павлик, кажется, специально испытывал меня. А я не понимала, что у таких игр не может быть конца. Они бесконечны, и над женщиной можно издеваться сколько угодно. Если она позволяет это.

— А ты позволяла? — не утерпел я. — Все же, почему? Ты ведь неглупая женщина…

— Да, — согласилась Марина. — Но у женщины все равно тело сильнее рассудка. Это — природа. С этим ничего не поделаешь. Наверное, ты сейчас скажешь, что не все женщины таковы. Есть холодные и рассудочные женщины.

Конечно, есть. Но я им все равно не завидую. Мне это кажется противоестественным.

Пусть со мной случилось то, что случилось, и я пришла к тому, к чему пришла. Пусть мне жалко себя. Но я все же не изменила себе, как женщине. Я осталась ею, а не превратилась в высушенную одинокую даму, каких много вокруг.

— Но как же ты стала проституткой? — спросил я. — Пока что я не вижу прямой связи между супружескими играми, пусть даже жесткими, и проституцией.

— Связь непосредственная, — ответила Марина. — Когда Кирилл ушел от нас и я вновь получила возможность лечь в постель к мужу, он обнял меня и сказал: «Мне показалось, что ты понравилась Кириллу». Голос его при этом не оставлял сомнений в том, что он имеет в виду. Я поняла это и испугалась. Поэтому я ничего не ответила.

«Он перед уходом попросил меня сказать тебе, что очень хотел бы с тобой познакомиться поближе, — сказал Павлик. — Он будет ждать тебя завтра у себя в офисе. Он будет там один. Я расскажу тебе, как туда проехать».

Я задрожала и только спросила мужа. Это был как бы мой последний вопль, взывавший к нему: «А ты подумал, Павлик? Ты действительно этого хочешь? Чтобы я навестила этого Кирилла?»

«Да, — сказал он твердо. — Я хочу этого, и ты это сделаешь. Завтра же».

— Вот, собственно, и вся история, — сказала Марина. — Ты доволен, тебе было интересно?

Я докуривал третью сигарету, которую прикурил непосредственно от второй. История меня потрясла. Никогда не слышал ничего подобного, никогда передо мной не выплескивались такие признания.

— На самом деле я обманулась, — сказала еще Марина. — Вернее, я обманывала сама себя. Вовсе мне не удалось привязать к себе мужа таким способом. Это было чисто временное явление. Просто он увидел, что из меня можно сделать игрушку, и сделал ее. А я по слабости и от отчаяния, пошла на это.

Муж только хотел поиграть, он с самого начала не относился ко мне серьезно. Следовало бы мне это понять раньше и не тешить себя иллюзиями.

— И чем закончилось дело? — поинтересовался я.

— Все дальше было очень просто, — сказала Марина. — Я навестила Кирилла, потом еще одного его приятеля, потом — еще одного… И все завертелось. Из меня сделали обычную проститутку. Постепенно я втянулась в это, как бы потеряла себя.

Когда женщину трахают от пяти до десяти человек в день и обращаются зачастую как со скотиной, она меняется внутренне. Теперь я уже не тот человек, что была раньше. Поэтому довольно тупо перенесла сообщение о том, что Павлик со мной развелся. Да и как мне было бурно реагировать? Я узнала об этом от него самого утром, когда вернулась из одного места, где в одиночку обслуживала четырех азербайджанцев с рынка. Я еле могла стоять на ногах и плохо соображала. Павлик сказал мне, что подал на развод и вышвырнул мои вещи на лестницу. Что же мне было, упираться в таком состоянии?

— И где ты теперь живешь?

— Мы снимаем квартирку с подругой, — ответила Марина. — Вот, с Рашидой… Кстати, они уже, наверное, сейчас выйдут. Ты не будешь жалеть потом, что не воспользовался мной по прямому назначению?

— Нет, — сказал я. — Все равно платить Шмелеву. Это он меня угощает. Так что не жалко. Можешь одеваться.

Можно было разрешить ей одеться и раньше, просто я как-то не сообразил. Когда Шмелев и его Рашида вышли к нам в комнату, Марина уже торопливо натягивала на себя одежду, которую принесла из предбанника, где женщины раздевались.

Мне больше не захотелось общаться со Шмелевым. Не знаю даже, почему. Наверное, тут было дело в том, что прежде он был для меня загадочной личностью, и мне было интересно разговаривать с ним, смотреть на него. Все же незаурядный человек.

Теперь же после этой вульгарной оргии мне стало неинтересно с ним. Он превратился для меня в обычного сластолюбца, эгоиста, короче говоря, — примитивного человека. Я подумал о том, что таких знакомых у меня и без него очень много. Театры страны переполнены такого рода «эпикурейцами»…

Единственное, за что я мог быть ему благодарен, так это за то, что я отвлекся от тяжелых и печальных мыслей. Да еще таким симпатичным способом — слушая увлекательную историю о вещах, которые прежде казались мне невероятными и происходящими только где-то за океаном…

Способ не обсуждать ничего и быстро удалиться у меня есть. Это испытанный и годами «обкатанный» способ. Я всегда на него полагаюсь в таких случаях, и ни разу он меня не подводил.

Поэтому, стоило Шмелеву перешагнуть порог комнаты, приятно улыбаясь и отдуваясь, как я тотчас же притворился пьяным. Совсем пьяным. Я булькал ртом нечто невразумительное, мотал головой и поводил бессмысленными глазами. Еще бы — на уроках актерского мастерства в институте я был главным специалистом по изображению пьяных…

Шмелев поверил. И повел себя именно так, как и большинство людей в такой ситуации. Он утратил ко мне интерес и захотел сделать как-нибудь так, чтобы я исчез с глаз долой.

Поэтому его весьма устроило, когда я, пошатываясь, встал и с глупой улыбкой сообщил, что мне пора домой и «пойду-ка я пройдусь»…

Он только вяло и еле слышно сказал мне:

— Тебя проводить? — но при этом явно не настаивал. А я, в свою очередь, сделал вид, что не расслышал. Сунул руку в его ладонь и пробормотал, что «созвонимся»…

Вероятно, Марина была единственным человеком, кто понял, что я притворяюсь. Она мельком посмотрела на меня с удивлением в глазах, но, похоже, ее уже приучили молчать. Так что она ничего не сказала, а так и осталась сидеть, уже одетая, на лавке, дожидаясь, пока Шмелев попрощается с ее подругой.

«Свинство, конечно, с моей стороны, — подумал я, выбираясь по скользким ступенькам на свежий воздух. — Надо будет потом ему позвонить и поблагодарить за все. Человек старался, пригласил меня, за все заплатил, а я даже спасибо не сказал. Надо будет исправиться».

Было уже около семи часов вечера, и начинало смеркаться. Боже, никак не могу привыкнуть к вечной темноте на петербургских улицах. Приезжие все время восхищаются белыми ночами… Конечно, есть такое природное явление. Но ведь все остальное время мы живем в кромешной темноте. Я успел уже забыть об этом, живя в другом городе, где нормально светит солнце. А теперь вот приходится воскрешать воспоминания и ощущения детства и юности.

Как писал по этому поводу Мандельштам:

Я остановился посреди улицы, на которую вышел. Где я?

Вокруг меня простиралась ровная гладь Каменноостровского проспекта. По нему мчались, мигая огоньками, машины, по тротуару, сбивая друг друга с ног, бежали люди. Это — одна из самых шикарных улиц Петербурга. Правда, есть еще Большой проспект, но это тоже рядом и они, кстати, пересекаются.

Всех туристов водят на Невский. И говорят им, что это самая красивая и роскошная улица в городе. Наивное заблуждение… Невский — довольно заурядная улица по европейским меркам. Если оттуда еще убрать клодтовских коней, то и смотреть будет не на что. Такие торговые улицы, застроенные архитекторами средней руки, есть в каждом приличном и даже не слишком приличном городе Европы. И никто там не водит туристов на такие улицы…

А вот Каменноостровский и Большой проспекты на Петроградской стороне — это да. Это уровень.

Домой, то есть к Ларисе ехать не хотелось. Пойти к кому-нибудь из старых знакомых — тем более. Это означало бы сиденье в продавленном кресле и разговоры о том, кто что поставил и у кого какие перспективы в смысле заграничных постановок. Театральный мир — это вообще мир разбитых иллюзий и раздавленных амбиций.

Недавно, в последний мой приезд в Петербург меня затащили в один дом и там с благоговением представили некоему режиссеру, точно такому же как и я — провинциальному неудачнику.

Только о нем теперь говорили с придыханием. Говорилось так: «Вот Зяма Шустерман. Он поставил „Три сестры“ Чехова в Израиле. Его пригласили на постановку, и спектакль имел большой успех».

Никто, правда, при этом не задумывается, что этот Зяма поставил спектакль в заштатной нетеатральной стране, где отродясь театра вообще почти никто не видел. Да еще не в столице, а в городке в пустыне, где живут переселенцы, не расстающиеся с мотыгой и автоматом…

Но разве можно об этом говорить! Что вы… Это же называется — заграничная постановка…

Нет уж, к театральным знакомым я не пойду, хватит.

«Надо бы заехать к Боре, — подумал я, вспомнив наш разговор. — Кажется, я уже достаточно отвлекся от тяжелых мыслей благодаря Шмелеву. Теперь можно было бы выслушать, что хочет сказать этот бородатый искусствовед».

Я постоял еще полминуты, определяя, достаточно ли я трезв для серьезного разговора. Достаточно. А к тому времени, когда приеду, протрезвею окончательно.

Я дошел до метро и купил жетон. Оттуда же, со станции я позвонил Боре по телефону, который он мне дал при расставании.

— Я дома и никуда не собираюсь, — ответил он мне, когда я представился. — Вы можете приехать. Сейчас я вам объясню, как добраться.

От «Приморской» до Бориного дома я дошел по пустырям минут за пятнадцать. Признаться — это не мое амплуа, ходить в темноте по пустырям. Но делать было нечего.

С залива дул сильный ветер. Я поднял воротник плаща и пошел. Как разросся этот район за время моего отсутствия. Прежде, когда я был молодым, город доходил только до реки Смоленки и на ней обрывался. Никакого метро здесь, конечно, не было, а вместо него был редкий лесок и болото.

Над мутной водой Смоленки раздавался только колокольный звон с церкви на Смоленском кладбище. Здесь было «кольцо» автобуса, выли волки и вообще об эти камни разбивались волны Мирового океана. Тут был край земли…

Теперь тут почти что центр города. Огни Центра Фирменной Торговли, еще что-то в этом роде. У метро — толкучка, рынок, бойкие газетчики продают последние выпуски погромных и черносотенных газет… Одним словом, кипит жизнь.

Боря жил один. Он встретил меня в фартуке и с закатанными рукавами фланелевой рубашки.

— Извините, я работал, — пояснил он, проводя меня в большую комнату, разделенную пополам перегородкой. — Это даже не вполне жилая комната, — сказал Боря. — Это еще и мастерская.

Судя по тому, что я увидел, Боря занимался примерно тем же самым, что и мой брат. Он тоже что-то такое мастерил по антикварной части. Пол был засыпан древесной стружкой.

— А соседи не ругаются, что вы шумите? — спросил я, потому что заметил — квартира коммунальная.

— Нет, не ругаются, — сказал Боря спокойно. — Тут двое соседей. Один — алкаш. Ему все равно, что тут происходит. Он не реагирует. И еще старушка. Но у нее есть большое достоинство. Можно сказать, золотая старушка. Она глухая. Совсем, от рождения…

— Да, это большой плюс, — согласился я.

Боря снял с себя передник и предложил мне чаю. Кофе у него не оказалось, хотя именно от него я бы не отказался, учитывая то, что я почти целый день пил водку. Хоть в рекламе и говорится, что от нее «похмелья не будет», а все же тяжеловато для стареющего организма.

— Так что вы хотели мне сказать? — поинтересовался я наконец, когда Боря сел на колченогий стул напротив.

— Дело вот в чем, — сказал он, закуривая сигарету. — Я поехал в милицию и имел разговор со следователем. Он рассказал мне, между прочим, что труп они нашли случайно. То есть Лариса сделала заявление о том, что Вася пропал утром, и утром же, через несколько часов тело было случайно найдено. Лариса говорит, что Вася ушел накануне из дому по делам и не вернулся. Вот так обстоят дела.

— Ну, и что? — спросил я. — Почему это вас смущает? К сожалению, это довольно распространенный случай. Сейчас по улицам и днем-то ходить опасно.

— Это так, — ответил Боря. — Но дело в том, что неделю назад я брал у него клей для работы. Очень редкий клей, — он показал на яркий тюбик, лежавший недалеко на табуретке. — Он сказал мне, что клей ему этот нужен и что он просит меня немедленно вернуть его, как только я управлюсь с работой. То есть желательно на следующий же день.

— Ну, и какая тут связь? — спросил я. Меня стала раздражать эпическая манера повествования.

— Так вот, — не обращая внимания на мою раздражительность, продолжал все так же спокойно Боря. — Я действительно постарался сделать все, что нужно было, с этим клеем в один день. И начиная со следующего дня я стал звонить Васе, чтобы спросить его, когда мне принести клей обратно.

— Ну, и что?

— А то, что всю неделю я не мог связаться с ним, — ответил Боря и посмотрел на меня тяжелым взглядом. — Его не было дома.

— Бывает, — сказал я недоуменно. — Мало ли… Дела всякие. Причем тут убийство?

Боря докурил сигарету, медленно и тщательно затушил ее в жестяной банке, которую использовал для окурков, и сказал:

— Вы что, не знаете своего брата? Он же целыми днями всегда сидел дома. У него работа была такая. Иногда он, конечно, выходил в магазин, но вскоре возвращался. Много лет мы с ним дружили, и я всегда точно знал, что до Васи дозвониться не составляет труда. Если вышел, так скоро придет. Вечером-то уж в любом случае.

— А что? — удивился я. — Его и по вечерам не было дома?

— Хм, — помялся Боря. — Его и по ночам не было. Всю последнюю неделю. Ну, не неделю, это я преувеличиваю. Но четыре дня точно не было.

— Где же он был? — спросил я, не зная, что и подумать.

— Лариса сначала отвечала, что он пошел по делам. На третий день я позвонил в полночь, и она сказала, что он возится с машиной в гараже… Вы в это верите?

Я задумался на минуту. Представил себе своего ленивого и домашнего брата. Он, как кот, любил сидеть дома, и его вообще трудно было вытащить на улицу. А ночью, в гараж? Какая глупость…

— Нет, не верю, — решительно сказал я.

— Я тоже не поверил, — сказал Боря. — Но решил не показывать виду. Мало ли что… Может быть, они были заняты. Занимались любовью, например. Мало ли какую чушь соврешь в таком состоянии.

Но на следующий день, то есть в тот вечер, когда Вася пропал по словам Ларисы, она уверенным голосом сказала мне, что он поехал «в одно место».

Я тогда спросил ее все же, что происходит. Сказал, что мне это не нравится, и если Вася больше не хочет со мной общаться, то пусть тогда объяснит причину.

На самом деле я совершенно в это не верил, потому что я же не сумасшедший. Мы дружили десять лет, или около того, никогда не ссорились, да и не из-за чего было. В последний раз, когда мы расстались, мы простились нормально… Это было все очень странно.

— И что же ответила вам Лариса?

— О, это было еще глупее предыдущего, — сказал Боря и горестно покачал годовой. — Совсем нелепо. Она деланно, искусственно засмеялась в трубку и сказала: «Может же быть у мужчины личная жизнь».

«Что ты имеешь в виду?» — пораженный, спросил я ее. Тогда Лариса вдруг сказала: «Может быть, он у женщины… Откуда я знаю… Может быть, ему стало мало жены и он поехал еще к кое-кому?»

Она говорила это неестественным голосом и при этом явно волновалась. Вы же понимаете, в отличие от вас я неплохо знаю Ларису, ведь я очень часто бывал в доме…

— Про неестественный голос и глупые смешки — неубедительно, — заметил я. — В тот, последний вечер, когда она ждала мужа, а он пропал, она волновалась. А в таком состоянии человек может сказать любую глупость. И голос у него может быть взволнованным. Дрожать может и так далее. Так что в этом я не вижу ничего подозрительного.

— В голосе — согласен, — ответил Боря. — А что вы скажете по поводу того, что она сказала такое про Васю? Вы же знаете, что у него не могло быть никакой любовницы.

— Почему? — спросил я. Зря спросил, ибо понимал, что Боря прав и любовницы — это нереально для брата… Никогда у него не было любовниц. Он вообще был чрезвычайно целомудренный человек. Всю жизнь, когда театральные циники говорили мне, что в наше время целомудренных людей не осталось, я отвечал им: «Вот я познакомлю вас с моим братом, и вы узнаете, что все еще остались такие люди». Так что это было правдой.

— Так что же вы думаете по этому поводу? — спросил я Борю. — Мне кажется, что пора уже раскрыть карты и не играть в кошки-мышки с разными хитроумными умозаключениями.

Боря помолчал. Он как будто все еще сомневался, говорить мне или нет. Тогда я решил подтолкнуть его.

— Вы все равно уже пригласили меня специально для этого разговора, — сказал я спокойно. — И начали этот разговор, Так что, теперь странно было бы ничего мне не сказать. Вы не находите?

— Нахожу, — согласился он. Потом добавил: — Ничего не было бы странного, если бы у меня был другой человек, с которым я мог бы посоветоваться. Но таких друзей у меня нет, а говорить все это следователю у меня нет оснований.

— Итак? — поторопил я его и закинул ногу за ногу. При этом я видел, что Боря явно нервничает и курит одну сигарету за другой.

— Одним словом, я уверен, что Вася пропал из дома гораздо раньше, — наконец сказал Боря резко, решительно, как будто отрубил. — Он исчез дней за пять до своей гибели… Ну, может быть, за три… Но уж во всяком случае — не накануне. Его не было дома все последние дни. И он не был ни у какой любовницы. Это — чушь, которую Лариса «спорола» просто от растерянности. Была бы у нее хоть минутка на то, чтобы подумать, она придумала бы что-нибудь поумнее.

— Что это значит? — я был потрясен Бориным предположением и не знал, как его истолковать.

— Это значит именно то, что я вам сказал, — ответил он. — Не более и не менее…

Мы помолчали несколько секунд и оба наблюдали, как тянутся кверху, к потолку тонкие синие змеи дыма от наших сигарет.

— Но ведь экспертиза установила, что он погиб именно в ту ночь, — сказал я и тут же сам догадался, что имел в виду мой собеседник. А догадавшись, ужаснулся. — Так вы хотите сказать?.. — я даже не мог продолжить свою фразу, настолько меня захлестнуло чувство ужаса.

— Ну, да, — ответил Боря. — Вы наконец догадались… Много же вам потребовалось времени, чтобы догадаться. Я хочу сказать, что Вася был похищен и скрыт где-то все эти дни. И только потом, в ту, последнюю ночь, его убили.

— И значит все эти шрамы от ножа, и все следы пыток… — начал я, и Боря строгим голосом продолжил:

— Были нанесены постепенно. Его пытали несколько дней, а убили только потом. Как ни тяжело об этом говорить.

— Но почему? — вытаращился я на собеседника. — Отчего? Зачем? Как это следует понимать?

Боря мрачно улыбнулся:

— Сколько у вас вопросов. И все сразу. Это оттого, что вы не имели времени обдумать это с разных сторон.

— А вы обдумали? — спросил я.

— Я обдумал, — ответил он серьезно. — На самом деле вся куча вопросов группируется в три главных. Они же суть сии. Вопрос первый — чего хотели от Васи те, кто его удерживал где-то и пытал? Вопрос второй — почему Лариса скрывала исчезновение мужа? Не сообщила в милицию и даже мне не сказала? И третий вопрос — почему она молчит сейчас, когда Вася уже все равно убит?

— Из трех ваших вопросов два касаются Ларисы, — резюмировал я. — Означает ли это, что вы считаете ее в какой-то степени скрывающей многое из того, что она знает?

— Означает, — подтвердил Боря, сопровождая свои слова энергичным кивком головы. Он встал и прошелся по комнате, осторожно ступая среди раскиданных прямо по полу инструментов.

— Я вам даже больше скажу, — произнес он наконец осторожно и даже более тихим, чем прежде, голосом. — Мне кажется, что она имеет вообще непосредственное отношение к тому, что случилось с Васей. Конечно, нехорошо так говорить, но факты — упрямая вещь. Я ведь не собирался специально расследовать это дело, я не милиционер, но просто в глаза лезет всякая несуразица.

Боря опять сел на стул напротив меня и продолжил свои рассуждения:

— Ответ на первый вопрос достаточно прост и сам собой напрашивается. Мотив убийства — ценности. Это понятно. Ничего другого у Васи не было и быть не могло. Икона и коллекция. Может быть, еще деньги, но вряд ли у Васи были крупные суммы наличных денег… Во всяком случае, ясно, что именно материальный интерес двигал теми, кто убивал его.

— Но тогда какое отношение к этому может иметь Лариса? — спросил я, как бы раздумывая. — Она и так была жена Василия, и все принадлежало ей… Они же не собирались разводиться…

— Ответ на этот вопрос у меня был, — ответил Боря. — Только теперь я в недоумении. И чем дальше, тем горестнее становится это недоумение. Дело в том, что могло случиться так, что Васю похитили и стали требовать ценности. А Ларисе пригрозили, что убьют мужа, если она хоть кому-то скажет обо всем. Вот она и молчала.

— Ну, да, — подхватил я. — Вот поэтому она вам ничего и не могла сказать. — Это было радостно сознавать, потому что всегда приятно, когда с человека спадают подозрения… Пусть даже этот человек тебе и не слишком симпатичен.

— Вы звонили, а она не знала, что и соврать вам, — добавил я.

— Ну, да, — вяло отреагировал Боря на мои слова. — Это было бы все очень хорошо, если бы…

— Если бы что? — быстро переспросил я. Теперь мне стало вдруг казаться, что Боря слишком подозрителен. Так иногда бывает. Он — одинокий человек, а его ближайший друг женат. И вот он начинает чувствовать сначала раздражение к жене друга, а потом и ненависть к ней. И готов свалить на нее вообще вину за все, что угодно. Это такая форма дружеской ревности…

— Если бы что? — спросил я еще раз.

— Если бы после всего этого Вася остался жив, — сказал жестко Боря, и я осекся. Он был совершенно прав. — Я согласен с вами относительно того, что это довольно распространенная ситуация. Похищают мужа, а жена никому об этом не сообщает, а старается сама достать деньги и выкупить мужа… Потому что на милицию никто не надеется по-настоящему… А потом жена собирает деньги, отдает их разбойникам и освобождает мужа. Это — обычное дело в наше время. Но сейчас-то картина совсем другая.

— Да, — согласился я. — Вы, конечно, правы. Теперь Вася убит.

— Мы можем пойти еще дальше, — продолжал Боря. — И предположить следующее. Лариса молчала, потому что боялась рассердить разбойников. Она отдала ценности, а они все равно его убили. И уже поняв, что они его убили, она и обратилась в милицию с заявлением. Возможно такое?

— Конечно, — ответил я. — Вероятнее всего, именно так и было. Коварство этих мерзавцев всем известно. Как можно им доверять?

— Но, — сказал Боря многозначительно, — в этом случае возникает следующий вопрос. А почему она солгала в своем заявлении? Ведь она сделала простое заявление об исчезновении мужа. И все. Кроме того, она до сих пор ничего никому не говорит. Мне во всяком случае. А судя по вашей неосведомленности, и вам тоже.

— Если она выполняла волю бандитов ради спасения мужа, — сказал я, — то после его смерти она, естественно, не должна молчать. Теперь, когда он уже мертв, она могла бы признаться, что ее шантажировали жизнью мужа.

— Но она ничего не говорит, — сокрушенно покачал головой Боря.

— Честно говоря, — сказал он, немного помолчав, — когда я узнал о смерти Васи, я первым делом подумал о ценностях. Они в каком-то смысле ключ к ответу на вопрос о степени виновности Ларисы…

— То есть?

— Возможно ведь и иное течение событий, — сказал Боря. — Васю похитили, связались с Ларисой. Назвали цену. Скорее всего, просто потребовали икону и коллекцию бронзы… А она не согласилась с ценой. И не отдала вещи.

— Тогда это ответ на вопрос о том, почему Васю убили, — произнес я и тут же встрепенулся. — Вы что же, хотите сказать, что Лариса из жадности отказалась отдать вещи и тем самым сознательно обрекла мужа на мучительную смерть?

Боря усмехнулся в бороду и промолчал. Он продолжал неподвижно сидеть на стуле. Потом сказал:

— Нет, я ничего не хочу сказать. Я логически размышляю. А про это вот… Про виновность Ларисы в смерти Васи — это вы сами сказали.

— Когда я такое сказал? — возмутился я.

— Только что… Вы же сами сделали вывод из наших с вами общих умозаключений.

Он был прав. Вывод напрашивался сам собой.

— Поэтому я первым же делом поехал к Ларисе и предложил ей дать мне на хранение ценности. Мы с вами тогда как раз встретились. Она отказалась. И тогда я заподозрил, что с вещами она расставаться не хочет, — продолжил свои рассуждения Боря.

Но тут я вспомнил наш с Ларисой разговор накануне.

— Но она сказала мне, что вещи продал сам Вася за несколько дней до гибели, — сказал я.

Боря наклонил голову вперед и посмотрел на меня исподлобья. Он был мрачен, и таким образом давал мне понять абсурдность моих слов.

— Как можно в это поверить? — сказал он. — Продать такие вещи, как та икона и коллекция бронзовых печаток, — это событие. К нему человек готовится долго, он созревает. И во всяком случае сообщает об этом ближайшему другу. Кроме того, это быстро сделать вообще невозможно ввиду большой ценности вещей. То есть мгновенно найти покупателя просто маловероятно.

— Но Вася мог сделать это быстро, — сказал я. — У него же были большие связи.

— Конечно, — кивнул согласно Боря. — Как и у меня… То есть я узнал бы об этом через полчаса… Никто же до сих пор ничего об этих вещах не знает. Где они?

— А как вы думаете?

— Я не знаю, — признался Боря. — Скорее всего, они у Ларисы. Она, вероятно, пожалела отдавать эти вещи. Решила, что мужчины у нее в жизни еще могут быть, а такие ценности — вряд ли. Так что, я не исключаю, что вещи у нее…

— А Вася в могиле, — заключил я.

— Именно, — произнес Боря. — Ценности у жены, а муж — в могиле. Вот ведь какой каламбур получился.

Я подумал, все взвесил.

— Нет, — наконец сказал я. — Это вряд ли… Она сегодня попросила у меня денег взаймы. Триста тысяч. Человек, у которого оказались такие ценности в руках, триста тысяч просить в долг не будет. Тем более, у меня.

— Для отвода глаз, — предположил Боря.

— Сомнительно, — ответил я. — Ей это было неприятно. Я имею в виду — просить у меня. Не такие у нас с ней отношения.

— Кстати, а вы не спросили у нее в ответ, где же деньги?

— Какие деньги? — не понял я.

— Ну, те, которые якобы получил Вася, якобы продав ценности… Она же сказала вам, что Вася незадолго до гибели продал икону и коллекцию. Так где же деньги, вы спрашивали?

— Спрашивал, — ответил я.

— И что же?

— И ничего. Она сказала, что не знает этого.

— Забавно, — сказал Боря и, встав, опять начал ходить по комнате. Потом остановился и спросил меня: — Вам налить еще чаю?

Я отказался. Тогда Боря покружил еще немного и произнес:

— Как вы относитесь к путешествиям? — При этом он не улыбался, а напряженно смотрел на меня остановившимися глазами, глубоко спрятанными в глазницы.

— Путешествиям? — удивился я. — А вы что, хотите пригласить меня в путешествие? Самое время, как мне кажется.

При этом я сразу же привычно оценил обстановку. Боря — одинокий мужчина. Не женатый, и следов пребывания женщины я в комнате не обнаруживаю. Значит может оказаться «голубым»… А это, в свою очередь, означает, что нужно не расслабляться и быть осторожным. Как поется в современной бардовской песенке:

Боря заметил мое замешательство и, вероятно, понял его причину. Он улыбнулся.

— Да нет, вы совершенно напрасно беспокоитесь, — сказал он. — Я имел в виду совсем не это.

— Не что? — спросил я осторожно.

— Не то, что вы подумали, — сдержанно ответил он. — Я предлагаю вам совершить путешествие не в какое-то конкретное место. И не вместе со мной, а одновременно. Вы ведь понимаете разницу между совместным путешествием и одновременным?

— Понимаю, — кивнул я. — Теперь я понял, что вы имеете в виду. Так вот, смею вас уверить, что никакой иглой я тыкать себе в вену не дам. Ни обычной иглой, ни даже одноразовой. Так что, спасибо за приглашение.

У меня с детства неприязнь к уколам. То есть, я их терплю и спокойно переношу, если это уж так необходимо в медицинских целях. Но мысль о том, чтобы лезть себе самому иглой в вену на руке, — это не для меня.

— Что вы такое говорите, — обиделся слегка Боря. — Будто мы петеушники или бедные студенты-провинциалы… Никаких игл, разумеется. Какое путешествие вам больше нравится?

— А какой есть у вас выбор? — задал я встречный вопрос. Главное мое условие — отсутствие игл — было соблюдено, и я несколько успокоился. Может быть, подумал я, путешествие мне даже поможет пережить этот период жизни.

— Можно совершить путешествие в красное царство, можно в белое, — пояснил Боря, мотнув головой в сторону, тем самым как бы давая понять, что «ключи царств» находятся поблизости и могут быть быстро приведены в действие.

— Белое я вам больше рекомендую, — пояснил он еще. — Это — полегче, и вы быстрее вернетесь из него.

— У нас что — мало времени? — спросил я.

— Нет, что вы, — ответил Боря. — Времени сколько угодно. Просто я подумал, что, может быть, вам с непривычки будет тяжело путешествовать в красное царство. Лучше начинать с белого.

Он встал, подошел к столу, выдвинул один из ящиков и достал коробочку. Коробочка была маленькая, квадратная.

Боря протянул ее мне, и я открыл ее. Внутри она была разделена перегородкой из картона на два отделения. Одно из них было наполнено красными таблетками, а другое — белыми, обычного вида, вроде аспирина.

— Вам принести воды? — поинтересовался Боря, все еще оставаясь хорошим хозяином. Я отказался, так как в моей чашке еще были остатки чая. Правда, он остыл, но для такого дела подходил наилучшим образом.

— Так что вы предпочтете? — задал вновь вопрос Боря, видя мою нерешительность. Я поднял к нему глаза и спросил:

— Я правильно полагаю, что мы закончили официальную часть нашей беседы? Больше вы ничего важного не имеете мне сказать?

— Мне кажется, что я сказал достаточно много важных вещей, — ответил Боря. — Вам так не показалось?

— Совершенно верно, — произнес я. Потом я помолчал и в сердцах добавил раздраженно: — Это все очень важные замечания и подозрения… Беда только в том, что мы ничего не можем с ними поделать. И потому все ваши мудрые мысли останутся невостребованными. Что мы с вами — милиционеры, что ли?

— Все-таки я счел необходимым рассказать вам об этом, — сказал Боря. — Как-никак, вы брат Васи. Поэтому я не мог скрыть от вас своих мыслей и догадок.

— Размышлений, — подсказал я ему.

— Можно назвать и так, — согласился Боря. — Это вам решать, что делать дальше со всем этим. Можете пойти в милицию и все это рассказать.

— А вы потом подтвердите свои слова? — спросил я. Боря кивнул, и лицо его приняло озабоченное выражение:

— Конечно. Но пойти вы должны сами, если хотите. Когда меня спросят, я готов подтвердить.

— Только Васе это не поможет уже, — произнес я. — Ну, возьмутся они за Ларису. И что?

— А я вас не уговариваю, — ответил Боря. — Поступайте, как знаете. Можете вообще не реагировать никак на мои слова. Будто бы я вам всего этого не говорил. Хотите?

— А вы хотите этого? — задал я встречный вопрос.

— Я не знаю, — признался мой собеседник мрачно.

— И я не знаю, — ответил я ему. Тогда мы посмотрели друг на друга и чуть улыбнулись.

— Не так-то просто — пойти и «заложить» человека, которого мы оба знаем уже давно, — прокомментировал Боря. — Все-таки Вася уже мертв и он любил эту Ларису. Это уже свершившийся факт. В этом мы уже ничего не сможем изменить.

— К счастью, — сказал я. — К счастью, не сможем.

Боря поставил перед собой стакан воды и сказал философски:

— А поскольку все так сложно, непонятно и непредсказуемо, я и предлагаю вам ненадолго уехать отсюда. Может быть, проблема решится сама собой.

Я взял из коробочки красную таблетку и поднес ее ко рту. Тут меня охватило сомнение. Все-таки меня нельзя назвать завзятым «путешественником», и про эту таблетку я ничего не знал.

— Нужно брать одну или сразу две? — спросил я у Бори. Он усмехнулся:

— Судя по вашему вопросу, вам достаточно будет одной. Я возьму две. Но предупреждаю вас — красное царство может показаться вам несколько необычным и пугающим. Возьмите лучше белую и через полчаса вы придете в себя с отличными ощущениями.

Я промолчал и положил в рот красную таблетку. Не те события произошли в жизни, не в том я был состоянии, чтобы удовольствоваться «приятными воспоминаниями»…

Я запил таблетку остатками холодного чая и передал коробочку Боре. Он взял ее у меня из рук, достал две красные таблетки и запихал себе в рот. Он стал запивать их водой.

В этот момент я заметил, что стакан в его руках превратился в огненный сосуд. Из белого, прозрачного и наполненного водой он на моих глазах превратился в багрово-красный. Из него прямо в горло Бори лилась широким потоком алая густая жидкость.

«Это кровь», — догадался я.

Поток алой крови лился все больше. Он, как маленький водопад, падал в открытый Борин рот.

«Как он не захлебнется ею?» — испугался я, но тут же успокоился, потому что заметил, что рот превратился в огромную черную трубу. Это было его горло…

Свет в комнате померк и трансформировался в огненное свечение. Источник его находился где-то здесь, в комнате, но я не мог определить его точного местонахождения. Красный свет заливал комнату, и все, находящееся в ней, приобрело кровавый оттенок.

Но тут мне стало понятно, что я ошибался. Причем трагически ошибался весь вечер. Как я мог быть таким безрассудным и невнимательным? Почему я взял с собой Шмелева? Мне ведь казалось, что я оставил его в бане, но это было не так.

Оказывается, я пригласил его с собой, и теперь он сидел напротив меня, на том месте, на котором должен был сидеть Боря — хозяин комнаты. И я не знал, куда девался Боря. Ведь только что он был здесь, а сейчас на его месте сидел Шмелев…

Когда он успел раздеться? И почему сделал это незаметно? И куда он девал хозяина комнаты?

Шмелев, голый и улыбающийся, сидел напротив меня, и все тело его — щуплое и кособокое — было озарено зловещими отблесками алого пламени. Он засмеялся громко и вдруг протянул ко мне руку. Он не должен был со своего места дотянуться до меня, ведь он сидел довольно далеко. Однако неожиданно для меня, он вытянул вперед руку, и она стала расти.

Рука вытягивалась и вытягивалась. Она становилась длиннее, чем тело Шмелева. Вот он перебросил ее через столик, который стоял передо мной, и длинные пальцы коснулись моего лица.

Они были очень длинные, и я заметил, кроме того, что они извиваются, как белые змеи…

«Интересно, — подумал я. — Бывают ли на свете белые змеи?» Они копошились у самого моего лица и иногда задевали за щеки. Я не понимал намерений Шмелева. Мне было непонятно, зачем он протянул ко мне свою руку и как я до этих пор не замечал, что у него вместо пальцев — живые змеи?

Стоило мне подумать об этом, как тут же я заметил его ногти. Ногтей у Шмелева не было. Вместо них, на их месте были змеиные головки. Только если пальцы были белыми, как молоко, то головки змей были окрашены в нежно-розовый цвет… Они имели окраску кожи неродившегося теленка. Или поросенка. Их карие глазки внимательно при этом смотрели на меня.

«Никогда не знал, что у змей бывают карие глаза, — подумал я. — Хотя я ведь вообще не знаю, какие у них глаза… Или это только у пальцев Шмелева карие глаза?»

Я уже захотел посмотреть на свои пальцы и убедиться, что на них тоже есть глаза, но не успел этого сделать.

Открылась дверь, и в комнату вошла Лариса… Уж не знаю, где она успела раздеться, но она была совершенно голой сейчас.

«Как ты сюда попала?» — хотел было спросить ее я, но она не обращала на меня никакого внимания. Медленно, но неуклонно она проплыла мимо меня в сторону Шмелева и уселась к нему на колени. Они слились в поцелуе — долгом, как смерть…

«Я не должен этого допускать, — решил я. — По крайней мере, в своем присутствии». Поэтому я попытался остановить их, но мне это не удалось. Они не видели меня или не обращали внимания на мои возмущенные крики. Они продолжали целоваться, их тела сверкали в красном кровавом мареве вокруг…

Да и сами их обнаженные тела приобрели кровавый оттенок. Они копошились, сливались друг с другом.

Я пытался закричать на них, но и сейчас мне не удалось остановить их объятия. Дело в том, что Шмелев не убрал руки от моего лица. Они были все тут же. Вероятно, он целовался с Ларисой, не обнимая ее. Если только у него было не четыре руки…

Его пальцы-змеи вдруг приобрели активность. Они перестали извиваться и полезли ко мне в рот. Они заползли внутрь меня и принялись душить меня изнутри. Они вползли в мое горло, и я не смог дышать.

Пытался крикнуть, но не смог. Я только продолжал смотреть на обнимающиеся багровые тела и чувствовал, что жизнь из меня уходит.

«Где же Боря? — удивлялся я. — Почему он позволяет в своей комнате заниматься любовью, да еще душить меня этими змеями?» По моему разумению, он должен был прийти мне на помощь.

Может быть, он действительно как-то помог мне, потому что змеи мгновенно выползли из моего горла. При этом они покачивали своими розоватыми головками и щурили карие глазки. Это было очень умилительно.

Но как же я ошибался! Только тут я понял, что, вероятно, наркотик начал уже действовать… Потому что я осознал неправильность того, что я видел. Все было не так…

Как странно было перепутать Борю со Шмелевым… Отчего я подумал, что это Шмелев сидит передо мной, и как он вообще мог здесь оказаться? Конечно же, это был Боря. Странно, что я перепутал их, они же совсем непохожи.

А женщина, которая сидела у него на коленях, была вовсе не Лариса. И что за грязные у меня мысли? Как я мог подумать такое про жену моего брата? Конечно же, это была вовсе не она…

Боря занимался любовью с Лидой. Она была очень страшна. Неужели ей удается вводить людей в заблуждение, говоря, что ей всего только пятьдесят лет? Нет, теперь было совершенно ясно видно, что ей все семьдесят… Похотливая старуха!

«Как она впилась своим ртом в Борю», — подумал я. — Как будто хочет задушить его своим поцелуем… Однако, ну и любовницу он себе выбрал. Ей лет семьдесят. В красном свете свисали ее бока, в красном сиянии похотливо двигались ее дряблые ноги с вздувшимися венами. Вдруг она оторвалась от Бори и посмотрела прямо на меня.

— Тебе нравится смотреть, как я целуюсь с моим женишком? — спросила она и улыбнулась. При этом огромный рот ее был испачкан кровью.

«Наверное, это та кровь, которая лилась в рот Бори недавно. Он испачкал Лиду», — подумал я.

— Почему здесь так много крови? — спросил я громко. — И почему здесь такой красный свет? Откуда он льется?

— Это замок святого Грааля, — ответила Лида, потрясая своими длинными тощими грудями, висящими до самого живота. Она держала в руках свои сморщенные соски и как бы нацеливала их на меня. — А свет идет от чаши Грааля. Что же ты удивляешься? Ты сам стремился сюда.

— Да, я сам этого хотел, — согласился я.

— Сам хотел, — повторила Лида глухим замогильным голосом. — Сами хотели, сами хотели…

Я открыл глаза. Надо мной стоял Борис и держал в руках стакан с водой.

— Вы сами этого хотели, — сказал он, укоризненно качая головой. — Я вас честно предупредил, а вы сами захотели. Так что, прошу не обижаться на меня.

Я огляделся. Вернее, покрутил головой в разные стороны. К своему удивлению, я обнаружил, что не могу двигать глазами. Они у меня теперь смотрели только вперед, и я не мог поводить ими.

Так вот, я покрутил головой и увидел, что багрово-красный цвет пропал. И рот у Бори нормальных размеров и вовсе не выпачкан кровью.

— Я и не обижаюсь, — проговорил я, с трудом шевеля губами.

— Ну и отлично. Путешествие закончилось, — сказал Боря. — Как вам понравилось красное царство?

— М-м-м… — ответил я. — А вам?

— Я путешествую туда регулярно, — сказал он. — Можно сказать, что я там уже свой человек. Можно, наверное, прописаться и попросить гражданство.

— Вам нравится там? — спросил я.

— Никто не путешествует второй раз туда, где ему не понравилось, — ответил он и улыбнулся. — Хотите выпить воды?

Тут я сообразил, что страшно хочу пить. Я прильнул губами к стакану, удивляясь, как мог я принять его за кровавый сосуд… Пока я пил, Боря сел обратно на свой стул.

— Выглядите вы, конечно, неважно, — резюмировал он. — Это неудивительно. Путешествие в красное царство — долгое и утомительное. Оно требует от путешественника много сил и энергии.

Я посмотрел повнимательнее на Борю. Он и сам не являл собой рекламу здорового образа жизни.

— Вы и сами не похожи, — сказал я ему. Мысли мои ворочались в голове с трудом, и я не мог их сразу грамотно сформулировать.

— На что не похож? — насторожился мой собеседник.

— Не похожи на рекламный плакат с надписью: «Пейте кефир!». Знаете, там нарисован этакий краснощекий бутуз.

Мы оба засмеялись. В груди у меня покалывало, а в горле першило. Когда я засмеялся, то почувствовал слабость и у меня слегка закружилась голова.

— Наверное, мне нужно уже ехать домой, — сказал я после некоторой паузы. — Спасибо за путешествие. Не скажу, чтобы оно было слишком уж приятным, но, во всяком случае, оно было весьма познавательным и забавным.

— Как и всякое путешествие, — пожал плечами Боря. Он посмотрел на меня и добавил: — Правда, я не думаю, что вам следует выходить на улицу в вашем нынешнем состоянии. Вы могли бы остаться у меня. Правда, у меня неприбрано, но место на диване есть. Так что…

— Нет, — помотал я головой в ответ. — Я поймаю такси на улице и доеду. Терпеть не могу ночевать в незнакомом месте. Вы меня извините.

— Извиняю, — ответил Борис. — Я и сам такой. Только вы уверены, что сможете нормально доехать?

Но я уже поднимался из кресла. Это было нелегко поначалу, так как меня немного пошатывало.

— Ничего, — успокоил я Борю, который внимательно и с тревогой следил за моими движениями. — Я скоро окончательно приду в себя и разойдусь.

Я надел пальто и вышел на улицу. Больше мы с Борей не говорили о серьезных вещах. Не для того же мы расслаблялись.

Ехать с Васильевского острова на Шпалерную довольно далеко, так что за время пути я вполне пришел в себя и, когда входил в квартиру, был уже в форме.

Стояла глубокая ночь, и я открыл дверь ключом, который дала мне Лариса. Я не хотел ее будить и потому, сняв ботинки, на цыпочках прошел в свою комнату. По пути я заметил, что свет в комнате Ларисы не потушен, и подумал о том, что она не может заснуть.

Все же я не хотел с ней разговаривать. Может быть, завтра, подумал я. После всего прожитого дня и особенно после разговора с Борей я не хотел смотреть в глаза этой женщине. Подозрения Бори, неясные и туманные, все же прочно засели в моем сознании…

Я разделся и лег в постель. Белье показалось мне прекрасным — свежим и прохладным. Как раз таким, о котором я мог только мечтать после всего этого дня.

«Никогда бы не подумал, что день похорон моего зверски убитого брата я проведу вот так, — подумал я. — Хотя неизвестно, что было бы лучше. Напиться до бесчувствия — это, наверное, было бы гораздо естественнее. Но не менее глупо… Какой-то Шмелев, баня, проститутка с ее историей. Потом Боря с его „путешествиями“ и подозрениями. Ну, и жизнь у меня пошла. Нет, все-таки это не мой стиль. Как я отвык от бурной жизни».

Я вспомнил свой дом далеко отсюда, театр, незаконченную постановку «Ричарда Третьего»… Это было привычно. Это было надежно. От этого веяло почтенностью и уверенностью. Не то, что тут…

И вдруг раздался телефонный звонок. Не знаю, кто как, а я давно отвык от ночных телефонных звонков. Последний был, наверное, во времена моей студенческой юности…

Телефон звонил настойчиво. Лариса не снимала трубку. Я вспомнил, что аппарат стоит как раз в той комнате, где она находится. Было совершенно очевидно, что такие долгие и громкие звонки должны были ее разбудить, даже если бы она спала…

Я уже раздумывал о том, что нужно встать и подойти к телефону. Вдруг это что-то важное. Потом мне пришло в голову, что, может быть, Лариса не хочет снимать трубку. Но тогда почему?

Ситуация достаточно напряженная. Убит ее муж, только сегодня были похороны. Ведется следствие… Нормальная жена вообще сидела бы у телефона и хватала трубку при первом же звонке.

Почему она не делает этого? Она знает, кто это звонит? Но как она может это знать?

Или она просто знает, кто убил ее мужа, и теперь ей неинтересно снимать трубку? Иди она чего-то боится?

Наконец Лариса сняла трубку. Я встал и на цыпочках подошел к двери. Подслушивать нехорошо, я знаю. Но иногда… Ситуация диктует свои законы. Слишком много вопросов было у меня, чтобы я оставался совсем равнодушным и благовоспитанным человеком…

— Да, — говорила Лариса приглушенным голосом. — Хорошо… Нет, он наверняка будет еще спать… Да, в одиннадцать… Нет, он только что пришел и будет спать… Нет, я не боюсь… Хорошо, — она повесила трубку, и спустя секунду или две я услышал сдавленные рыдания.

Это было неожиданно. Плач был понятен утром, когда мы были в крематории, и днем, когда мы сидели за поминальным столом. Но сейчас… Тон, каким она только что говорила по телефону, был заговорщицким. После такого не рыдают.

Я поспешно лег обратно в кровать и никак не мог сомкнуть глаз. Тело мое было в полном изнеможении, но возбужденный мозг не мог остановиться и продолжал свою аналитическую работу.

«Кто это был? — спрашивал я себя. — Почему Лариса сначала не хотела снимать трубку, а потом все же сняла и сразу согласилась со всем, что ей сказали? И кстати, что ей сказали?»

Несомненно было, что ей назначили встречу. Но где? Здесь, в этой квартире? Тогда к чему разговоры о том, что я буду спать? Как бы крепко я не спал, я же могу проснуться…

Значит ее куда-то вызвали к одиннадцати? Куда? Кто?

Я чувствовал, что это наверняка имеет какое-то серьезное значение. Школьная подруга не станет звонить ночью. И после таких звонков не рыдают… Я не был уверен, что это имеет отношение к убийству брата. О нем не было сказано ни слова. Но в данный момент все, что творилось тут и с Ларисой, могло иметь отношение к убийству. И самое прямое.

Конечно, оставалась вероятность того, что это звонил действительно какой-то добрый человек и выражал Ларисе свои соболезнования. И после этого звонка она вспомнила все и опять заплакала. Ведь рана еще была так свежа…

Все могло быть, и тем не менее, я насторожился.

«Прекрати, — говорил я себе. — Не разыгрывай из себя детектива. Ты уже докатился до подслушивания. Разве этого мало для взрослого солидного мужчины? Остановись и предоставь милиции делать свое дело».

И все же, все же… Мне безумно захотелось узнать, что же это был за звонок и кто же это звонил ночью Ларисе для того, чтобы назначить ей загадочное свидание где-то в одиннадцать часов.

Было ясно, что мне не удастся не спать всю ночь, дожидаясь утра. Я слишком измотался за этот бурный день. Слишком много эмоций, слишком много событий, самых разных. Поэтому я и вспомнил о том, что в ванной, на полочке перед зеркальцем, на котором все еще стояли бритвенные принадлежности брата, есть будильник. Я встал, пошел туда и принес его к себе в комнату.

Я поставил будильник на восемь часов. Страшно не хотелось просыпаться так рано, но делать было нечего.

«Любишь кататься — люби и саночки возить», — сказал я себе наставительно словами народной мудрости. Правильно сказано где-то, что народная мудрость — это живительный источник, к которому необходимо припадать каждому настоящему художнику. А в том, что я настоящий художник, что бы там ни говорила высокомерная столичная критика, — я не сомневался…

Только, где же была сказана эта крылатая фраза про живительный источник? Я не помнил. Вспомнить мне и не удалось, потому что я провалился в сон и больше уже не мог продолжать мыслительный процесс.

Встав с трудом в восемь часов утра по будильнику, прооравшему мне в самое ухо свою омерзительную песнь, я столкнулся в коридоре с Ларисой.

— Почему ты так рано встал? — удивилась она. — Кажется, ты пришел вчера очень поздно?

— Да, сказал я. — Мы с Борей засиделись. Вот я и приехал попозже.

— Но ведь, насколько я помню, вы уехали втроем со Шмелевым, — произнесла она, и лицо ее выразило удивление. — Где же вы его потеряли?

— Так уж получилось, — ответил я, решив не вдаваться в рассказы об оргии в бане и всем прочем. — А сегодня меня позвали на репетицию в один театр. Старый знакомый-режиссер позвал. Вот я и собрался, — врать я не любил и поэтому никогда не умел, но в тот момент Лариса не смотрела на меня и потому ничего не заметила. Я мог вздохнуть облегченно.

Можно было не сомневаться в том, что Лариса мне поверила. На самом деле, ложь моя была очень похожа на правду. Почти каждый раз, когда я приезжал в Питер, меня приглашал кто-нибудь из знакомых режиссеров на его репетицию.

В отличие от провинции, каждый работающий в столицах «очередной» режиссер мнит себя великим мастером сцены. На самом же деле, как правило, «очередной» режиссер — это случайный человек. Он поставит свой спектакль, получит свои небольшие деньги, а все остальное время будет ходить тенью за главным режиссером и смотреть ему в рот. И быть «мальчиком на побегушках». А если не станешь этого делать — тебе быстро укажут на дверь. Прав у «очередного» совсем никаких почти нет. Он в театре хуже, чем заместитель директора — хотя хуже, казалось бы, некуда. Это — последний человек, хуже собаки…

Тем не менее, каждый из них очень гордится собой и считает совершенно искренне себя непонятым гением.

Вот поэтому я каждый раз откликался на приглашения и ходил на их репетиции. А репетиции, как известно, начинаются в десять утра, так что мое раннее пробуждение не должно было вызвать удивления Ларисы.

Да и вообще, стоило мне посмотреть на нее, как я понял, что ей сейчас нет никакого дела до меня. Женщина была уже причесана, накрашена и даже одета. Лицо ее было сосредоточенно и излучало как будто некое внутреннее спокойствие.

— Увидимся вечером, — сказал я, когда наспех позавтракал и встал из-за стола. Лариса была явственно занята своими мыслями, так что она только рассеянно кивнула и ничего мне не ответила.

«Интересно, — подумал я. — Что же это за такое важное свидание, что Лариса с самого утра как будто не в себе?»

А то, что она была не в себе, было совершенно очевидно.

Я сознательно вышел из дома пораньше, чтобы подготовиться к своей неприглядной миссии. Уж если я пошел на это, на слежку, то нужно было все предусмотреть и постараться не попасть впросак…

Я постарался предвидеть все возможные варианты развития ситуации и не потерять Ларису из виду.

Выйдя на улицу, я взглянул на часы. Была половина девятого. Можно было предполагать, что скоро Лариса выйдет из дому и направится на свое таинственное свидание.

Я остановил несколько проезжавших машин и поговорил с водителями. Все они спешили по делам, хотя и соглашались подвезти меня по пути. Но меня это не устраивало. Я не знал, куда мне нужно ехать. Знал только приблизительно — когда…

Наконец нашелся один молодой парень, который посмотрел на меня удивленно после того, как я сказал ему, чего я хочу, и согласился. Все же, в его глазах было сомнение:

— А зачем вам надо следить? — спросил он. — Вы что, из милиции, что ли?

— Нет, ответил я, усаживаясь на заднее сиденье его машины. — Если бы я был из милиции, мне не понадобилось бы вас нанимать за собственные деньги. Да это и глупо было бы, — я указал рукой на высящееся над всей Шпалерной здание ГУВД. — У милиции есть и свои машины. Им не требуются услуги частников.

— Да-а, — протянул парень, хитро глядя на меня. — Так вы — частный детектив?

Он посмотрел на меня с нескрываемым интересом.

«Боже, какие только роли нам не приходится играть в своей жизни», — подумал я и решил, что лучше будет, если я не стану развеивать подозрений парня. Пусть я буду частным детективом. Похоже, он парень молодой и романтично настроенный. Пусть ему будет приятно познакомиться с настоящим частным детективом.

— Погоня будет? — спросил он озабоченно. Потом посмотрел на меня еще раз и опасливо сказал: — Потому что у меня тормоза не очень-то… Если погоня, могут подвести.

— Не думаю, что предвидится погоня, — успокоил я его. — Во всяком случае, я надеюсь, что гнаться ни за кем не придется.

— Это я к тому, что опасно — погоня-то, — сказал медленно парень. — Тогда десяточку накинуть надо будет.

— Какую десяточку? — не сразу понял я его, так как голова моя была занята другими мыслями.

— Ну, десять тысяч тогда сверху, — объяснил парень. — За погоню — надбавка.

Я вздохнул и подумал о том, что, кажется, я безнадежно отстал от жизни. И переоценил романтичность молодого поколения…

— Посмотрим, — ответил я. — Если будет погоня — будет надбавка.

Парень успокоился и больше не тревожил меня вопросами. Он закурил сигарету, и мы стали ждать.

— Долго еще? — наконец через полчаса спросил он. — Может, и не понадобится никуда ехать? Тогда все равно нужно заплатить за простой.

Он все тревожился о деньгах. Я подавил в себе раздражение. Конечно, он прав, и его можно понять. Когда килограмм сыра в магазине стоит под тридцать тысяч, поневоле растеряешь романтический задор и станешь беспокоиться о деньгах…

В наше время, наверное, даже Павка Корчагин потребовал бы деньги вперед… Потому что легко было быть бескорыстным борцом за идею, когда все было почти даром.

— А может, ее там вообще нет? — вдруг спросил он меня почти шепотом. Это ему пришла идея, почерпнутая из детективов.

— Кого нет? — переспросил я, опять с трудом отвлекаясь от мыслей.

— Ну, той женщины, за которой вы следите, — пояснил парень.

— Нет, — сказал я. — Она там есть. Можете не сомневаться.

— А если она не выйдет? — спросил он опять. — Вы уверены, что она должна выйти?

— К сожалению, уверен, — сказал я.

Парень удивился. И вдруг в его глазах зажегся огонек понимания.

— А! — обрадованно сказал он, внимательно посмотрев на меня. — Я все понял. Вы — не частный детектив. Вы — обманутый муж… Во всяком случае, вы считаете, что жена вам изменяет. Вот вы и решили за ней последить… Я все понял, — водитель очень радовался своей проницательности. — Вы якобы ушли на работу, а жена ваша должна бежать к любовнику, верно? — ликуя, спрашивал он меня.

— Стоп, — сказал я. — Вот она.

Лариса вышла из подъезда и направилась к машине. Пока она открывала ключом дверцу, я успел рассмотреть ее. Она была одета в строгий деловой костюм серого цвета с искоркой. Длинный жакет и узкая юбка до колен. Туфли на очень высоком каблуке.

Плащ был переброшен через руку, и она сразу положила его рядом с собой на соседнее сиденье.

«Каблуки высоковаты для убитой горем вдовы, — автоматически отметил я про себя. — Психологически недостоверно. Если бы мне так одели актрису в соответствующей сцене, я устроил бы скандал костюмерам. Я кричал бы им, что они совершенно не учитывают ситуацию. Женщина только вчера похоронила мужа, убитого бандитами! Ведется следствие и неизвестно, когда оно закончится! — кричал бы я. — Она должна быть убита горем. Даже если она идет куда-то, конечно же, не наденет туфли на таких каблуках. Думать надо и знать жизнь!»

Оказалось, однако, что это я не знаю жизни… И все-таки, к чему бы это?

— Едем за ней? — азартно спросил парень. Я кивнул и попросил:

— Только спокойно. Она не знает, что мы следим за ней, так что убегать не будет. Но она не должна заметить меня. Вы понимаете?

— Еще бы, — ответил водитель, выруливая на набережную Невы. Напротив, через реку высилось здание гостиницы «Санкт-Петербург», а чуть дальше — огромный каменный Ленин с воздетой рукой на своем броневике…

— Далеко у нее любовник живет, — прокомментировал шофер, когда мы выехали на Пискаревский проспект. — Она у вас красивая, я заметил. Могла бы себе любовника и поближе найти.

Я промолчал, и парень, наверное, подумал, что я обиделся на его бесцеремонность. Поэтому он тоже прикусил язык и замолчал.

«Да что он все о любовнике? — с раздражением подумал я. — Любовник да любовник… Заладил одно и то же. Наверное, только это и на уме. Мальчишка!»

Вместе с тем, я не мог предположить, куда и зачем направляется Лариса при полном параде. А то, что она была при параде, — это очевидно.

«Если действительно к любовнику, — подумал я, — значит я отстал от жизни. Потому что не могу себе представить, чтобы вдова убитого на следующий после похорон день едет к любовнику. Хоть подождала бы недельку. О традиционном прежде годе траура я не помышляю. Но хоть недельку бы… Нет, это решительно невозможно».

— Она остановилась, — вдруг сказал мне водитель. — Будем останавливаться?

— Да, — сказал я. — Только подальше от нее, чтобы она не заметила.

Мы остановились на широкой безлюдной улице возле заброшенной стройки. Теперь такого много везде — начали строить что-то, а потом закончилось финансирование. И все. Ку-ку. Стройка, как говорят, «заморожена». Это если выражаться красиво, по государственному. А по простому — брошенная стройка.

Стоит остов дома, забор вокруг него поломан, стройматериалы, которые поленились вывезти, разворованы… Одним словом: «Родина моя — узнаю тебя…»

Лариса вышла из машины и, заперев, ее, быстро пошла вдоль разломанного забора, окружавшего стройку. Ни души вокруг не было. Только туфли ее с высокими каблучками поднимали при каждом шаге фонтанчики светлой цементной пыли.

«Что ей тут может быть надо?» — спросил я себя и тут увидел, что Лариса подошла к пролому в заборе и уверенно полезла туда. Она делала это так, как будто это был уже не первый раз…

Я выскочил из машины и сказал парню:

— Ждите меня здесь.

— Эй, а деньги? — спросил он тревожно, делая попытку тоже выйти из машины.

— Вот, — ответил я, протягивая ему две сложенные десятитысячные бумажки. — Пока хватит. Ждите тут. Я скоро… Наверное, скоро.

Он успокоился и откинулся на спинку своего сиденья. А я побежал вслед за Ларисой вдоль забора, пригибаясь и прячась, как настоящий шпион в кино.

В пролом я лез осторожно, боясь, как бы она меня не увидела. Однако опасения мои были напрасны. Как только я влез на территорию стройки, то сразу заметил яркое пятно впереди. Лариса поднялась по лестнице на недостроенный первый этаж. Она несла в руке переброшенный красный плащ, и это его я сразу увидел.

Она шла по первому этажу, не оборачиваясь, уверенно. Так, как будто ходила здесь часто.

Я побежал за ней. Вскоре мы оба оказались в огромном зале. Недостроенном, конечно… Стекол не было, гуляли сквозняки. Было прохладно. Зал был весь в толстых квадратных колоннах из красного кирпича. Наверное, тут планировался какой-нибудь роскошный холл. Или зал ресторана… Не знаю.

Лариса стояла впереди, я хорошо ее видел. Сам же я, едва только поднялся по бетонной лестнице, вынужден был спрятаться за колонну.

«Зачем она сюда приехала? — не понимал я. — Это же совершенно безлюдное место… Добрые хорошие люди не назначают встреч друг другу в таких местах…»

Вдруг сзади себя я услышал шаги. Кто-то поднимался сюда по лестнице. По той же лестнице, по которой поднималась Лариса, а потом я. И возле которой я сейчас стоял.

Человек был один. Это я слышал точно. Деваться было некуда, и я спрятался за толстую колонну. Сомнительное укрытие, конечно, но мне оставалось надеяться, что никто не станет специально меня искать. Я же не чеченский боевик в развалинах Грозного…

Он поднялся и прошел мимо меня. Я неслышно повернулся и стал смотреть ему в спину. Он шел к Ларисе.

На человеке была короткая кожаная куртка и обтягивающие худой зад джинсы. Правда, все это было очень хорошего качества. Так, миллионер на загородной прогулке…

Но Боже мой! Кто же это?!

Я узнал его, и сердце мое часто забилось. Мне даже показалось, что оно стучит слишком громко, могут услышать.

Это был Шмелев!

Тот самый Шмелев, которого я оставил вчера в бане, расслабленного, с двумя проститутками… Который, оказывается, после этого и звонил ночью Ларисе и назначал ей тут встречу…

Я все еще называл это про себя встречей. Мне не хотелось называть это свиданием. Не хотелось до самого последнего мгновения. Но оно, это мгновение, наступило со всей неминуемостью.

Я просил судьбу не показывать мне этого. Брат не должен видеть такого… Тем более на следующий день после похорон брата…

Судьба не послушала моих просьб. Это было свидание. Только очень необычное. Сколько свиданий я поставил в разных спектаклях! Мне казалось, что я знаю о свиданиях все… Но я жестоко обманывался в своих знаниях. Я знал не все.

Шмелев приблизился к Ларисе. Она стояла перед ним, прямая, стройная, на своих высоких каблуках.

Они обменялись несколькими словами. Я стоял слишком далеко, чтобы слышать что-либо. Кроме того, с улицы, несмотря на ее отдаленность, слышался неумолкающий рев грузовиков. Это была крупная транспортная артерия, и многотонные грузовики мчались по ней бесконечным потоком.

Этот гул наполнял все вокруг, он смешивался с гулом в моей голове… После нескольких сказанных друг другу слов мизансцена изменилась.

Лариса медленно, очень медленно стала опускаться на колени перед Шмелевым. Она встала на колени прямо на бетонном полу, усыпанном всяким строительным мусором. Лицо ее при этом я хорошо видел. Оно было покорное и просительное. Как бы прося о чем-то, Лариса вытянула шею к Шмелеву и открыла рот.

Она так и стояла с открытым ртом, пока Шмелев расстегивал брюки… Я, как зачарованный, смотрел на раскачивающуюся ритмично фигуру Шмелева и качающуюся ему в такт голову Ларисы.

Шмелев стоял, засунув одну руку в карман куртки, а в другой он держал сигарету, которую курил… Лицо его при этом выражало полнейшее равнодушие к происходящему.

Потом он докурил сигарету, выбросил ее, и она, описав полукруг и рассыпая сверкающие искры, упала невдалеке. Шмелев опять что-то сказал Ларисе, и она выпустила его плоть изо рта. После этого она поднялась на ноги, но лишь для того, чтобы повернуться спиной…

Лариса сделала шаг вперед и вновь опустилась на пол. Только теперь она встала на четвереньки. Стоя так, она сама завела руки назад и подняла юбку. Она была узкая и пришлось ее задирать. Лариса была в чулках, так что ей не пришлось снимать колготки. Она только спустила трусики, обнажив ягодицы.

Шмелев опять сказал ей что-то, и я, хоть и не услышал его слов, но понял, чего он хотел. Потому что Лариса широко расставила колени и потом уперлась в пол локтями. Так она стояла на четвереньках перед мужчиной, на коленях и локтях, высоко задирая зад. Он белел в полумраке зала.

Шмелев поимел ее сзади. При этом я видел, как вздрагивают оголенные раскинутые в стороны ноги Ларисы, как она скребет по полу носками красивых туфель.

Вскоре Шмелев встал и поправил одежду. Лариса все продолжала стоять перед ним, не меняя позы. Она повернула к нему голову и что-то спросила, но он отрицательно покачал головой, и женщина опять склонила лицо к полу.

Он стал говорить ей что-то. Лариса слушала его в этой ужасной позе, не смея встать и переменить свое положение. Он говорил ей, а она так и стояла, склонив голову. Говорил он довольно долго.

Я смотрел на все это и сгорал от стыда.

«Что я делаю? — проносились в моей голове дикие мысли. — Чему я оказался свидетелем?»

Я даже, наверное, не вполне поверил своим глазам. В памяти всплыли вчерашние картины наркотического сна. В том красном царстве они тоже совокуплялись — Шмелев и Лариса. Тогда это было плодом моих болезненных фантазий. Может быть, и сейчас это не является реальностью?

Может быть, я вообще сошел с ума? Или вдруг возобновилось действие наркотика?

Шмелев сказал последние слова и потом вдруг подошел к стоящей в той же позе Ларисе и поднял ногу. Он прицелился ботинком и аккуратно пнул носком в раздвинутые ягодицы женщины…

Удар был не сильным. Лариса только потеряла равновесие и ткнулась лицом в пол. Но тут же вновь встала на локти. Только до меня донесся ее стон. Она так и не посмела повернуть к Шмелеву лица. Она стояла, опустив голову, и я видел, как свисают ее груди, как дрожит ее тело, и как слезы капают на бетонный пол со следами штукатурки…

Шмелев повернулся и, не говоря больше ни слова, пошел к лестнице. Он прошел мимо меня, чуть не задев меня плечом. К счастью, он не увидел меня.

Я услышал, как он быстро спускается по лестнице. Лариса еще некоторое время стояла, так, как он ее оставил, а потом встала и принялась приводить в порядок свою одежду.

Я не стал дожидаться, когда она окончательно придет в себя после своего столь странного свидания, на которое она так спешила и на которое так красиво нарядилась… Я не стал терять времени и побежал вниз, надеясь, что не догоню Шмелева…

Я выскочил на улицу, благополучно проползя через забор, и метнулся к ожидавшей меня машине. Парень исправно ждал меня и читал газету.

— Ну как, застали? — спросил он меня. — Или дальше поедем? Может быть, еще куда-нибудь надо?

— Нет, поедем обратно, — выдавил я из себя.

И только в тот момент, когда мы уже отъезжали от тротуара, я заметил одиноко стоявшую невдалеке машину. А из нее на меня внимательно смотрели глаза Шмелева — умные и косые…

Внутри у меня похолодело. Что за человек! Он не уехал после всего. Он на всякий случай ждал, не выйдет ли кто оттуда вместе с Ларисой. Или вместо нее. И он дождался. Я попался, как мальчик…

В общем-то в этом нет ничего удивительного. Я же не профессионал, а самый настоящий дилетант в этих делах. Рассуждать и анализировать я могу, а озираться по сторонам — нет. Вот я и попался впросак.

Но думать об этом я сейчас не хотел. Слишком потрясла меня сцена, увидеть которую я никак не ожидал. Все, что угодно, но только не это!

В таком состоянии я не мог возвращаться домой. Слишком меня потрясло увиденное.

Я вспомнил, что когда недавно проходил по Невскому, мое внимание привлекла вывеска с надписью «Престол». Это был пивной ресторан, в котором я никогда до этого не был.

Не так уж хотелось мне именно сейчас пополнять свои знания о питерских кабаках, но ехать домой я все равно сразу не мог. Приехать и сидеть в четырех стенах и сходить с ума. И лезть на эти стенки. И дожидаться прихода Ларисы… А как я вообще буду на нее смотреть? Какими глазами?

— Отвезите меня не обратно, а к «Престолу» на Невском, — сказал я водителю, и он понимающе усмехнулся:

— Заливать будете? Значит застали, да?

Я промолчал. Как я мог сказать ему обо всем? О том, что я был бы совсем не так потрясен, если бы, будучи женат, застал свою жену с любовником? Это было бы даже забавно, наверное. Обычное дело. Муж-рогоносец застает свою жену в объятиях любовника… Эпизод из какой-нибудь французской пьесы прошлого века.

Здесь же все было гораздо ужаснее и непредставимее. На следующий день после похорон… Вдова… Да еще без всяких объятий. Какие странные у них взаимоотношения…

— «Престол», — объявил парень и притормозил на углу. Я дал ему еще денег, и он довольный уехал. Наверное, теперь долго будет рассказывать приятелям, какого странного и смешного пассажира он возил.

В ресторане было почти пусто. Зал был неярко освещен, царили полумрак и прохлада.

Я взял два пива и двести граммов водки. Обыкновенной водки там не было, самой дешевой была «Абсолют»… Я с грустью подумал о том, что при казенной зарплате вести рассеянный образ жизни — накладное занятие.

И вообще я сильно поиздержался с этой поездкой. Это раньше было легко разъезжать туда и сюда. Теперь же, при нынешних ценах на все и при том, что я уже взрослый мужчина и должен соблюдать какой-то уровень жизни, все эти жизненные блага стали неподъемны для кошелька.

«Самое главное, что ведь не спросишь же, — подумал я. — Я же не могу сказать Ларисе: знаешь что, я тут за тобой проследил и вот такое увидел. Что это означает?»

Я же не могу признаться в том, что шпионил за ней. Да и вообще признаться женщине в том, что видел ее в подобном положении, — значит смертельно оскорбить ее и уже больше никогда ничего не добиться от нее. Потому что она возненавидит меня.

Рассказать об этом милиции? Зачем? Они будут смеяться! И скажут, что это не имеет никакого отношения к убийству…

Рассказать Боре? Но это совсем глупо. Для чего? Чтобы мы вместе покачали головами и посокрушались?

А потом опять поехали вместе путешествовать?

Я выпил пиво, потом опрокинул в себя водку. Наверное, следует делать наоборот, но я как-то не подумал об этом.

Закусил красной рыбой, которую навязал мне буфетчик в белой рубашке и черной бабочке. Как писал о таком Саша Черный — «помесь фрака с мужиком»…

Вышел, прошел по Невскому и свернул на Литейный. Покачиваясь, прошел по Литейному. Про себя я просил Бога, чтобы мне никого из знакомых по дороге не встретить. Тут близко до Моховой и всегда шляется народ из Театрального института. Только мне не хотелось никого сейчас видеть и ни с кем говорить.

Бог послал мне это благословение. Я не встретил никого из знакомых. И никто не пристал ко мне со словами: «Здравствуйте, Марк! Как поживаете, что поделываете? Что новенького поставили?»

Когда я дошел до Шпалерной и подошел к дому, было два часа дня. «Если Лариса уже дома, скажу, что пьян и сразу лягу спать», — подумал я. Не мог же я начать с ней разговор…

Когда я поворачивал в подъезд, я был слишком занят собственными мыслями и не заметил некоторых вещей. Наверное, я и в обычном состоянии не заметил бы. Никто ведь из нормальных людей не живет с постоянным страхом и ощущением опасности…

Из машины у самого подъезда вышли два молодых человека и направились в подъезд вместе со мной. Дом был большой, и я даже не обратил на это внимания. Мало ли людей тут ходит?

Когда я вошел в подъезд, парни как будто стали обгонять меня, стараясь пройти вперед. Я остановился, пропуская их, но тут они повернулись ко мне и один из них своим телом прижал меня к стене подъезда.

— Что вам надо? — еще успел спросить я. Но ответа не дождался. Парень сильно ударил меня в грудь. От этого удара я почти согнулся, и мне стало нечем дышать.

Парни были высокого роста и, что обиднее всего, очень молодые. Обоим лет по восемнадцать. Бритые, с короткими боксерскими стрижками. Тупые лица двоечников из плохой школы…

Я задохнулся и открыл рот, чтобы попытаться вдохнуть в себя воздух. И тогда второй парень ударил меня в живот. Это был страшный удар, от которого я буквально свернулся.

«Вот так это и случается, — подумал я в одно мгновение. — Именно так. Мы потом удивляемся все, как это происходит. А вот так. Подходят два недоросля-дебила и убивают тебя просто средь бела дня. И все… За что? Почему? Даже и не спросишь. Они сразу бьют, так что погибнешь, даже не зная, за что».

— Что надо? — все же опять выдохнул я, но вместо ответа опять получил удар. Только на этот раз били сверху — по почкам. Как много у человека уязвимых мест. Каким боком не повернешься — в любом положении из тебя могут сделать инвалида.

Никогда об этом не думал. Наверное, потому что я никогда не дрался. Только в школе, да и то школа была такая приличная, что ударить по носу считалось верхом жестокости. Так что, навыков у меня не было.

В общем-то, я уже смирился с мыслью о смерти в этом подъезде. Где-то же нужно принять смерть? Рановато, конечно. Но, наверное, судьба. Вот такие мысли появились у меня…

Сейчас я упаду на пол, и эти двое начнут бить меня ногами. И один из ударов по голове будет смертельным…

Но тут меня оставили в покое. Я постоял, согнувшись, несколько мгновений, потом осознал, что, наверное, ударов больше не последует. Тогда я чуть приподнял голову.

— Шкуру, сказали, не портить, — произнес один из парней. — Поэтому по роже тебя не били. Ты все понял?

В руке парня сверкнул широкий нож. Он был длинный, чуть загнутый.

«Зачем он его достал? — подумал я. — Или они просто играют со мной, как кошка с мышкой? Сначала побили, напугали, а потом все равно зарежут? Но почему? Допустим, им доставляет удовольствие приносить страдания людям… Но почему мне?»

Это классический вопрос всякой жертвы. Жертва никогда не может успокоиться и вопрошает: «Почему я? Почему мне это суждено?»

— Ты понял? — повторил парень опять угрожающим тоном. Все-таки странно, когда с тобой вот так разговаривает какой-то сопляк.

— Понял, — сказал я сдавленным голосом, корчась от боли в животе и не будучи в состоянии вздохнуть как следует. Все же они сильно ударили меня в грудь. Что я должен понять? О чем понять? Это было непонятно, но я чувствовал, что парни ждут от меня утвердительного ответа.

— Ну, ладно, — сказал парень, и оба они убежали. Это было странно. Я через немытое окошко входной парадной двери видел, как они бегут к машине и отъезжают.

Они избили меня, причем довольно аккуратно. «Шкуру не испортили», — как сами же выразились.

Что я должен был понять? Что они от меня хотели?

Я достал из кармана сигарету. Закурил и тут же закашлялся. Все-таки они здорово сильно ударили меня по легким.

Все тело болело. Наверное, есть люди, которые привыкли к тому, чтобы их били. Может быть, они как-то легче переносят побои. Может быть.

Что же касается меня, то на меня эта встреча произвела сильное, неизгладимое впечатление. Во-первых, чисто физически. Я получил три удара — в легкие, в живот и по почкам. От этого перехватывало дыхание, ныло нестерпимо в животе и ломило спину.

Да и моральное мое состояние было не лучше. Очень вероятно, что это было самое тяжелое. Когда тебе тридцать шесть лет, и ты главный режиссер в театре и вообще уважаемый человек. И вдруг тебя бьют в подъезде какие-то мальчишки. Да в нормальной жизни я бы таких вахтерами не принял на работу…

В их лицах было все, как у всех им подобных. Отец — красный пролетарий, мать — проститутка. Коммунальная квартира с пьяными загулами соседей и родителей, безденежье, сплошной мат, который аккомпанементом проходил через всю жизнь таких людей.

И вот эта жалкая тупая скотина бьет тебя по почкам. И ты не можешь ничего сделать…

В такие минуты хочется иметь пистолет. Теперь это — не проблема. Были бы деньги. Но вот беда — я сильно сомневаюсь, что смогу застрелить даже этого урода. Скорее всего, пистолет я бы так и не вытащил… Не тот случай.

Все-таки я докурил сигарету и несколько пришел в себя.

«Не убили, и то слава Богу, — решил я. — В наше время мне, можно сказать, еще повезло».

Я поднялся наверх в квартиру и, стоя перед дверью, роясь в кармане в поисках ключа, вспомнил все события сегодняшнего утра.

Меня передернуло от мысли, что сейчас я увижу Ларису.

И я увидел ее, едва только зашел. Она сидела на кухне и курила. Пепельница стояла перед ней. Лариса смотрела в окно и не обернулась при моем появлении. Она была все в том же наряде, что и утром. Наверное, не успела переодеться. Или не было настроения. Или сил. После того, что я видел, я мог ее понять в этом смысле. Такого рода любовные свидания не поднимают настроение у женщины…

Единственное, что бросилось мне в глаза, когда я посмотрел на нее, — это были чулки, порванные на коленях…

— Ты уже пришел? — безразлично спросила Лариса, глядя на меня пустыми глазами.

— Как видишь, — ответил я, стараясь не глядеть на нее. Я старался скорее прошмыгнуть к себе в комнату. Но мне это не удалось, потому что тут же зазвонил телефон.

Лариса сняла трубку, потом брови ее поднялись, и она сказала мне нетвердым голосом:

— Марк, это тебя.

Я взял трубку и услышал в ней незнакомый голос. Он сказал:

— Так вы все поняли?

— То есть? — не «врубился» я сразу. Я не привык к такому началу разговора с незнакомыми людьми.

— Вы сказали пятнадцать минут назад, что поняли, — произнес мужской голос.

Вот тут я все действительно понял. Этот звонок был сделан специально для того, чтобы объяснить мне кое-что. Ведь я думал, что прибили меня в подъезде случайные хулиганы.

— А что я должен понять? — поинтересовался я. Тут же я бросил взгляд на сидящую рядом Ларису. Лицо ее изменилось, на нем была написана нескрываемая тревога. Она в упор смотрела на меня расширившимися глазами. Похоже было по ее реакции, что она узнала того, кто звонил, и примерно представляла, о чем идет речь.

Неслучайно ее голос дрогнул, когда она передавала мне телефонную трубку.

— А вы сами не догадываетесь? — спросил меня мужчина.

— Нет, — ответил я довольно резко. — Вы кто? И что вам нужно?

— Какой вы строгий, — сказал голос. — Как будто это не вам наподдавали только что. Зря старались, получается?

Я промолчал.

— Если вам показалось мало того, как вас побили, мы можем повторить. И сделать с вами что-нибудь похуже. Хотите, чтоб было похуже?

— А что вы от меня хотите? — спросил наконец я. — Что я должен понимать?

Голос ответил:

— А все-таки не зря вам вломили. Мы так и думали, что после этого вы будете понятливее. Только я сначала расскажу вам одну историю.

Я взорвался. Все же нервы у каждого человека не железные, а у меня в моем состоянии они были вообще натянуты до предела. Да еще сказалось действие алкоголя. Нет, слаб я стал, слаб…

Я сказал грубо:

— Какие еще истории? Скажите, что вам надо, и хватит играть со мной в игрушки. Взрослые люди, а придумали черт знает что.

— Нет уж, послушайте, — сказал голос. — И не кипятитесь. История рассказывается для вашего же блага. Она пойдет вам на пользу. Так вот, — голос на несколько секунд умолк, как бы наслаждаясь своими словами. — Недавно один человек не послушался моего совета. Я настойчиво давал ему совет. И как вы думаете, что с ним произошло после этого?

Я нервно и быстро ответил:

— Убили, наверное. Вы ведь именно это хотели сказать? Такие истории именно так должны заканчиваться.

— Да, — согласился голос. — Ему засунули в задницу раскаленный железный ломик… Он так кричал. Я даже закрыл уши руками. Вам все ясно?

— О’кей, — согласился я. — Мне уже все ясно. Вы достигли желаемого эффекта. Только я не знаю, что вам от меня надо.

— Мне от вас ничего не надо, — ответил мужчина. — Я скажу вам, что вы должны сделать для того, чтобы с вами не случилось того же, что с этим несчастным. Сегодня была даже не репетиция, а просто предупреждение. Чтобы вы серьезно отнеслись к моим словам. Так вот. Вы сейчас же пойдете на вокзал, купите билет и уедете отсюда. Навсегда. Вам понятно?

— Как уехать? — переспросил я. Мне показалось, что я не расслышал. Кому какое дело, здесь я или еще где? Никогда это никого не интересовало.

— Уехать, — ответил голос твердо. — Вы суете нос не в свое дело. Пока вы не захотели сунуть его слишком далеко, вы должны уехать. Все уже сделано. Все уже произошло. Теперь ваше любопытство только погубит вас. Хотите железный штырь в задницу? Да еще раскаленный?

Я вспомнил изрезанное ножами тело брата…

Было похоже на то, что это не подростки развлекаются. Кажется, это люди серьезные.

— Нет, не хочу, — решительно сказал я.

— Чего вы не хотите? — в свою очередь не понял и насторожился голос.

— Не хочу штырь в задницу, — сдержанно ответил я.

— Это правильно, — сказал мужчина. — От таких упражнений, как правило, умирают в мучениях. Так вы идете на вокзал?

Я молчал. Мне не хотелось так быстро и легко идти на попятный. Все же в школе нас учили, что человек — это звучит гордо…

— Если вы сейчас сядете в поезд и уедете куда хотите, вам ничего больше не будет, — сказал голос. — Вы должны исчезнуть. Либо к себе в провинцию, либо — под землю. Вам что больше нравится?

— Но почему? — спросил я. — Чем я кому-то мешаю? Что вам до меня? Кто вы?

— Как много вопросов, — сказал мужчина. — И ни один из них не получит ответа. Вы лезете не с свое дело, вам же сказано. Теперь вы должны исчезнуть.

— Разве смерть моего брата — не мое дело? — не выдержал я.

— Нет, — сказал голос. — Вы приехали и похоронили его. Это было ваше дело. А теперь ваше дело — отчаливать отсюда и заниматься своими делами. В общем так: либо вы сегодня же исчезаете сами, либо вы завтра исчезаете с нашей помощью. Пока.

В трубке раздались короткие гудки. Мне было сказано все, и я должен был сам делать выводы.

Я опустился на табуретку и тут же пожалел об этом. Потому что пока разговаривал с незнакомцем, забыл о том, что тут же сидит Лариса. Она смотрела на меня, не отрываясь.

— Кто это был? — спросила она.

«Можно подумать, что ты не знаешь», — хотел было ответить я, но сдержался.

— Звонили те, кто убил Васю, — ответил я вслух.

— Что они хотели?

— Они сказали, чтоб я не совал нос не в свое дело. Этим «не своим» делом они называют обстоятельства гибели моего брата.

— А ты совал нос в это дело? — спросила Лариса, и лицо ее пошло красными пятнами. Губы задрожали и перекосились…

«Ага, — подумал я. — Испугалась, сволочь?»

Я встал и пошел к себе в комнату. Достал чемоданчик и стал укладывать вещи…

— Ты куда? — вдруг появилась в дверях комнаты Лариса. Глаза ее были жалобные и несчастные.

— Я уезжаю домой, — сказал я как можно спокойнее. — Мне посоветовали уехать домой. Вот я, как послушный мальчик, и уезжаю. У меня, кстати, постановка скоро. Так что сроки репетиций поджимают. — Я хотел еще добавить, что, вероятно, о самой Ларисе есть кому позаботиться и без меня, но и теперь промолчал.

Зачем вызывать бесплодные скандалы? Моральный облик Ларисы был мне не вполне понятен, но я знал о ней уже достаточно, чтобы не желать вообще никогда ее видеть…

Не то, что устраивать с ней «разборки».

— Когда ты едешь? — спросила она.

— Сейчас, — сказал я. — Прямо сейчас.

Она помолчала, но я чувствовал, что она стоит сзади.

«А не грохнет ли она меня сейчас чем-нибудь тяжелым по голове? — мелькнула шальная мысль. — А что? Вполне возможно… Правда, я не знаю, зачем, но вокруг столько непонятного, что вполне можно допустить и это…»

Удара не последовало.

— Ты обещал одолжить мне триста тысяч, — вдруг жалобно сказала Лариса. — Впрочем, если ты не можешь… Тогда поменьше. Сколько дашь. Я верну.

Моя спина ощутимо напряглась и она, наверное, почувствовала это.

«Я еще после всего увиденного должен давать ей деньги в долг, — раздраженно подумал я. — Только бы не не видеть эту бесстыжую рожу! Вот повернуться бы и сказать ей: проси деньги у того, перед кем ты сегодня ползала раком на коленях. Пусть он тебе и дает!»

Но ничего подобного я не сказал. Только протянул ей двести тысяч и произнес:

— Я тут потратился. Вот тебе двести. Потом отдашь.

— Спасибо, — сказала Лариса, но не ушла, а продолжала стоять сзади, наблюдая, как я застегиваю чемодан.

— Послушай, — вдруг неожиданно сказала она. — А может, мне можно было бы поехать с тобой?

От неожиданности я резко повернулся, и чемодан упал на пол с глухим стуком.

— Со мной? — поразился я. — Куда?

— Ну, к тебе, — смущаясь, ответила она. — Мне здесь очень тяжело оставаться. Я бы хотела хоть на время куда-то уехать. Вот я и подумала…

Она помолчала секунды три и добавила:

— Ты ведь один там живешь?

От такого нахальства я даже онемел на некоторое время. Поднял чемодан, поставил его. Потом искоса посмотрел на Ларису, чтобы удостовериться в том, что она говорит все это серьезно. Она была серьезна. Это меня возмутило еще больше. Это надо же, набраться такой наглости…

Если бы она еще была нормальной женщиной, то я, может быть, действительно как вдове брата предложил бы ей свою помощь и поддержку. Но теперь, когда я знал о ней такое…

— Ты знаешь, — спокойно сказал я. — Мне, конечно, известно, что в некоторых племенах в Африке или еще где-то там принято брать в жены вдову брата… Но мы не в Африке живем.

— Я и не просила, — ответила она. — Я только хотела уехать куда-нибудь отсюда… Чтобы не сидеть тут.

Ее лицо пылало. Она, вероятно, была возмущена моим ответом, хотя старалась не показывать виду. Но меня все это уже не волновало.

— Я должен поехать один, — произнес я твердо, давая тем самым понять, что этот несуразный разговор окончен и не следует его продолжать. Лариса повернулась, я услышал, как скрипнули половицы, и вышла. Слава Богу, подумал я.

Попрощались мы сухо. Лариса хотела по привычке поцеловать меня в щеку, но я инстинктивно так шарахнулся от нее в сторону, что она все поняла.

— Тебе удалось что-нибудь узнать? — спросила она у меня, и ее рот опять перекосился от напряжения.

— Кое-что, — ответил я. — Достаточно для того, чтобы желать уехать отсюда как можно скорее. — После этого я не выдержал и спросил ее: — Кстати, а где же все-таки ценности Васи? Или деньги, которые за них выручены? Я ведь так и не понял.

Лариса секунду смотрела на меня расширившимися глазами, потом вдруг резко припала к дверному косяку, так что, даже ударилась головой. И зарыдала. Это произошло мгновенно, я даже опомниться не успел.

— Их нет, — произнесла она сквозь рыдания. — Их больше нет… Не спрашивай меня об этом. Я все равно ничего не понимаю в том, что случилось.

— Просто мне кажется, — сказал я, — что Вася погиб именно из-за этих побрякушек. А теперь ты ничего не можешь сказать.

Лариса продолжала плакать и сквозь слезы и всхлипывания повторяла:

— Нет, не знаю. Не скажу, не знаю… Их нет.

«Вероятно, именно от этого меня и предостерегал голос по телефону, — подумал я. — Наверное, именно это он имел в виду, когда требовал чтобы я уехал, и не „совал нос“. И вообще — ничего я сейчас тут не добьюсь. На самом деле пора ехать, а не вести разговоры с этой бабой».

Я ушел, хлопнув за собой дверью. Когда я спускался по лестнице, я еще слышал ларисины рыданья из квартиры. Из той квартиры, где жил мой брат. Где он был предан собственной женой. И ушел в последний раз на приготовленную для него мучительную смерть.

Я пришел на вокзал. Хотел по дороге зайти к следователю, но вспомнил, что воскресенье, и в милиции никого нет. Билет я купил свободно и сел в купе. Через полчаса поезд тронулся. Наутро я должен был быть дома, на месте.

процитировал я себе слова Блока и уставился в темное окно, в пробегающие рельсы, в строения по краям дороги.

Голос, который звонил мне, не принадлежал Шмелеву. Но я не сомневался, что звонок да и само избиение было вызвано тем, что он «засек» меня утром, когда я выходил после него из здания. Это он распорядился избить меня, чтобы я получше понял, с кем имею дело, и испугался…

О, ему это удалось. Испугался я сильно. И пусть кто-нибудь попробует меня в этом упрекнуть.

После того, как я видел, во что превратили моего брата, у меня не было сомнений в том, что этим людям-зверям ничего не стоит убить человека. А бороться с ними я не могу. Вон милиции сколько, а ничего сделать не могут. Наверное, сами опасаются связываться.

Вот у них как все ловко! Утром меня увидел Шмелев, а через два часа меня уже поджидали добрые молодцы на машине. Избили меня и тут же доложили об исполнении. И тут же позвонил мужской голос… Милиции так точно и быстро никогда бы не сработать. Так что, может быть, не зря они сами бояться. Куда им…

И вообще, у меня было полное ощущение, что меня взяли и обмакнули с головой в чан с дерьмом. Все, что я увидел и пережил за эти дни — изуродованное тело моего брата, Шмелев с Ларисой, парни в парадной и мужской голос с рассказом о раскаленном штыре — все это рождало у меня ощущение оплеванности, растоптанности и полного и безраздельного торжества зла над добром.

А человек не может существовать в такой ситуации. Он погибает. У него ломается что-то внутри.

Из этой ситуации есть два выхода. Первый — это путешествия в различные царства. Как это проделывает Борис. Ему хорошо — как ни бьет жизнь, что бы там ни смущало, как бы беспросветно не было все вокруг, ему легко. Потому что в столе лежит коробочка, а в ней — два царства. Белое и красное. Куда хочешь, туда и беги.

Видимо, то же самое ощущал Игорь Северянин, когда сходил с ума от тоски и безысходности жизни, запертый в Нарва-Йыэсуу. Он тогда откровенно написал о пути бегства от некрасивой действительности:

Наверное, это так. Если Васю убили, замучили бандиты, а его жена предала его и оказалась шлюхой, и все вот так вокруг — наверное, действительно, жизнь — это «бабища развратная без лица и без глаз». Похоже, что так…

А второй путь, если не колоться и не глотать таблетки — уехать. И работать. И постараться забыть. И не вспоминать. Когда там будет моя остановка? Утром? Я подожду…

Приеду к себе домой, пойду в театр. Закончу репетиции «Ричарда». Так много дел, а правды все равно не отыскать.

Когда я перебираю в памяти события, то даже не знаю, с чего начать… То ли с того момента, как в нашей с Васей жизни появился Шмелев. То ли еще раньше…

Это была безоблачная жизнь. Мне казалось, что я нашла то, что мне нужно в жизни, и теперь так будет всегда.

— Антиквариатом люди будут интересоваться всегда, — говорил муж, и я имела все основания верить ему. Еще он цитировал Ильфа и Петрова и говорил, что «если в стране имеют хождение денежные знаки, то должны быть люди, у которых их много».

А значит, всегда будут богатые люди, которые будут готовы платить большие деньги за предметы роскоши и старины. А предметы старины — это и есть предметы роскоши.

— Инфляция может вырасти до миллиона процентов в месяц, — говорил Василий. — Народ может обнищать до крайности… Голодные будут валяться на улицах. Но все равно будут люди, которые будут жить баснословно богато. Они и есть мои покупатели. И значит, мои кормильцы. Вспомни, что рассказывают знающие люди о блокаде Ленинграда. Сотни тысяч умерших от голода. Понимаешь, умерших… Это была полная катастрофа. За такое правительство следовало бы повесить за яйца на Красной площади. Всех этих Сталиных, Молотовых и прочих Микоянов с Калиниными… Всех этих усатых и бородатых. Которых потом назвали спасителями отечества… И вот в это же самое время, когда по заснеженным улицам Ленинграда на детских саночках везли трупы умерших от голода и холода людей, в городе были люди, которые скупали за хлеб и лекарства ценности, предметы старины, искусства. И этих людей было не так уж мало. У них были и хлеб, и деньги, и медикаменты. И они за это скупили почти все ценное у оставшегося и вымирающего населения. И это в блокаду, когда люди ели людей… Когда свирепствовал НКВД, когда была жесточайшая распределительная система и, казалось бы, крошки пропасть не должно было… Так можешь себе представить, — говорил он, — что творится сейчас. И что будет твориться завтра. В школах маленькие дети на уроках падают в голодные обмороки, а у меня не залеживаются вещицы, стоящие целое состояние. На них всегда находятся покупатели. Они приезжают и покупают… Нет, у меня вечная профессия.

Я смотрела на мужа и понимала, что он совершенно прав. Действительно, он занимался своим бизнесом, покупал, приводил в порядок, реставрировал вещи, и их тут же покупали.

Часть он отдавал в магазины на комиссию, а часть продавал прямо сам, дома. Приезжали люди, как правило молодые, роскошно одетые, и не скупились. Они покупали все самое красивое и старинное и за самую высокую плату.

Говорить они почти не могли — они знали слишком мало слов для этого. Была одна молодая пара — муж и жена, лет двадцати трех, — которые разговаривали меж собой только матом. Казалось, они других слов просто не знают.

Между делом они сообщили, что приехали из Тамбовской области, из деревни, полгода назад. И теперь вот купили квартиру за сто миллионов в Питере и хотят ее обставить. Для этого и покупают антиквариат.

— Чтоб все видели, как мы «круто стоим», — пояснила молодая женщина. А когда муж этой юной леди открыл бумажник, мы с Васей только крякнули — он лопался от набитых туда стодолларовых купюр…

Надо признать, что Вася таких сильно обманывал. Он преувеличивал ценность вещи, набавлял цену необоснованно, словом, конечно, вел себя не вполне благородно.

— Они же все равно ничего в этом не понимают, — говорил он потом, как бы оправдываясь передо мной. — Их отцы, деды и прадеды не понимали. И их дети, внуки и правнуки понимать не будут. Искусство для них — это просто приложение к телевизору «Панасоник» и кофемолке «Филипс»…

А когда я говорила ему о том, что неудобно же перед самими собой, что обманывать даже таких недочеловеков с их миллионами тоже нехорошо, он неизменно отвечал:

— Да они должны быть благодарны, что их вообще пустили в этот дом. Что с ними вообще разговаривают. В этом доме поколениями жили порядочные, благородные и образованные люди… А эти несчастные животные, которым удалось наворовать у народа деньги, все равно так животными и останутся, хоть ты их в ста университетах учи…

— Но зачем ты так? — возражала я. — Может быть, потом они цивилизуются. Они действительно посылают своих детей учиться за границу. Дети вернуться и станут такими же, как мы с тобой.

— Ну да, — не соглашался Вася. — Деньги же краденые… Спекулянты вонючие, накрали денег и думают, что это им на пользу пойдет. Нет, не пойдет. На краденые деньги благородное воспитание не получишь. Эти дети их после заграничных университетов все равно сопьются и все пустят по ветру. Так пусть сейчас с нами поделятся. С паршивой овцы хоть шерсти клок, как говорится.

Вот Вася и драл этот клок с шерсти нуворишей или как теперь называют этих моральных уродов — «новых русских». Драл, как мог. А они, глупые, платили. Приходилось платить, куда же денешься, если образованием Бог обидел…

— Они все равно будут платить нам — интеллигентам, — говорил Вася. — Никуда не денутся. За «красивую жизнь» надо платить нам — красивым людям.

Так что, мы очень хорошо устроились за счет глупых «новых русских». Пригодилась Васина профессия.

Нет, он никогда не завидовал этим богачам. Он слишком уважал себя и свои корни, слишком ценил их. Когда я говорила ему о том, что они живут лучше нас, муж всегда в ответ напевал строфу из церковного гимна:

— Все равно они обманываются, — отвечал он мне. — Ничего им не купить за деньги. Не купить самоуважения, не купить хорошего воспитания, добрых друзей… Не купить духовность, наконец. Не купить души. Вот они могут купить произведение искусства. Могут купить сто произведений искусства и завесить ими весь свой стомиллионный дом. Но они не смогут купить понимания искусства. Они не смогут купить возможность по-настоящему наслаждаться этим. Они покупают только для того, чтобы показать, как они «круто стоят». Но это же не настоящее наслаждение. Это вечные муки вечно неутоленного тщеславия. Ну, так пусть и покупают втридорога, пусть их деньги поганые перейдут мне. Я найду, куда их потратить с большей пользой.

— И куда же? — интересовалась я, заранее зная ответ.

— На тебя, конечно, — отвечал муж и обнимал меня.

Мне повезло, как редко каким женщинам. Меня действительно любил мой муж. Он меня обожал, он мне поклонялся… И так было всегда, с первого дня нашей совместной жизни и без перерывов.

А несчастья подкрадываются незаметно. В нашем доме появился Шмелев. Евгений Шмелев — старый друг моего мужа.

— Мы вместе учились в школе, — говорил мне муж, как будто этого достаточно, чтобы спустя много лет ввести в дом человека.

Эта фраза: «Мы вместе учились», годилась бы, наверное, для выпускников пушкинского Лицея. Так, с полным основанием и гордостью за дружбу мог говорить Пушкин о Горчакове или Вяземский о Дельвиге… Тогда эти слова что-то значили, за ними что-то стояло.

А сейчас, в наше время и в нашей стране?.. «Я с ним учился в школе»… Тьфу, подумаешь… С какой только мразью не приходилось учиться в «средней общеобразовательной». Вспоминать-то противно…

Но у нас было мало друзей, мы жили очень замкнуто, и кроме покупателей и коллег у нас в доме никто и не бывал. Так что, Евгений Шмелев был произведен в «старые друзья детства».

В последний раз они с мужем виделись в день окончания средней школы. И тогда же Евгений уехал поступать в летное военное училище в Николаев. И с тех пор, пока мой Вася сидел дома, Шмелев мотался по разным точкам.

Он не приезжал в родной город до тех самых пор, пока не был демобилизован. Что там у него случилось, я до сих пор не знаю. Знаю только то, что очевидно в буквальном смысле, — его одна нога была короче другой, и он прихрамывал. Да мало ли какие аварии бывают с военными летчиками.

Теперь он приехал домой и совершенно случайно они встретились с Васей на улице. И мой муж, что было вообще-то для него нехарактерно, сразу же привел его домой.

Может быть, тут сыграло свою роль то, что они учились в школе. Для многих школьные воспоминания овеяны дымкой романтики и юношеских мечтаний. Не знаю, про меня этого сказать нельзя. А про Васю, наверное, можно. Он был такой открытый человек…

Шмелеву, похоже, у нас очень понравилось, и он, в свою очередь, пригласил зайти в гости к нему и его жене.

Когда мы пришли к ним домой, я была страшно поражена. Да и муж тоже, хотя он держался лучше меня и виду не показал. Дело в том, что я никогда не видела такой роскоши… То есть видела, конечно. В кино, на картинках в журнале и так далее.

И не то, чтобы я не подозревала, что люди живут так. Подозревала и даже отлично знала, что живут. Просто сама не сталкивалась.

Долго описывать квартиру Шмелевых не буду, хотя я женщина и могла бы делать это долго. Чего там только не было… Квартиру они купили двухэтажную. Довольно далеко от центра, но это было пустяком, так как у подъезда всегда стояла «вольво». И не подержанная, как сейчас у многих, а новая, с завода.

Рассказывать про линолеум и ковровые покрытия из магазина «Искрасофт» я не стану. Это всем известно, равно как и цены в этих магазинах. Резное дерево, инкрустации на стенах, итальянская сантехника, немецкий пылесос и американский трехкамерный холодильник… Ну, что еще я могу сказать об этом?

Закончу тем, что в квартире четыре комнаты и в каждой из них стоит японский телевизор с видеомагнитофоном. И на кухне — тоже самое.

— Чтобы не скучно было готовить, — объяснила жена Шмелева. Я даже на всякий случай заглянула в туалет, нет ли там тоже видеомагнитофона… Думала, что есть. Ошиблась.

Но вот что действительно нас с Васей поразило, — так это жена Евгения. Ее зовут Лида, и она старше мужа на двадцать лет. Ему тридцать, а ей…

Впрочем, мы сразу же, переглянувшись, сказали друг другу глазами, что каждый сходит с ума по своему… То же самое мы потом повторили друг другу словами, когда остались одни.

— Он с ней не живет, — беспечно объяснил мне муж.

— То есть? — не поняла я. — Она что — приходящая, что ли?

— Нет, — засмеялся Вася. — Ты не поняла. Не живет в смысле — половой жизнью.

— А зачем он тогда на ней женат? — спросила я. — Нанял бы ее в качестве прислуги по хозяйству. И спокойнее и объяснимее для знакомых.

— Нет, — сказал Вася. — Он мне объяснил, что очень к ней привязан и что это ее условие — чтобы он спал с ней хотя бы раз в неделю. А за это она закрывает глаза на его похождения.

— Это он сам тебе рассказал? — спросила я, удивленная такой откровенностью со стороны Евгения. Хотя, может быть, мужчины вообще легче говорят о таких вещах, чем женщины…

— Конечно, сам, — ответил муж и даже немного обиделся. — Ты что же, думаешь, что я сам все это придумал?

— Нет, тебе такого не придумать, — сказала я, смеясь. — Ты для такого слишком честный человек. Тебе такое в голову не может придти, я уверена.

Мы вернулись от Шмелевых в первый раз довольно поздно. Ужин затянулся, а потом мы разбились попарно. И я провела скучнейший вечер в своей жизни, беседуя с Лидой о кулинарии и домашних цветах, а мужчины ушли в другую комнату курить…

Так время протянулось до полуночи, и только тогда мы уехали.

— Ты знаешь, чем он занимается? — спросил меня муж по дороге домой, привалившись ко мне на заднем сиденье такси.

— Чем? — безучастно спросила я, глядя в окно на мерцающие огни новостроек вдали. — Наверное, продает что-нибудь или покупает… Продукты, нефть, стройматериалы…

— Нет, — торжественно сказал Вася. — Ты знаешь, он — рэкетир.

Я сначала даже не поняла и переспросила:

— Кто-кто?

— Он — рэкетир, — гордо ответил Вася более громко. Таксист при этом обернулся и посмотрел на нас.

— Ну ладно, дома поговорим, — ответила я, видя, что одно это слово, произнесенное ночью, испугало водителя. Да и вообще я надеялась, что мне повезет и я, может быть, больше не увижу это странное семейство, так что, говорить о них мне было не интересно.

Когда мы приехали домой и легли в постель, Вася опять завел этот разговор.

— Ты знаешь, он сам мне признался, что он — глава крупной группировки рэкетиров. И потому он у них какой-то «авторитет», — с оттенком благоговения произнес Вася.

— Ну, и что? — спросила я. — А зачем он тебе это вообще сказал? Он тебя что, рэкетировать будет?

— Нет, конечно, — засмеялся муж. — Наоборот, он сказал, что если у меня возникнут какие-нибудь проблемы, то он может мне помочь.

— Какие такие проблемы? — возмутилась я. — Никогда у тебя не было никаких проблем. Что он каркает?

— Ну, он сказал, что если на меня «наедут», то я могу сказать ему и устроить им «стрелку», — ответил муж, явно гордясь тем, что запомнил и научился употреблять такие слова.

— Это тебя Шмелев твой научил так мудрено выражаться? — поинтересовалась я язвительно. Но муж не заметил иронии.

— Да, это его слова, — подтвердил он и умолк.

Несколько минут мы лежали в темноте молча. Потом Вася закинул руку за голову и сказал:

— Знаешь, приятно все-таки завести таких друзей.

— Да? — удивилась я совершенно искренне. Вот уж никогда не замечала у мужа криминальных интересов.

— Ты не понимаешь, — ответил он задумчиво и даже с каким-то оттенком задушевности в голосе. — Сейчас такое страшное время. Все так зыбко, так тревожно. И столько всякой дряни вокруг… И никто ни с кем не борется. Вероятно, это просто выгодно властям — допустить такой «беспредел». Теперь уже понятно, что они сознательно допускают это.

— Почему ты так думаешь? — вмешалась я.

— Ну, — пояснил муж. — Дело в масштабах… У нас сейчас преступность приняла такой размах, какого нет даже в латиноамериканских странах, где три полицейских с одним ружьем… Значит не хотят бороться.

— А почему?

— Этого я не знаю, — сказал Вася. — Это — не моя компетенция. Я просто вижу. Да не в этом дело. Я о другом хотел сказать…

И он сказал, что с самого детства считал себя слабым. Чувствовал себя слабым и беззащитным.

— Это всегда создает психологический дискомфорт, — пояснил он. — Но в цивилизованном обществе дискомфорт слабее. Взрослому человеку не обязательно быть физически сильным и иметь оружие, например. Зачем это нужно, если за углом стоит полицейский, у которого все это есть и ты знаешь, что он придет тебе на помощь, если ты его позовешь? У нас же это стало весьма проблематичным. Никто тебе на помощь не придет. И никто защищать тебя не станет, если что.

— Если что? — спросила я мужа. Мне даже стало интересно, настолько я не верила в какую-либо опасность для нас. — Что такое может случиться? Ты — не политический деятель и не миллионер. Чего тебе опасаться?

— Конечно нечего, — ответил муж. — И все-таки приятно прикоснуться к кому-то сильному и надежному. Вот я и обрадовался, что возобновил знакомство со Шмелевым…

Мне было в общем-то понятно, что хотел сказать Вася и что он чувствовал. Тем не менее, мне все это казалось пустой и ненужной тратой времени. Да и супруги Шмелевы на меня никакого впечатления не произвели. Он — ханурик какой-то, а она — старая скучная грымза…

— Надеюсь, ты не собираешься всю ночь разговаривать о друге-рэкетире? — спросила я, уже внутренне раздражаясь. — Это оригинально — лежать в постели с женой и так долго разговаривать о своем новом знакомом.

На этом наш разговор и закончился. Но с тех пор Шмелев стал частым гостем в нашем доме. С его женой Лидой мы виделись реже, только когда ходили к ним в гости. Она сама пару раз тоже бывала у нас, но наша «дружба» носила формальный характер.

Единственное, что мне не очень-то нравилось в Шмелеве — это то, что он всегда приходил к нам с бутылкой. И они пили с Васей. Не то, чтобы я боялась чего-то, а просто мне не нравилось, что Вася пьет. У него после этого болела голова, и он не мог работать.

Во всем остальном же я была равнодушна. Разве только, иногда подтрунивала над Васей, говоря:

— Что-то не идут к тебе «наезжалы»… Жалко, а то вот бы от Шмелева какой толк был бы…

Лучше бы я не говорила этого, не каркала. Лучше бы я никогда не видела Шмелева. Никогда не знала его. Лучше бы я вообще прожила другую жизнь… Тогда бы не было того, что случилось…

А началось все с того, что Васе предложили купить икону. Она была страшно дорогая, в золотом окладе. На ней было изображение какого-то бородатого православного святого в зеленых одеждах. Вернее, они когда-то были зелеными, а теперь икона потемнела и о цвете ризы можно было только догадываться.

Вася же совсем незадолго до этого продал дачу на Карельском перешейке. Эта дача принадлежала еще его дедушке, который получил ее сразу после войны в очень живописном месте на берегу большого озера. Дом был деревянный и довольно старый, финской постройки. Пять комнат, веранда… Странно, что этот дом не сожгли наступающие советские части в сороковом году. Чудом дом уцелел, и его потом отдали Васиному дедушке за какие-то особые заслуги. Советская власть любила награждать тем, что ей не принадлежало и не ею было создано…

Вася провел на этой даче свое детство, но потом, когда его родители погибли в автокатастрофе, перестал ездить туда. Вообще, он казался плохим дачником — не любил сажать огород и окучивать картошку.

— Зачем мне это нужно? — говорил он, удивляясь, когда его спрашивали, что он сажает на даче. — Есть крестьяне, это их дело — сажать что-то и выращивать. У них такая работа. А у меня совершенно другая работа… Крестьяне же в свободное время не торгуют антиквариатом и не реставрируют его. Почему же я должен во время отдыха копать землю?

Не все с ним соглашались, но на него это не влияло. Он оставался тверд и в конце концов стал утверждать, что дача ему вообще ни к чему.

— И вообще мне все время кажется, что по дому ходят тени убитых хозяев-финнов, — говорил он. — Еще в детстве я как будто ощущал это… Кто-то рассказывал, что хозяева дома задержались с эвакуацией вглубь страны и тут начался советский танковый прорыв. И уже в последние часы хозяева дома собрались, побросали пожитки в телегу, посадили детей сверху и поехали. И как раз в это время прямо в телегу попал советский снаряд. Они все погибли сразу, и их похоронили у дороги отступающие финские солдаты. Так что, холмик у дороги за нашей дачей всегда считался могилой хозяев дома. И мне казалось, что они бесцветными тенями бродят по комнатам и смотрят, кто сюда пришел, кто тут живет… Это, конечно, глупые фантазии мальчика, но мне это часто вспоминается. Помнишь, как это описано у Бредбери в «Марсианских хрониках»? Идут веселые земляне, а навстречу им из брошенных марсианских городов поднимаются тени прежних обитателей… Так что мне будет даже легче, если мы продадим эту дачу.

Вот мы ее и продали и получили за это немалую сумму. Дачу у нас купил какой-то смуглый чернявый человек, который торговал оптом бензином. Его не беспокоили тени покойных…

— Что мы станем делать с этими деньгами? — спрашивала я у мужа. Было много заманчивых вариантов, но он был непреклонен. Он уже решил.

— Я куплю эту икону, — сказал он, подумав, после того, как ему показали ее. — Это будет наилучшее помещение капитала.

Но какой бы он был коллекционер, если бы не показал хоть немногим людям свое приобретение? Конечно, Вася показал икону всем своим знакомым коллекционерам…

Точно так же как и свою замечательную коллекцию печаток. Какие там были прекрасные вещицы! И как подобраны! Муж просто весь начинал светиться изнутри в те минуты, когда показывал эти печатки. И в особенности, когда сам любовался каждой из них.

Я смотрела на него в эти минуты и думала о том, как будет замечательно, когда мы наконец заведем детей и он будет показывать эту коллекцию своим детям. Этому не суждено было случиться…

В тот день я ушла по магазинам. Было утро, часов двенадцать. Вася оставался дома, как обычно с утра. Он накануне купил какую-то бронзовую штуковину и сидел над ней, размышляя, как бы ее приспособить к канделябру, чтобы это выглядело органично.

Я прошла по Литейному, а потом повернула на улицу Белинского и обогнула полуразрушенную церковь Симеона и Анны. Передо мной лежала Моховая, по которой я собиралась вернуться домой на Шпалерную…

Я и не слышала даже, как сзади меня к тротуару подрулила машина. Она медленно проехала вперед меня и остановилась. Номер машины и даже ее точную марку я не запомнила. Врезалось только в память, что это была синяя машина, какая-то из модификаций «Жигулей»…

Из машины вышли два человека и преградили мне дорогу. Задняя дверца машины при этом оставалась открытой.

— Садись в машину. Быстро, — раздался грубый голос с сильным кавказским акцентом. Я оглянулась вокруг. Тротуар был пуст, как и проезжая часть. Метрах в двадцати впереди меня удалялась группа девушек с чехлами в руках. Это были студентки музыкального училища, которое расположено дальше по Моховой. Позади меня ковыляла старуха с тяжелыми сумками. На всю улицу было слышно ее астматическое дыхание…

— Я кому сказал… Быстро, — повторил мужской голос. Ждать помощи было неоткуда. В руке одного из мужчин, которую я почему-то вдруг увидела, блеснул нож. И я поняла, что деваться некуда.

Все это произошло в течение десяти секунд. Сколько времени нужно для того, чтобы в самом центре города похитить человека? Теперь я знаю ответ на этот вопрос — десять секунд. Не больше.

Почему я не звала на помощь? А кого мне было звать? Старуху, которая еле передвигала отекшими ногами по обледенелому тротуару? Или девочек из музыкального училища, которым по семнадцать лет и которые весело щебетали, удаляясь?

Был зимний день, пасмурный, холодный. Утро. И министр внутренних дел генерал Ерин просто не догадывался о том, что женщине по имени Лариса нужна его помощь в эту минуту…

Почему я не сопротивлялась? А как я могла это сделать? Тротуар узкий, скользкий. По нему идти-то неловко, не то, что бежать. Двое мужчин прижимают меня к машине, и один из них тычет ножом прямо в живот…

И я полезла в машину. Один из мужчин при этом очень профессионально держал меня сверху за голову, чтобы я не ударилась о крышу машины.

Когда я оказалась на заднем сиденье машины между этими двумя, они тут же резко прижали меня вниз, так что я сложилась пополам. Мое лицо оказалось спрятанным в колени. Таким образом, были сразу достигнуты две цели. Меня не было видно через окно машины, так как я теперь сидела скорчившись. А кроме того, я не могла видеть, куда меня везут.

— Поехали, — сказал один из сидевших рядом со мной мужчин тому, кто был за рулем.

Не успели мы тронуться, как мне на глаза повязали черную повязку. Ее закрутили так туго на моем затылке, что я чуть не закричала. Мне показалось, что повязка может выдавить глаза…

Я ничего не видела и задыхалась, уткнувшись лицом в пальто на своих коленях.

— Куда вы меня везете? — спросила я, собравшись с мыслями и оценив то, что произошло.

— Скоро узнаешь, — ответили мне.

— У меня ничего нет, — попыталась сказать я. — У меня только продукты в сумке.

Мужчины засмеялись. Их смех был тихим, спокойным и не предвещал ничего хорошего.

— Продукты мы съедим, — сказал один из них. — С удовольствием.

— Отпустите меня, — почти закричала я. Это была моя запоздалая реакция.

— Потом, — ответил мужчина. — Не кричи. Не будешь кричать — будет хорошо. Будешь кричать — не будет хорошо. Будет плохо.

— Очень плохо, — добавил второй. — Совсем плохо, слушай…

Мы ехали долго. Наверное, час или полтора. Я потеряла счет времени. Мне было трудно дышать, так как мужчины не убирали рук с моего затылка и постоянно держали лицом вниз. Кроме того, у меня затекла спина от такого согнутого положения.

Но больше я не задавала вопросов. И не потому, что успокоилась, конечно. Какое может быть спокойствие в такой ситуации? Почему-то больше всего меня в то время беспокоили две вещи: чтобы не пропали купленные продукты и что подумает муж, когда я не вернусь домой вовремя? Он же будет волноваться…

Несколько раз я пыталась разогнуться, но мне этого не позволяли. В конце концов мы куда-то приехали, меня вывели из машины, провели несколько шагов и втолкнули в помещение. Там было несколько комнат, меня провели через несколько дверей…

В конце концов с меня сняли повязку, и я смогла оглядеться. Комната, где я находилась, была маленькая — метров семь. Она была совершенно пуста, если не считать старой железной кровати без всякого белья и даже без матраца, которая стояла в углу и занимала четверть всего помещения. Это была совершенно нежилая комната.

Окно было задернуто материей, и я не могла видеть того, что было на улице. Что-то все же подсказывало мне, что мы находимся за городом. Или в пригороде. Потому что, во-первых, мы не поднимались никуда по ступенькам и значит находились на первом этаже, а во-вторых, за стенкой я слышала треск поленьев в печке.

«Зачем меня сюда привезли? — терзала меня мысль. — Кто они, и что им нужно?»

Ответ на этот вопрос я получила довольно быстро. Рядом со мной находились двое мужчин — те, которые привезли меня сюда. В ту же минуту, когда с моих глаз сняли повязку, в комнату вошел третий.

Только теперь я могла их разглядеть. Все трое были молоды. Вернее, двое, те, которые сажали меня в машину, были лет двадцати пяти, а тот, что вошел следом, — чуть постарше. Примерно моего возраста… Все трое были не русскими.

Тем не менее, хотя внешность и выговор выдавали в них уроженцев Кавказа, между собой они говорили по-русски. Может быть, они принадлежали к разным народам…

— Не бойся, — сказал вошедший. — Тебе пока ничего не грозит. Если твой муж не дурак, то все будет хорошо.

Этих слов мне было достаточно, чтобы понять, что меня похитили с целью выкупа. Я никогда не ожидала ничего подобного. Наверное, просто потому что всегда считала нас с мужем обычными людьми, не представляющими никакого материального интереса…

Я понимала, что есть нефтяные короли, директора и члены правлений всяких там акционерных обществ открытого типа… Но мы-то тут при чем? Пусть их и похищают с целью выкупа. А у нас ничего нет. Оказалось, что я ошиблась. Вернее, не оценила обстановку.

— Пойдем теперь, — сказал старший и подтолкнул меня к двери в следующую комнату. Там тоже почти не было мебели, только несколько стульев и стол посередине, на котором стоял телефон.

Телефонный аппарат был очень старый — черный, еще пятидесятых годов, — и я тогда подумала, что ряд ли вообще можно по такому аппарату куда-либо дозвониться.

— Сейчас мы позвоним твоему мужу, — сказал старший. — А ты веди себя тихо. Потом сама будешь с ним говорить. Тебе понятно?

Я кивнула. Горло мое перехватил спазм. Я так волновалась, что будет с Васей, когда он узнает о том, что меня похитили… Лучше бы я думала о себе в ту минуту и пугалась за себя.

— Слушай, где твоя жена? — обратился с вопросом к моему другу старший, едва только Вася поднял трубку. Я не слышала, что он отвечал.

— Не знаешь? — продолжал старший кавказец. — По магазинам пошла, говоришь? Да? Ты уверен?

Наступила пауза, и я подумала, как в эти мгновения упало сердце моего мужа…

— Слушай, — заговорил опять старший. — Твоя жена — у нас. Ты должен завтра ее у нас выкупить. Сколько? Сто миллионов. Да. Я сказал — сто миллионов.

Я пошатнулась и чуть не упала. Боже, сто миллионов! У нас нет таких денег. Где Вася их возьмет?

— Завтра придешь в указанное место и отдашь, — продолжал старший. — Если так сделаешь, жену тебе вернем в сохранности. Можешь не сомневаться. Понял? А если в ментовку побежишь или деньги не принесешь, мы ее убьем. Тебе понятно?

Опять наступила пауза. Видимо, Вася что-то говорил. Потом кавказец сказал в трубку:

— Слушай, ты жену свою любишь? Ты понимаешь, что она у нас? Ты понимаешь, что мы можем сделать с ней? Не понимаешь? Вот, возьми, послушай. — С этими словами он протянул мне телефонную трубку. Я схватила ее и услышала голос Васи.

— Это я, — почему-то сразу закричала я. — Вася, со мной пока все в порядке… Ты выручишь меня? Ты сможешь найти деньги?

Муж что-то бубнил в ответ. Сначала мне даже показалось, что это плохая связь, и только потом я осознала, что просто мой муж никак не может взять себя в руки. Речь его была прерывистой и невнятной.

«Бедный, — подумала я тогда. — Он совсем ошалел от страха и растерянности. — Что ж, никого нельзя винить в том, что он не был готов заранее к такой ситуации».

— Не волнуйся, — проговорила я в трубку, пытаясь успокоить мужа, хотя мне самой требовалось утешение.

В эту минуту старший из похитителей вырвал у меня трубку и сказал в нее Василию:

— Нет, ты волнуйся. Это она тебе зря говорит — не волнуйся. Волнуйся. Мы ее убьем… А если ментам скажешь, мы сразу узнаем. Тогда и ее убьем и тебя. Чтобы завтра были деньги. Еще вечером мы позвоним, скажем, куда нести. Понял?

Поле короткой паузы он добавил уверенно:

— Ничего, найдешь. У тебя есть, мы знаем, — при этом он повесил трубку и строго посмотрел на меня.

— У него действительно нет таких денег, — сказала я, беспомощно прижимая руки к груди и чуть не плача от отчаяния.

— Есть, — спокойно ответил кавказец. — У кого нет — мы к тем не приходим. Мы знаем, с кого брать. Твой муж — богатый человек. Пусть дает. За такую красавицу-жену надо было еще больше с него взять, а не какие-то сто миллионов… — он щелкнул пальцами, как бы давая понять, насколько это маленькая сумма.

— Теперь иди туда, — опять махнул рукой старший, и двое других парней проводили меня в ту комнату, где я уже была.

Меня привели туда и связали руки за спиной веревкой.

— Зачем? — протестовала я. — Ведь я никуда не собираюсь бежать. Не надо. — Но они не слушали меня, а молча делали свое дело.

Связав, меня положили на железную панцирную сетку кровати. Было очень неудобно там лежать. Уже через пять минут я почувствовала, как сетка режет тело под одеждой. На мне были только юбка и кофточка — пальто с меня сняли предварительно.

— Лежи тут и жди, — сказал мне один из парней, и они ушли, оставив меня в комнате одну.

«Но у него же нет денег, — думала я мучительно. — Конечно, можно что-то продать, но это не так быстро делается… Откуда же они узнали о том, что Вася имеет средства вообще? Мы жили так замкнуто». Хотя тут же я сообразила, что это не так. Ведь сколько бывало у нас в доме покупателей, со сколькими людьми Вася был связан по своим делам. Любой мог оказаться бандитским наводчиком…

Что же будет дальше? Этот вопрос мучил и терзал меня. И я не знала ничего наперед. Как можно описать мое состояние в те часы, что я провела тогда, связанная в комнате? Еще несколько часов назад я была вполне счастливой и благополучной женщиной. Я ходила по магазинам, разговаривала с людьми…

И тот поворот с Белинского на Моховую оказался поворотным в моей жизни. Наверное, они следили за мной с того момента, как я вышла из дома. Наверное, они ехали за мной и ждали подходящего момента, чтобы схватить меня.

Как я могла не почувствовать опасности? Я еще шла по улице, еще была нормальным свободным человеком, а эти негодяи уже ехали за мной и уже знали заранее, что со мной будет…

Прошел почти целый день. Я увидела, как в комнате стало темнеть, за окном опускались сумерки. Потом наступила темнота.

«Может быть, Вася обратился в милицию? — подумала я с оттенком надежды. — Бывает ведь, они помогают в подобных случаях. Сколько раз приходилось читать об этом в газетах… И может быть, они сейчас уже действуют, и не пройдет и нескольких минут, как в дом постучат и войдут спасители — люди в погонах и серых шинелях? Все может быть».

Надежда никогда не оставляет человека, до самого конца… Наконец ко мне в комнату вошел старший. Он сел на кровать рядом со мной и сказал:

— Твой муж — дурак. Ему позвонили только что, и он сказал, что у него нет таких денег. Ты понимаешь, что он — дурак?

— Но ему и правда нелегко достать такие деньги, — робко сказала я, еле шевеля губами, так как я находилась в подавленном состоянии и все мое тело онемело от долгого лежания в связанном состоянии. — Никто не держит такие деньги дома. Их нельзя в один день взять и привезти вам.

— Ну, и что? — ответил старший. — Можно продать что-то или занять. Потом отдаст, у кого занял. Он у тебя — дурак совсем, что ли?

— Нет, — тихо сказала я. Теперь я поняла, что они настроены серьезно и что, во всяком случае, мне придется провести здесь ночь…

— Мы сейчас еще раз ему позвоним, — сказал мужчина. — Только ты ему объясни, чтобы он поторопился и не дурил. Но для этого, чтобы ты сама лучше поняла, мы сделаем вот что, — он свистнул, и из соседней комнаты явились те двое парней.

— Давайте, — сказал им старший. Они подняли меня и развязали мне руки. После этого старший сказал, усмехаясь: — Раздевайся!

— Зачем? — испуганно спросила я, от страха, охватившего меня, прижимая руки к груди.

— Просто так, — ответил он. — Женщина бывает сговорчивее и понятливее, когда она голая. Ты лучше объяснишь мужу, что ему надо делать.

— Быстро раздевайся, — сказал мне один из вошедших парней и протянул руку к пуговицам на моей кофточке. При мысли о том, что они сейчас разденут меня силой и их руки будут прикасаться к моему голому телу, я вздрогнула и сказала быстро:

— Не надо… Я сама.

После этого я попыталась расстегнуть кофточку, но пальцы меня не слушались. Руки дрожали так, что я не могла нащупать петлю… Одну пуговицу я оборвала все-таки, но остальные мне удалось расстегнуть. Упавшая пуговица сорвалась и покатилась по полу, и звук этот был единственным, звучавшим тогда в комнате… Только молчание, зловещее молчание, и звук катящейся пуговицы с моей кофточки.

И женщина, которая стоит, раздеваясь, перед тремя молчащими мужчинами… Влажными и трясущимися от волнения пальцами я расстегнула крючок на юбке и сняла ее. Потом настала очередь белья…

— Скорее, — поторопил меня старший, нетерпеливо глядя на часы. Путаясь ногами в трусах и колготках, я стащила их с себя, и они комком упали на пол рядом с кроватью.

— И не прикрывайся, — сказал мне строго мужчина, видя, что я пытаюсь прикрыть руками растительность на своем лобке. — Убери руки.

— Руки по швам, — добавил один из подручных, и все трое засмеялись.

— Пойдем, — произнес зловеще старший, и меня повели в другую комнату к телефону.

«Вот было бы здорово, — подумала я про себя, — если бы Вася связался с милицией. Тогда они наверняка засекут сейчас этот телефон. А если засекут, то через полчаса будут здесь. Ну, максимум, через час».

Старший набрал номер и сказал снявшему трубку Васе:

— Чтобы ты быстрее поворачивался и быстрее решал, сейчас с тобой опять будет говорить твоя жена.

Он опять отдал мне трубку, и я схватила ее, чтобы услышать родной голос.

— Что там? — испуганно спросил у меня Вася. — Что там происходит? Что они с тобой делают? — я услышала в его голосе тоску и тревогу. Сильные, неподдельные, и это меня несколько успокоило. Значит он сделает все от него зависящее, чтобы спасти меня отсюда.

— Ничего, — ответила я слабым голосом. — Пока ничего… Я стою совершенно голая в комнате у телефона.

— Как голая? — закричал в ужасе Василий. — Почему голая? Они что-нибудь сделали с тобой? — и такой ужас был в его голосе, такая жалобная мольба, что у меня задрожало сердце в груди и подкосились ноги.

— Нет, пока ничего не сделали, — ответила я. И тут мой голос дрогнул. — Но я очень боюсь… Они могут все, что угодно. Вася, помоги мне, выручи меня отсюда…

Трубку у меня опять отобрали, и старший сказал моему мужу:

— Ну, слышал? Это она правильно сказала: пока. Пока мы ничего с ней не сделали. Но завтра — срок для тебя. Слушай, — старший на секунду замолчал, как бы давая Васе понять, что сейчас он скажет важную вещь: — Слушай, — повторил он значительно, — завтра в двенадцать часов придешь на Московский вокзал. Встанешь у пригородных касс. К тебе подойдет человек… Ты ему отдашь деньги. Все до копейки. И после иди домой и жди жену. Понял?

Потом он опять замолчал. Видимо, Вася что-то ему отвечал. Это было довольно долго.

— Нет, ты ничего не понял, — произнес старший. При этом он выразительно посмотрел на парня, стоявшего рядом со мной. Тот мгновенно выбросил вперед руку и схватив меня за волосы, пригнул лицом к столу, на котором стоял телефон. Я согнулась у стола, тычась лицом в его поверхность, усыпанную пеплом от сигарет и какими-то крошками.

А парень мгновенно раздвинув мои ягодицы, сильно и больно воткнул мне большой палец в задний проход… Я громко вскрикнула. Это было очень больно и стыдно.

— Ты слышал? — спросил в трубку старший. — Это кричит твоя жена. Если ты не принесешь завтра деньги, она будет кричать, не переставая. До того времени, пока ты не принесешь деньги. Но тогда мы уже не гарантируем ее сохранность.

Он оторвал трубку от уха и поднес ее ко мне. В это время парень, стоящий сзади, еще раз с силой вонзил мне в анус свой палец. Только теперь еще глубже и больнее. Я закричала опять…

Я пыталась разогнуться и выпрямиться. Но мне это не удавалось, и мои метания ни к чему не привели. Парень крепко держал меня рукой за затылок и прижимал лицом к столу.

— Ты опять слышал? — спросил в трубку старший. — Тебе недостаточно? Думай. Все, завтра ждем тебя в двенадцать, — при этом старший повесил трубку.

— Отпусти ее, — сказал он парню, — может быть, он одумается и принесет деньги. Тогда мы должны выполнить наше обещание. До двенадцати часов завтра женщина должна остаться нетронутой.

— Почему? Она красивая, — сказал вдруг второй парень и засмеялся гнусным смехом. От этого смеха у меня прошел мороз по коже.

— От нее не убудет, — проговорил другой парень, — до завтра еще много времени. Мы же ее не покалечим. Только поиграем и потом отдадим мужу.

— Нет, — отрезал старший, — я ему обещал, что не тронем до завтра. Это — закон чести. Слово мужчины. Отпусти ее, я сказал.

После этого меня повели обратно. Ноги мои сначала дрожали так, что я едва могла стоять, а потом онемели и стали как ватные. Я с трудом переставляла их. Мысль о том, что эти мужчины могут надругаться надо мной, что их грубые руки будут терзать меня, приводила меня в оцепенение. Тем более, что я только что ощутила их на своем теле…

Меня отвели в туалет. Он был во дворе, так что на меня накинули пальто поверх голого тела и повязали опять повязку на глаза. Втолкнув в кабинку, меня оставили там на несколько секунд. Это тоже было очень неудобно и страшно. Не видя ничего, на ощупь, я быстро управилась. Было холодно, ледяной зимний воздух забирался под наброшенное на плечи пальто.

Весь оставшийся вечер и ночь я провела все на той же металлической кровати. Правда, меня развязали почему-то и заперли дверь на ключ. Сначала я удивилась этому, ведь я могла убежать через окно, но потом поняла. Вся моя одежда был убрана куда-то, и я осталась совершенно голая. Куда же побежишь ночью в таком виде?

В комнате было тепло, так что я не замерзла. Только мысли, одна другой ужаснее, толпились в моей бедной голове.

«Почему я не сказала Васе, как сильно я страдаю? — думала я. — Почему я не кричала ему, как мне страшно тут, среди этих ужасных людей?»

Я казнила себя за то, что я мало говорила ему о том, как я хочу, чтобы он меня вытащил отсюда…

«Но он же и сам прекрасно все это понимает, — отвечала я себе, — необязательно мне было говорить все это… Вася и так страдает от неизвестности и мечется сейчас по городу, стараясь добыть деньги для моего спасения. Или милиция уже спешит сюда на своих машинах…»

Я чувствовала себя оскверненной прикосновением грубых мужских рук к моему телу. А то, как парень бесцеремонно воткнул в меня палец, приводило меня в бешенство и отчаяние одновременно.

Хуже всего, позорнее всего, мне казалось то, что я кричала при этом. Он два раза ткнул в меня, и оба раза я послушно кричала. Значит он мог заставить меня кричать по его желанию…

«Только бы завтра все прошло хорошо, — думала я, сжимая кулаки. — Только бы Вася все сделал правильно…»

Вдруг мне пришла в голову мысль.

Я вспомнила о Шмелеве, и наш с мужем разговор о том, что Шмелев — крупный рэкетир и что он предлагал помощь Васе в сложных криминальных ситуациях. Я еще тогда была настолько глупа и безрассудна, что высокомерно и недальновидно говорила мужу, что таких ситуаций с нами произойти не может…

«Да, как я была неправа, — говорила я себе, — но вот теперь, так скоро, пришла пора воспользоваться предложением друга детства».

Я надеялась, что у Васи хватит сообразительности вспомнить о предложении Шмелева и что он, не мешкая, обратится к нему за помощью.

«Можно ведь просить о помощи милицию и Шмелева одновременно, — думала я, лежа в темноте. — Одно другому не помешает. Кашу маслом не испортишь. Пусть попробуют те и другие. Господи, только бы мне любыми путями вырваться отсюда…»

Как ни странно, но в ту ночь я почему-то заснула. Уже начинало светать, и вдруг я, утомленная все пережитым и собственными мыслями, заснула. Я даже не заметила этого. Только провалилась куда-то.

Меня разбудили потряхиванием за плечо. Надо мной стоял парень и протягивал мне миску супа. Суп был горячий, красного цвета, с мясным запахом.

«Это харчо, — решила я. — Они тут питаются блюдами своей родины. Какой патриотизм». Мне совсем не хотелось есть, и я покачала отрицательно головой.

— Почему? — спросил парень. — Хороший суп. Тебе надо поесть. Кушать, — тут же поправился он.

— Сколько сейчас времени? — спросила я, садясь на кровати. Сейчас я уже не обращала внимания на то, что совершенно обнажена. Я уже прошла через этот этап.

— Сейчас — двенадцать, — сказал он, поглядев на часы. И вновь протянул мне миску: — Кушай.

«Сейчас мне уже этого не надо, — подумала я. — Сейчас двенадцать. Сейчас Вася на вокзале отдаст им деньги, и, наверное, через час или два я буду дома». Меня очень обнадежили последние слова старшего о том, что он — человек чести и что его мужское слово крепко.

«Поем уже дома, — решила я, вздыхая про себя даже с некоторым облегчением. — Как хорошо, что я спала. Теперь уже двенадцать и скоро все закончится».

— Нет, я не хочу, — отказалась я. Мне очень хотелось в туалет, но я постеснялась попроситься. Да и неохота была связываться теперь, когда освобождение так скоро.

Парень ушел, и вместо него в комнату просунулся старший. Он оглядел меня, сидящую голой на железной кровати, и усмехнулся. Я поймала его взгляд и поняла — все моя спина и ягодицы были в красную сеточку. Это оттого, что я лежала голой на панцирной сетке всю ночь.

— Хочешь сигарету? — спросил он меня. Я взяла сигарету, и он дал мне прикурить.

— Ждем, — сказал он, прислонясь к дверному косяку. Потом взглянул на меня, вопросительно вскинувшую на него глаза и пояснил: — Мне должны позвонить. Сказать, отдал ли твой муж деньги.

— И если отдал?.. — с надеждой спросила я.

Он кивнул в ответ, и лицо его сделалось каменным:

— Если отдал, мы тебя отвезем домой. Как я сказал, — он помолчал полминуты, и, наверное для того, чтобы я прочувствовала его честность, добавил: — Машина стоит под окном. Только пусть позвонит.

«Только бы все было, как надо, — подумала я. — Только бы все обошлось, и Вася ничего не перепутал. Сейчас позвонят и скажут, что все в порядке. И мне вернут одежду, и я снова стану нормальным человеком, а не заложницей».

Минуты тянулись томительно. Телефон два раза подряд позвонил, и каждый раз это оказывались другие люди…

Наконец раздался звонок. Не знаю, почему, но я сразу догадалась, что это тот самый звонок. Наверное, в минуты опасности у человека усиливается природная интуиция.

Старший вышел из комнаты и говорил по телефону о чем-то несколько минут. Слов я не могла разобрать, потому что дверь была плотно закрыта, а говорил он тихо.

Наконец он вошел. Лицо его было еще каменнее, чем обычно. Он посмотрел на меня исподлобья и проговорил, как будто выплюнул слова:

— Ну, и козел же он.

— Кто? — не поняла я.

— Твой муж, — выплюнул старший, — он не принес денег. Он вообще не пришел. Он сидит дома. Ему позвонили и спросили: «Почему не пришел?», а он ответил: «Нет денег. Чего идти?» Козел.

У меня словно что-то оборвалось внутри. Как будто сердце рухнуло в желудок. Дыхание перехватило. И я заплакала и закричала. Кричала я не словами, а только подвывала. Слезы безудержно катились по моему лицу, и я не успевала вытирать их тыльной стороной ладоней.

«Как же так? — спрашивала я себя. — Неужели он не нашел денег? Неужели не придумал ничего? А как же Шмелев? Или он к нему не обращался?»

Кругом меня были сплошные загадки, а положение мое становилось все более зловещим.

— Не бойся пока, — вдруг сказал мужчина. — Пока что я не дам тебя трогать. Сиди и не плачь. Вечером опять позвоним твоему мужу, и ты сама с ним поговоришь. Объясни ему все.

— У него, наверное, действительно нет денег, — сказала я безнадежно, понимая, что эти слова мне не помогут.

— У него есть деньги, — сказал спокойно мужчина и повернулся ко мне спиной. Он ушел, и появился парень все с той же миской супа, только теперь суп был уже холодный.

— На, кушай, — сказал он и усмехнулся, показав золотые зубы. — Ты тут еще побудешь. Кушай, — он издевался надо мной. Наверное, он догадался, почему я отказалась от супа полчаса назад. Теперь он торжествовал надо мной и не скрывал этого.

«Смири гордыню», — сказала я себе и приняла миску из его рук. Это были те самые руки, которые пригибали меня вчера к столу и заставляли кричать…

Суп оказался харчо, как я и подумала. Он был очень густой, наваристый. Ложка, наверное, стояла бы в кастрюле этого супа. Попросить хлеб я не решилась. Мне вообще не хотелось ни о чем с ними говорить.

«Что же случилось? — лихорадочно думала я. — Неужели Вася ничего не понял? Неужели он не понял, в каком ужасном положении я нахожусь? Разве мало было ему того, что я сказала вчера по телефону, или моих невольных криков, которые он слышал в трубке? Или он обратился в милицию, и там посоветовали не давать денег? Или это посоветовал Шмелев?»

Я терялась в догадках. Ведь, кроме всего прочего, я все же прекрасно понимала, что хотя сто миллионов — огромная сумма, но Вася ее достать может. В наличии такой суммы у него, естественно, нет. Но есть ценности, есть коллекция и икона в крайнем случае. Под них можно было бы взять в долг… Да и вообще, сто миллионов рублей известный антиквар достать может. Пусть с трудом, но может…

Что там случилось? Эта мысль не давала мне даже есть. Я давилась жирным супом, и мои руки дрожали.

Вошел парень, взял пустую тарелку. Я наконец смирилась и, поняв, что, во всяком случае, до вечера мне отсюда не вырваться, попросилась опять в туалет.

— Нет, — сказал парень. — Мы думали, ты тут только до сегодняшнего утра пробудешь… А ты задерживаешься. Сейчас водить в сортир тебя нельзя. Светло, могут с улицы заметить, — он сказал это, потоптался и вышел. Для того, чтобы зайти через минуту.

Я была поражена. В руках он нес ведро. Он поставил его радом с моей кроватью и сказал:

— Вот тебе ведро. Ночью сама выбросишь, — и ушел.

Несколько секунд я сидела над ведром, совершенно оцепеневшая. А потом опять заплакала. Какой ужас, какой позор!

Я не могла воспользоваться этим ведром. Мне не позволяло человеческое достоинство. Я так и сидела, скорчившись на кровати, и терпела до тех пор, пока мне не пришлось убедиться в слабости человеческого достоинства перед человеческой природой…

Как быстро все меняется в жизни человека. Как быстро меняется наше мироощущение. Еще вчера я была замужней благополучной дамой, образованным человеком, а сейчас я — просто голая женщина, которая, содрогаясь от стыда, слезла с железной кровати и раскорячилась над ведром посреди комнаты…

Я проклинала себя за свою фантазию, за то, что могу смотреть на себя со стороны и оценивать…

Я проклинала Васю, который не смог за день и за ночь собрать необходимую сумму…

Наступил вечер, и вошел старший. Он вновь повел меня к телефону. Набрав номер, он сказал:

— Ну, ты, козел! В последний раз даю тебе поговорить с женой. Слушай, — и он отдал мне трубку с таким выражением смуглого лица, словно хотел сказать: «Давай, говори. Говори, кричи, вопи. Спасай себя сама».

И я схватила трубку и стала кричать и вопить.

— Вася, миленький, — кричала я. — Спаси меня! Мне тут страшно, я не могу. Дай им денег, только вытащи меня отсюда. Я тут не могу!

Он молчал в трубку, а я, все больше распаляясь, кричала одно и то же:

— Не могу, не могу, не могу!

Потом трубку у меня отобрал старший и повесил ее.

— Хватит. Иди к себе в комнату, — сказал он. — Ты уже все сказала, что могла.

Я побрела к себе на железную кровать и села на нее, тупо глядя перед собой заплаканными глазами.

Старший вошел ко мне и опять прислонился спиной к двери. Он вновь дал мне сигарету и сказал потом:

— Сейчас ему будут звонить по другому телефону. И тогда он скажет, отдаст ли он деньги за тебя завтра. Теперь ему поставили срок — завтра.

— Почему? — глупо спросила я.

— Правильно, — улыбнулся он, — не надо было ему поблажку давать. Но это я попросил. Мне тебя стало жалко. Пусть он завтра деньги отдаст. Если завтра отдаст, я не дам тебя трогать. Мое слово — закон гор.

— Но я же ничего не успела сказать мужу, — произнесла я, — и он ничего не успел мне сказать.

— Достаточно сказала, — ответил мужчина. — Он — взрослый, не мальчик. Сам должен все понимать… Что ему еще говорить нужно? О таком мужчины не говорят, сами понимают.

Раздался телефонный звонок. Старший вышел, поговорил по телефону с кем-то, потом вернулся. Лицо его было мрачно. Я сразу поняла, что дело плохо, и сердце мое вновь сжалось.

— Он совсем дурак, — произнес весомо и внушительно старший. — Или он нас считает дураками. Значит все равно дурак.

— Что? — не выдержала я. — Что он ответил?

Мужчина пожал плечами, как бы снимая с себя ответственность за то, что он говорит:

— Твой муж сказал, что деньги отдаст только через десять дней… Наши люди ответили ему, что это невозможно. Нужно завтра. Ну, хоть послезавтра. Но он сказал — через десять дней.

— Почему? — тихо спросила я, как будто кто-то мог ответить мне сейчас на этот вопрос. — Ведь за день-два он мог бы… — я оборвала себя на этих словах и посмотрела на старшего затравленным взглядом. Вероятно, весь ужас предчувствия и осознания собственной беспомощности был в моих глазах, потому что он отвернулся.

— Будем ждать десять дней, — сказал он в стенку. — Он сам хочет, чтобы было десять дней. Я не виноват. Десять так десять.

С этими словами он вышел.

Я вообще ничего не понимала. В любом случае, за день или два Вася, конечно же мог найти эти деньги. Ну, продал бы икону и коллекцию бронзы. Если быстро ее продать, не заламывая настоящую цену, а по дешевке, то это вполне бы «потянуло» как раз на сто миллионов… Даже больше, так что еще осталось бы отпраздновать мое освобождение…

«Почему?» — это было вопрос, который я задавала себе, и не могла даже представить себе ответа.

Он предал меня? Вася предал меня? Или он играет в какую-то затейливую игру с бандитами? В этом случае это была какая-то слишком затейливая игра, и я ее не понимала…

Открылась дверь комнаты, и вошли двое вчерашних парней. Я подняла на них глаза и содрогнулась. Теперь это были другие люди. Теперь им было можно… Муж предал меня, их начальник развел руками, и они получили меня в свою полную власть. Их лица были волчьими. Они как-то искоса смотрели на меня и приближались медленно, кося глазами в мою сторону. Наверное, так приближаются к овце в загоне перед тем, как заколоть ее.

Нож уже отточен, овца обречена, но идут к ней с некоторой опаской. Так же было и тут.

В руках одного их парней я увидела веревку.

— Давай сюда руки, — сказал он, и я встала. Он опять завязал мне руки за спиной. — Становись вот сюда, — сказал он мне, указывая на пол рядом с кроватью. — Да не так, — поправил он меня, когда я встала на то месте, где мне указали. — Ложись на пол.

— Как? — не поняла я и обернулась к нему. Я вообще очень плохо соображала в ту минуту. Все было как в тумане. Все тело мое было мягкое, ватное, и голова чуть кружилась.

— Ложись на пол, — повторил второй парень и рукой подтолкнул меня вниз. Я опустилась на четвереньки, опасаясь ложиться животом на грязный, заплеванный пол комнаты. Что-то во мне еще оставалось от меня прежней и я испытывала чувство брезгливости. Недолго мне оставалось испытывать это чувство…

Парень опустился рядом со мной на одно колено и набросил мне веревку на шею. Я испугалась, мне показалось, что сейчас меня задушат. Я рванулась, крича и пытаясь вырваться из схвативших меня крепко рук. Мне это не удалось. Я ползала не четвереньках по полу и орала, вытаращив глаза, что-то нечленораздельное.

Меня остановили и все-таки намотали веревку на шею. Я билась и пыталась кусаться. Это было все, что я могла сделать, так как руки мои были крепко связаны за спиной…

Парень пригнул мою голову к ножке кровати и привязал меня к ней в таком положении, что я стояла на коленях, низко склонившись головой к полу и высоко подняв бедра. Это была наиболее удобная для мужчин поза…

Веревка, которой я была привязана к кровати, была очень короткая, так что я лежала щекой на полу и могла только мотать головой из стороны в сторону. Поднять голову я не могла.

Перед глазами была только облупившаяся краска на металлической ножке кровати и пыльный, затоптанный пол. Кроме этого я больше ничего не видела.

Один из парней, стоявших теперь сзади, опустился на колени и погладил меня по ягодицам. Наверное, его пальцы ощутили мою дрожь, и он почувствовал, как колотит и трясет все мое тело.

— Не бойся, — произнес он. — Мы тебя не убьем. Будешь подстилкой.

Оба парня при этих словах засмеялись, и второй добавил, обнаружив неожиданную способность к связной речи на русском языке. Видимо, у него была пятерка по русскому языку в школе, затерянной среди гор. Он сказал:

— Что еще может белая русская женщина? Только быть подстилкой для джигита.

Они все время смеялись. Даже тогда, когда первый парень вошел в меня и я закричала…

— Раздвинь ноги пошире, — сказал парень и нетерпеливо шлепнул меня ладонью по бедрам. А поскольку я не сразу сообразила, что он от меня хочет, он еще несколько раз шлепнул меня. Удары были звонкие, они гулко раздавались в пустой комнате. Кроме того, это были болезненные шлепки. Парень бил расслабленной ладонью, просто шлепал, и все равно это было больно. Мои ягодицы судорожно сжались.

— А ну, расслабься, — резко прикрикнул мне парень, владевший мной. — Ноги раздвинь и расслабься.

Он не бил меня сильно, а только шлепал, и это тоже было страшно унизительно. Меня шлепали точно объезженную кобылу на ярмарке…

Он входил в меня, и мне казалось, что он может меня разорвать. Он двигался резкими толчками, грубо, намеренно стараясь сделать мне больно. Я это чувствовала.

Что мне оставалось делать? Я стонала при каждом его движении во мне, хотя поначалу пыталась сдерживаться. Мне казалось оскорбительным стонать от того, что он делал со мной. Но я быстро поняла, что просто не могу удержаться. Комната огласилась моими протяжными стонами.

Парни опять засмеялись, а первый взял меня за волосы на затылке и потрепал их со словами:

— Молодец, хороша…

И я опять сравнила себя с лошадью, на которую взобрался молодой наездник. После первого сразу был второй. До этого он стоял рядом и иногда комментировал. Теперь он занял место первого.

Мне уже было все равно. Я стонала, билась под ним, насколько позволяла веревка, которой я была привязана. Как я страдала! Как я хотела, чтобы эта проклятая веревка задушила меня невзначай…

Но этого не произошло. Веревка просто прижимала мое лицо к полу и делала более удобной для использования.

Это ужасное чувство — лежать на полу со связанными за спиной руками и беспомощно подставлять себя грубым парням, которые глумились надо мной. Я ощущала себя жалкой игрушкой в их руках. И это было так на самом деле.

— Теперь ее можно отвязать, — сказал второй парень, когда закончил со мной.

— А не рано? — ответил ему товарищ. — Она еще может начать брыкаться.

— Нет, не начнет, — уверенно сказал второй и поднялся на ноги. Теперь они оба стояли надо мной во весь рост, а я лежала у их ног, распростертая на полу и раздавленная ими…

— Не начнет, — сказал парень, слегка пнув меня носком ботинка в бок. — Она уже укрощена. С ней теперь все будет в порядке.

Меня отвязали, и я смогла лечь на кровать, хотя это вряд ли могло считаться облегчением моей участи. Потому что, во-первых, лежать голой на металлической сетке больно, а во-вторых, меня положили на кровать не с целью дать мне отдохнуть. Лицо мое было залито слезами и потому совершенно мокрое, и я не могла вытирать слезы. Руки мои продолжали быть связаны за спиной.

— Теперь вот так, — сказал парень, приближаясь к моему лицу, и я с ужасом поняла, что мой рот тоже будет использован…

Я пыталась отвернуться, пыталась сжать губы. Но после нескольких пощечин, которыми меня наградили за строптивость, моя решимость пропала.

— Все равно придется, — сказал мне парень, и я поверила ему. Десять дней… Десять дней, на которые меня обрек мой муж, — это было слишком долго, чтобы надеяться на что-то…

«Все равно придется», — сказала я сама себе и широко раскрыла рот.

Казалось, что парень стремится проникнуть в меня как можно глубже. Он заполнял не только весь мой рот, но и устремлялся в горло. От этого я задыхалась, и из глаз моих снова брызгали слезы…

Я боялась, что задохнусь от этого, но вскоре приноровилась дышать носом. Плоть мужчины ходила во мне как гигантский поршень — туда и обратно со всей неумолимой силой и ритмичностью.

И тут они были рядом — оба парня. Пока удовлетворялся один, второй стоял рядом и смотрел.

Потом, когда оба они по очереди сделали со мной все, что хотели, они ушли, равнодушно оставив меня лежать на кровати — голую, истерзанную и плачущую.

«Вот это и случилось, — проносилось в моей голове. — То, чего я так боялась. То, чем угрожали Василию. То, чего он, видимо, не испугался или чему не поверил… Вот это и произошло. Говорят, что нечто в таком роде суждено испытать хоть раз в жизни почти каждой женщине. Может быть. Хотя я всегда надеялась, что меня это минует. Не миновало. Ошибалась я».

Меня угнетала мысль о том, что теперь мне предстоит провести тут еще десять дней. Может быть, и больше. Теперь я вообще сомневалась в том, что меня отпустят…

Я не понимала, почему Вася не дал денег и обрек меня на такое. Следовало ли доверять словам о том, что через десять дней он даст деньги и меня отпустят?

А может быть, он дал деньги, а меня удерживают все равно?! И Вася сейчас в полном отчаянии, обманутый, мечется где-то пытаясь что-либо предпринять?

При мысли об этом я вся похолодела. Вдруг эти бандиты меня обманули, и Вася отдал им уже все, а меня они удерживают теперь просто так?

Но потом я отбросила эту мысль. Я и так была в их полной власти, им не было нужды меня обманывать…

Все, что они хотели сделать со мной, они могли сделать сразу, не вступая со мной ни в какие разговоры.

Нет, понимала я. Вася действительно не захотел отдавать деньги сейчас. Он на самом деле поставил свой срок — десять дней. Это правда. Вот только, что будет через десять дней? А если он и через десять дней не заплатит? Что тогда будет со мной?

Тело мое болело от энергичных вторжений, от грубости. Было мучительно стыдно лежать тут, растоптанной и униженной…

Открылась дверь и вошел старший. Он оценивающе посмотрел на меня и подошел к кровати.

— Больно было? — сочувственно сказал он. Я молчала и старалась отвести взгляд.

— Конечно, больно, — как бы отвечая сам себе, сказал он. — Зураб с Ахмедом — парни не промах. От них и не такие женщины стонали и плакали. Я слышал, как ты стонала, — добавил он.

Я молчала и ничего не хотела отвечать. Тогда старший закурил сигарету и присел рядом со мной на кровать. Он курил и серьезно, внимательно смотрел на меня.

— Это все твой муж виноват, — сказал он спокойно. — Скажешь ему потом спасибо. Я уж упросил хозяина ждать до завтра. Хозяин сначала не разрешил. Как услышал, что муж твоей деньги не принес, так рассвирепел! Сразу кричал на меня: «Затрахать ее… Затрахать, чтобы ходить не могла. Чтобы только кричала!» Но я не согласился. Я его просил подождать до завтра… Он согласился со мной. Но муж твой… Такой человек. Что же теперь сделаешь?

— А кто ваш хозяин? — спросила я вдруг. Сама не знаю, почему я это спросила. Старший прикусил губу и ответил:

— Это не твое дело. Одним словом, плохо тебе теперь будет, — он помолчал, докурил сигарету, потушил ее, затоптав ботинком на полу, и таким же ровным сочувственным тоном сказал: — Давай, раком становись… Нечего долго разлеживаться.

Я не ожидала этого от него, ведь он был довольно человечен со мной и сокрушался, и вытаращилась на него. Но он не обратил на это внимания и вновь приказал:

— Давай становись быстро. А то как всыплю по заднице…

Это был как бы другой человек. Он высказал мне свое сочувствие и сказал даже, что очень сожалеет, что я попала в такую ситуацию по вине мужа. Но потом он повел себя как и все остальные здесь. Он решил, что если уж все равно так со мной получилось, то зачем же ему упускать свое удовольствие…

— Что же поделаешь, — сказал он, снимая штаны и забираясь сзади на меня, когда я встала в требуемую позу. — Теперь терпи. Я тебе сейчас задам.

И он задал мне…

До того момента я еще как-то была способна смотреть со стороны на происходящее. Было больно, неловко, стыдно, обидно… Но я еще оставалась человеком. Когда же за меня принялся старший, я просто обезумела. Да-да, я потеряла себя.

Он поставив меня в унизительную позу, вошел в меня так, словно зондировал. Я кричала, билась в его руках. Моя рабски согнутая спина с завязанными руками подскакивала и изгибалась… Глаза вылезли из орбит от напряжения, волосы растрепались и упали на лицо.

— Вот так… Вот так, — приговаривал он, сидя на мне. Он даже привстал и уселся на моих подставленных ему и оттопыренных бедрах.

Мужчина подскакивал и брал в руки мои отвисшие и болтающиеся груди. Он мял их и мучил так, что я была уверена в том, что у меня останутся синяки. Потом я получила этому подтверждение.

Мне было не только больно. Самым страшным для меня оказалось мое собственное поведение. Дело в том, что я ужасалась себе, я ужасалась тому, что со мной делают, но вела себя невольно именно так, как ожидали от меня… То есть я хочу сказать, что если с первыми двумя парнями я была скована и находилась как бы в оцепенении, то теперь я неожиданно для себя раскрепостилась.

Меня не оставили равнодушными грубые ласки мужчины. Я сучила широко расставленными ногами, трясла бедрами, стонала… Неожиданно я поймала себя на том, что двигаюсь ему в унисон.

«Какой стыд! Какой ужас! Какой позор и какое несчастье случилось со мной», — думала я, а сама одновременно налезала поглубже на плоть мужчины, болезненно и сладко трепетала всем телом, вертясь на ней…

Это меня поразило. Я не ожидала от своего тела такого подвоха. Не ждала, что оно подведет меня в такой момент.

Очень хотелось остаться гордой и неприступной жертвой. Очень хотелось остаться холодной и презрительной жертвой. Жертвой, которая не может сопротивляться, но внутренне выше своих палачей.

Именно этого и не получилось. Не берусь судить, как произошло бы на моем месте с другими женщинами. Не знаю. Наверное, у каждой это очень индивидуально. Но я оказалась плохой гордячкой. Потому что меня, что называется «проняло». Против моей воли, разумеется.

Скажу даже больше — я стыдилась этого, я презирала и ненавидела себя за это. Я уговаривала себя…

«Как ты можешь, — говорила я себе, содрогаясь от позора. — Тебя грубо оседлал какой-то кавказец. Он терзает тебя, мучит, он мнет твое тело. А ты распласталась под ним и сладострастно стонешь. И двигаешься ему навстречу. Тебе больно, он унизил тебя, а ты еще чувствуешь вожделение. Как не стыдно!»

Но с собой я ничего сделать не могла. Я могла проклинать, могла плакать и рыдать о своем падении, но факт остается фактом… И он не укрылся он внимания мужчины. Когда все закончилось, он слез с меня и вдруг сказал прямо и открыто:

— А может, и не дурак твой муж. Такая сучка ему досталась… Бесстыжая шлюха. Правильно Зураб говорит: все вы — наши подстилки, — он сказал это равнодушно, голосом удовлетворенного самца. И презрительно.

Я лежала, уткнувшись лицом в железные прутья кровати, и не смела пошевелиться. Тогда старший, застегнув одежду, молча вышел из комнаты. Я больше была ему не интересна.

А я осталась опять одна со своим позором и ужасом.

Меня охватил озноб. Наверное, после того, как мною овладели подряд трое мужчин. И они не церемонились со мной. Что, в общем, не удивительно. Удивительным было мое поведение.

Я не покончила с собой, не разбила себе голову о стену. Нет, я лежала на кровати и плакала.

После этого я перестала различать день и ночь. Я уже перестала понимать, сколько времени прошло с того момента, как все это началось. Все слилось в одно сплошное сношение…

Все трое мужчин пользовались мною постоянно. Они входили ко мне по одному и по двое, иногда — все трое сразу. Они делали это в любое время суток — как только кому-то из них приходило это в голову.

Я лежала, почти не вставая, на железной кровати и постоянно дрожала от страха, что вот сейчас они войдут опять. И опять будут иметь меня во всех мыслимых и немыслимых позах и видах.

И они будут делать это грубо, глумясь надо мной. Они будут стоять вокруг и глумиться надо мной, смеяться, плевать в мое трясущееся голое тело. Да-да, они в конце плевали на меня. А я только съеживалась под их плевками. Я не имела возможности вытирать плевки, и они просто засыхали на моей спине, ягодицах, на груди, на лице…

Они извергались во все отверстия моего тела. Рядом с моей кроватью стояло ведро. Оно испускало зловоние, но я перестала это замечать. Я сама стала казаться себе такой же зловонной… Да, я превратилась в сосуд нечистот, куда мужчины, смеясь надо мной, сливали свою похоть. А я принимала это в себя, рабски подставившись и широко раздвинув ноги, и разинув ротик.

Ночью меня вели выливать из моего ведра. Пальто мне больше не давали. Голая, я ковыляла к дощатому туалету и выливала там все. Потом брела обратно, в комнату, где горел свет и где стояла жесткая железная кровать.

Мое тело стало все в красную сеточку оттого, что я сутками лежала под тяжелыми мужчинами голая на этой незастеленной кровати. Прутья впивались в тело, но я этого не замечала. Я работала. Работала тяжело, пыхтя и отдуваясь… Работала бесконечно.

Троих мужчин я почти перестала различать. Знала только, что Зураб больно хлещет ладонью по ягодицам и грудям. Что Ахмед выкручивает соски и заталкивает в горло так глубоко, что перед глазами идут цветные круги. Что старший из них доводит меня до иступления в позе раком…

Со мной почти не разговаривали. Я получала только короткие приказы.

— Становись так, — говорили мне. — На четвереньки… Теперь ложись на спину… Теперь на колени на пол, — и так далее. И эти команды я послушно выполняла, спеша сделать все быстро и угодить, так как знала, что в случае неповиновения меня ждут оплеухи.

Руки мне давно развязали. Я превратилась в безвольную куклу, которая давно забыла о том, что она человек, и превратилась в машину, в животное для удовлетворения необузданной похоти мужчин, безраздельно властвовавших мною.

В те дни я лишилась возможности думать и анализировать. Я потеряла счет не только времени, но и всему на свете. Можно сказать, что я потеряла себя.

Иногда меня оставляли в покое, и тогда я валилась на кровать и лежала, радуясь передышке между унижениями и оскорблениями. Я лежала, тупо уставившись в одну точку, и не думала ни о чем. Только о том, как бы подольше лежать так, чтобы отдохнуть как следует перед следующим разом… В том, что он наступит, я уже не сомневалась.

И следующий раз наступал через час или через два, или через три. Свет в моей комнате никогда не выключался. Иногда я засыпала и спала урывками при этом свете. Мне почти ничего не снилось — так, только иногда мужские руки и торсы…

Я засыпала и уже заранее знала, от чего я проснусь. Меня пнут ногой и прикажут открыть рот. Или встать на карачках на полу. И я немедленно, суетясь, сделаю это. И под устремленными на меня презрительными взглядами буду взвизгивать как собачонка и жалобно подвывать. И сучить ногами…

Так продолжалось не знаю сколько времени. Много ли нужно, чтобы превратить приличную замужнюю даму в несчастную шлюху? Оказалось, что всего несколько часов…

Однажды, в какой-то из дней в соседней комнате послышались громкие голоса. Спустя еще минуту вошел Ахмед и завязал мне глаза черной повязкой.

— Не снимай, а то убью, — пригрозил он. Я поверила ему. Впрочем, я уже совершенно безучастно относилась к таким вещам. Что для меня была повязка после всего, что уже со мной сделали?

Я продолжала лежать на кровати с повязкой на глазах, и в этот момент в комнату вошли несколько человек. Я по шагам поняла, что их несколько.

Я поняла, что сейчас за меня опять возьмутся, и уже привычно задрожала. Эту дрожь я заметила у себя почти сразу после первых насилий. И больше всего стыдилась именно ее. Это была дрожь предвкушения… Предвкушения боли, стыда и под конец — позорного, оскорбленного наслаждения…

Этой дрожью я оскорбляла сама себя. Эта дрожь была как бы символом моего падения. Моей низости. Она показывала мне самой, кем я стала. Пусть под давлением обстоятельств, но все же.

Потому что меня принудили ко всему. Это так. Но никто не мог бы принудить меня к оргазмам… Это уж, как говорится, было моей собственной инициативой. Моим ответом на оскорбления, унижения и боль.

— Как она? — раздался вдруг надо мной мужской голос. Этот человек был мне незнаком. За последнее время я уже достаточно научилась различать голоса всех трех моих мучителей. Но этот голос был голосом постороннего человека.

— Она хорошо, — ответил старший и засмеялся при этом. — Она уже ко всему привыкла.

— Ладно, — произнес незнакомый голос, — уходите отсюда. Я сам ею займусь.

Про голос можно было сказать только, что этот человек был не кавказцем. Он говорил без всякого акцента. Послышался скрип ботинок, и мы остались с ним вдвоем.

Я, совершенно отупевшая от сношений и собственных бесчисленных вымученных оргазмов, лежала неподвижно. Мужчина сел на кровать рядом со мной. Потом погладил рукой по ягодицам:

— Девочка, — сказал он. — Бедная девочка. Как тебя замучили здесь. Ты вся дрожишь, — рука его при это продолжала гладить меня. Она переместилась с ягодиц на спину, прошлась по ней, потом дошла до шеи.

— Несчастная измученная девочка, — произнес опять ласковый сочувствующий голос. — Сколько тут тебе досталось от этих животных…

Он принялся гладить меня по волосам. Мне стало стыдно вдруг своего внешнего вида. Мои волосы давно не были мыты, не расчесаны. Они спутались и скатались за это время, пока я валялась по полу и на этой железной кровати.

Теперь незнакомец ласково гладил меня по голове и расправлял пальцами мои пряди.

В последний раз меня вот так гладил по голове мой отец. Но это было уже очень давно и отошло в далекие воспоминания детства. Как-то так получилось, что с тех пор больше никому не приходило в голову вот так ласково гладить меня по волосам…

Я лежала, замерев, ожидая подвоха в любой момент. Но он все не наступал. Вошедший мужчина говорил со мной снисходительно, но не грубо, и он не издевался надо мной.

В прежние времена я не простила бы никому снисходительного тона, но сейчас… Сейчас, когда я лежала, отупевшая и затраханая, дрожа, как испуганный маленький зверек, снисходительность — это было самое естественное, на что я могла рассчитывать.

— Мне очень жалко тебя, — продолжал мужчина, и его руки не уставали гладить мое тело. — Тебе так хочется тепла и участия. Тебе хочется, чтобы тебя кто-то согрел и приласкал. Скажи, тебе ведь этого хочется?

За последнее время я испытала столько боли, унижений и грубости, что каждое слово незнакомца западало мне в самую душу. К тому времени я вообще отвыкла, чтобы со мной разговаривали как с человеком. Меня только хватали грубыми руками, и от каждого прикосновения на моем теле оставались синяки.

— Скажи мне, — настаивал мягкий мужской голос. — Ты ведь устала от всего этого, да?

Вместо этого я заплакала. Сначала тихо, потом уже не могла сдержаться и зарыдала. Я лежала и сотрясалась от рыданий. Слезы текли из-под моей повязки на глазах и катились по щекам…

Я даже уже как-то успела забыть о том, что есть слова утешения, что есть слова ласки, что есть мягкие прикосновения. Теперь я плакала молча. Как много я могла ответить на вопросы, обращенные незнакомцем ко мне!

Я могла сказать ему, что я устала от всего этого, да, он прав. Могла сказать, что устала быть грязной, немытой, нечесанной. Что я чувствую себя мировой лоханкой для отбросов. Что мой рот превращен в помойное ведро, а мое женское лоно — в сортир для трех мужчин.

Что я устала от оплеух, от пощечин, от пинков ногой… Да мало ли что еще могла я ответить. Но я молчала и рыдала. Впрочем, он, без сомнения, все прекрасно знал о моем положении. Оно было достаточно очевидно.

— Успокойся, — тихо сказал он и, обняв меня рукой за талию, посадил на кровати. Он взял мою голову и положил себе на плечо.

— Хочешь сигарету? — спросил он меня и, не дожидаясь ответа, вставил сигарету мне в губы. Я обхватила ее, и мужчина поднес к другом концу огонь. Я почувствовала это по теплу у своего лица.

Я курила и молчала, а мужчина говорил. Он говорил какие-то обычные слова, слова жалости, но они трогали мое сердце.

Я не знала, кто этот человек. Я не видела его, но он был первым здесь, кто после долгого перерыва утешил меня. Как много бывает нужно человеку, и как мало бывает ему нужно!

Я сидела, прислонившись своим обнаженным телом к мужчине, и чувствовала, как меня затапливает благодарность к нему.

— Ты хочешь уйти отсюда? — вдруг спросил он меня. Я задрожала при этих словах еще сильнее. Но нет, я не должна была так поддаваться надежде!

— Хочу, — кивнула я. Разве могла я словами выразить, до какой степени я хочу уйти! Как тяжело мне чувствовать себя бессловесной подстилкой. Какой позор я испытываю каждый раз, когда мое тело независимо от меня начинает содрогаться в оргазме…

— Придется еще потерпеть, — ласково сказал мужчина. — Кто же виноват в том, что твой муж оказался таким скаредным…

Потом наступила пауза, во время которой я перестала мыслить словами, а вся отдалась чувству блаженства. Меня приласкали впервые за столько времени, и я хотела впитать это в себя.

— Ну ладно, — произнес мужчина. — Теперь я хочу взять тебя. Если ты, конечно, не возражаешь. Ты ведь не возражаешь?

Я вздрогнула, но промолчала. И в тот же миг поймала себя на том, что действительно внутренне не возражаю. На том, что на самом деле хочу его, этого мужчину. Но он хотел, чтобы я подтвердила это.

— Так ты хочешь меня? — еще раз спросил он. — Ты в самом деле хочешь, чтобы я взял тебя?

— Да, — безвольно прошептали мои разомкнувшие губы.

— Тогда встань на четвереньки, — произнес он все так же нежно. При этом его руки прошлись по моей спине, и я вся затрепетала. Послушно я встала на кровати в требуемую позу. Потом услышала, как мужчина встал сзади меня коленями на кровати.

— Тебе придется потерпеть, — сказал он. — Потому что я хочу взять тебя в зад. — Он руками развел мои ягодицы. Не говоря ни слова, я расставила ноги пошире. Теперь мне это было уже не впервой, и я даже как бы удивилась, почему он говорит слово «потерпеть». Теперь я уже привыкла ко всему. В довершение всего, он ведь еще поласкал меня и пожалел, так что я охотно готова была раскрыться перед ним.

Он вошел в меня, и тут я поняла, почему он предупредил меня. Потому что только сейчас я поняла, что мне предстояло.

За то время, что я провела здесь, в этой комнате, я стала открыта со всех сторон. В мое тело было можно войти через любое отверстие. Но все же я оказалась не готова к тому, чтобы принять его. Я имею в виду размеры, и то, как мучительно было принимать его, как сильно и ритмично он утрамбовывал мои внутренности.

Я не кричала, только закусила губу до крови. Я терпела и старательно двигалась. Кровать скрипела и ходила ходуном…

— Я разорвал тебя, — произнес мужчина, когда мы одновременно закончили, выходя из меня.

Я корчилась на кровати и стонала в голос. Все же мне это было мучительно. Но я все равно испытывала благодарность к этому незнакомцу. Как бы он не разорвал меня, я чувствовала себя с ним любовницей, а не подстилкой. Это большая разница, и в этот день я поняла это.

Он гладил меня, он ласкал меня, он говорил со мной… Так поступают только с любовницей. То есть, когда видят в тебе женщину, а не просто дрожащее животное…

И я была в тот день с ним именно любовницей. Я ценила это.

— Тебе было хорошо? — спросил он, поглаживая мое тело, сразу благодарно отозвавшееся на ласку.

— Да, — простонала я. Тем более, что я не чувствовала внутреннего протеста. Мне было больно, но…

— Да, — произнес он. — Я заметил, ты испытала оргазм. Но мне говорили, что ты под всеми тут испытываешь оргазм. Это правда?

Как мне не хотелось отвечать ему! Как мне хотелось, чтобы он не знал правды! Как мне самой хотелось бы не знать правду!

— Правда, — прошептала я, и тут же испуганно добавила: — Но с вами это было по-другому… Совсем иначе.

Как мне хотелось снять с глаз повязку и посмотреть на него. Как я хотела видеть моего прекрасного любовника. Но я даже не знала, кто он…

И я не решалась попросить разрешения снять повязку, так как боялась его рассердить. Ведь в его голосе — таком ласковом и нежном, я ощущала силу и сталь. И я чувствовала, что он может быть ласковым, может быть жестоким. Словом, настоящий мужчина…

Он закурил, больше не предложив мне сигарету. Я продолжала лежать на боку, постанывая и кривясь от боли в разорванном анусе.

— Я еще приеду к тебе, — сказал мужчина, погладив мое плечо. Я прильнула к нему щекой. — Ты хочешь, чтобы я приехал еще?

Теперь я уже знала, что нужно отвечать, а не отделываться ласками.

— Да, хочу, — честно сказала я. Мне и вправду этого хотелось.

— Ты будешь обо мне вспоминать? — спросил он.

— Да, — прошептала я самозабвенно.

Я дотянулась до его руки, гладившей мое плечо, и принялась целовать и лизать ее.

— Совсем как собака, — произнес он задумчиво и жалостливо. — А чтобы ты лучше запомнила меня и вспоминала до самого моего следующего приезда, — сказал он вдруг, — я оставлю тебе память о себе. Разорванная попка — это само по себе не даст тебе забыть. Но я сделаю еще кое-что, что будет напоминать тебе обо мне.

С этими словами он пошевелился, я услышала это. И в ту же секунду я дико заорала от боли.

Он поднес горящую сигарету к моей попке и потушил ее о мою ягодицу. Мужчина прижал окурок к одной из половинок моей попки и раздавил его об ее.

Я кричала не переставая, почти выла…

— Ну вот, — произнес он, когда погасил сигарету. — Теперь у тебя останется память… Не плачь, — добавил он, потрепав меня по волосам. — Женская задница предназначена для того, чтобы об нее тушили окурки. Ты не знала раньше об этом?

Он встал с кровати и сказал напоследок:

— Я скоро опять приеду. Ты жди меня, бедная девочка… Я приласкаю тебя. Ты будешь ждать?

— Буду, — прошептала я сквозь всхлипывания. — Я буду вас ждать.

После этого он ушел. Я слышала, как он что-то говорил мужчинам в соседней комнате, но не разобрала слов. Потом я услышала шум автомобильного мотора и поняла, что мой незнакомец уехал.

После этого моя жизнь текла по-прежнему, без каких бы то ни было изменений. Повязку с моих глаз сняли, и я вновь могла все видеть. То, на что не хотела бы смотреть никогда…

Да, он оказался коварен и жесток. Я понимала это. Но он был так чарующе ласков. Он был так нежен со мной. «Бедная маленькая девочка», — говорил он мне. И я чувствовала себя такой, когда он говорил это.

Все мое время теперь превратилось в сплошное ожидание его следующего визита. Я лежала и слушала, не послышится ли шум мотора за стеной деревянного дома, где я находилась. Каждый раз, когда ко мне заходили мужчины, я с надеждой смотрела, нет ли у них в руках повязки, чтобы завязать мне глаза. Ведь это могло бы означать, что сейчас войдет он.

Мое ожидание увенчалось его приездом. Наступил день, когда все повторилось. Он вошел, этот человек. Я не могла его видеть, но вся уже трепетала в ожидании его прикосновений.

Наше свидание было таким же, как и первое. Это было то, чего я так нетерпеливо ждала, замирая от предвкушения.

Все было так же, кроме конца. Он не стал жечь мою попку сигаретой. Он посадил меня на кровати рядом с собой и сказал:

— Ну вот, детка, все и закончилось. Тебе было тяжело тут, — он обнял меня за плечи и прижал к себе. — Ты навсегда запомнишь эти дни. А самое главное, ты запомнишь меня. И знаешь, почему?

Я сидела, прижавшись к нему и замерев, не смея шевелиться и затаив дыхание.

— Так ты знаешь, почему ты никогда меня не забудешь? — спросил он меня снова. И поскольку я молчала, он сказал: — Женщина может забыть кого угодно. И что угодно. Она может забыть мужа, любовника… Но она не забудет мужчину, который содомировал ее. Она не забудет мужчину, который порвал ее так, как я порвал тебя. Ты еще в этом убедишься.

Он говорил тихо, и голос его звучал над моим ухом ровно, спокойно и убедительно. Я же поняла из его слов сначала только первые. Он сказал, что все кончилось.

Вероятно, он понял мое состояние, потому что не стал томить меня.

— Твой муж отдал наконец деньги, которые мы хотели, — произнес незнакомец. — Так что, прощай. А еще лучше сказать — до свидания. Мы еще увидимся с тобой. Ведь ты будешь меня ждать?

Я молчала до тех пор, пока он чуть-чуть не встряхнул меня. Тогда я произнесла то, что он ожидал от меня услышать:

— Я буду ждать вас…

После этого он ушел, а вместо него в комнату пришли все трое мужчин. Они развязали мне глаза, и я увидела в руках у одного из них мою одежду, которую они отняли у меня.

— Одевайся, — с этими словами мне бросили на кровать одежду, и я стала лихорадочно ее на себя натягивать.

Никогда не забуду, какими глазами они смотрели на меня в эти минуты. Глаза всех троих были полны пресыщенности и презрения ко мне. Как будто перед ними торопливо одевалась проститутка, которую они только что поимели. В общем-то это и было так. Только они имели меня все эти десять дней. И так, как ни одна проститутка не позволила бы с собой обращаться…

Наконец я оделась и даже застегнула пальто. Меня вывели с завязанными вновь глазами из дома и посадили в машину.

Не прошло и часа езды в абсолютной тишине, и меня высадили у станции метро «Озерки». С моих глаз просто сняли повязку и сказали:

— Иди. Ты свободна.

Я вышла из машины и, как сейчас помню, хотела посмотреть на ее номер. Я так и сделала, но даже не стала запоминать его, потому что вдруг подумала, что это не имеет никакого значения. И что я все равно, в любом случае не стану обращаться в милицию. И вообще никуда… Это бессмысленно, а позор для меня будет огромный.

Дома ко мне бросился с распростертыми объятиями Вася. Он плакал, и я видела слезы на его лице. Он радовался тому, что все так счастливо закончилось.

— Я так волновался, что они не отдадут мне тебя, — говорил он, бережно усаживая меня на диван. — От них ведь чего угодно можно ожидать.

Я не рассказала ему ничего. Вообще ничего из того, что мне пришлось пережить. Только спросила:

— Почему ты так долго не отдавал деньги? Ведь меня могли отпустить почти сразу.

— Да, — ответил он убежденно. — Но у меня не было столько денег. Мне пришлось занимать, а человек, у которого можно занять, уехал, и приехал только вчера. Я сразу же и отдал деньги, как только получил у него.

— Разве ты мог занять деньги только у одного человека? — не поняла его я.

— Конечно, ты права, — ответил Вася, растерянно. — Но только он мог дать мне деньги без процентов. Он так и сделал, особенно когда я сказал ему, в чем дело. Это мой партнер из Финляндии. Ты как-то видела его. Ах, что бы ему не уезжать на десять дней как раз в это время… Он дал бы мне в долг сразу, и тебе не пришлось бы томиться в плену.

Потом, видя, что мое непонимание не проходит, он пояснил:

— А все другие дали бы в долг под сто процентов. То есть я взял бы у них сто миллионов, а пришлось бы потом отдавать двести. Ты же знаешь нынешние правила.

— Но ты мог бы отдать и двести, — сказала я. В конце концов мои десять дней, которые я там провела, стоили двухсот миллионов. Ты вполне мог бы отдать… А потом… Потом, ты мог бы продать что-нибудь. Икону… Или свою коллекцию.

— Ну, что ты говоришь, — почти возмутился Вася, как будто я сказала глупость и сама этого не понимала. — Брать в долг под сто процентов — это же не в моих правилах… Ты знаешь это. А насчет продажи иконы или коллекции — то ведь за короткий срок я не мог бы продать их за настоящую цену. Чтобы получить столько, сколько они действительно стоят, нужно долго искать хорошего покупателя. Того, кто понимает и готов платить… Я страшно продешевил бы, отдав эти вещи за бесценок.

Я все же не сдержалась тогда и чуть не проговорилась.

— Ты говоришь «Не в моих правилах», — сказала я. — И ты говоришь — отдал бы вещи за бесценок… Я не понимаю тебя. А разве в твоих правилах, чтобы у тебя похищали жену разные подонки? И разве десять дней, которые я у них провела, — это бесценок? Ты подумал обо мне? Десять дней в руках подонков — разве это не стоило того, чтобы ты отступил от своих принципов и немного продешевил с продажей предметов?

Тут он испугался. Глаза его потемнели. Он схватил меня за руки:

— Они что-нибудь делали тебе? — спросил он, и я почувствовала, как он весь напрягся от тревоги. — Они обижали тебя? Или еще что? — он боялся произнести слово «изнасиловали»… — Скажи мне, эти подонки, как ты говоришь, они причинили тебе какой-нибудь вред?

Он держал меня за руки и заглядывал мне в глаза, думая, что прочитает там ответ.

Разве я могла сказать ему хоть слово правды? После всего, что было и после его нелепых объяснений?

— Нет, ничего плохого не было, — ответила я как можно спокойнее. — Я просто сидела в комнате. Все эти дни. Меня кормили и никто меня не обижал. Я просто сильно волновалась.

— Ну, вот видишь, — просиял Вася. — Шмелев мне так и говорил.

— Кто? — не сразу поняла я. Потом догадалась. Вернее, вспомнила.

— Ну да, — радостно говорил мне муж. — Как только мне позвонили и сказали, что ты у них и что они хотят за твой выкуп деньги, я сразу же позвонил Шмелеву. Он немедленно примчался ко мне. Он сказал, что ни в коем случае нельзя обращаться в милицию и что сам попробует разобраться и «вычислить», кто тебя похитил.

— Ну, и как — «вычислил»? — спросила я.

— Нет, у него ничего не получилось, — ответил Вася. — Но вообще-то он принял всю эту историю очень близко к сердцу. Он приезжал каждый день и рассказывал, как идут поиски тебя и твоих похитителей. Не его вина, что ничего не вышло.

— Понятно, — медленно сказала я. — Так это значит, что все эти десять дней, что меня там… держали, ты просто сидел дома и ждал приезда своего знакомого коммерсанта из Финляндии?

— Ну да, — растерянно улыбнулся Вася. — И оказалось, что я был прав. Видишь; несмотря на все наши волнения, все закончилось хорошо. А деньги я ему верну скоро. Это большая сумма, но я смогу отдать. Я уже все посчитал.

Да, он действительно все посчитал… И теперь радовался, что все закончилось так хорошо и что он дешево сравнительно отделался.

Мы поужинали и легли в постель. В ту ночь я, кажется, впервые в жизни отказала мужу.

Он полез ко мне со словами о том, как он соскучился. Мне хотелось в ответ ударить его, но я сдержалась. Я только сказала ему, что очень устала и плохо себя чувствую. И отвернулась к стене.

На следующий день я сказала себе: «Лариса, у тебя больше нет оснований уважать себя. Это ясно. Но если ты еще хоть раз позволишь мужу прикоснуться к тебе, это будет означать, что ты совсем не человек. Потому что он предал тебя. По-настоящему. Он променял тебя, твою честь и твою душу на паршивые деньги… Шмелев успокоил его, что ничего страшного не случится, и он поверил. А поверил он в это потому, что очень хотел поверить. Ему было легче поверить в явную нелепость, чем отдать лишние деньги».

И я сказала мужу, что была у врача-невропатолога и он сказал мне, что на фоне имеющегося у меня нервного истощения мне нельзя пока заниматься любовью. Все это были враки, ни у какого врача я не была.

Он поверил и больше не прикасался ко мне. Но я понимала, что это все же не может длиться вечно…

Все время теперь я разрывалась. Главной мыслью моей была та, что больше я не могу жить с Васей. Я перестала его уважать. Он перестал быть для меня человеком. Не случайно ведь говорят, что человека по-настоящему можно узнать в экстремальных условиях.

Вот Вася и попал в экстремальную ситуацию и показал себя… Он как бы повернулся еще одной своей стороной. Стороной, в которой он был жадным, скаредным человеком. Ему оказалось легче подвергнуть меня такому, что случилось, чем пожертвовать деньгами.

До случившегося мы жили много лет, и он всегда был мягким, интеллигентным и порядочным человеком. Кстати, этого у него не отнять. Вот только слаб оказался на деньги, когда пришла пора выручать любимую женщину из беды.

«Что же, ты сам это выбрал, — говорила я мысленно, обращаясь к мужу. — Был экзамен, и ты его не выдержал. Не обижайся теперь, что я больше не могу любить тебя».

Я и на самом деле хотела заставить себя относиться к мужу по-прежнему, но у меня это не получалось…

«Он добрый, он положительный, он культурный, — говорила я себе. — Он просто растерялся в непривычной ситуации». А другой голос выплывал тут же из моего сознания и твердил наперекор: «Он — гнус. Из-за него все и случилось. Это ему ты должна быть „благодарна“ за свой позор и мучения».

Подмывало рассказать ему однажды все, что со мной там было. Но я не могла. Да, я отомстила бы ему. Он мог бы и не пережить этого, ведь он такой мягкий и чувствительный человек… Но я нанесла бы травму и себе. Женщина не должна никому рассказывать про себя такие вещи…

И бросить Васю я тоже сразу не могла. Просто из чувства привычки. И потом — как бы я объяснила ему? А если начала бы объяснять, наверняка не выдержала и рассказала бы в сердцах все…

Вероятно, я хорошо скрывала свои чувства. Потому что муж ничего особенного не замечал. Он был очень заботлив и участлив. Теперь он уделял мне гораздо больше внимания, чем прежде.

Часто он говорил, потирая нервно руки:

— Тебе столько пришлось пережить. Мне очень хочется вознаградить тебя за то, что ты перенесла, пока я искал деньги.

Это он не меня хотел наградить на самом деле. Это он хотел как-то загладить свою вину передо мной. Хоть он и не знал, сколько и чего мне на самом деле пришлось перенести, все же муж чувствовал подсознательно свою вину передо мной.

Всякий гнус в глубине души знает про себя, что он — гнус. Они все оттого такие нервные и говорливые.

Как-то я наткнулась на стихи Некрасова:

Вася не обагрял руки в крови. И даже не ликовал. Это все не про него сказано. Но он был хуже — он был «праздно болтающий».

«Болтающий» о порядочности, о гуманизме, о своей любви ко мне… Он болтал и сам не понимал, что это просто праздная болтовня. А я уже поняла это.

В частности, спустя примерно недели две после моего освобождения он объявил мне, что завтра мы идем в гости.

— К кому? — безучастно спросила я.

— К Шмелевым, — сказал он. — Он позвонил вчера и пригласил нас с тобой. У его жены будет день рождения.

Я не хотела идти, потому что вообще не хотела никуда ходить, ни с кем встречаться. Но повода отказаться у меня не было.

— Тебе это будет полезно, — говорил, опять потирая руки Вася. — Ты развлечешься, это полезно для нервной системы. Чем все время дома сидеть. Надо же бывать в обществе.

Я хотела возразить ему, что заурядный Шмелев и его престарелая жена — это никакое не «общество», но промолчала. Ибо, как говорили в старину, за неимением гербовой бумаги, пишут на простой.

И кто же из нас виноват в том, что понятие «общество» распалось вместе с распадом советской державы?

Кроме нас там, у Шмелевых, была еще одна пара. Сейчас даже не помню, кто. Сидели, выпивали, закусывали. Пожалуй, только за это и можно было любить бывать в гостях у Шмелевых. Закуски были отменные. Только из валютных магазинов. Как и напитки, впрочем…

Было очень скучно. Скучно было поздравлять Лиду с ее «сорокалетием», скучно слушать однообразные разговоры «о том и о сем»…

В самом конце вечера Шмелев вдруг поставил музыку. До этого мы сидели и разговаривали в тишине.

— Нужно потанцевать, — сказал он. — Что это за праздник, когда нету танцев?

— Правильно, — поддержала его Лида. — Так пища лучше усваивается.

Хотя Шмелев сам предложит танцевать на дне рождения его жены, сам он ее не пригласил. Он встал и протянул мне руку. Моему Васе ничего не оставалось делать, как пригласить Лиду. Потому что третья пара были пожилые казахи и, вероятно, вообще не понимали, что такое танцы…

Мы отошли в сторону, за которым сидели и стали танцевать, Шмелев положил мне руку на плечо, а другую — на талию. Я заметила, что он почти такого же роста, как я — он невысок.

Я смущалась еще и тем, что он прихрамывает и думала, что это будет мешать в танце, но он как-то ловко приподнимался на носок и в нужный момент шел в танце ровно.

Я танцевала и оставалась совершенно спокойной и даже равнодушной. Шмелев вообще меня никогда не интересовал, а в тот вечер он был с самого начала молчалив.

Вдруг он слегка наклонился ко мне и сказал:

— Лариса, я надеюсь, что твоя попка уже зажила.

Сначала я подумала, что ослышалась и он сказал что-то другое. Мне даже подумалось на мгновение, что у меня галлюцинации…

— Что вы сказали? — переспросила я, стараясь не показать виду, что я услышала нечто несообразное.

Я все надеялась, что просто ослышалась.

— Я спросил у тебя, зажила ли твоя прелестная попка, — спокойно произнес мне на ухо Шмелев. — Я ведь тогда порвал ее довольно сильно. И во второй раз — тоже.

Буря пронеслась в моей голове. Там как будто разорвалась бомба, и перед глазами поплыли круги. Стало темно и я пошатнулась. Шмелев нежно, за талию поддержал меня.

— Ну вот, — сказал он. — Я так и думал, что ты удивишься. Как все женщины неоригинальны… Не удивляйся девочка. Странно, что ты сама не догадалась. Я вообще думал, что ты узнаешь меня по голосу. Но тебе даже не пришло в голову сопоставить меня и того прекрасного мужчину, которого ты полюбила и которого поклялась помнить всегда.

В голосе Шмелева даже прозвучала обида. Я машинально продолжала танцевать, но тело мое обмякла и Шмелеву приходилось двигать мною, как куклой. Я как будто повисла на руках Шмелева.

— Ты часто вспоминаешь меня? — спросил он. При этом мужчина вдруг оторвал руку от моего плеча и положил ее мне на затылок. Он пригнул мою голосу к себе так, что я положила ее ему на плечо сверху. Точно так же я сидела рядом с ним в том доме, в той комнате, тогда, давно, далеко…

— Ожог на ягодице остался? — поинтересовался Шмелев тихим ласковым голосом.

— Да, — прошептала я.

— Что ты объяснила про него мужу?

— Ничего, — ответила я. — Я не сплю с ним, и он не видит меня обнаженной.

Шмелев чуть улыбнулся, хотя я не видела его улыбки. Я только почувствовала ее. Ему были приятны мои слова. Не знаю даже, почему я с такой откровенностью ответила Шмелеву…

— Вот как, — сказал он. — Я тебя понимаю. Наверное, это твоя инициатива — не спать с ним?

Я кивнула.

— Да, — продолжил Шмелев. — Это все из-за него случилось. Я имею в виду все. В том числе и наше с тобой более близкое знакомство.

Он прижал меня на секунду к себе и я вновь ощутила на своем теле его железные руки. Такие нежные и такие жесткие.

— Завтра в три часа дня ты придешь ко мне, — произнес он мне на ухо и эти слова прозвучали у меня в голове как удары колокола. Он назвал адрес, незнакомый мне.

— Я буду ждать тебя там на машине, — сказал Шмелев, прижимая мои бедра к своим.

Я ничего не ответила ему, только задрожала так же, как дрожала там, в той комнате при его прикосновениях. Краем глаза я увидела удивленные глаза мужа, который танцевал с Лидой и через ее плечо наблюдал за нами. Но я не отодвинулась от Шмелева. Он продолжал прижимать меня к себе рукой, а я не хотела прерывать этого и противоречить ему.

— Бедная, бедная девочка, — услышала я над ухом знакомые слова. — Так завтра в три, не забудь.

Я хотела сказать ему в ответ, что вряд ил смогу забыть это, но промолчала. Как я могла раньше не догадаться, что это было Шмелев? Что это он был тем таинственным незнакомцем, что приласкал меня тогда?

Танец закончился и Шмелев отпустил меня. Лицо мое горело, щеки пылали, и я вся трепетала.

Когда мы возвращались с мужем домой, он спросил меня о чем я разговаривала с Шмелевым. Мне нечего было ответить. Я понимала, что его взволновало то, что я положила голову на плечо Шмелеву. Но я не собиралась вообще разговаривать с мужем на эту тему. Она его попросту не касалась.

Если бы Вася не пожалел денег и вовремя заплатил за меня выкуп, ничего бы не произошло, и я вообще бы не «познакомилась» с Шмелевым. Теперь же, когда все случилось так, и муж сам был в этом виноват, он потерял на меня всякие права.

Я могла бы сказать ему это, но воздержалась. Только поджала губы и ответила, что не помню нашего разговора во время танца…

На следующий день я поехала по указанному адресу. Это просто дом в центре города. Там в машине меня ждал Шмелев. Я села к нему и он повез меня в северном направлении.

Конечным пунктом оказался недостроенный дом, куда мы, оставив машину, пробрались через пролом в заборе. Стояла зима, но петербургская зима — было четыре градуса тепла и шел мокрый снег. Он не успевал долететь до земли и становился дождем…

— Так это вы — организатор всего? — спросила я, пока мы ехали в машине.

— Я — вообще организатор, — ответил Шмелев. — А если ты имеешь в виду историю с твоим похищением и выкупом от Васи — то, пожалуй, да. Это придумал и организовал я. Правда, — добавил он, видя, как округлились мои глаза, — правда, я совершенно не ожидал, что Вася так заартачится с деньгами. Я на самом деле был уверен, что он немедленно займет где угодно и продаст что угодно и отдаст нам деньги. Но не тут-то было…

Шмелев помолчал. Я воспользовалась паузой и спросила. Вернее, решилась спросить:

— Отдать меня тем трем негодяям — это тоже был ваш план?

— Нет, конечно, — ответил Шмелев с досадой. — Я же говорю, что был уверен в твоем муже… Он бы отдал деньги и тебя никто бы не тронул. Тебя же не трогали в первый день? И во второй тоже… До тех пор, пока Вася не отказался наотрез отдать деньги раньше чем через десять дней.

— И ты разрешил им меня насиловать после этого?

— Знаешь, — сказал Шмелев. — Мне самому сначала все это было довольно дико. Я имею в виду — когда я начал этим заниматься… Я ведь раньше служил в армии, ты знаешь. А там совсем другая дисциплина. Там другие принципы подчиненности.

Одним словом, здесь, у нас, тут, я не могу приказать не трогать тебя, если за тебя не заплачен выкуп. Я придумал всю операцию, я организовал ее, расставил людей, объяснил, кто и что должен делать… И сказал им: «Ребята! За нее к вечеру нам дадут выкуп. В крайнем случае — завтра утром». Они и не трогали тебя. Все ждали выкуп. Потом вдруг оказалось, что Вася вовсе не собирается торопиться. Он сказал, что сможет отдать только через десять дней… Вот тут мои парни сказали, что они «используют» тебя и будут «использовать» до тех пор, пока он не отдаст денег. А когда я попытался сказать им, что не надо тебя трогать, они возразили мне:

«Ты ведь обещал, что мужик заплатит сегодня. В крайнем случае — завтра. А он, похоже, вообще не собирается платить. Так что ты теперь нам больше в этом деле не указ… Когда мужик отдаст — тогда мы опять будем тебя слушаться. А то получается — мы работали, возились с ней, а теперь денег-то нет».

Вот как они мне сказали, и тут уж я не мог их остановить. Ты стала их законной добычей.

— Вот как было дело, — медленно произнесла я. — А что же мой муж, он советовался с тобой, как ему поступить?

— Только не о деньгах, — ответил Шмелев. — Он просил меня найти тебя — бесплатно, разумеется, по-дружески. А деньги он сразу решил отдать только потом. Он ждал приезда этого своего термолая.

— Как же ты мог так вообще поступить? — спросила я наконец. Меня со вчерашнего дня волновал этот вопрос. — Как ты мог так поступить с другом?

— С каким другом? — не понял меня Шмелев и покосился удивленно, оторвав глаза от дороги.

— Но Вася ведь твой друг, — сказала я. — Ты так обманул его доверие…

— Он мне не друг, — ответил спокойно Шмелев. — У меня вообще нет друзей. И никогда не было. Мне они не нужны. Друзья нужны слабым людям, а я в них не нуждаюсь. Я все могу сам.

— А Лида? — спросила я. — Ты ведь на ней женат. Разве она не друг тебе?

— Нет, конечно, — засмеялся Шмелев. — Она хочет от меня, чтобы я трахал ее хоть раз в неделю. В этом смысле она от меня зависит и благодарна мне. Потому что если бы не я, она вообще не нашла желающих на себя. Так что какой же она мне друг?

— Но я всегда думала, что ты хорошо относишься к Васе, — сказала я недоуменно. — Ведь ты часто с ним общаешься…

— Я неплохо к нему отношусь, — ответил мужчина. — Просто он слишком много хвастается своими антикварными вещами и доходами. И совсем не умеет себя защитить. Да еще и жаден, как выяснилось… Суслик.

— Кто? — переспросила я.

— Интеллигентный суслик, — повторил с презрением Шмелев. — Все они такие. Я знал, что он слабый и жалкий, но правда, не знал, что он такой жадный. Этого я не мог предвидеть. Не думал, что он пожалеет денег за собственную жену… А еще, небось, говорит, что любит тебя. Говорит?

— Говорит, — подтвердила я.

— Мне он то же самое говорил, — произнес Шмелев с удовольствием. — Сидел в кресле, руки потирал и говорил: «Как же она там, моя голубушка? Я так волнуюсь… Я так ее люблю»… А я в тот раз как раз приехал в первый раз от тебя… Прямо к нему приехал. Он сидел, причитал, а меня все подмывало сказать ему: «Вот этой самой рукой я час назад прижег задницу твоей жене. И продырявил ее сзади… Сейчас она лежит там и держится руками за свою попку и воет. А если бы ты не жалел денег, с ней бы вообще ничего такого не случилось. Она была бы сейчас с тобой».

Шмелев пожал плечами.

— Вот он какой человек.

— А ты вообще этим занимаешься? — спросила я его. Теперь мне было уже не страшно спрашивать.

— Чем — этим? — не понял меня Шмелев.

— Ну, похищаешь людей, получаешь деньги, выкупы и все такое, — пояснила я.

— В общем — да, — сказал мужчина равнодушно. — Жить-то надо. Сколько я получаю пенсии? Очень немного… Сколько лет я прослужил. На каких только самолетах не летал. Что только не делал. А теперь, стоило мне повредиться, как тут же в запас и на пенсию. А она ведь небольшая… Вот и приходится крутиться.

— Так это ты — тот хозяин, о котором говорили мои похитители? — спросила я.

— Да, — кивнул Шмелев. — Они называют меня хозяином. Это правда. Мне это не очень нравится. Я привык, чтобы меня называли командиром… Но что же делать. У этих парней с гор свои представления о жизни.

В том доме, куда он меня привез, Шмелев овладел мной. Было холодно. Четыре градуса тепла — это нормально, когда ты одета. А мне пришлось в недостроенном здании, где еще нет стекол, и гуляет ветер, поднять пальто, задрать юбку, спустить белье…

Он брал меня, как и в первый раз, на четвереньках. Я стояла на каменном полу. Руки мои замерзли, колени — тоже. Потом пришлось полчаса отряхиваться от пыли.

С тех пор мы еще несколько раз встречались. И каждый раз все там же. Я не сомневаюсь, что Шмелев мог бы найти и другое место для наших встреч. Но он упорно предпочитал это. Теперь я понимаю — почему. Ему нужно было, чтобы я с ним всегда была в униженном, подавленном состоянии. Чтобы мне было холодно, неловко, неудобно. Чтобы я каждый раз потом, встав на дрожащие коленки, отряхивала одежду. Ведь иногда я не удержавшись, под напором мужчины, падала прямо животом на грязный пол…

Ему это было нужно, чтобы подавлять меня, не давать забывать, кто я такая. Чтобы властвовать надо мной.

Самым тяжелым для меня было то, что Шмелев вовсе не прекратил своих отношений с Васей. Он по-прежнему продолжал заходить в гости. Теперь, когда я уже все знала, это было мне неприятно.

Я знала все — и как Шмелев по-настоящему относится к Васе — с презрением. И знала то, что это именно он — организатор отъема денег у моего мужа. Мне было ясно, что эти визиты и эти взаимоотношения добром закончится не могут.

А Вася «расходился» с каждым разом все больше и больше. Он рассказывал Шмелеву о своих новых приобретениях, показывал их.

— Подержи в руках, — говорил он. — Попробуй на ощупь. Это очень важно. Только на ощупь можно оценить по-настоящему произведение искусства…

И он совал в руки Шмелеву новую икону, привезенную из староверской деревни на Севере.

— Только взяв ее в руки и подержав, можно ощутить тепло рук мастера, писавшего ее. Только так можно прикоснуться к подлинному в искусстве.

Шмелев брал в руки, держал, кивал головой, соглашался. Улыбался.

Потом мы все втроем садились за стол. Пили чай с вареньем. Разговаривали об искусстве. Вернее, Вася разговаривал, а мы с Шмелевым молчали и слушали. Я слушала молча и с каменным лицом, а Шмелев — поддакивал, интересовался, задавал вопросы…

Когда уходил, в прихожей, он крепко брал меня рукой за грудь, выкручивая сосок так, что я обмирала, и говорил тихо.

— Завтра в том же месте. Поняла?

Теперь я сама ездила на наши свидания на машине. И сама проходила в здание и ждала своего любовника.

А потом случилось страшное…

То, что неминуемо должно было случиться. Я это знала. Не догадывалась, а именно знала.

Не случайно Шмелев так подробно интересовался у Васи, сколько стоит его коллекция. И не случайно спрашивал, сколько стоит каждая икона. Я слышала все это, я была рядом, в той же комнате.

Я могла тогда уже вмешаться, что-нибудь сказать или предпринять. Но я промолчала. Наверное, я была как загипнотизированная. И с того вечера я несколько дней ходила сама не своя.

Нет, никаких конкретных подозрений у меня не было. Я просто тупо ходила и старалась ни о чем не думать. Вася о чем-то говорил со мной, я отвечала ему. Улыбалась, шутила в ответ. Ложилась с ним в постель и тут же отворачивалась к стенке.

Я ждала. Чего? Не знаю…

И это случилось.

Я даже не удивилась, когда Вася не пришел вечером домой. Он ушел в несколько антикварных магазинов и собирался прийти к ужину.

Он не пришел к ужину. Наступило десять часов, потом двенадцать, потом настало утро. Я, как каменная, сидела в гостиной и курила одну сигарету за другой. Утром я подняла телефонную трубку, чтобы позвонить Шмелеву. Но не успела этого сделать.

Шмелев пришел сам. Впервые он был в этом доме в отсутствие Васи. Он вошел, как хозяин и осмотрелся. Осмотрел меня, стоявшую перед ним в прихожей. Увидел мой несчастный вид, понял, что я не спала ночь.

— Пойди приведи себя в порядок, — коротко сказал он мне. — И не смей принимать мужчину в халате. Что за манеры…

Через пятнадцать минут он сидел в кресле, а я уже ставила перед ним чашку с кофе. Сама я успела за несколько минут причесаться, накраситься, натянуть на себя что-то из одежды. Руки мои тряслись, и чашки дребезжали от этого.

— Он не придет, — сказал наконец Шмелев, не глядя на меня. Его глаза были устремлены в окно.

— Почему? — не выдержала я. — Чего ты от него хочешь?

Я хотела еще добавить: «Ведь он так любит тебя. Он так доверяет тебе. Ведь есть пределы вероломству. Ведь даже если человек не нравится тебе и ты его не уважаешь, это не значит, что он не имеет права на жизнь…»

Я не сказала всего этого. Потому что знала заранее, что Шмелев не согласится со мной, он именно так и считал — если человек тебе не нравится и ты его не уважаешь — значит он не достоин жить. Уж такой он человек — этот Шмелев.

— Я хочу немного, — ответил Шмелев. — Я хочу его коллекцию. То есть я имею в виду коллекцию бронзы и все иконы. То есть весь антиквариат.

— Ты хочешь все, — безнадежно сказал я, понимая, что кроме этого у Васи ничего нет.

— Не все, — повторил Шмелев. — А только вещи. Которые по оценке самого Васи стоят немногим больше двухсот миллионов. Это сравнительно немного.

— Где он? — спросила я.

— Там же, — ответил Шмелев и выразительно посмотрел на меня. Я поняла его и опустила глаза.

— Ты хочешь взять все сейчас? — спросила я наконец. При этом я обвела глазами комнату, где в шкафах лежали и стояли вещи. Шмелев засмеялся. Странно было слышать его смех — он почти никогда не смеялся…

— Нет, — сказал он. — Конечно, нет. Вася должен сам согласиться отдать и позвонить тебе. Он должен сам сказать тебе, чтобы ты отдала вещи. Это же должно быть понятно.

И тут я не выдержала. Мне стало жалко Васю.

— Не делай этого, — попросила я. — Он же так доверял всегда тебе.

— Он и впредь будет мне доверять, — засмеялся своим жутким смехом Шмелев. — Когда его отпустят, я вновь приду к вам в гости и он по-прежнему будет доверительно рассказывать мне обо всем, что с ним произошло.

— Пожалуйста, не мучьте его, — взмолилась я и невольно сама стала сползать со стула. Я встала на колени перед Шмелевым и сложила руки, как бы умоляя его. В ту минуту я действительно была готова умолять мужчину о том, чтобы он отпустил Васю…

— Не говори глупостей, — ответил Шмелев, не меняя позы и все так же сидя, развалившись, на стуле. — Я не меняю своих решений. Этот ублюдок отдаст все, что я от него хочу.

Шмелев задумался и сказал:

— Но уж если ты все равно стоишь на коленях, то займись делом, — с этими словами он лениво потянулся рукой и расстегнул свои брюки…

Я покорно склонилась к нему и он, зажав коленями мою голову, мечтательно произнес:

— Вот видишь, как тебя хорошо всему научили мои люди.

Я ласкала его своим ртом, а он говорил и его слова падали на меня сверху:

— Эх, видел бы сейчас бедный Вася, как наслаждается его жена… Как она испытывает оргазм на коленях. Это ведь самый сладкий оргазм для женщины — на коленях.

Все было уже для меня привычно. Привычно было ощущать свою голову, зажатой между ног мужчины. Это было очень уютно, чувствуешь себя в тепле и защищенной от всего, и ни о чем не нужно думать, ни о чем не нужно беспокоиться. Думают за тебя. А твое дело только двигать головой — вверх и вниз…

— Жди звонка от мужа, — сказал мне на прощание Шмелев, когда вскоре собрался уходить.

Так прошел день. Потом второй. На следующий день раздался телефонный звонок. До этого звонков было много, спрашивали Васю. Клиенты, покупатели… Всем я отвечала разное. Что Вася вышел по делам, или что он поехал за город.

Но тут в трубке раздался его голос. Он был сдавленный и несчастный.

— Лариса, — сказал он. — Со мной случилось то же, что и с тобой… Они еще позвонят тебе. Сделай так, как они скажут тебе, — он замолчал и я почувствовала, что он на грани срыва.

Потом он заговорил опять:

— Отдай им мою коллекцию. И иконы — все, что они хотят. Мне очень плохо… Отдай им, пожалуйста. Тогда они освободят меня, — он опять остановился и перевел дух.

— С тобой все в порядке? — спросила я в молчащую трубку.

— Да, наверное, — сказал Вася. Голос его был прерывистый и какой-то незнакомый.

— Тебя били? — спросила я.

— Потом, — ответил муж. — Об этом — потом… Ты поняла меня? Это — главное. Отдай им все. Не волнуйся, я еще заработаю…

Послышался шум и в трубке воцарилась тишина. Видимо, в этот момент у него отобрали телефон.

— Ты все поняла? — спросил меня вдруг появившийся мужской голос. — Он тебе все понятно растолковал?

— Да, — сказала я и повесила трубку. Мне и так все было ясно. Теперь оставалось только ждать. Впрочем, недолго.

Шмелев появился сам. Он приехал ко мне и я отдала ему все, что он захотел взять. Я просто открыла шкафы и он сам выбрал вещи. Те, про которые ему с таким восторгом говорил Вася…

— Видишь, — сказал мне с гордостью Шмелев. — Не зря я так внимательно слушал Васины объяснения. Он сам дал мне все необходимые консультации. Иначе пришлось бы повозиться, выбирая.

— Когда вы теперь его отпустите? — спросила я.

— А ты что, соскучилась? — издевательски скривился Шмелев. — Вот уж не думал… ты кажется здесь не скучаешь. Я тебя навещаю часто. С каких это пор ты вновь полюбила своего несчастного мужа?

— Нет, не то, — беспомощно ответила я и развела руками. — Просто мне его жалко. Он ведь жертва…

— Когда жертвой была ты, он тебя не сильно жалел, — произнес значительно Шмелев. — Так что и ты могла бы не разыгрывать тут спектакль про жалость и любовь. Я, честно говоря, в этом доме уже такого насмотрелся вдоволь. Вася — большой мастер самообмана.

Потом, глядя в мое несчастное лицо, он добавил снисходительно:

— Скоро отпустим. Сейчас я позвоню, и его привезут. Так что жди его к вечеру.

Я ждала. Честно ждала. Я приготовила ужин. Я сервировала стол. Как бы там ни было, я все же радовалась, что Васю перестали мучить и скоро он будет дома. Ну и что, что у нас больше нет дорогих вещей. Все равно… Пусть он сидит в своем кабинете и перебирает любимые им вещи. Те, которые остались. Или еще купит. Он же тоже человек.

Правда, я теперь уже твердо решила, что разведусь с ним. Лгать так долго я не могла. А после всего происшедшего теперь я уже точно чувствовала, что не смогу смотреть ему в глаза.

Вася был виноват передо мной, а теперь и я оказалась предательницей, теперь мы квиты. Но жить больше с ним я не могла.

Мне и не пришлось.

Потому что наступил вечер, а его все не было. Я два раза позвонила домой Шмелеву. Но оба раза трубку брала придурок-Лида и отвечала, что ее мужа нет дома и она ничего не знает о нем.

— Он ведь такой беспокойный, — сказала она, глупо хихикая. — Ничем его дома не удержишь…

Наступила ночь. А почти ровно в полночь раздался звонок. Я побежала открывать. Я так изнервничалась и так ждала мужа, что распахнула дверь даже не спрашивая кто там. Я была уверена, что это Вася.

На пороге стоял Шмелев.

Он вошел, разделся и прошел в комнату. Увидел накрытый стол в гостиной. Постоял, поглядел на него, подумал о чем-то. Потом усмехнулся и сел к столу.

— Угощай, — сказал он и налил себе рюмку водки.

— А где же Вася? — растерянно спросила я, и в сердце мое заполз холод недоброго предчувствия.

— Он сегодня не сможет прийти, — ответил Шмелев и замолчал. Он опрокинул в рот рюмку и спокойно стал закусывать сардинами, которые я выложила из банки. Вася особенно любил такие сардины — португальские, почти не чищенные, в каком-то особом масле. Я специально достала баночку из запасов. Пусть порадуется, бедняга…

— Почему не сможет? — не поняла я.

— Возникли новые обстоятельства, — сказал Шмелев, энергично жуя.

— Какие обстоятельства? — не выдержала я. — Ты же мне обещал…

— Обещал, — сказал Шмелев равнодушно, прекращая есть и посмотрев на меня. Потом он достал сигарету и закурил.

— Видишь ли, — сказал он, откидываясь на спинку стула и пуская колечки синего дыма к старинному розовому абажуру. — Новые обстоятельства — это то, чего я не мог предвидеть… Я ведь только почти Бог, но еще не совсем Бог.

Он явно любовался собой в эту минуту. Он казался себе царем и героем. Наверное, он не читал Ницше и Шопенгауера. Наверняка не читал. Но он был тем, что они воспевали. Нибелунг. Витязь. Зигфрид. Воля к жизни и воля к смерти…

Он чувствовал себя господином жизни и господином смерти. Своей и себе подобных. Он имел право на жизнь и смерть.

Зигфрид в нашем слякотном Петербурге. Вот в какую игру он всегда играл. Даже не играл — он ощущал себя им. Этакой «белокурой бестией». Отставной капитан, хозяин бандитов «кавказской национальности»… Повелитель…

— Кстати, — вдруг сказал Шмелев, и в его глазах загорелся огонек интереса к действительности. — Твоя попка уже зажила? Я имею в виду то место, что я прижег тогда сигаретой?

— При чем тут это? — удивилась я. — Ответь мне сначала на вопрос. Ведь я сделала все так, как ты мне сказал. Я все отдала. И Вася меня просил об этом по телефону. Ты сказал, что вечером он будет дома… Скажи мне, что случилось.

— Скажу, не волнуйся, — ответил медленно Шмелев. Он дьявольски улыбнулся. — Сначала покажи мне свою попочку. Я хочу посмотреть, остался ли след.

Наши глаза встретились. Лучше бы я на него не смотрела. Потому что каждый раз, когда он смотрит на меня, я теряюсь. И не способна ему сопротивляться. Наверное, он обладает какой-то бесовской энергией.

Я встала из-за стола и повернулась к мужчине спиной.

— Ну, показывай, — поторопил он меня. — Подними платье и спусти трусики.

Я сделала это и застыла перед мужчиной, дрожа от обиды и возмущения. Опять я оказалась так безнадежно слаба…

— Ага, — сказал он, оглядывая и ощупывал мою ягодицу. — След остался. Очень хорошо. Теперь я потушу свою сигарету о другую ягодицу. Только стой смирно.

— Нет, — взмолилась я, оборачиваясь. — Не надо… Это так больно… Так больно.

Я еще постеснялась сказать, что это, кроме всего, еще и унизительно. Ужасно унизительно. Это даже сильнее физической боли, когда мужчина гасит окурок о твою попку…

— Пожалуйста, — умоляла я и чуть не плакала.

— Стой смирно, — сказал строго Шмелев. — Отвернись и стой смирно. Чем скорее я это сделаю, тем скорее расскажу тебе про твоего мужа. Понятно?

Я кивнула и всхлипнула.

— Ну, лошадка, не тряси задом, — произнес Шмелев, хлопнув меня по бедрам. Я замерла. Чего стоили эти мгновения — вот так стоять и ждать этого…

Он потушил сигарету. Я взвилась и завыла. Отойти я не смела, только перебирала ногами на месте, точно настоящая кобылка.

— Ну вот, — сказал удовлетворенно Шмелев. — Теперь можешь трясти задом сколько угодно. Если тебе так легче. Одевайся.

Я натянула трусы. Ожог болел нестерпимо.

— Сидеть ты сейчас все равно не сможешь, — сказал Шмелев. — Так что становись на колени слушать. Давай вот сюда.

Я послушно встала на колени рядом с его стулом. Он трепал мои волосы и гладил залитое слезами лицо.

Я стояла на коленях молча, опустив голову к его ногам и только иногда, вздрагивая, трогала рукой обожженную ягодицу. Там все жгло и зудело.

— Я решил не звонить, — сказал Шмелев. — Я решил сам заехать туда и сказать ребятам, чтобы они отпустили Васю. И я приехал. Он лежал в той же комнате, что и ты в свое время. Я туда не заходил. Я разговаривал с парнями в другой комнате, в той, где телефон. Наверное, Вася сумел развязать себе руки. И он услышал мой голос из соседней комнаты…

Бедняга, он подумал, что это я приехал его спасать. Он, наверное, так ждал помощи от меня, несчастный интеллигент. Чему вас всех только учили в ваших поганых институтах… Надо же понимать жизнь.

Шмелев философски покачал головой и добавил:

— Надо знать твердо, что человек — человеку волк… А он, дурашка… Вдруг выскочил из комнаты и бросился ко мне. «Шмелев, — кричит. — Шмелев, я здесь, вот он я… Хватай их, вот этих, они меня мучили». И все такое… Лежал бы, как его положили, на полу. И не рыпался бы… И все было бы хорошо. Его уже везти к метро собирались. А так, конечно…

Шмелев замолчал. Я подняла голову и столкнулась с его глазами. Он смотрел на меня и продолжал гладить по голове.

— И что же? — спросила я, замирая от предчувствия. Потому что я уже читала ответ в глазах Шмелева…

— Что было дальше? — я почти крикнула это.

— Дальше его пришлось пришить, — спокойно сказал Шмелев. — Не оставлять же мне было его в живых, сама понимаешь. Он не пережил бы такого с моей стороны. Заложил бы. Или еще что другое сделал. Я не мог оставлять в живых человека, который стал бы моим врагом. Зачем мне это было нужно?

Он надавил мне на голову потому что я попыталась встать с колен и заставил стоять по-прежнему.

— Это было вынужденно, — сказал он. — Он сам виноват. Полез зачем-то. Сидел бы тихо…

— Как вы его убили? — только спросила я. И сама удивилась, как это такое слово слетело с моих губ.

— Ножом, — ответил Шмелев.

— Ты сам его убил?

— Нет, не сам, — ответил он. — Руки марать неохота было. Мои парни постарались. Искромсали его, как куклу.

Он произнес эти слова с явным садистским удовольствием, а я задрожала от ужаса.

В ту ночь со мной случилась истерика. Шмелев ушел раньше этого. Он только сказал мне, чтобы я ничего не предпринимала и что он сам объяснит мне, как теперь нужно поступать.

— Потому что, — сказал он, беря меня за грудь и выворачивая, по своему обыкновению, сосок. — Потому что ты должна действовать грамотно в этой ситуации. Понимаешь? Ты три дня не сообщала никому об исчезновении твоего мужа. Из квартиры пропали все ценные вещи… Куда?. Все эти вопросы тебе зададут в милиции. Если ты не послушаешься моих советов, то вообще окажешься главной виновницей его гибели. Убийство супруга в корыстных целях… Вот так это называется в суде. Так что сиди дома и жди моего звонка. Я позвоню утром.

Я выслушала его, ничего почти не соображая. На меня нашел какой-то столбняк. Я поняла только, что мне грозит опасность и что она исходит от Шмелева. Но что если я буду его слушаться, то он поможет мне…

Не знаю, почему я ему доверяла. Не знаю. А может быть, мне просто больше некому было доверять. Или я чувствовала себя настолько погрязшей в этом деле, что не смела и помыслить о том, чтобы действовать самостоятельно.

Наверное, я с самого детства была несамостоятельной девочкой. Я нуждалась в том, чтобы меня опекали и обо мне заботились. И указывали, что я должна делать в том или ином случае.

Сначала это были родители, потом муж — такой серьезный и положительный. Теперь это Шмелев…

Когда он ушел, со мной случилась настоящая истерика. Вообще, я не истеричная особа. Но тут я не могла бороться с обстоятельствами, которые обрушились на меня.

Я каталась по полу гостиной и кричала. Я плакала и била посуду со стола. Я хватала тарелки, бокалы, которые расставила, ожидая Васю и била их об пол. Я разорвала на себе одежду…

Наверное, именно так восточные женщины плачут об убитых.

Наверное, это участь женщин — оплакивать убитых. И мертвых вообще. Может быть, женщина — это носительница смерти. Как сказано в Библии: «Ибо отходит человек в вечный дом свой и готовы окружить его на улице плакальщицы…» Не плакальщики, а именно плакальщицы. Женщины провожают мертвых.

Как жестоко обошлась жизнь с нами. Я поймала себя на слове «нами». Все же я продолжала считать себя и Васю семьей. Несмотря ни на что.

Как жестоко! Мы доверились, мы страдали… Мы изменили себе и друг другу. И что же? Время нас обмануло. Время нас предало. Муж — зверски убит, а я — нищая и оплеванная.

Наверное, мы оба заслужили все это. Может быть… Из Васи, пусть слабого и жадного, но все же мягкого и интеллигентного, сделали труп какие-то чужие люди. А мне было суждено узнать об этом, когда я стояла на коленях и, ежась, держалась за обожженную окурком попу…

Какой конец!

Истерика в конце концов прошла, я выпила массу лекарств. Сделать что-либо было все равно уже невозможно.

Утром позвонил Шмелев. Он сказал мне, чтобы шла в милицию и делала заявление, что Вася пропал вчера вечером. И кроме этого, не говорила ничего. Мне осталось только выполнить его требование. Я очень боялась. Ведь мне казалось, что если я расскажу правду, то буду главной обвиняемой…

В тот же день я увидела труп своего мужа. Когда мне его показали и я увидела, как он изуродован, то чуть не упала в обморок. За что же его так? Кто мог ответить на этот вопрос?

Обморок у меня все же случился. Только немного позже. Когда следователь сообщил мне предварительные результаты экспертизы. Он сказал, что Васю резали ножом еще в то время, когда он был жив. Вот тут я действительно потеряла сознание и следователю пришлось приносить мне воды и брызгать в мое помертвевшее лицо.

Почему его так пытали? Почему они хотели, чтобы мой муж ушел из жизни, так страдая? Неужели он это заслужил?

Я обзвонила знакомых, сообщила о случившемся. Приехал Марк, брат мужа. Все это время я старалась держаться, но была сама не своя. Я почти ничего толком не соображала и сейчас не могу вспомнить, что делала, что говорила.

Невыносимо было смотреть, как Шмелев со своей коровой явился на похороны. Я чуть не умерла от разрыва сердца, когда он у гроба попытался говорить прощальную скорбную речь, чего стоило мне сдержаться и не завопить на него:

— Что ты говоришь? Это ведь ты сам убил его, а до этого обрек на такие страдания…

Я сдержалась. Я все еще боялась тогда. И потом… Потом, я ведь каждый раз бываю как завороженая в его присутствии.

Ночью он позвонил и велел приехать в одиннадцать утра в «наш» дом на окраине. Не понимаю сама, как я согласилась. Почему? Или он действительно дьявол во плоти человеческой?

Я приехала. Он опять поимел меня, безмолвную и как будто загипнотизированную им. Как странно было отдаваться мужчине, который недавно убил твоего собственного мужа…

А затем он пнул меня ногой и сказал, чтобы я убиралась вон. Вообще убиралась вон из города.

— Почему? — только и спросила я.

— Потому что перед смертью твой муж подписал дарственную бумагу на квартиру моим людям, — ответил Шмелев спокойно и уверенно.

— Ты не говорил мне об этом, — бессильно пробормотала я, тычась лицом в бетонный пол. — Ты обманул меня.

— А как ты думаешь, — возразил Шмелев. — Зачем его пытали? Ведь вещи ты все равно отдала… От него добивались, чтобы он подписал бумаги. Он и подписал их в конце концов. Правда, говорят, он уже не мог толком держать ручку, но ему помогли… И он все подписал.

— А как же я? — спросила я его.

— А ты уберешься куда хочешь, — сказал он. — И будешь до конца жизни молчать обо всем. Поняла? А то твоя жизнь закончится очень быстро. И еще страшнее, чем у Василия.

С этим он и ушел.

Марк уехал к себе домой в тот же день. Я ничего ему не сказала, хотя видела, что он что-то подозревает. Ему позвонили по телефону и велели уезжать. Я поняла, кто это был…

У меня еще возникло глупое желание уехать с ним. Только бы не оставаться одной со своими проблемами. Действительно, глупость. Зачем я ему?

А сейчас позвонил Шмелев. Я сижу одна в пустой ограбленной квартире, которая мне уже не принадлежит.

— Ты когда собираешься уезжать? — спросил он у меня деловым голосом.

— Никогда, — вдруг ответила я. Ему не следовало разговаривать со мной об этом по телефону. Когда он глядит на меня, я не могу отвести взор, и слушаюсь его во всем, как зачарованная.

Но по телефону — другое дело.

Я даже сама не ожидала от себя, что так отвечу. Никогда я не смела с ним так разговаривать.

— Никогда, — повторила я. — Этого не будет.

— Вы проиграли, — сказал Шмелев после недолгого молчания. — Вы — несчастные дураки, проиграли, вы стали играть в игры с нами. Рэкет, кричали, рэкет… Дураки. Вы оба — жалкие ублюдки. И ваше время прошло. Оно закончилось и вам пора убираться.

Я молчала.

— Ты слышала? — повысил он голос. — Настало мое время. Наше время. Думай. Чтобы завтра тебя там не было. Собирай вещички и убирайся. А то вообще всю задницу сигаретами сожжем.

И тут я сказала. Человек не может все время бояться. Может, но не вечно. И всему есть предел. Даже уходящие из жизни жалкие ублюдки могут терпеть до какого-то предела.

— Я тебя не боюсь, — сказала я. — Было время — боялась. Может быть, любила… Но теперь — не боюсь. Потому что ты сам не герой и не Бог, а обыкновенный лживый бандит с большой дороги. Уродом родился — уродом помрешь.

— Ты понимаешь, что говоришь? — сказал Шмелев.

— Да, — ответила я. Мне уже стало все равно и я на самом деле перестала бояться его. — И я еще повторю тебе это через пару дней.

— Когда? — не понял он.

— На следствии, — сказала я. — Когда ты будешь сидеть перед следователем в наручниках, я тебе еще повторю все эти слова. А потом суд решит, кто из нас жалкий ублюдок.

— Да ты сама во всем виновата, — сказал он, и тут я вдруг неожиданно для себя услышала страх в его голове. Победа была одержана. Я никогда даже допустить не могла, что Шмелев может банально испугаться. Этот монумент зла…

— Ты сама виновата и тебе же будет хуже, — сказал он еще. — Ты — наводчица и была в сговоре…

— Это ты все будешь рассказывать в суде, — перебила я его. — И про горцев своих, и про то, что вы со мной сделали. И про все. Потому что я больше не боюсь тебя. Ты слишком много захотел отнять у меня. У нас, — поправилась я, сама не зная, кого имею в виду.

— Ты зря не боишься, — зловеще прошипел он. — Я могу страшно отомстить.

— Тебя наверняка расстреляют, — ответила я твердо. — А мертвые не мстят.

Я повесила трубку. Поставила чайник на плиту. Сейчас я выпью кофе. И рюмочку коньяку. За упокой души Васи. За себя. За все, что мне пришлось пережить и за все, что мне предстоит преодолеть.

А потом выйду из дома и пойду прямо в ГУВД. Его высокая крыша видна почти из моего окна.

Ничего уже не вернешь. Васю не воскресишь, и мою жизнь обратно не развернешь. И следы от двух ожогов на ягодицах останутся на всю жизнь. Будут такие маленькие белые точки… Потом я о них забуду. А мужчинам буду говорить, что укололась в детстве.

Сейчас я выпью кофе и пойду. Все-таки хорошо, что я сказала все что я думаю этому монстру. Сказав ему обо всем я как-то внутренне освободилась.

В театре меня встретили с распростертыми объятиями. Не из искренней любви, конечно.

Стоило мне появиться на пороге своего кабинета, как явился помощник по труппе и сказал, что директор просил меня срочно зайти к нему.

— А откуда он знает, что я уже приехал? — поинтересовался я. Помощник объяснил, что директор еще со вчерашнего дня велел вахте, чтобы ему доложили, как только я переступлю порог театра.

— Он просил передать вам, что очень ждет вас, — сказал помощник.

Нет, не те пошли нынче времена… Бывало прежде, директор театра ждал, когда главный режиссер соблаговолит с ним поговорить. Директор приходил к кабинету и осторожно скребся в дверь. И говорил:

— К вам можно?

А главный режиссер недовольно поднимал голову от толстого журнала и с царственным видом изрекал что-нибудь вроде:

— Пожалуйста, Иван Иванович, зайдите через полчасика. Я обдумываю партитуру спектакля…

Теперь не те времена настали. Говорят, что это рынок все испортил в театральных взаимоотношениях.

Наверное, так. Раньше государство финансировало все в театре, любую разорительную глупость главного режиссера. Он был царь и Бог в театре. А директор всегда был при нем в качестве старшего вахтера или дворника. Или завхоза, в крайнем случае. Он, правда, подписывал все финансовые документы. Но попробовал бы он не подписать то, что велел ему главный режиссер!

Так что в этом смысле он был просто несчастным и бесправным заложником. Чуть что — его и снимали. Бывало, и сажали. Как будто это он своей волей подписал то или иное…

И разговор с ним был у главного режиссера короткий. Ах, вы не согласны со мной! Ах, вы не хотите подписывать? Ну ладно… И директор отлично знал, что последует за этими словами. Главный снимет трубку, позвонит в обком и скажет приблизительно следующее:

— Этот директор меня не устраивает. Я с ним не могу работать. Он мне мешает и нарушает творческий процесс.

И все. Комментарии и объяснения, как правило, не требовались, директора снимали немедленно. Убирали, переводили, повышали — что угодно, но убирали тут же.

Потому что директоров можно сколько угодно найти. Шустрых мужичков, которые умеют латать железную кровлю, бранить машинистов сцены и командовать билетершами. И подписывать, что им скажут… Таких — толпа. Их можно менять каждый месяц. Они совершенно одинаковые. Лысоватые, потные, не дураки выпить…

А режиссер — это товар штучный. Пойди — найди! Приличный режиссер — один на весь регион. Его нужно заманивать, привозить, давать квартиру. Хорошую, притом.

И нужно ублажать. А то — уедет.

— Вы — человек творческий, — говорили в обкоме режиссеру. Говорили с придыханием. Стоило тебе сказать им, что директор мешает твоему творчеству — они тут же пугались.

Творчество. Это было сакральное заклинание для обкомовских работников. При нем все они делали серьезные умные лица и наливались строгостью, как бронзой. Потому что слово «творчество» было для чиновных дебилов словом из иного мира. И какой-нибудь секретарь обкома, в свое время с трудом окончивший педвуз, благоговел при этом слове. И ты — режиссер со своим «творчеством» был для него символом высших миров…

Теперь же все изменилось. Рынок… Обкома нет, разогнали. А театру нужны деньги. Их нужно зарабатывать, клянчить, вымогать… Искать спонсоров, одним словом. Это теперь так называется.

И директор театра теперь стал набирать силу и вес. Он стал значительным лицом. Потому что ты, как режиссер, можешь поставить десять гениальных спектаклей, но они не смогут прокормить театр все равно. И ничто не спасет театр, если директор не будет ползать на брюхе перед богатыми спонсорами и вымаливать деньги.

Вот директор и ползает и вымаливает, так что он теперь — важная фигура. Мой директор, Иван Иванович, недавно рассказывал, как один бизнесмен — оптовая торговля спиртным — заставил его танцевать в его офисе «Сулико». Средь бела дня, без аккомпанемента.

Иван Иванович пришел к этому оптовику просить денег на новую постановку, а тот вдруг сказал:

— Ты — театрал… Вот нам скучно. Ты спляши нам, чтоб веселей было. Тогда, может, я твоему театру денег и дам.

И старый Иван Иванович в парадном костюме сплясал. Весь офис торговый сбежался смотреть, и бизнесмену понравилось. Он говорят, облизывал толстые губы и хлопал в ладоши. И отвалил потом сто миллионов. На три спектакля хватило.

Его имя и название его воровской фирмы теперь красуются на афише нашего театра…

Мои размышления по этому поводу прервал сам Иван Иванович, пришедший ко мне собственной персоной.

— Если гора не идет к Магомету, — сказал он и уселся в кресло. Он выразил мне свое формальное соболезнование по поводу «несчастья с братом» и сразу заговорил о деле.

Его волновала премьера «Ричарда». Мы собирались на гастроли и этот спектакль должен был быть «гвоздем» афиши.

— У вас остался месяц, — сказал он. — Вы успеете?

В глазах его было сомнение. Но я заверил Ивана Ивановича, что успею и он уже может штамповать билеты по премьерным расценкам.

— И в афишу можно включать? — переспросил он меня для верности.

— И в афишу, — сказал я. — Ровно через месяц. Но помните — все декорации на вас. Это — ваше дело. Проследите, чтобы было все в срок. Исходящий реквизит, костюмы и прочее.

— Как обычно, — сказал он, успокаиваясь. — Честно говоря, я боялся, что вы еще задержитесь в Питере своем. Боялся, что приедете поздно, да еще не в форме будете… Мало ли что…

Это он хотел деликатно сказать, что боялся, как бы я не запил с горя.

— Да нет, — ответил я. — Это было слишком тяжело, чтобы запить по такому поводу.

Директор непонимающе посмотрел на меня. Он не знал поводов по которым нельзя было бы запить. Причем по-черному…

Поэтому он решил не продолжать разговор. Поднялся, улыбнулся и пошел к себе в кабинет ругаться с сантехником и бухгалтерией.

Между тем, он был прав в своем беспокойстве. На следующий день я назначил репетицию на сцене и убедился в том, что хотя актеры и выучили текст, но не вполне понимают то, что им следует делать. Обычная история.

Делать «разводку», не добившись осознанной игры, бессмысленно. Актеры закоснеют в своем непонимании ролей, и будут просто «докладывать» текст…

Времени на самом деле оставалось уже мало, и я испугался. Нужно было что-то делать. Я начал с первого действия пьесы.

На сцене стоял гроб. По обе стороны от него — герцог Глостер и леди Анна. В гробу — труп короля Эдуарда.

Роль леди Анны — очень выигрышная. Всегда эта роль поручается лучшей актрисе. Как сейчас помню, меня обхаживали с разных сторон по этому поводу. При распределении ролей в новом спектакле все ждали с трепетом, когда помощник выйдет с таинственным видом из моего кабинета и станет прикреплять к доске объявлений список распределения ролей.

Это целый ритуал в театре. Все ждут этого, режиссер, как громовержец, сидит у себя в кабинете и пишет распределение ролей. Кто кого будет играть. Это самые волнительные часы для каждого артиста.

Ведь тебя может в этом листке вообще не оказаться. Или тебе поручат бессловесную роль стражника… Вот если тебе дадут одну из главных ролей — ты человек. И ты в почете. А если стражника или «третьего прохожего» — то и отношение к тебе будет соответствующее…

В этом листке распределения ролей — вся жизнь театра. Тут — все. Кто чего стоит. Кто чего добился. Кто — в фаворе, а кто — неудачник. А ведь артисты сидят в одной гримерке. Вместе едят, пьют, играют. А потом одному дают роль герцога Глостера, а другому — «пятого стражника»… Из-за этого один может убить другого. А что? Такие случаи бывали, и не раз. К счастью, не в моем театре. Хотя зарекаться нельзя. Это — дело такое…

Когда я выписал распределение ролей и помощник повесил его в актерском фойе, все сидели там. Актеры ждали этого момента. Нет, они, конечно, делали вид, что просто болтают или прогуливаются. Актрисы делали вид, что болтают о тряпках, а актеры курили «Беломор». Они показывали друг другу, что распределение ролей их вовсе не интересует. Однако, стоило этому листку появиться на доске, все столпились вокруг него.

С актрисой Потаповой сделалась истерика. Она истерически захохотала. Потом всплеснула руками и громким голосом попросила сигарету. Ей дали, она затянулась и, поскольку не курила, закашлялась… Потом опять захохотала…

— Нет, это дурдом, — вскричала она и медленно пошла в гримерку.

Лена Потапова специально переспала с заместителем директора для того, чтобы он замолвил за нее слово передо мной. И он пришел и, заикаясь, просил дать ей роль леди Анны.

Я ждал этого визита. Мне уже доложили, что заместитель трахался с Потаповой в пустой гримерке сразу после детского спектакля в воскресенье. Помреж Зина подсмотрела в щелку, как было дело. Потапова даже не успела снять костюма, и так и трахалась в костюме Зайца из сказки. Зина говорила, что заместитель оказался горячим мужчиной, и у Потаповой очень смешно болтались длинные белые уши, свесившиеся с гримерного столика, на котором парочка расположилась.

Заместителя пришлось послать подальше. Он — неплохой мужик, но сам напросился. Я сказал ему, что распределение ролей — мое дело. А он пусть лучше следит за уборкой снега со двора и шитьем костюмов. Сам виноват, не обещай того, что не в твоей власти…

Но Потапова на этом не успокоилась. Во время малых гастролей в соседний город она пришла ко мне в номер и намекнула, что хотела бы сделать мне минет. Я разрешил, и надо сказать, она профессионально все исполнила.

Теперь она на этом основании считала, что роль леди Анны у нее в кармане. Бедненькая, она жестоко заблуждалась. Я уже довольно насмотрелся на режиссеров, падавших жертвой женских уловок. Нет уж. Минет — минетом, а спектакль — спектаклем.

На роль леди Анны я назначил актрису Семенову.

— Почему? — удивленно спросил у меня заведующий литературной частью. — Она же совсем не подходит на эту роль.

— А почему вы так считаете? — поинтересовался я.

— Она совсем не такая, — сказал он. — Уж лучше бы в самом деле Потапову назначили. Она ближе к леди Анне.

— Да? — задумался я. — А чем она ближе?

— Лена Потапова — женщина, как бы это сказать, — завлит замялся. — Женщина легкого поведения. Ей легче понять леди Анну.

— А разве леди Анна — женщина легкого поведения? — поразился я такому театроведческому открытию.

— Нет, но она отдалась герцогу Глостеру. Человеку, который убил ее мужа. Причем, почти сразу после убийства. Это, знаете ли, аморально, это не каждая женщина поймет, — сказал завлит, качая седой головой.

— Вы считаете, что такое может понять только женщина легкого поведения? — спросил я. Завлит задумался в свою очередь.

— Но уж порядочная женщина, такая как Семенова — точно не поймет, — убежденно сказал он.

На этом мы тогда и закончили с ним разговор, он остался при своем мнении. А у меня мнения тогда вообще не было, просто мне показалось, что серьезная женщина Семенова — это именно то, что нужно на роль леди Анны.

Кроме всего прочего, Семенова была еще и председателем профсоюзной организации, так что в серьезности ее можно было не сомневаться.

И вот теперь случилось худшее. Сразу после репетиции, когда я пил принесенный помрежем чай с мятой, ко мне в кабинет пришла Семенова.

— Вы сегодня смотрели на первый акт, — сказала она, волнуясь и комкая в руке шарфик. — И остались недовольны. Вам что, не понравилось?

Она смотрела на меня строго и требовательно. Она хотела получить конкретный ответ на свой конкретный вопрос.

— Да, я смотрел и мне не понравилось, — ответил я. — Скажу вам больше. Я в отчаянии. И очень боюсь, что у нас мало времени до премьеры.

— Но вы сами виноваты, — сказала Семенова голосом профсоюзного лидера. — Вы ничего толком нам не объяснили. Я, например, не понимаю, что я должна играть.

Я вздохнул. Бывает. Но ничего не поделаешь. Она — актриса и у нее вопросы. Она не понимает, и я должен ей объяснить.

— Чего вы не понимаете? — сказал я, стараясь внутренне настроиться на нужный лад.

— Ну вот, эта первая моя сцена, — сказала Семенова. — Глостер убил моего мужа — Эдварда. И я знаю об этом. А этот же Глостер теперь меня соблазняет. Это делается цинично. Он как будто заранее уверен в моей женской слабости. Уверен в том, что я пойду с ним в постель, едва он меня позовет. Он держится так, словно он меня осчастливит… А я, вместо того, чтобы плюнуть ему в рожу и уйти, вдруг соглашаюсь и отвечаю ему взаимностью.

— Да еще над гробом убитого им мужа, — подхватил я. — Старик Шекспир не давал нам поблажек. Он жестко выстраивал схему.

— Ну да, — сказала потерянно Семенова. — Я не понимаю, как я должна это играть. Это невероятно. Так быть не может. Объясните мне, что я должна чувствовать?

Вот классический актерский вопрос. Нас еще в институте предупреждали, что это любимый вопрос у русских актеров. «Что я должна чувствовать?» А действительно, что она должна чувствовать в этом эпизоде? Откуда я знаю? Трагедия хорошая, но этого момента я и сам не понимал. Однако, сказать такое — значило расписаться в том, что ты никудышный режиссер. А ронять свою марку — это стать кандидатом на расправу в театральном коллективе.

Хорошо, на этот случай есть режиссерский прием. Пусть Семенова думает сама. И если придумает, то будет думать всю оставшуюся жизнь, что это я ее натолкнул…

— Хорошо, — сказал я решительным голосом, как будто знал ответ на ее вопрос, и просто хотел чтобы она поразмышляла сама. — Вы замужем?

— Да, — ответила Семенова, почему-то краснея.

— Вы любите своего мужа?

— М-м… В общем, да, — сказала она.

— Представьте себе, что у вас есть сосед. Ну, он живет с вами в одном доме или друг детства… И вы к нему неравнодушны. Ну, он вас волнует. Представили?

Семенова залилась краской и молчала.

— Представила, — наконец сказала она. По ее глазам я понял, что она добросовестно постаралась и представила…

— И вот этот сосед убивает вашего мужа, — сказал я. — А потом приходит к вам и начинает домогаться вас. Вот и представьте себе, как бы вы могли реагировать на эту ситуацию. Только не забывайте, что он вас волнует…

— А зло всегда волнует, — вдруг сказала тихо Семенова. — Добро убаюкивает, а зло, как раз, — волнует. Возбуждает, — добавила она и внезапно усмехнулась одними глазами.

— Знаете, — сказала она. — Я где-то читала, что смерть тоже очень возбуждает. Что вид покойника вызывает возбуждение.

— Вы имеете в виду — половое возбуждение? — спросил я. Мне это никогда не приходило в голову.

— Ну да, — сказала Семенова. — Это я читала, — добавила она поспешно. — Я не про себя, конечно, говорю.

— Это я понимаю, — заверил я ее поспешно.

Семенова встала. На лице ее было просветление. Она потопталась и сказала:

— Ну ладно. Я пойду подумаю.

— О чем? — спросил я. — О нашем разговоре?

— О соседе, — опять усмехнулась она загадочно и ушла.

— Да, — меланхолично подумал я. — Почему только Потапова приходит с предложением сделать минет? С Семеновой было бы гораздо интереснее. Все-таки я был прав, назначив ее на эту роль. Она гораздо глубже.

Вот это и было ответом всем тем, кто удивлялся, почему Семенова на этой роли лучше Потаповой. Она — глубже. А значит — неоднозначнее. Может быть, что-нибудь она и придумает к завтрашней репетиции. Какой-нибудь прием…

Наступил следующий день. С утра опять мы репетировали первое действие. И я понял, что не ошибся в Семеновой. Судя по всему, она что-то почерпнула из моего путаного объяснения. Загадочная профессия — актер. Он может вдруг понять из твоих слов то, что ты и сам не понимал, когда говорил…

Стоял гроб с трупом Эдуарда. Была сцена объяснения Глостера и Анны. Герцог уговаривал леди Анну отдаться ему — убийце ее мужа. Она отказывалась, позорила его. А потом вдруг я почувствовал, как в леди Анне нарастает волнение.

Она почувствовала притяжение зла. Его магическую силу. Ее стал возбуждать такой цинизм и потребительское, наглое отношение к ней Глостера.

Она поражалась его жестокости, его цинизму. Это была для нее бездна зла. И она, эта бездна, пугала ее и влекла к себе одновременно.

И она не выдержала. Что-то таинственное в ней победило, так бабочка бессознательно летит на огонь. Огонь опалит и убьет ее, но она все равно летит туда. Это как притяжение зла.

«Доброта убаюкивает», — сказала вчера Семенова…

Леди Анна ушла, и Глостер произнес свой монолог ей вслед:

И в этот момент меня осенило! Так вот что там произошло… Вот то, чего я не мог вместить в свое сознание. Чего я так и не понял бы наверное, если бы мне не помогло прозрение актеров…

Лариса любила Шмелева. Ее влекло к нему зло. Именно то, что он — злодей и подонок, и привлекало ее в нем.

И привлекает сейчас. Она вообще все знала с самого начала… И сейчас отдается ему на другой день после похорон убитого Васи. Это он и убил Васю — Шмелев.

А Лариса мучается этим, оттого она такая несчастная и замкнутая, как побитая собака. Она стыдится своей страсти, и не может с ней совладать. Совсем как бедная леди Анна…

Весь путь Ларисы мне показала Семенова. Она как бы раскрыла передо мной то, что произошло в Питере между Ларисой и Шмелевым — этим нынешним Глостером. Подонки во все века одинаковы. Как и слабость человека перед силой зла и цинизма…

Но тут я что-то вспомнил. Там было что-то очень важное в пьесе Шекспира. Только где? Там был ответ еще на один вопрос.

— Эй, — крикнул я на сцену актеру, исполнявшему Глостера. — Не уходите. Повторите конец первой сцены. Последний ваш монолог в конце первой сцены.

Он повторил его.

Так вот оно что! «Ради тайных замыслов моих…» Что это были за тайные замыслы у Шмелева, когда он делал Ларису своей любовницей?

Я остановил репетицию и сказал, что актеры могут отдыхать двадцать минут. Проходя мимо Семеновой я подошел к ней и поблагодарил.

— Вы отлично провели сцену, — сказал я любезно. — Вам помог наш вчерашний разговор?

— Да, — призналась она. — Я все время думала о притяжении зла. В этом его коварство… Я представила себе эту ситуацию с соседом, как вы говорили…

Она замолчала и запнулась.

— И что же?

— Я смогла представить себе только очень злого соседа. Такой мог бы увлечь в той ситуации, — сказала Семенова.

Я пошел к себе в кабинет и попросил меня не беспокоить. Но на этот раз меня не послушались. Сразу же, как только я вошел в кабинет, прибежала секретарша директора и сказала, что мне звонили из Петербурга.

— А кто? — поинтересовался я. Лицо секретарши приняло озабоченное выражение и она, поджав губы, ответила:

— Сказали, что из прокуратуры… — она помедлила секунду и положила на мой стол бумажку. — Вот, они продиктовали свой телефон. И просили, чтобы вы немедленно позвонили им.

Глаза секретарши и все выражение ее лица говорили:

«Я еще не знаю, что вы там совершили в Петербурге, но уверена, что скоро узнаю. От вас, творцов можно чего угодно ожидать, и не ошибешься. Нахулиганили, небось, или чего похуже…»

Секретарша эта раньше работала в секторе учета местного райкома партии. Когда райком разогнали, наш директор из милости взял ее к себе секретаршей. Но, сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрит. И хотя Тамара Васильевна по старой райкомовской привычке держалась тише воды, ниже травы и вела себя как мышка, все же иногда она переставала случайно следить за выражением своего лица, и становилось понятно, что в своих самых светлых снах она сладострастно расстреливает нас лично из нагана в подвале НКВД. Всех. Согласно здоровому классовому чутью, как говорилось…

— Если вы не позвоните им, — продолжила она гадким елейным голосом. — Вдруг не дозвонитесь или еще что, то я на всякий случай дала им ваш телефон. Так что они сами вам все равно перезвонят.

А в глазах ее стояло при этом: «Не уедешь, гад, не скроешься от тяжелой руки закона».

— Спасибо, — сказал я ей. — Вы очень любезны. Я сейчас же им перезвоню.

Она ушла и я забыл о ней. У меня и без нее было достаточно поводов для размышлений.

Что им надо от меня, там, в питерской прокуратуре? Кажется, я все сказал им, что знал… То есть сказал, что знать ничего не знаю. Чего им еще?

Вот то открытие, что я только что сделал — это было интересно. Какую же цель преследовал Шмелев, делая Ларису своей любовницей?

В общем-то ясно, какую. Он хотел, чтобы она помогла ему расправиться с Васей. А это ему было зачем? Чтобы получить ценности. Вот куда ушло все… Ничего Вася перед смертью не продавал. И никуда такая прорва денег не могла испариться. Все это получил Шмелев.

Теперь у меня более или менее все звенья цепи соединились в голове. Теперь я представлял себе в целом ситуацию. Но какая все-таки гнусность…

Шмелев — этот доморощенный Бонапарт с внешностью недоноска. Он хоть чужой человек. Но Лариса — как она могла так подло предать своего мужа? Мне ведь всегда казалось, что она любит моего брата… Или тут сыграли роль магические чары Шмелева? Я вспомнил его внешность. Худой, прихрамывающий, с косящими глазами. Красавец, одним словом… Типичный Ричард Глостер. Может быть, такие мужчины и привлекают внимание женщин — уродливые и жестокие?

Может быть, именно это волнует воображение примерных жен, типа Семеновой и Ларисы?

Впрочем, пора было звонить в Питер. Междугородняя связь теперь работает лучше, чем раньше. У нас в городе построили телефонную станцию и стало можно дозвониться в любую точку мира. Было бы кому звонить…

Я дозвонился и представился.

— Вам нужно приехать в Петербург, — сказал мне следователь на том конце. — Вы могли бы выехать немедленно? Это срочно.

— А что случилось? — спросил я. — Отчего такая срочность?

— Это я вам расскажу, когда вы приедете, — сказал следователь. А поскольку я молчал, он добавил. — Это действительно очень нужно, чтобы вы приехали.

— Вы знаете, — сказал я. — У меня спектакль «горит». У меня репетиции идут полным ходом… Мне трудно бросить все и приехать. Тем более, я ведь только что ездил в Петербург.

Наступила тишина в трубке. Слышалось легкое потрескивание на линии. Следователь оценивал мои слова. Потом вздохнул:

— Вы сами приедете? — Сказал он. — Или мне выписывать ордер на ваше задержание? Вы хотите, чтобы вас доставили сюда?

— Нет, не хочу, — испугался я. От этих людей можно чего угодно ожидать. Возьмут и вправду арестуют. Вот скандал-то будет… И не вступится никто. Кому пойдешь потом жаловаться?

Кто станет защищать твои права? Сергей Ковалев, как известно, защищает только права чеченцев. У него в смысле прав человека очень узкая направленность. Со мной он и разговаривать не станет. Я же не мусульманин и не спустился с гор…

— Когда я должен приехать? — спросил я. — Если уж вам так надо, я могу приехать на сутки. Но не больше.

— Это мы сами решим, — сказал следователь. — На сутки или на сколько вы тут задержитесь… Если все будет хорошо, то сможете уехать быстро.

Я повесил трубку и чертыхнулся. Вот тебе раз… Я ведь с такой гордостью говорил вчера директору, что наверняка выпущу спектакль через месяц. Как бы не провалить премьеру. С другой стороны, похоже, прокуратура настроена весьма серьезно.

В общем-то это должно меня радовать. Может быть, они и вправду занялись следствием и ищут убийц брата?

Но зачем им срочно понадобился я? Все-таки я имею очень косвенное отношение к убийству. Меня там не было, да и вообще — у меня нет мотива… Теперь надо ехать опять…

Пришлось идти самому к директору. Вообще-то этого следует избегать. Большое начинается с малого. Следует поддерживать театральные традиции. Главный режиссер должен ни к кому не ходить, а сидеть в своем кабинете, как Будда, сложив руки на животе с тремя складками и принимать посетителей…

Тогда его будут уважать и говорить, что он «большой мастер сцены». Но теперь мне было неудобно перед Иваном Ивановичем. Сначала смерть брата. Это он еще мог понять. А теперь какая-то прокуратура…

Он отреагировал на удивление спокойно, наверное, потому что ему уже под шестьдесят и он всякого насмотрелся.

— Что ж, — сказал он. — Если вы вернетесь через два дня, на репетициях это сильно не скажется. Два дня погоду не делают. А если вас арестуют и посадят в тюрьму в Питере, вопрос о премьере отпадет сам собой.

— Вы все предусмотрели, — сказал я удивленно.

— Я же должен смотреть вперед и просчитывать все варианты развития событий, — ответил Иван Иванович. — На мне коллектив, финансы, постановка, здание. Я же так не могу, как вы поступать. Я должен предвидеть. Хочешь, не хочешь…

Наутро я невыспавшийся, прямо с поезда пошел пешком в прокуратуру. С Невы дул ледяной ветер. Только что стояли сравнительно теплые дни, но в Питере погода может за одну ночь измениться на сто восемьдесят градусов…

Когда я уезжал несколько дней назад, то на улицах уже попадались люди без пальто, и девушки уже показывали свои мини-юбки… Светило солнце и все оживало после бесконечной зимы…

Теперь же Питер встретил меня ледяным ветром, мелким дождем. Даже не дождем, а еще хуже. Это типично петербургская вещь, и жители других мест мира этого понять не могут. Дождь не идет сверху. От него нельзя укрыться под зонтиком. Он висит в воздухе.

Ты идешь и вокруг тебя висит влага. Она залепляет глаза, она делает мокрой одежду. Ты открываешь рот и дышишь водой…

Когда я вышел на Исаакиевскую площадь, меня чуть не сшибло с ног. Ветер шквалом летел с Невы. Он дул не переставая. Это было как будто плотная стена.

В темной хмурой мороси виднелся купол Исаакиевского собора. Он тускло мерцал в океане влаги.

Преодолев все эти природные препятствия, на наконец, добрел до улицы Якубовича. Прокуратура находится как раз напротив Центрального выставочного зала. Интересно, кто сейчас вообще ходит в этот выставочный зал? Кому это сейчас может быть интересно?

В этом зале работает заместителем директора мой знакомый — Володя Третьяков. Рассуждая логически, если там есть заместитель директора, значит туда все-таки кто-то ходит? Наверное, так…

Следователь в прокуратуре был все тот же, который беседовал со мной в первый раз. Только тогда допрос происходил в милиции.

— Ну, что у вас тут случилось? — спросил я его, усаживаясь. — Вы поймали убийц брата и хотите их мне предъявить?

Следователь посмотрел на меня внимательно и покачал головой:

— Скоро поймаем, — сказал он значительным голосом. — Скажите вот что. Когда вы приезжали в прошлый раз, вы где останавливались?

Я удивился:

— Я вам еще тогда это сказал… Я остановился в доме брата. Ну, брата мы похоронили. В общем, я жил в этой квартире.

— Вдвоем с его вдовой? — уточнил следователь. — С Ларисой Михайловной?

— Да, — ответил я. — А что тут такого? Она же моя родственница… Да и негде мне больше останавливаться. В гостинице — дорого, сами знаете. Теперь не прежние времена.

Следователь аккуратно записывал все мои слова в протокол. Он записал что-то и поднял голову:

— А когда вы уехали из Петербурга?

Глаза его колюче смотрели на меня и он напрягся. Все-таки, плохие они актеры, эти следователи. Надо же уметь держать себя в руках. Я сразу догадался, что это важный для него вопрос. Но почему?

«Будь осторожен, — сказал я себе. — Тут какой-то подвох. Видишь, как он напрягся. Будто кот, который увидел мышь. Сейчас спину выгнет и когти выпустит…»

Но в чем я должен быть осторожен? Как можно знать это заранее?

— Повторяю вопрос, — сказал следователь деланно спокойным видом. — Когда вы уехали из Петербурга после похорон брата?

— Три дня назад, — сказал я обескураженно. — Восемнадцатого числа.

Он тут же записал это, и спросил опять:

— У вас есть подтверждающие документы. Или свидетели?

— Да, конечно, — сказал я. — Я сохранил билет. У меня он даже с собой, в бумажнике. Я вам сейчас могу показать.

— А почему вы его сохранили? — Внезапно спросил меня следователь, впиваясь в меня глазами. — Вы что, предполагали, что у вас могут спросить об этом? Почему вы заботились о подтверждении своего отъезда?

А, вот он и показал свое истинное лицо, подумал я. Да, такому палец в рот не клади…

— Очень просто, — ответил я. — Я сохранил его потому, что надеялся, что мне его оплатят на работе, в театре. Не такой уж я богатый человек, чтобы пренебрегать такими вещами.

— Но вы ведь совершали частную поездку? — насторожился следователь. — Вы ездили хоронить брата. Театр и не должен был оплачивать вам билет. Вы это понимаете.

— Ну да, — согласился я. — Но я ведь все же главный режиссер… Я могу попросить директора и он оплатит. Издаст приказ задним числом, будто я ездил в командировку, и оплатит. Свои же люди, должны друг другу помогать в беде.

— Вот, — сказал торжественно следователь. — Из-за такого кумовства и разбазаривания государственных денег страна и разваливается. «Рука руку моет» — и от этого такой ущерб стране. Потому мы и дошли до развала.

Он смотрел на меня гордым соколом. Но мне не хотелось дискутировать по пустякам.

— Я с вами не согласен, — сказал я. — Когда артисту, рабочему, учителю, врачу платят позорные гроши — это разваливает страну. Это — наносит ущерб государству. А человеческие отношения — это не разваливает ничего… Впрочем, вот вам билет. Делайте с ним что хотите. И скажите мне, наконец, что произошло и что вы от меня хотите?

Следователь с неприязнью посмотрел на меня. Не привык, чтобы противоречили ему. Это — тяжелое наследие тоталитаризма. Сначала царского, потом коммунистического. В России вообще все страшно обижаются, когда с ними не соглашаются в чем-то. Даже самые отъявленные демократы и борцы за свободу. Как правильно писал об этом Сумароков:

Потому что хоть каким стань демократом, а сущность свою и привычки в карман не положишь…

— А когда уходил ваш поезд? — спросил следователь, пытливо разглядывая билет.

— В восемнадцать часов, — ответил я. — Ровно в восемнадцать часов. А что вас так беспокоит? Почему вас так озаботили скромные события моей частной жизни?

— А у вас есть свидетели, что вы действительно уехали восемнадцатого в восемнадцать часов? — спросил меня следователь, не отвечая на мой язвительный вопрос.

— То есть? — не понял я.

— Кто-нибудь может подтвердить, что вы и вправду уехали, а не просто купили этот билет?

Следователь пояснил свою мысль:

— Вы же могли просто купить билет, и никуда не поехать… Кто-нибудь вас видел в поезде?

Я задумался. Вот ведь глупость какая… Если бы я заранее знал, что потребуется подтверждение, я нашел бы кого-нибудь. Но откуда же знаешь о таком? Можно было пойти в вагон-ресторан. Там всегда сидят командировочные из нашего города. Кто-нибудь из них знаком со мной. В лицо хотя бы… Но в последний раз я не ходил в вагон-ресторан. Может быть, проводник?

Я так и сказал. Потом мне пришло в голову:

— Слушайте, — сказал я. — Я же утром девятнадцатого был уже дома, в театре. Это все могут подтвердить. Как же я там мог оказаться, если бы не выехал вечером восемнадцатого?

Следователь задумался.

— Самолетом, — вдруг сказал он. — Самолетом можно за час долететь.

Глаза его загорелись.

— Должен вас огорчить, — ответил я. — К нам в город самолеты рейсовые не летают. Раньше летал один отсюда, а теперь — нет. Говорят, невыгодно. Вы же не думаете, что я нанимал самолет частным образом.

Я усмехнулся:

— Мы же не в Америке живем. Даже при всем вашем богатом воображении…

— Ладно, это мы проверим, — сказал упорный следователь. Вид у него был разочарованный. Потом я понял, что он очень хотел поймать убийцу, и надеялся, что убийца — это я. Было бы так удобно, если бы я оказался убийцей. Ловить не надо, хватать не надо. Уже пришел и здесь. Только конвой позвать и можно отчитываться о поимке злодея…

Не получилось.

— Теперь следующий вопрос, — сказал следователь. — За время вашего пребывания в квартире Ларисы Михайловны, не заметили ли вы чего-то необычного? Подозрительного?

Интересно, что он имел в виду?

— Может быть, вы все же расскажете мне, что произошло и к чему ваши вопросы? — спросил я. — Мне будет тогда легче понять о чем вы спрашиваете. Что вы имеете в виду? Какого рода необычные факты я должен был заметить?

Следователь задумался. Потом решил сказать все. Уж поскольку привлечь меня в качестве обвиняемого не получалось, он подумал, что можно привлечь меня как свидетеля.

— Дело в том, — сказал он. — Что Лариса Михайловна убита. Что вы об этом думаете?

Меня словно обухом по голове ударили.

— Как убита? — только и спросил я.

Следователь понял меня конкретно:

— Она задушена, — сказал он коротко. — Задушена в собственной квартире. Даже не в собственной…

Он замолчал. Я же сидел, как пришибленный.

Вот это да, подумал я. Этого я уж никак не мог ожидать.

— Знаете, — сказал я наконец. — Давайте я пройдусь по улице, покурю. Мне нужно подумать. Это такое неожиданное известие…

— Только недолго, — произнес следователь. — Я вас понимаю. Если это для вас неожиданно, то конечно… Погуляйте. Потом приходите и мы продолжим.

Я вышел на улицу и стал медленно гулять по улице Якубовича. Погода была, правда, не для прогулок, но теперь я уже совсем не обращал на это внимания.

Кто мог убить Ларису? Ответ был ясен, как день — Шмелев. Но зачем? Он ведь добился всего, чего желал. Ценности отобрал, Васю убил. Ларису себе подчинил. Или он не хотел оставлять ее в живых после того, что она знала о нем? Она стала не нужна ему, как лишний свидетель его злодеяний?

Не случайно она так тревожилась. Не случайно, значит, она вдруг с тоскливой безнадежностью стала просить меня взять ее с собой. А я отказал ей. Причем, в грубой форме.

Нет, конечно, мое мнение о ней не могло измениться. Шлюха и предательница, виновница гибели моего брата. Да еще бесстыдно отдавшаяся на следующий день после похорон.

Однако, теперь я чувствовал себя неуютно. Ведь если бы я взял ее с собой, она была бы жива.

— Поделом, конечно, — говорил я себе. — Собаке — собачью смерть. На что она рассчитывала, связавшись с этим бандитом? Это вообще Божье наказание. Она задушена — это как бы месть за предательство.

Впрочем, тут мне себя полностью убедить не удалось. Смерть — это все же смерть. И знать, что женщина, которую ты видел три дня назад, теперь мертва — это не может радовать нормального человека. Никто не заслуживает того, чтобы его убивали. Даже предательница и бесстыжая шлюха…

И все правильно говорится в Библии. «Мне отмщение и аз воздам» — говорит Господь. И Он не лжет. «Бог остается Богом чудес» — как сказано в другом месте Священных Писаний…

Я вернулся к следователю. За время моего отсутствия он, вероятно, уже перестроился и изменил характер своих вопросов ко мне.

— Кто такой гражданин Мамедов? — спросил он меня неожиданно.

— Кто-кто? — даже привстал я.

— Мамедов Махмуд Гасан-оглы, — прочитал по бумажке следователь и опять уставился на меня. — Когда и где вы с ним познакомились?

Я опешил. Совершено неожиданный вопрос.

— К счастью, — ответил я медленно. — К счастью никогда и нигде я не знакомился ни с какими Махмудами… Объяснитесь. Я вас не понимаю.

— И вы никогда не слышали про этого человека? — спросил следователь.

Я отрицательно покачал головой:

— Может, только по телевизору. Там часто фигурируют разные люди в папахах. Но это не значит быть знакомым. Впрочем, я ничего не знаю о человеке с таким именем.

— Дело в том, — задумчиво сказал следователь, перебирая бумажки на своем столе, — что за неделю до своей трагической гибели ваш брат подарил свою квартиру этому человеку. Квартира приватизирована, находилась в частном владении вашего брата. И он оформил дарственную на нее на имя гражданина Мамедова. Поэтому я и спросил вас, не слышали ли вы про этого человека.

— Конечно нет, — сказал я, пораженный. — А кто это такой?

— Мы его допросили, — ответил следователь. — Поскольку случилось убийство, а на следующий день этот гражданин явился с бумагами оформлять квартиру на свое имя, мы его задержали. И он сказал, что ваш брат подарил ему квартиру. Бумаги все в порядке, так что нам ничего не оставалось, как отпустить его.

— Но это же совершенно невозможно, — закричал я. — Зачем брату было дарить свою единственную квартиру совершенно незнакомому человеку?

— Это вы так говорите, — возразил следователь. — А гражданин Мамедов объяснил, что они знакомы и что он оказал вашему брату крупную услугу, за что тот и подарил ему квартиру. Он сказал, что ваш брат благодаря этой услуге заработал огромные деньга. Так что по его словам, все логично.

— Где же эти деньги? — спросил я с сарказмом. — Лариса перед моим отъездом занимала у меня триста тысяч. Люди с огромными суммами так не поступают.

— Мамедов говорит, что он не знает, куда ваш брат и его жена девали деньги. Он говорит, что это их дело, а не его. Его же дело — это дарственная в его руках.

— Но все же очевидно, — сказал я, волнуясь. — Вы можете не делать вид, что ничего не понимаете. Вы не мальчик. Ведь понятно же, что этот Мамедов и есть главный виновник гибели обоих — брата и Ларисы. Вы должны лучше меня это понимать. Он и есть заинтересованное лицо.

Следователь вздохнул:

— Мамедов всю последнюю неделю лежал в больнице. Он приехал из Дагестана и лег на платную операцию в больницу. И никуда из нее не выходил. Персонал больницы подтверждает, что он все время находился в палате.

Круг замкнулся.

Этот Мамедов скорее всего почти ничего не знает. Он — подставное лицо. Так вот они, эти «тайные замыслы» о которых говорил коварный Глостер у Шекспира!

Шмелев не просто соблазнил Ларису и подчинил ее себе. Он не просто убил ее мужа и ограбил семью дочиста. До нищеты, когда она вынуждена была просить у меня взаймы. Он ограбил совсем. Он отнял все, даже квартиру.

Теперь понятно стало, отчего труп Васи был так изуродован. Его пытали, чтобы он подписал эту самую дарственную.

А потом осталась Лариса, прописанная в этой, уже подаренной квартире… Сказать обо всем этом следователю? И что он станет делать?

Все же я сказал ему:

— Вы понимаете, что кто-то был заинтересован в том, чтобы они оба исчезли — брат и его жена. Убили их те, кто был заинтересован. То есть те, кто получил квартиру и ценности.

Я рассказал о том, какие ценности были у брата.

— Примерно какова цена этих вещей? — поинтересовался следователь, крутя карандаш в руках.

— Брат говорил мне приблизительно, что миллионов триста, — ответил я.

— Немного по нынешним бандитским меркам, — сказал следователь. — Но все же достаточно, чтобы бандиты могли заинтересоваться. Я имею в виду серьезных бандитов… У вас есть подозрения на кого-нибудь?

— Я питерских бандитов не знаю, — ответил я. — Это уж скорее по вашей части.

— Я-то их знаю, — усмехнулся следователь. — Но у меня нет фактов. Вот ведь беда.

— Беда, — согласился я. — А как вы обнаружили, что она убита?

— Ну, не все же такие молчуны, как вы, — ответил следователь. — Есть люди, которые не носят в себе свои мысли и подозрения. Они приходят и делятся своими размышлениями. И тем самым помогают следствию.

Вот как…

— Кто же эти люди? — спросил я. — Очень интересно. Такая сознательность в наше время…

— Достойна похвалы, — перебил меня следователь, как бы закончив мою ироническую фразу.

Потом он сказал, закурив свою «Мальборо»:

— Это был друг покойного вашего брата. Он пришел сюда и рассказал откровенно о некоторых своих подозрениях. И мы решили навестить вдову убитого Ларису Михайловну. Приехали, а ее дома нет. Не открывает день, ночь. На звонки не отвечает… Вскрыли квартиру, а она лежит, в прихожей, задушенная.

— Чем? — спросил я.

— Что — чем? — переспросил не понявший моего праздного интереса следователь.

— Чем задушена?

— А, вы об этом… Галстуком. Галстук можете посмотреть — вы его не узнаете? — Следователь показал мне пестрый модный галстук, достав его из сейфа. Галстука я не узнал.

— Это не ваш? — усмехнулся следователь.

Я поморщился:

— Мы же выяснили этот вопрос. Я уехал к себе домой. Меня не было в Питере. Я не мог тут никого душить.

— Ее задушили восемнадцатого числа вечером, — объяснил следователь. — Так что это могли быть и вы. Задушили и поехали на вокзал. Почему бы и нет?

— Действительно, почему бы и нет? — Сказал я. — Только мне-то зачем это нужно?

Это был тупик. Мы помолчали.

— Я пойду, если у вас все, — сказал я наконец.

— Подпишите вот здесь, — сказал следователь скучным голосом. — Проверьте, все ли правильно и подпишите. И можете идти.

Я подписал и спросил:

— Я могу ехать домой? А то у меня там спектакль «горит»…

— Вы мне это уже говорили по телефону, — ответил следователь. — Ладно. Можете ехать. Хоронить Ларису Михайловну будете?

Я задумался. Надо бы, конечно…

— Я потому спрашиваю, — сказал следователь, — что кому отдавать тело-то? Адрес ее других родственников мы не нашли.

— Вы и не искали, — чуть было не сорвалось у меня с языка, но я промолчал. Следователя и так было жалко. Хоть он и курит «Мальборо», а все равно у него собачья работа…

— Я вам позвоню, — сказал я. — С похоронами я, право, не знаю… У меня столько дел дома. Лучше я поищу адрес ее родителей.

— Как хотите, — согласился следователь. — Вы не обязаны. Просто, сами понимаете, похороны за казенный счет… Это такое дело…

Да, суровые времена пошли, подумал я в очередной раз. Сидят два приличных человека в галстуках и торгуются, кому платить за похороны убитой женщины… А с другой стороны, лишнего миллиона у меня тоже нет. Нету его у государства, и нет его у меня. Для брата я бы нашел, а для предавшей его Ларисы…

— Я вам еще позвоню, — сказал я классическую фразу растерянности и нежелания решать проблему. И ушел.

Куда идти? Ветер немного стих, Нева успокоилась и только крупная рябь колебала ее поверхность. Выглянуло солнце и купол Исаакия перестал быть тусклым. Теперь он горделиво возвышался над городом.

Исаакиевская площадь напоминает Трафальгарскую в Лондоне. Они создались по одному принципу. В центре — пустое место, где стоит памятник искусства. Там гуляют люди, смотрят, фотографируются.

А вокруг этого островка — со всех четырех сторон мчатся машины, автобусы. Тут уже деловая жизнь. Островок и вокруг асфальтовая гладь…

На всякий случай я пошел в сторону метро, к Невскому. Хотя я еще не знал, куда ехать. Только у метро я догадался, что нужно позвонить Борису. Он все же второе после меня заинтересованное лицо… Правда, непонятно, почему… Может быть, он просто хороший человек?

Такое ведь тоже случается, правда, в последнее время все реже. Но совсем сбрасывать со счетов нельзя.

— Это вы? Уже приехали? — сразу спросил меня Боря, едва только услышал в трубке мой голос.

— Можно с вами встретиться? — спросил я его в ответ без всяких предисловий. Мне уже была ясна степень его участия в этом деле.

— Конечно, я вас ждал, — ответил Боря. — Я был уверен, что вы позвоните мне. Приезжайте прямо сейчас, если вы можете.

— Если я уже смог приехать в Питер, то к вам точно смогу добраться, — ответил я и повесил трубку.

За полчаса я добрался до его дома.

— Проходите, — сказал Боря, он был все в том же рабочем наряде, видимо опять что-то мастерил.

— Это вы приходили в милицию со своими подозрениями на Ларису? — спросил я его сразу.

— Ну да, — ответил он. — Я узнал, что вы уехали. Понял, что вас эта проблема не волнует. И решил, что, вероятно, это мой долг — пойти и поделиться своими соображениями. Что же мне оставалось делать, если вы сами не захотели…

— Похвально, — сказал я. — Я именно так и думал, что это были вы. Когда следователь сказал мне, что приходил человек, я сразу подумал на вас.

— А больше не на кого, — ответил Боря. — У Васи больше не было друзей. И его смерть волновала только меня.

Боря принес закипевший чайник и банку растворимого кофе. Мы выпили кофе и закурили, развалившись на стульях.

— Это очень хорошо, что вы пришли ко мне, — сказал вдруг Боря. — Я даже собирался вам сам позвонить. Но мне в прокуратуре сказали, что сами вас вызовут сюда. И я подумал, что по их вызову вы скорее приедете. Но я очень надеялся, что вы позвоните мне.

— Да, — сказал я, встрепенувшись. — У меня к вам есть два вопроса. Только я так не хочу их задавать. У вас тут далеко магазин?

— Какой магазин? — поднял брови Боря.

— Обыкновенный, — сказал я. — Я не подумал, когда шел к вам. Надо водки купить. Что-то у меня появилась потребность… Давайте, я выйду и куплю.

— Магазин в этом же доме, — ответил Борис. — Но в этом нет необходимости. Вы какую водку предпочитаете — русскую или английскую?

— Профессор Преображенский в «Собачьем сердце» предпочитал русскую, — сказал я. — Но с тех пор в России многое изменилось. Так что лучше английскую. Это как-то надежнее.

Я обрадовался, что не нужно идти в магазин, потому что по дороге промочил ноги и теперь боялся простудиться.

Боря достал бутылку английской водки:

— Это вас устроит? — спросил он, отвинчивая колпачок и ставя передо мной стопку. Водка была прозрачная, чистая, не «Русская» вологодского разлива, одним словом.

Боря поставил вторую стопку для себя и положил на тарелку маринованный помидор:

— Больше у меня все равно ничего нет, — сказал он. — Так что есть два варианта. Первый — это разрезать этот помидор пополам и закусывать им.

— А второй, — подхватил я. — Просто смотреть на него. Выпили, посмотрели на помидор. И так далее. Второй вариант даже лучше, мне кажется. Помидор все равно маленький. Съедим и все. А смотреть можно долго.

— Пожалуй, — согласился Боря и убрал со стола нож. Мы выпили по стопке.

— И что у вас за вопросы ко мне? — спросил Боря мрачно, пыхтя сигаретой.

— Нет, — ответил я. — Еще по одной. А потом будут вопросы.

— Кажется вы сегодня, что называется «в форме», — заметил Борис, наливая нам по второй.

Я не отреагировал на его слова. Хорошо ему смеяться надо мной. Он примет таблетку, отправится в путешествие и все в порядке. Никаких проблем.

— Прежде всего, расскажите мне вот что, — сказал я, проглотив содержимое второй стопки. — Вы ее видели?

— Ларису? — уточнил Борис.

— Да.

— Я ее видел, — сказал он. — Когда вскрывали дверь, я уже догадывался о том, что мы там можем увидеть. Вернее, не догадывался, а просто чувствовал. Интуиция. Потому я и участвовал в открывании двери. А когда мы все вошли в квартиру, то Ларису увидели сразу. Она лежала прямо в прихожей. На шее у нее был затянут мужской галстук. Длинный и тонкий, теперь такие не в моде… Она была полностью одета, словно принимала кого-то, или собиралась выходить на улицу. Вот и все. Что вас еще интересует?

Я задумался. Оставался главный вопрос. Мне было не очень удобно его задавать, но последние события уже успели научить меня осторожности. Например, перед тем как зайти в Борину парадную, я минуты три озирался по сторонам, не идет ли за мной кто-то…

— Скажите, Борис, а почему вы вообще принимаете такое живое участие во всем этом? Что вам до всего?

Мой собеседник напрягся. Его лицо сделалось сначала каменным, потом как бы обмякло. Он внимательно посмотрел на меня, но я не стал отводить свой взгляд и не скрывал, что я за ним наблюдаю.

— Я понимаю, что вы не напрасно спрашиваете, — сказал он наконец. — В конце концов у вас есть все основания задать мне этот вопрос. Какое мое дело и чего это я лезу, да?

Он опять помолчал. Было видно, что ему очень не хочется говорить на эту тему.

— Знаете, я довольно одинокий человек, — сказал он, наконец. — И они — ваш брат и Лариса, были моими единственными друзьями. И я у них — тоже. Это уже потом появился Шмелев с его назойливостью… Все равно я считаю, что именно я был их ближайшим другом. Вот меня и беспокоит то, что произошло.

— А как вы относились к Ларисе? — спросил я. — Вы ведь с самого убийства Васи стали ее подозревать…

— Ну, вы же знаете, я вам рассказывал, — сказал Боря. — У меня были все основания для подозрений. Даже для уверенности в том, что она виновата. Потому я и пошел в конце концов в прокуратуру.

Боря налил по третьей стопке.

— Честно говоря, сейчас уже можно об этом сказать, — продолжал он спокойным голосом. — Теперь, когда Лариса все равно мертва и я сам видел ее распухшее синее лицо и вывалившийся язык… — Боря помолчал, как бы переваривая сказанные им самим слова и как бы заново воскрешая недавно увиденное. — Когда я видел все это. Когда ее больше нет, как бы виновна она ни была в гибели Васи…

Я видел, что Борис теряется в словах, бормочет. Он что-то хотел сказать и не мог этого сделать. Что-то мешало ему. Я захотел помочь ему. Я ведь режиссер — мой долг помочь, подтолкнуть. Кинуть какую-то идею, чтобы человек раскрепостился и сказал…

Я собрал всею свою фантазию, самую безумную и произнес, глядя Боре в глаза:

— Вы ее любили.

Я сказал это тоном обвинителя в судебном процессе.

— Вы ее любили, — повторил я для пущей убедительности.

И тут произошло невероятное, то, во что я не верил. Боря посмотрел на меня, и не отводя взгляда, сказал просто:

— Да, любил.

Наступила тишина.

— По-моему, нам пора выпить по четвертой, — сказал я, разливая водку недрогнувшей рукой.

— Я любил их обоих одинаково, — сказал Борис. — И Васю и Ларису. Просто Ларису я любил как женщину… Нет, вы не подумайте, ничего такого я себе не позволял. Да она даже и не догадывалась наверняка. Это точно. Я слишком любил Васю, чтобы сделать что-то в этом роде. Даже намекнуть. Просто я боготворил ее, преклонялся перед ней… Нет, я не говорю, что она когда-либо была святой. Нет, конечно. Просто я уже сказал вам, что я — одинокий человек. А как поется в старенькой песне:

Вот я и молился на Ларису. Может быть, просто потому что она была всегда близко и всегда перед глазами.

Это ведь только в юности кажется, что весь мир открыт для тебя. И что ты можешь выбрать свой идеал среди женщин. Потом понимаешь, что это совсем не так. У человека — очень узкий выбор. Твой идеал, может быть, живет где-нибудь в Бразилии и в Малайзии, или еще в какой-нибудь стране, названия которой ты даже никогда не слышал…

А влюбляемся мы в тех женщин, которые есть вокруг нас. Рядом с нами. Независимо от наших вкусов и желания. Рядом со мной была только одна женщина — Лариса. Вот я и полюбил ее. Тем более полюбил, что она не была мне женой. Наоборот, она принадлежала моему другу. Это всегда только усиливает желание, — Боря замолчал, потом спохватился и добавил. — Только вы не подумайте. Она не была моей любовницей.

— Я и не думаю, — ответил я. — Она была любовницей другого.

Борю как будто ужалили. Он сжался и мрачно посмотрел на меня. Потом спрятал глаза. Вероятно, он действительно любил ее, потому что даже все последующие события не изменили его отношения к ней. Он все равно продолжал любить ее и не стал равнодушным.

Он пошел в милицию делать на нее заявление и обвинять ее в причастности к убийству мужа, но он не остался равнодушным к ней, как к женщине. Сейчас, когда я поймал его несчастный взгляд, я в этом убедился.

— А поскольку я всегда наблюдал за предметом моей страсти, — продолжал Боря, — то от меня не могли укрыться и изменения, которые произошли с Ларисой в последнее время. Я сразу их заметил и они смутили меня. Можно сказать, что я очень болезненно на это реагировал.

— Что вы имеете в виду?

— Она сильно изменилась в последнее время, — сказал Боря. — Стала холодной, отчужденной, равнодушной. Не со мной, естественно. Со мной она никогда и не была особенно ласкова. Нет, с мужем… Я заметил, что она как-то вообще утратила интерес к жизни. Лариса ведь всегда была живой и веселой женщиной. А в последнее время она стала не похожа на себя. Так вы говорите, она была чьей-то любовницей? — он напрягся вновь и ждал моего ответа.

— А вы хотите об этом узнать? — спросил я.

— Да, — ответил Боря решительно.

— Даже после того, как мы с вами точно знаем, что она причастна к убийству Васи? Что она, таким образом, предательница своего мужа и вашего друга? Она все равно вас интересует? Даже мертвая?

— Даже мертвая, — ответил он упрямо.

— Тогда я расскажу вам, — ответил я. — Кстати, вы будете неприятно удивлены ее выбором. Давайте выпьем по пятой по этому случаю.

Мы разлили водку и бутылка опустела.

— Надо сходить еще за одной, — сказал я. — Тут как-то мало оказалось.

— Пол-литра, — ответил Боря. — Потом сходим. Сначала расскажите.

— Да рассказ будет долгим, — ответил я. — Ну да ладно. Ваше здоровье.

И я рассказал Борису обо всем. Я подумал, что он имеет некоторое право знать все то, что знаю я.

Когда я рассказывал про свидание Ларисы с Шмелевым, я боялся что Боря запустит в меня чем-нибудь. Или сломает что-нибудь в комнате. Или раздавит стакан, который он держал в руках.

Но ничего этого не произошло. Не скрыл я от Бори и своих открытий и размышлений. Рассказал про леди Анну и герцога Глостера…

— Весьма разумно, — покачал Боря головой, когда я закончил. До этого он меня не перебивал.

— Видимо, именно так все это и происходило. Какая умница ваша актриса.

— Бывают даже среди актеров неглупые люди, — согласился я. — Хотя крайне редко.

Мы помолчали. Потом Боря спросил у меня:

— И что вы собираетесь делать?

— То есть, в каком смысле? — не понял я. — Поеду домой, ставить спектакль. А что еще я могу сделать?

Боря усмехнулся:

— Наверное, действительно нужно спуститься в магазин. Что-то мало водки. Вы еще не передумали продолжать наш фестиваль?

— Я сам схожу, — поднялся я со стула. — Кстати, я закуски куплю. А то этот помидор уже скукожился от наших взглядов. На него стало неприятно смотреть.

В магазине я купил бутылку такой же водки с синей этикеткой и надписью «Имперская сухая», и закуску — банку шпротов и колбасу. По-советски…

К моему возвращению Боря уже вполне пришел в себя от всего того, что услышал. Он уже ждал меня с готовой речью.

— Послушайте, — сказал он деловым тоном. — Я все обдумал, пока вы ходили. И пришел к однозначному выводу. Я вам его сейчас скажу, а вы меня поправите, если я покажусь вам неправым. Договорились?

Я согласился.

— Я все проанализировал и пришел к выводу о том, что главный виновник всего, что произошло, — это Шмелев. Так?

— Несомненно, — согласился я. — Тут нет сомнений.

— Ну, вот и договорились. А это, в свою очередь, означает, что Лариса, хоть и поступила дурно в отношении Васи, все же не главная виновница. Он соблазнил ее, и она пала жертвой его коварства.

— Да, — сказал я. — Она согрешила по слабости человеческой. Такое бывает с женщинами. Роковой мужчина и всякое такое… Многие благополучные замужние дамы о таком мечтают. У них заботливый и любящий муж, а они грезят о злом и жестоком господине, который будет топтать их ногами…

— Как это ни прискорбно, — заметил Боря.

— Такова жизнь, — сказал я, откупоривая бутылку водки и разливая прозрачную жидкость по стопкам…

— Если бы не было этого искушения в виде Шмелева, Лариса осталась бы не виновной, — упрямо продолжал Боря. Видимо, ему было это очень важно, поэтому он с этого начал.

— А значит, во всем виноват он и только он, — резюмировал я. — Мы с вами это уже установили.

Водка делала свое дело. Мы оба стали соображать медленнее, и слова наши стали произноситься с затруднением. Зато беседа наша приобрела значительность.

Мы оба понимали, что много сказать теперь уже не сможем, — алкоголь помешает, и поэтому выражались скупо, лаконично, как древние римляне…

— А почему он ее убил? — спросил я у Бори.

— Это же очень просто, — ответил он и поднял одну бровь вверх. — Она стала ему больше не нужна. Вот ей и пришел конец. Как бы вы поступили на его месте?

— Я не оказался бы на его месте, — сказал я.

— Не зарекайтесь, — произнес весомо Борис. — Как знать…

Я взглянул на часы. Время уже близилось к вечеру. Правда, у меня еще оставалось время для того, чтобы поехать на вокзал и купить билет домой. Но мне не хотелось этого делать. Нужно было вставать, одеваться, тащиться куда-то… Потом толкаться в кассовом зале, ждать на перроне, разговаривать с соседями по купе. Нет, сейчас я не чувствовал себя в силах вынести все это.

Боря, вероятно, заметил мою нерешительность и вдруг спросил:

— Вы что, так и собираетесь уехать? И даже не предприняв ничего, чтобы это чудовище было наказано?

— Я не знаю, — сказал я. — Вряд ли тут что-нибудь можно сделать. Я уже подумал об этом. К Шмелеву нет никаких подходов. Он неподсуден. Даже если я расскажу в милиции о том, что Лариса была его любовницей, они только посмеются… Это будет всего лишь смешная история.

— Да, только мы с вами знаем приблизительно то, что произошло, — сказал Боря задумчиво. — Да и то не точно, а только в общих чертах. Мы и сами себе не можем привести веских доказательств, не то, что милиции. Или суду…

— Ну, вот, — уныло сказал я, чувствуя, что мы ходим вокруг да около, рассказывая друг другу сказку про белого бычка. — Что же тут можно сделать?

— Давайте нальем еще по стопочке, — сказал в ответ Боря. — Как говорили римляне, in vino veritas. И мы с вами сейчас в этом полностью убедимся.

Мы выпили, и я почувствовал, как у меня наконец зашумело в голове. Это был долгожданный шум, я стремился к нему весь сегодняшний день.

— Шмелев должен быть наказан, — сказал наконец Боря ту фразу, которую все собирался сказать и не решался. Вернее, не знал, как ее произнести. И вот, видимо, понял, что дальше тянуть с ней глупо и все равно следует это сказать.

— Шмелев должен быть наказан, — повторил он еще более твердым и уверенным голосом. — И жестоко наказан. А иначе они нас совсем со свету сживут.

— Они и так нас сживут, — возразил я безразлично. — Это уже, кажется, предрешено.

— Может быть, — ответил Борис. — Но нельзя же им просто так это позволить. Да, мы — приличные люди, вымираем. Нас вытесняют всякие Шмелевы и Махмудовы… Они бойкие, наглые и безжалостные… Но мы же не кролики и не обязаны молчать в тряпочку.

— А что мы с вами можем сделать? — спросил я, заинтересовываясь. Уверенность Бориса заинтриговала меня. Я перебирал в отяжелевшем уме варианты наших действий и не мог понять, что за наказание имеет в виду Боря. Он сам развеял мои сомнения:

— Мы его убьем, — сказал он спокойно и посмотрел мне в глаза. Я ответил ему таким же пристальным взглядом. Некоторое время мы молчали и смотрели друг на друга, и за это время я поверил, что Боря не шутит, а вполне способен сделать то, что говорит.

Похоже на то, что он также нашел что-то в моих глазах, потому что внезапно сказал:

— Мы с вами вдвоем сделаем это.

И столько убежденности было в его голосе, что я поверил ему.

— Это очень опасно, — сказал я и покачал головой.

— Что вы имеете в виду? — спросил Боря. — Какого рода опасность?

— Всякую, — ответил я. — Я не знаю, как это может быть осуществлено. А кроме того, я никогда не убивал людей…

— За кого вы меня принимаете? — возмутился Боря. — Вы что, думаете, что я когда-то убивал людей? Просто сейчас это необходимо сделать.

— Необходимо? — не понял его я.

— Совершенно необходимо, — ответил он. — Судьба все так расставила, что у нас с вами просто нет иного выхода. Мы не собирались никого убивать, потому что мы — мирные люди. Мы с вами никогда не то, что не убивали людей, но даже не предполагали такой возможности. Правда, ведь?

— Конечно, — еще ничего не понимая, согласился я. — Но теперь мы не можем не убить этого Шмелева. Он сам напросился. Он сделал все для того, чтобы мы с вами убили его…

— А кроме того, — продолжил Боря, пуская дым колечками в прокопченный потолок, — кроме того, он не может рассматриваться нами как человек. Он утратил Божественную привилегию быть человеком… Он сделал Ларису своей любовницей из корыстных соображений. Подумать только — он сделал с ней это из корысти. Чтобы получить ценности, деньги, квартиру…

Боря ударил кулаком по столу и побагровел так, что я испугался, не случится ли с ним инсульт.

Он не так болезненно перенес бы мое известие о том, что Лариса была любовницей Шмелева, если бы мы не знали, что для него она была просто игрушкой в игре. Это возмущало Борю больше всего и в конечном счете определило его грозное намерение.

— Хорошо, — сказал я. — В принципе, я не возражаю. Если вы говорите, что это наш долг, то пусть будет так… Но вряд ли это осуществимо практически. Как вы собираетесь все это осуществить?

Борис задумался и молчал довольно долго. Потом он принял решение и сказал:

— Вы сейчас ляжете спать. Вот на этом диване. Вам уже пора, вы совсем скисли. А я подумаю об этом.

— О чем?

— Об ответе на предложенный вами вопрос, — ответил Боря. — Нет ничего невозможного в этом мире. Просто нужно хорошенько подумать, и все будет в порядке.

Я снял с себя пиджак и, не снимая всего остального, повалился на диван. Перед моими глазами теперь маячила лампочка. Она светила с потолка, и лучи падали мне прямо в глаза.

Я то закрывал глаза, то открывал их. Словно плыл в теплом океане света. Боря, как Будда, сидел на своем стуле, скрестив руки на животе, и медленно раскачивался взад и вперед.

— Вы полагаете, это морально? — неожиданно спросил я его.

— Что морально? — спросил он меня в ответ. Потом понял и все с таким же каменным выражением лица ответил: — Это будет морально. Зло должно наказываться. Око за око, зуб за зуб. Так говорит Бог в Писании. Выполнять волю Бога — это морально. Несомненно… Несомненно, — повторил он для большей убедительности.

Я уже уплывал от него на волнах света, но успел еще сказать слабым голосом:

— Но Бог сказал, что он сам наказывает грешников… Сам мстит за всех… «Мне отмщение, и я воздам», — говорит Господь.

— Ну, да, — сказал Боря. — Конечно, это так. Но не думаете же вы, что Бог сам снизойдет до того, чтобы карать какого-то подонка Шмелева? Мы с вами — и есть кара Божья. Мы — в данном случае Его слуги. Мы и выполним Божью кару.

— Вы уверены? — я спросил это как из глубокой шахты своего угасающего сознания. — Мы можем быть десницей Бога живого?

— Он нас избрал для этого, — услышал я ответ. — Он сам поставил нас в такое положение, что нам не остается ничего, как выполнить Его волю и убить мерзавца. Это — знак…

Больше я не мог ничего слышать, потому что окончательно провалился в глубокий сон.

Видимо, я крепко выпил для своего организма, потому что спал как убитый. После такого трудного дня мне наверняка снились бы кошмары, но на этот раз я был как в яме. Проснулся я внезапно, как будто меня выключили из сна.

Обычно я просыпаюсь медленно и медленно прихожу в себя. Сейчас же, будто кто-то повернул выключатель, и сон слетел с меня. В комнате было очень холодно. По ней просто ходил ледяной воздух.

Я перевел глаза в сторону и увидел, что оба окна в комнате открыты настежь…

Боря сидел за столом все в той же позе, как я его видел вечером в последний раз. Только он, вероятно, вставал с места, потому что вид его претерпел значительные изменения.

Он был тщательно выбрит, надушен и хорошо одет. На нем был модный двубортный пиджак вишневого цвета и пестрый широкий галстук. Петух да и только. Облик его довершали темные очки, которые закрывали четверть лица…

«Ну и ну, — подумал я про себя. — Как могут меняться люди за одну ночь. Был искусствовед, а стал прямо какой-то тонтон-макут…»

— Вы не простудитесь? — спросил он меня вместо приветствия. — Я тут сильно накурил за ночь. Так что пришлось открыть окна, чтобы проветрить.

Я сел на диване. Боря внимательно посмотрел на меня и оценил мое состояние.

— Для приличного мужчины зрелого возраста, — сказал он, — лучший способ выйти из тяжелого состояния с похмелья — это до еды и даже до глотка воды выкурить крепкую сигарету и выпить сладкого шампанского. Вы так не считаете?

— Вы с ума сошли, — сказал я, мотая головой, отчего перед глазами у меня сразу пошли круги, а в ушах гулко застучала кровь…

— Настоятельно рекомендую, — сказал он, протягивая мне открытую пачку «Кэмела». — Садитесь к столу, и все будет в порядке.

Я сел на стул возле стола и машинально трясущейся рукой взял протянутую мне сигарету. Закурил, выпустил струю дыма из легких.

Боря открыл бутылку шампанского. Она с шипением выбила пробку, и вино брызнуло струей наружу.

— Что мы празднуем? — с досадой спросил я, глядя, как струя сладкого шампанского наполняет бокал передо мной. — Свадьба, что ли?

— Давайте выпьем, — сказал торжественно Боря. Он сидел передо мной в своем парадном виде, и зажженная сигарета свисала из уголка его рта. — Или только бандиты могут себе позволить выпивать, идя на свое поганое «мокрое» дело? У нас сегодня праздник. Мы сейчас пойдем убивать подонка. Правда, только одного, а их гораздо больше, но что же делать…

Он взял меня за локоть и буквально заставил поднять к губам бокал с искрящимся шампанским:

— Пейте, вам сейчас станет легче… И курите, курите, вам говорят. Затягивайтесь поглубже, полной грудью. И вам станет гораздо лучше, вы сами почувствуете.

Фестиваль продолжался…

— И что вы надумали этой ночью? — спросил я его наконец, когда полбутылки итальянского вина было уже выпито. Я вновь чуть охмелел и теперь мне уже было безразлично мое состояние. Видимо, этого Боря и добивался…

— Я все придумал, — сказал он деловым голосом. — Мне это было довольно легко, потому что я однажды бывал у Шмелева дома. Мы заезжали в гости вместе с Ларисой и Васей… И вообще, я знаю его получше, чем вы. Так вот, мы попробуем сделать это прямо сегодня.

— Сегодня? — удивился я, хотя мне пора было бы уже потерять способность удивляться чему бы то ни было в этой жизни.

— Ну, да, — сказал Боря. — Сегодня. А почему бы и нет? Как это у вас в театре говорится: единство места, единство времени и единство содержания. Так?

— Это формула классического триединства, — вяло ответил я. — Изложена в теоретических трактатах Буало…

— Ладно, — сказал Боря. — Про Буало мы поговорим в следующий ваш приезд в Питер… Скажите лучше, у вас есть хорошие друзья в театрах здесь?

Я даже возмутился:

— Что за вопрос? Есть, конечно… Уж где-где, а в театрах есть.

— Вот и хорошо. Нам понадобятся парики, — сказал Боря. — И усы тоже. Знаете, которые приклеиваются.

— Но зачем? — спросил я с недоумением. — Для чего этот маскарад? Вы что — в детские игры играете? — Я подозревал, что Боря собрался нарядить нас в клоунов…

— Нас не должны узнать, — сказал он спокойно. — Мы придем, и нас не должны узнать.

Он посмотрел на меня и понял, что я думаю об этом.

— Нет, вы меня неправильно поняли, — сказал он успокаивающе. — Знающие нас в лицо люди узнают нас, несмотря на парики. Это ясно. У меня другой замысел.

— Какой? — поинтересовался я. — Что вы надумали за ночь?

— Сейчас я позвоню Шмелеву, — сказал Боря. — Вам звонить категорически нельзя — он сразу догадается, что здесь нечисто. Да и у вас нет повода ему звонить. К тому же, вы не можете «играть в темную». Шмелев ведь знает, что вы знаете… Ну, и так далее. Между вами отношения уже, очевидно, прерваны. Он понимает, что хорошо относиться вы к нему не можете. Так что, будем считать, что вас вообще нет в городе. Тем более, что Шмелев через своих людей именно этого от вас и требовал. Итак, я звоню ему и предлагаю купить что-нибудь. Он все же меня знает… Только он не знает, как я относился к Васе и Ларисе. Даже не догадывается.

Боря помолчал, как бы обдумывая это. Потом сказал:

— Вот в этом и есть их слабость, этим их и можно бить…

— Чем? — не понял я.

— У них все есть. Им все доступно — машины, особняки, охранники… Только им недоступны человеческие чувства. Они не могут предположить, что я могу убить просто так — не из-за денег.

— А из-за чего?

— Из-за идеального принципа, — ответил Боря. — Они, эти недочеловечки с долларами, перестали вообще считать нас за людей. Пора уже кого-то из них убить… Чтобы не наглели. Чтобы боялись все-таки. Шмелев — это самое то.

— Так вот ваш мотив? — спросил я, озадаченный.

— Вы что — следователь, чтобы мотив искать? — ответил Боря.

— Я не следователь. Я — режиссер, — сказал я. — Мне мотив должен быть ясен.

— Ну, если вам так важен мой мотив, то он у меня есть. Я мщу за все сразу. То, что случилось с Васей и Ларисой, — это закономерность. Они — жертвы. Считайте, что я мщу за них.

После этого Боря рассказал мне тот план, который он всесторонне обдумал за ночь. Я согласился с ним.

— Тогда нам пора действовать, — сказал он и взялся за телефон. Я пассивно сидел рядом и наблюдал. План был не плох. Другое дело, что все могло сорваться на любом этапе и успех зависел от многих случайностей. Но, наверное, это свойство всех криминальных планов…

«В конце концов, — подумал я, — ни Боре, ни мне никогда не приходилось убивать людей. У нас нет такого опыта. Тем более, разрабатывать операции по убийству. Это же не наша профессия».

Тут же я поймал себя на том, что спокойно сказал себе слово «убийство». То ли Боре удалось убедить меня в том, что мы просто выполним часть Божьего плана кары, то ли для меня Шмелев после своих злодеяний перестал быть человеком…

А скорее всего, по третьей причине, которая и обусловила первые две. За последние дни я столкнулся с таким шквалом жестокости и аморализма, что не смог с этим совладать и у меня разрушились представления о нормах и границах допустимого…

Раньше я бы не смог сказать себе так спокойно слово «убийство». Но ведь раньше и я не сталкивался с тем, что произошло сейчас. Убит Вася, и не как-то, а зверски замучен. И предала его на эти муки его жена Лариса. А после этого я оказался свидетелем противоестественной связи вдовы с убийцей… А потом еще и убийство самой Ларисы. Дикое, малообъяснимое…

Не много ли для психики человека? Вот я и «сломался», утратил чувство моральной нормы.

Вообще, я теперь хорошо понимаю милиционеров и всяких там работников прокуратуры. Про них часто говорят, что они грубые, резкие, равнодушные… Я и сам раньше так говорил. Да это часто именно так и есть. Но… Учитывая все то, с чем им приходится сталкиваться каждый день, странно вообще, что они сохранили остатки рассудка…

Боря сразу дозвонился до Шмелева. Это я понял по его радостному лицу, когда Шмелев ответил.

Да, в общем-то, в этом ничего удивительного и не было. Ведь было еще только девять часов утра, а в такую рань встают и уходят на работу только порядочные люди. Мафиози спят до одиннадцати. Они — люди уставшие, утомленные своей шикарной жизнью.

— У меня к вам есть вопрос, — сказал Боря после того, как представился и Шмелев вспомнил его. — Дело в том, что сейчас у меня в руках есть одна очень хорошая и ценная вещь. Мне предложили ее купить, но я сейчас не могу этого себе позволить. А вы, насколько я помню, интересуетесь такими вещами. Это — хорошее вложение капитала.

Видимо, Шмелев спросил, что это за вещь.

— Это икона, очень ценная, — сказал Боря. — Ее… Ее достали из музея, из запасников. Это настоящее искусство… Вот я и подумал, что… Тем более, сейчас я один, Васи не стало. Так я предложил бы ему купить, но что же теперь делать…

И Боря понес всякую интеллигентскую ахинею, чтобы усыпить подозрительность Шмелева. Потом он вдруг как бы прервал себя и сказал:

— Ах да, я же совсем забыл вам сказать. Может быть, вы не знаете… Мне только что сказали, что убита бедная Лариса… Да-да, она… Бедняжка, какой ужас! Только что Васю похоронила и сама туда же отправилась за ним… Такой кошмар, — кудахтал Боря, как базарная бабка.

Я сначала вытаращился на него, но потом понял его замысел. Он специально завел разговор о Ларисе, чтобы показать, что он никак не связывает Шмелева с этим делом, что он даже допускает, что тот ничего не знает вовсе.

Боря, что называется, «играл под дурака».

Вероятно, Шмелев поверил и поинтересовался, сколько может стоить икона.

— Тысяч пятьсот, я полагаю, — ответил Боря. — Впрочем, можно и поторговаться. Вещь-то нелегальная, как вы сами понимаете. Человек очень рисковал, когда добывал ее. Но торговаться можно.

Он помолчал, слушая, что говорит ему Шмелев. Потом ответил:

— Нет, я гарантирую, что вещь того стоит. Шестнадцатый век, хорошая школа… Сама икона в хорошем состоянии. Так что я вам предлагаю не «фуфло». Вы можете быть уверены… Это я просто так вам позвонил — по старому знакомству, знаете ли. В память о нашем друге, о Васе… Это ведь он нас познакомил с вами…

Боря говорил все эти глупые, елейные слова, они звучали как отзвуки былой жизни, того, что давно прошло и больше не вернется никогда… Все это должно было убаюкать Шмелева, лишний раз подтвердить его уверенность в том, что он имеет дело с нелепыми, наивными «бывшими» людьми.

— Да, — сказал наконец Боря и при этом подмигнул мне, напряженно следившему за разговором. — Сегодня можно, конечно. Мы так и думали, что сегодня. С таким делом лучше не задерживаться… Где? — переспросил он и озадаченно посмотрел на меня. — К вам? Хорошо… Только мы не сможем прийти раньше пяти. У нас тут еще дела есть… Нет, совершенно неотложные. Давайте в пять или в половину шестого?.. Ну, тогда договорились. Только я забыл код на вашей двери в подъезде. Напомните мне, пожалуйста, — Боря взял карандаш и занес его над листком бумаги в блокноте. — Что вы говорите? — вдруг переспросил он. — Ах, да… Очень хорошо… Хорошо… Так в шесть часов.

После этого он повесил трубку и посмотрел на меня хмурым взглядом. Лоб его был влажный от выступившего пота, капельки блестели на коже, как утренняя роса. Он напрягался во время разговора, это было ясно.

— Ну, что? — нетерпеливо сказал я.

— Все хорошо, — ответил Боря. — И все сложно. Дело в том, что в доме в это время будет жена.

— Откуда вы знаете? — спросил я и тут же сам подумал, что это совершенно естественно и этого следовало ожидать. Куда же деваться жене?

— Он сам сказал, — ответил Боря. — Он сказал: «Мы будем ждать»… Так что, вот еще один привходящий фактор. О жене я как-то не подумал.

— Это все от того, что вы не женаты, — сказал я. — Когда я иду в гости к какому-нибудь товарищу, я тоже, как правило, забываю о его жене и потому не приношу цветы. Жены всегда обижаются за это на меня, а я просто не держу в голове…

— Ну, да, — рассеянно кивнул головой Боря. — Делать нечего. Будем надеяться, что она нас не успеет узнать. Надо будет сделать все быстро. Она растеряется и не станет в нас всматриваться. Вот только там есть еще одно обстоятельство.

— Какое? — спросил я. — Скажите, какое, и я потом скажу вам об одной сложности, которой вы не учли.

— Ну, — сказал Боря. — Там внизу, у подъезда стоит машина. В ней сидит человек. Шмелев сказал, что нам даже не обязательно записывать код на входной двери. Нужно просто подойти к этому человеку в машине и сказать, что мы идем к Шмелеву. И он сам скажет нам код и, может быть, даже проводит до квартиры.

— Это охранник? — не понял я.

— Да, — сказал Боря. — Следовало бы это предвидеть. Такая мерзкая акула не должна чувствовать себя в безопасности, так что, конечно, у Шмелева есть охранники. Мы с вами об этом не подумали.

— Что же делать?

— Ничего не делать, — ответил мой собеседник. — Не менять же наше решение из-за этого. Мы с вами приняли верное, философское решение… Такие озарения бывают с человеком нечасто. Так не испугаемся же мы какого-то тупого охранника.

— Какой вы решительный и бесстрашный человек, — сказал я иронически, хотя тут же подумал, что это похоже на правду.

— А как вы думаете? — вскинул на меня глаза Боря. — У меня для этого есть целых два основания…

— Какие? — поинтересовался я. Меня на самом деле волновали его мысли на этот счет.

— Не могу же я бояться какого-то охранника. И вообще принимать такие пустяки во внимание при принятии радикальных решений. И я не могу позволить этому животному Шмелеву диктовать мне условия. Я все равно убью его, если решил это сделать, и никакие его меры безопасности не должны ему помочь. Потому что я умнее его и достойнее, как человек.

Боря помолчал несколько секунд, потом продолжил:

— И вообще, я тут думал всю ночь. И пришел к выводу, что человек с двумя высшими образованиями должен уметь сделать такую элементарную вещь, как убить негодяя. Я — философ и искусствовед, так неужели я не сумею обмануть какого-то несчастного подонка?

— Но он-то как раз себя несчастным не считает, — сказал я. — Шмелев как раз несчастными считает нас с вами.

— Нам придется указать ему на его заблуждение, — сказал Боря. — Вы только подумайте! Это же о нас с вами писал Державин в свое время:

Это про нас с вами сказано. Чувствуете, какая это ответственность? Нет, сама история велит нам быть умнее этих подонков и обязательно убить хоть этого мерзавца…

— Так что же мы будем делать с охранником? — все же спросил я, прервав Борины высокопарные рассуждения.

— Мы будем надеяться, что он не пойдет с нами в саму квартиру, — сказал Боря.

— А если пойдет?

— Если пойдет, то будет сам виноват. Придется «грохнуть» и его… Что же поделаешь? У него работа такая — рисковать.

— А мы справимся? — с сомнением спросил я. — Как вы себе это вообще представляете технически?

— Мы наденем парики, усы, загримируемся. И каждый из нас придаст что-то характерное своей походке и поведению. Например, я буду сильно хромать, а вы — подложите что-нибудь под пиджак, будто бы у вас горб или сильная сутулость.

— Зачем это все? — не понял я его замысла.

— Для охранника, — пояснил Боря. — Потом, когда мы убьем Шмелева, то охранник и жена Шмелева будут рассказывать, как выглядели убийцы. Они расскажут об усах, о не нашем цвете волос… И обязательно — о том, что всегда бросается в глаза. То есть о том, что один убийца хромал, а другой был горбатый. Вот потом все и будут искать хромого и горбатого.

— Ладно, это понятно, — сказал я. — Это вы хорошо придумали. Сразу видно, что в университете обучались… Но сможем ли мы осуществить это технически? Проще говоря, сил-то у нас хватит на это? Шмелев ведь — бывший офицер. Он — парень тренированный. А если еще и охранник будет…

Я представил себе эту картину и засомневался. Успех нашего ненадежного предприятия показался мне весьма проблематичным.

— Вы просто не знаете мою биографию, — спокойно сказал Боря. — Это же только Шмелев и ему подобная нечисть считает, что все тихие интеллигенты ничего не могут и не способны противостоять… Просто лень бывает связываться и руки марать. Вот они этим и пользуются. Я же в молодости служил в десантных войсках. А в прежние времена там тренировали гораздо серьезнее, чем сейчас. Советские десантники семидесятых годов — это вам не нынешние сопляки, которых партизаны берут в плен целыми ротами… Так что можно вспомнить юность. Вы не беспокойтесь.

Тут Боря взглянул на меня тревожно и добавил:

— Все-таки я и на вас надеюсь в случае чего… Так что вы подготовьтесь все же. Ладно?

— Как я могу подготовиться? — спросил я. — Только морально. Но морально я, кажется, вполне готов.

— Это тоже неплохо, — ответил Боря.

— Вот еще что, — сказал я Боре. — Эта ваша задумка с париками хороша, но тут театры нам с вами не помогут. Дело в том, что театральные парики, как и весь вообще театральный реквизит, сделаны очень грубо, топорно…

— Но нам же только дойти до дома Шмелева и потом выйти оттуда, — возразил Борис.

— Нет, это иллюзия, — ответил я. — Театральные парики будут бросаться в глаза своей искусственностью в пяти шагах. На нас будут все оборачиваться на улице. Эти парики только на сцене хороши, когда зритель далеко сидит… И охранник нас не пропустит в таком виде. Поверьте мне, я уж хорошо это знаю.

— Я вам верю, — забеспокоился Боря. — Но что же делать? Идти в том виде, в каком мы есть, туда нельзя. Жена узнает нас с вами и после того, как мы порешим Шмелева, жить нам останется несколько часов. Потому что нас убьют его люди.

— Вы полагаете, они станут мстить за мертвого? — спросил я. — Эти шакалы способны на это?

— Я думаю, что да. Из чувства самозащиты. Они должны будут защищаться. Это как в волчьей стае. Если убьешь одного волка, другие бросятся на тебя не потому, что им стало жалко своего сородича, а просто оттого, что они опасаются, что следующими трупами станут они…

— Нам надо загримироваться не в театре, — сказал я, — а на «Ленфильме». Теперь никакого «Ленфильма», конечно, уже нет, но все цеха прежние там остались и вот именно они нам помогут.

— Там что — лучше парики? — спросил Боря.

— Естественно, — ответил я. — В кино же не может быть такой приблизительности, как в театре. Кино ведь снимает крупные планы. Только надо найти там знакомых. Давайте я сяду за телефон.

Боря уступил мне место возле телефона, и я принялся названивать по нему. Как теперь разметало людей! За несколько лет разрушилась не только страна, не только экономика и весь уклад жизни. Это само собой, к этому мы уже как-то привыкли. Разрушились, кроме всего прочего, и элементарные связи людей друг с другом. Столькие вообще уехали, покинули страну! Столькие сменили не просто работу, но и вовсе род занятий. Теперь трудно найти старых знакомых на прежних местах.

Поэтому я потратил не меньше часа и сделал с десяток телефонных звонков, прежде чем «напал» на своего старого знакомого, который еще не ушел из мира кино.

Найдя его наконец, я высказал ему просьбу. Он был страшно удивлен.

— Ты что, стал шпионом? Или мафиози? — спросил он у меня. — Зачем тебе ходить по городу в таком виде? От кого ты скрываешься?

Мне пришлось призвать на помощь фантазию, и я сказал бесшабашным голосом:

— Мы с другом решили устроить карнавал… Знаешь, я ведь приехал только на пару дней, и вот мы захотели повеселиться. Есть у нас две знакомые девушки. Так вот, мы надумали их мистифицировать. Должно получиться очень смешно.

— Ну ладно, — согласился приятель. — Только это будет вам стоить довольно дорого. Я имею в виду услуги гримера и пастижера. У вас есть сорок тысяч?

Я заверил его, что за сорока тысячами дело не станет, и он назначил нам встречу на проходной киностудии в два часа дня.

Больше мы не стали пить алкоголя, а просидели в комнате Бори, морально готовясь к тому, что нам следует совершить.

Ровно в два часа мы уже были в проходной киностудии, и мой приятель выскочил, чтобы провести нас внутрь.

Он привел нас в пастижерский цех, и мы отдали сорок тысяч бессловесной девушке по имени Надя.

— Что вы хотите? — спросила она нас после того, как мой приятель объяснил ей, что мы его друзья и он клянется, что мы все вернем завтра же утром. — Какие вам парики и какие усы? — поинтересовалась она безразличным голосом.

Мы вместе с ней прошли по рядам столов, на которых были насажены на подставках самые различные парики. Наконец мы выбрали то, что нам было нужно. Вскоре она принесла нам еще коробку с усами — тонкими и толстыми, короткими и длинными, черными, рыжими и сивыми…

— Главное, чтобы мы с вами не выглядели, как ряженые, — прошептал я Боре, когда увидел, как он тянется к длинным и пушистым усам а-ля Сирано де Бержерак…

— Интересно же примерить, — ответил он и неохотно отложил усы в сторону. Нужно было найти «золотую середину», то есть наш вид должен был не бросаться в глаза и не настораживать, но в то же время он должен был абсолютно изменить нашу внешность.

В течение часа Надя управилась с нами обоими. На Борю она надела черный парик с длинными еврейскими пейсами и выкрасила ему бороду в черный цвет. А когда на его лице, к тому же, появились усы, я сам удивился его преображению.

— Ни дать, ни взять, настоящий герой Шолом-Алейхема, — сказал я ему, недоверчиво ощупывавшему парик на своей голове.

— Сейчас и вы будете не лучше, — ответил он, наблюдая, как ловкая Надя колдует надо мной. И Боря не ошибся. На моей голове оказался длинный парик с сивыми лохмами… Этакий стареющий хиппи.

Есть такой тип в нашей жизни. В шестидесятые и начале семидесятых годов это были молодые люди, которые искали истину. Они подражали западному образцу, многие из них — искренне.

Потом произошло то же, что и со всеми в таких ситуациях. Абсолютное большинство из них образумилось, постриглось, женилось и завело детей. Теперь они — обычные обыватели, обремененные кучей забот, и они так же лихо ругают нынешнюю молодежь за отсутствие идеалов, как прежде ругали их собственные отцы.

А некоторые из них «потерялись» в жизни. То ли они слишком искренно поверили в движение хиппи, то ли они на самом деле оказались ни на что не способны… Но они по-прежнему ходят все в том же виде. Только теперь это уже «старые мальчики» с нечесанными волосами. От них пахнет плохим мылом, дешевым вином, ложной романтикой и жизненным крахом…

Вообще мне несколько раз приходилось встречать старых знакомых, еще по институту, которые останавливали меня на улице. Они с завистью осматривали мой внешний вид, самый обыкновенный, кстати. Потом как бы заново оглядывали себя — в стоптанных ботинках из гуманитарной помощи, в плащике не по сезону, в вязаной шапочке, которая, если владельцу больше тридцати, смотрится уже довольно многозначительно…

И говорили: «Старик, ты продался». И в голосе их при этом бывает укоризна и намек на то, что они-то вот остались честными, неподкупленными. А мне все время хочется спросить в ответ: «А может быть, ты не продался только потому, что тебя никто не захотел купить?»

Впрочем, это так, рассуждения на тему: «Кто может сказать с уверенностью, прав человек в споре с жизнью или нет?»

Одним словом, Надя надела на меня лохматый парик, разом превратив в стареющего хиппи, потом прицепила такую же сивую бороду и свисающие книзу усы. С этими усами я стал походить на польского шляхтича сразу после поражения восстания 1863 года…

— Это будет крепко держаться? — на всякий случай спросил я у Нади, когда она закончила.

— Ну, вы же не станете дергать себя за бороду и за волосы, — ответила она. — В принципе, весь день до вечера вы можете ходить спокойно. Только не попадайте под снег и дождь.

— Погода сухая, — сказал Боря, который уже сидел в углу комнаты и наблюдал за нами.

Заглянул мой приятель, который привел нас сюда. Он осмотрел нас и засмеялся:

— Ну, и пугалы же вы… Каким девушкам понравится такое? Как говорил в свое время Остап Бендер, девушкам нравятся молодые, длинноногие, политически грамотные… А у вас прямо какой-то замшелый вид. Один — раввин из провинциальной синагоги, а другой — просто отброс общества.

— Более того, — ответил я. — Мы хотели бы выглядеть еще страшнее. Нет ли у вас тут в костюмерной каких-нибудь балахонов?

— Каких еще балахонов? — спросил приятель, с сомнением покачал головой. — Я тебе, Марк, всегда говорил, что скитания по разным плохоньким театрам на периферии до добра тебя не доведут. Это же вялотекущая шизофрения.

— Не балахоны, конечно, а плащи, — пояснил Боря, вмешиваясь в разговор. — Чтобы надеть поверх наших пальто, а потом снять, когда розыгрыш закончится.

Приятель решил, что уж коли он связался с ненормальными, то деваться некуда. Он вздохнул и повел нас в костюмерный цех. Там мы нашли два плаща-балахона из темно-серой и грязно-желтой ткани.

Когда мы облачились во все это, приятель мой вдруг остановил меня, взял за локоть и сказал, что хочет со мной поговорить один на один.

— Вы посидите тут, пожалуйста, — обратился он весьма любезно к Боре. — Мы буквально на минутку, по личному делу.

Он утащил меня к себе в кабинет, где усадил на стул рядом с собой. Он предложил мне сигарету и несколько секунд молчал. Потом решился.

— Знаешь что, Марк, — сказал он. — Конечно, я согласился тебе помочь. Потому что мы старые знакомые и приятно видеть тебя после долгого перерыва. Но только вот что…

Приятель смущался, но чувство опасности вынуждало его сказать все.

— Ты, конечно, рассказал мне какую-то глупую историю про розыгрыш и про карнавал, — сказал он. — Но ты ведь никогда не считал меня дураком? Ведь правда? Ты же не думал всерьез, что я поверю этому? Если бы я не знал тебя, то, может быть, и поверил бы. Но ты серьезный человек, Марк, и никогда не занимался шалостями… Я тут посмотрел, как вы с товарищем серьезно готовитесь к этому вашему карнавалу… Так вот, вы что, собрались ограбить Северный торговый банк? Или «Национальный кредит»?

— Нет, конечно, — ответил я, боясь, что он сейчас начнет допытываться. — Ты можешь не беспокоиться.

— Как же мне не беспокоиться? — сказал он. — Вас изрешетят пулями, а потом с ваших трупов снимут весь наш реквизит. И докопаются, где вы все это взяли. У меня будут огромные неприятности. А что еще хуже — мне не вернут все это, а приобщат к материалам дела. И мне придется за все это еще платить студии из своего кармана.

— Не бойся, — утешил я его. — Завтра же утром мы все вернем, и не будет ничего из того, что ты только что сказал.

— Знаешь, — подумав, сказал приятель. — Ты мне оставь свое театральное удостоверение. У тебя ведь есть?

— Есть, — ответил я, вынимая из кармана пиджака синюю книжицу нашего областного драмтеатра.

— И напиши мне официальное ходатайство с просьбой дать напрокат все это. Ты меня пойми, старик… Мне же страшно. А так у меня будет хоть какая-то бумага в качестве основания. Ты — официальное лицо, и я — официальное лицо. Ты попросил, я тебе дал. И все будет понятно всем инстанциям.

— Инстанции этим делом заниматься не будут, — сказал я, но его это не убедило.

— Ты мне напиши бумагу, а завтра, если придешь живой и невредимый и все вернешь, я тебе верну бумагу. И все это будет похоронено. Договорились?

«Это же верная улика», — подумал я. Но посмотрев в глаза приятелю, понял, что другого пути нет. В карнавал он не поверил, и если я откажусь от его предложения, нам придется уйти ни с чем.

— Как говорится: никто не хотел умирать, — сказал он, видя, как я беру с его стола лист бумаги и ручку…

Через полчаса мы с Борей вышли на улицу уже экипированные соответствующим образом. Боря исправно хромал то на одну ногу, то на другую, а я изо всех сил горбился и бестолково размахивал руками…

— А оружие у нас есть? — вдруг спросил я. Вот ведь незадача, почему-то мне это раньше не приходило в голову.

— Оружие? — переспросил Боря. — А какое вы хотели бы иметь оружие?

— Что за глупый вопрос, — ответил я. — Чем же мы собираемся сделать это… Ну то, что собираемся?

— Чем мы будем убивать? — уточнил безжалостный Боря. — У меня есть нож. Очень хороший, кстати. Его потом придется выбросить, но что же делать. С чем-то приходится мириться. А вам, я полагаю, ничего не нужно. Вы все равно не умеете обращаться с оружием.

— Ну, хоть на крайний случай, — сказал я, хотя был совершенно уверен, что не сумею применить ничего на деле. — Для уверенности в себе.

— Для уверенности? — усмехнулся Боря. — А мне казалось, что мне уже удалось вас убедить вполне. И что вы уверены в нашем, деле.

Потом он вдруг сказал:

— Поедем ко мне опять. У меня что-то было еще, кажется. Сейчас посмотрим.

Обратно к нему мы ехали на метро.

— Нам нужно освоиться в этом облике, — сказал Боря. — Чтобы мы выглядели естественнее. У этих охранников, хоть они и дураки, глаз наметанный. Стоит ему только что-то заподозрить, и он пойдет с нами в квартиру, что существенно все осложнит. Так что не будем, по возможности, рисковать.

Я вспомнил о том, что всегда говорил актерам, что им нужно несколько часов походить в своих сценических костюмах перед премьерой. Так что, тут все совпадало. Правильно сказал старик Моэм, что вся жизнь — это театр. Только в моем театре кровь была ненастоящая, ее делали бутафоры, а в Борином театре жизни, похоже, кровь не была поддельной…

Мы приехали к нему обратно, в его захламленную комнату, где Боря поставил кипяток, чтобы сделать нам по чашке крепкого кофе. Потом он стал искать в ящиках своего стола что-то…

Я сел на стул и ждал. Все во мне как будто напряглось в ожидании. Наверное, так чувствует себя пациент перед тяжелой операцией с непредсказуемым исходом.

— Ну, вот, — сказал Боря, распрямляясь и закрывая выдвижной ящик рабочего стола. — Вы, кажется, хотели это иметь на крайний случай. Он протянул мне большой черный нож с кнопкой. Рукоятка была даже не черная, а темно-серая, как и цвет моего балахона.

— Нажмите кнопку, только осторожней, — сказал он, и я сделал это. Никогда я не пользовался такими вещами. Даже не видел вблизи. Читать о таком оружии, конечно, приходилось, но не более того. Тем более, что описаны такие ножи были в книгах, повествующих о хулиганской жизни тридцатых-пятидесятых годов. В них страшные налетчики и бандиты расправлялись со своими невинными жертвами незадолго до того, как их поймают бравые милиционеры.

Теперь эта штука лежала у меня на ладони. Лезвие выскочило мгновенно и почти бесшумно — только с легким щелчком. Оно было длинное, отливало синеватой сталью.

— Зачем вы его держали? — поинтересовался я почему-то.

— Просто так, — ответил Боря. — Вообще-то я никогда не предполагал этим воспользоваться. Для уличных встреч мне хватает своих рук и ног. Я неплохо могу изуродовать человека. Хотя я не хожу по вечерам, и мне не приходилось использовать свои старинные навыки уже давно.

— И все-таки, вы хранили эту вещь, — настаивал я.

— Вы ошибаетесь, — решительно ответил Боря. — Не ищите тут никакой связи. Вы хотите выяснить для себя вопрос, не был ли я всегда готов к убийству. Вам это нужно для ваших психологических изысканий. Но уверяю вас, тут вы не правы. Ничего я не хранил специально. Даже не задумывался об этом. Просто у вас ведь дома, наверняка, лежат старые тапочки, которые вы не носите и почему-то не выбрасываете… Ведь лежат?

Я кивнул, и Боря обезоруживающе улыбнулся:

— У меня тоже лежат старые тапочки. И старая шляпа. И много носовых платков, которыми я не пользуюсь… Мы же с вами не американцы, чтобы, не раздумывая, выбрасывать все старое и тут же обзаводиться всем новым. Мы так не можем. Европейскому сознанию это совершенно несвойственно. Точно так же у меня лежали два ножа. Я их купил по случаю очень давно и никогда не предполагал, что мне придется ими воспользоваться.

— И все же пришлось, — заметил я.

— Как видите, — ответил Боря и смешно развел руками, как кукла в детском театре. — Ничего не поделаешь… Они нас сами вынудили. Кстати, кофе уже готов.

Он принес чайник с кухни и разлил кофе по чашкам.

— Уберите нож в карман, — сказал он после этого. — И не смотрите на меня с таким ужасом.

— Я не смотрю на вас с ужасом, — ответил я, засмущавшись, потому что в бориных словах была доля истины.

— Смотрите, — сказал он. — Как будто это я убил вашего брата. И потом Ларису. Как будто это я — монстр Шмелев… Как будто я один собираюсь ехать убить его. Как будто вы не решили присоединиться ко мне.

— Вы правы, — согласился я. — Извините за мой взгляд. Это не от осуждения. Нет, просто я никогда еще не бывал в такой ситуации.

— В какой? — насторожился Боря и как бы ощетинился.

— Ну… Не сидел вот так, с ножом в кармане, готовясь идти на «мокрое» дело, — ответил я.

— Можно подумать, что мне приходилось, — фыркнул Боря. — Не мы же начали… Это самое главное. Представьте себе, что мы ничего этого сделать не решились. Пошли в прокуратуру, в милицию, долго били себя в грудь и говорили о наших подозрениях. Долго умоляли поверить нам и собрать улики против Шмелева. Чем бы это закончилось в результате?

Я молчал, потому что понимал: Боря еще не закончил и он сам имеет ответ.

— В самом лучшем, самом положительном случае, — сказал он, — при наиболее благоприятном стечении обстоятельств милиция арестует в конце концов Шмелева и даже что-нибудь докажет… Он будет сидеть в неудобных условиях в камере… Он наймет дорогого адвоката. Потом будет суд. На суде адвокат будет издеваться над нами, как захочет. Шмелев будет смеяться нам в лицо и называть придурками. После этого, в самом лучшем случае, его осудят. И дадут ему этак лет десять… Это невероятно, и скорее всего, срок будет лет семь, но давайте будем тешить себя иллюзиями и скажем, что десять… За хорошее поведение, сотрудничество с администрацией и высокие трудовые показатели ему скостят срок и лет через пять он выйдет на свободу. Вас это устраивает? Это будет адекватное наказание за его «художества»?

— Нет, — сказал я. — Конечно, нет.

— И учтите, — добавил с жаром Боря, — что даже эти пять лет он отсидит только в том случае, если мы с вами сумеем все доказать. А мы сумеем доказать?

Он пристально посмотрел на меня.

— Нет, не сумеем, — ответил я. — Хорошо, давайте прекратим этот разговор. Все равно решение уже принято. Вероятно, нам нужно ехать, — с этими словами я лихорадочно мокрой от пота рукой сжал в кармане балахона ручку ножа.

— Как вы расхрабрились, — заметил Боря и посмотрел на часы. — Да, пора. Возьмем машину по дороге. Такси вызывать не будем. И так уже достаточно свидетелей.

— Вы имеете в виду?..

— Да, я имею в виду вашего друга с киностудии. Конечно, он ничего не скажет. До тех пор, пока его не спросят…

— Кто же его спросит? — удивился я.

— Никто, — ответил мой собеседник. — В этом наше спасение. Город огромный. Никто же не догадается ехать именно туда и спрашивать именно у вашего знакомого. И если мы ничего не потеряем из реквизита, то все пройдет нормально. Так что, вероятность очень мала. Ничтожно мала. Но чем больше людей, тем больше вероятность. Так что, обойдемся без такси.

Мы вышли на улицу и прошли пешком до улицы Кораблестроителей. Там много людей и много машин, едущих в нужную нам сторону.

Ехали молча. Я сжимал нож рукой и молил судьбу послать нам поменьше неожиданностей. Ведь известно, что даже самые опытные преступники, которые профессионально планируют свои операции, обязательно сталкиваются с неожиданностями. Что же говорить о нас…

Я понимал, что все будет совсем не так, как мы планировали. Обязательно что-то будет не так. И это «не так» потянет за собой другие «не так», и в результате неожиданности превратятся в снежный ком.

Про то, что это будет снежный ком, я понимал. И не сомневался в том, что именно так и получится. Я просил Бога сделать так, чтобы это был только ком, а не снежная лавина. Которая сметет и уничтожит нас вместе с нашим доморощенным планом.

Я чуть наклонился к Боре, сидевшему рядом со мной на заднем сиденье машины, и сказал тихо:

— Знаете, кого мы сейчас напоминаем?

— Вы имеете в виду наш облик? — спросил в ответ Боря. — Если вы это имеете в виду, то мы выглядим по-разному. Я похож на раввина из Гомельской хоральной синагоги, а вы — на постаревшего Базарова, который так и не взялся за ум.

— Нет, — сказал я. — Мы напоминаем мне героев французской кинокомедии. Убийцы-дилетанты. Герои Пьера Ришара… Только в комедиях все заканчивается хорошо. Стреляют и промахиваются с трех шагов и так далее.

— Да, такие комедии хорошо смотреть на экране, — согласился Боря меланхолично. — Быть же самому героем такой комедии гораздо хуже. Тут вы совершенно правы.

Не доезжая примерно полкилометра до места, Боря остановил машину, и мы расплатились.

— Нужно еще пройти пешком, — сказал Боря. — Охранник может на всякий случай записать номер машины, на которой мы приехали. Это тоже было бы следом. Так что, пройдемся. Дождя сейчас нет.

— Хоть бы и был, — сказал я. — Какая сейчас разница?

Мы прошли по улице.

— Вот здесь, — сказал Боря, указывая на дом из силикатного кирпича. — Мы пришли.

У нужного нам подъезда действительно стояла машина. Это были «Жигули» белого цвета — совершенно неприметная машина… В кабине сидел амбал лет двадцати двух в кепочке и кожаной куртке. Лицо его было безмятежно, он слушал музыку, вставив в ухо наушник.

— Мы к Шмелеву, — произнес Боря, наклоняясь к нему. Парень поднял голову, внимательно посмотрел на нас. Потом лениво потянулся к радиотелефону, набрал номер.

— К вам пришли, — сказал он. Потом вскинул глаза опять на нас с Борисом: — Вы кто?

— Мы договаривались на шесть часов, — быстро ответил Боря.

— Они говорят, что договаривались на шесть, — произнес парень в трубку. Выслушал короткий ответ, потом отключил связь и сказал: — Идите. Код на двери — две четверки и две пятерки.

Больше он на нас не смотрел. Теперь он всем расскажет, что к Шмелеву приходили двое — один хромой еврей с пейсами, и другой патлатый оболтус с обвислыми усами сивого цвета. К тому же, вроде, горбатый…

Мы зашли в подъезд и сели в лифт. Я попытался нажать кнопку четвертого этажа, как мне сказал Боря, но не смог этого сделать. Пальцы тыкались куда угодно, только не в нужную кнопку…

— Давайте я, — нервно сказал Боря и оттолкнул меня. Он протянул руку. Она заплясала на пульте, тоже не находя кнопку.

— А, черт, — сказал Борис, опуская руку. — Сейчас, сейчас… — наконец он ухитрился попасть куда надо, и лифт дернулся и поехал наверх.

— Вот эта дверь, — произнес он замогильным голосом, указывая на красивую дверь, украшенную резными деревянными накладками. Видимо, дверь на самом деле была железная, только разукрашена сверху деревом…

И тут случилось то, о чем мы оба не подумали.

Я так и ожидал, что будут всякие неожиданности. Но об одной вещи мы должны были вспомнить… Как странно устроена человеческая психика. Казалось бы, мы предусмотрели многое, но забыли об очевидной вещи… Это все отсутствие опыта…

В двери был глазок. Глазки сейчас есть во всех дверях, как мы об этом не подумали?

Шмелев сейчас посмотрит в глазок. Так, на всякий случай. Это же не трудно. Наверное, у него даже есть такая привычка. И что он увидит?

Он увидит, что на площадке стоят два незнакомых типа. Которые при этом утверждают, что утром договаривались на это время. Но договаривался Боря, которого Шмелев прекрасно знает…

Значит, подумает он мгновенно, либо это не Боря, либо, что еще хуже, это переодетый и изменивший облик Боря… Он точно не откроет. Более того, он немедленно свяжется с охранником внизу и тот уже будет ждать нас, причем не в расслабленном состоянии, а готовый к бою.

Это была западня. Причем, западня, которую мы сами себе сделали. Неожиданная и страшная.

Бежать немедленно вниз? Но это все равно означало, что мы встретимся внизу с охранником. Наше бегство вызовет подозрения… Это будет только хуже.

На раздумья у нас не было времени. Более того, мы даже не обменялись ни одним словом. Просто мы вышли из лифта, посмотрели на глазок в двери… Потом посмотрели друг на друга. Прошло мгновение, и мы поняли все без слов.

Разговаривать было некогда. Оставалось только надеяться, что Шмелев еще не наблюдает за нами через этот глазок…

Боря сорвал с себя парик. При этом лицо его скривилось от боли. Парик вместе с пейсами был приклеен на совесть и не предназначался для того, чтобы его срывали одним рывком. На висках у Бори остались две темные полосы от клея.

Следом за париком он сорвал усы. Запихнул все это в карман балахона. После этого он посмотрел на меня. Я кивнул. Только мне бросилась в глаза его бледность… Хотя, наверное, мое лицо было не розовее…

— Не разговаривать, — прошипел Боря сдавленным голосом. — Вообще молчать.

Я понял его. Мы остановились перед дверью, и Боря нажал кнопку звонка.

Звонок был мелодичным. Он напел какую-то мелодию. Я ее не узнал, наверное, от страха.

— Это вы? — раздался за дверью голос Шмелева.

— Это я, — ответил Борис. Вероятно, Шмелев узнал его голос, потому что тут же открыл дверь. Он стоял на пороге и благодушно улыбался Боре. Насколько могло его лицо быть приветливым, конечно…

Он тут же перевел взгляд своих косых глаз на меня и спросил:

— Это с вами?

В то мгновение я вдруг подумал о том, что, наверное, не случайно природа создала его таким уродом. Наверное, это была какая-то отметина. И как только прежде люди не задумывались о том, что не может же такая внешность быть у человека просто так. Она же должна что-то означать, о чем-то предупреждать окружающих…

— Это со мной, — приятно улыбаясь, ответил Боря. Он все еще приятно улыбался, когда шагнул вперед, и по быстроте его движения я понял, что рассусоливать он не намерен.

Это в кино герой настигает злодея и перед тем, как покончить с ним, ведет с ним долгие разговоры на темы морали… Тут было не кино, а жизнь. И решение было принято.

А разговаривать со Шмелевым о морали все равно бессмысленно. Все эти шмелевы только выучили слова про «мораль» и «духовность». А смысла их они все равно не понимают…

Я вошел за Борей следом. Едва я переступил порог квартиры, как Боря бросился на Шмелева. Он сделал это не говоря ни слова — молча. Я увидел только его спину…

Боря схватил Шмелева за горло двумя руками. Он буквально повис на нем. Шмелев отступил и почти упал спиной на стенку. Он хрипел, и лицо его почти мгновенно приобрело синий оттенок. Наверное, у Ларисы было точно такое же, когда он душил ее галстуком…

Но это длилось секунд пять. После этого Шмелеву удалось откинуть голову назад. Он отбросил ее, а потом пригнул и со страшной силой ударил Борю головой в лицо.

Боря отшатнулся и разжал руки. Мне даже показалось, что я услышал какой-то хруст.

В это же время я машинально выхватил из кармана нож и нажал кнопку. Лезвие выскочило наружу. Я ударил Шмелева ножом сверху вниз, инстинктивно целясь в живот. Но, конечно, промахнулся. Нож ударил в руку Шмелева, но не воткнулся, а прошел по касательной, вспоров кожу.

Шмелев закричал и шарахнулся назад, в комнату. Я взмахнул ножом второй раз, но мне помешал Боря. Он цеплялся руками за воздух и падал на спину, прямо на меня.

Лицо его при этом было залито кровью.

Во мне что-то «загорелось». Я уже поборол оцепенение. Боря упал на пол, а я отступил, давая ему место, и сам бросился в комнату за Шмелевым.

«Сейчас он доберется до пистолета, — подумал я. — У него наверняка есть очень хороший пистолет. И перестреляет нас обоих. Это будет очень символично. Мстители, называется…»

В комнате Шмелев стоял у своего стола и, склонившись, рылся в ящике, который он успел выдвинуть. В моем распоряжении были секунды. Пистолет, несомненно, лежал там. Сейчас он появится на свет, и это будет означать конец.

Я кинулся к Шмелеву. Нас разделял стол. Обегать его у меня не было времени и я попытался ударить Шмелева ножом прямо через стол. Все же я не обезьяна, и у меня не такие длинные руки. Так что до Шмелева мой удар не дошел. Он успел отпрыгнуть от стола. Я же, не рассчитав силы своего броска, упал на стол животом и больно ударился о бронзовую старинную чернильницу, которая там стояла.

Сзади меня послышались шаги и хрипение. Это был Боря, который одной рукой зажимал разбитый нос, а в другой держал свой нож. Он обогнул стол, на котором я лежал, пытаясь встать, и метнулся к Шмелеву.

В этот момент Шмелев поднял руку и вытянул ее в сторону Бори. В руке был пистолет. Значит от все же успел вытащить его из стола.

— Стой, — закричал он тонким голосом. — Убью!

В ту же секунду произошло невероятное. Что-то мелькнуло в воздухе. Только потом я понял, что это была Борина нога. Шмелев крякнул громко, и пистолет полетел на пол, к открытой двери соседней комнаты.

Боря выбил пистолет из рук Шмелева, причем сделал это мастерски. Я не специалист по таким вещам, но ни к чему быть специалистом, чтобы понять степень профессионализма. Пистолет уже был наведен, и Шмелев не собирался медлить с выстрелом.

А у Бори было разбито лицо, и кровь заливала его грудь. И он выбил оружие одним ударом…

Вся наша схватка с самого начала заняла в общей сложности секунд пятнадцать. Шмелев стоял в углу комнаты, кося на нас своими налившимися глазами. Рука его была в крови.

В эту секунду произошло изменение диспозиции. В театре это называется так: «Явление второе. Те же и Лида»…

Лида в роскошном домашнем халате стояла в дверях соседней комнаты и не переставая вопила. Это был крик раненой самки, непрекращающийся, животный…

В руках у нее был пистолет. Тот, который отлетел как раз в ту сторону и который Лида, несмотря на свой страх, все же догадалась поднять. Теперь она держала его в обеих руках и растерянно, не переставая кричать, переводила с Бори на меня и обратно…

— Стреляй! — закричал тут же ей Шмелев. — Стреляй, дура!

Но она не слышала его. Лида слышала только свой крик.

— Скорее! — надрывался Шмелев, не двигаясь с места. Однако несколько секунд прошло в неподвижности. Только крик женщины разрывал слух, как дьявольский аккомпанемент всему, что происходило.

Лида смотрела перед собой вытаращенными глазами. Они выкатились из орбит и казались какими-то чужеродными на ее побагровевшем от крика искаженном лице.

В стороне от меня произошло какое-то движение, которого я не успел уловить, и через мгновение крик Лиды оборвался. Это Боря метнул в нее свой нож. Он не стал дожидаться, когда Лида все же соберется с духом и выстрелит. Видно, он не растерял свои навыки, потому что нож полетел в том направлении, куда был послан недрогнувшей рукой. Только все же сноровки поубавилось…

Нож воткнулся в Лиду, но вошел в ее тело в районе ключицы, там, где грудь переходит в шею. Целился Боря, несомненно, именно в шею, но тут уж сказалось долгое отсутствие практики. «Подвела рука старого Тараса», — как писал про такое бессмертный Гоголь.

Лида перестала кричать и пошатнулась. Пистолет она, впрочем, удержала. Нож торчал из нее, и было видно, как брызнула алая кровь на ярко-лимонный халат. Большое багровое пятно расплывалось вниз по ее телу.

— Стреляй! — еще раз прокричал Шмелев отчаянным голосом, но в ту же секунду Боря прыгнул на Лиду.

Шмелев кинулся из своего угла в ту сторону, но и я не остался стоять пнем. Мне удалось броситься ему наперерез. Я налетел на него, и мы оба упали на пол, роняя с собой низкий столик для газет.

До самого конца я все же не был уверен, что смогу ударить человека ножом. Тогда, в первый раз в прихожей, это получилось у меня почти случайно. Я пытался защитить Борю и взмахнул ножом. Теперь же, когда мы упали на пол, Шмелев, если можно так выразиться, сам помог мне. Он вцепился рукой мне в бороду и напрочь оторвал ее. Это было больно, моя голова дернулась, и я даже вскрикнул.

— Это ты, — прошипел Шмелев, узнав вдруг меня. До этого он так и не сумел рассмотреть мой облик в подробностях. — Падаль, — вырвалось у него по моему адресу. — Падаль, расшибу… Туда же соваться… Падаль! — вся его звериная натура вырвалась наружу, ничем не сдерживаемая, неприкрытая…

Именно это мне и помогло. Он как бы сам спровоцировал меня.

— Туда же, — повторил я, задыхаясь. — Туда же… Туда же, — и с этими бессмысленными словами, машинально повторяя то, что шипел Шмелев, я погрузил лезвие ножа ему в живот. Вероятно, он ничего не почувствовал в пылу борьбы, и я испугался. Тогда я вытащил нож и ударил второй, третий раз…

Шмелев под моими руками скорчился и закричал. Теперь он пришел как бы на смену своей жене. Лида за моей спиной затихла и больше не издавала ни звука. Теперь кричал один Шмелев.

Он брызгал слюной мне в лицо, и звуки его протяжного вопля резали мой слух. Больше всего на свете хотелось, чтобы он перестал кричать. Это было не выносимо.

И тогда я ударил ножом ему прямо в грудь. Лезвие глубоко вошло в плоть, и я дернул его назад. Мне это не удалось, я рванул еще раз, но и сейчас у меня ничего не вышло. Лезвие застряло в грудной клетке.

Так я дергал остервенело несколько раз, до тех пор, пока не понял вдруг, что тело Шмелева обмякло и он больше не кричит…

Глаза его все еще с ненавистью смотрели на меня. Это были глаза убийцы, и я пугался этого остановившегося взгляда до тех пор, пока не осознал, что смотрю в глаза мертвеца.

Тогда я встал на колени над поверженным противником. Мне стало неприятно касаться его. Почему-то тогда я подумал именно об этом.

Сзади меня послышались шаги, и я понял, что это Боря. Он стоял надо мной и тяжело дышал. Он не произносил ни слова.

— Все, — наконец сказал он. — Прямо в сердце. Какой удар…

— Он мертв, — сказал я тупо, не поворачивая головы.

— Это понятно, — ответил Борис. — Мертвее не бывает. Ловко вы с ним управились. По правде сказать, мне хотелось сделать это самому.

— Я знаю, — сказал я, все еще не глядя на него. — Это вообще была ваша идея. Так что, вы имели право.

— Неплохая идея, согласитесь, — ответил Боря задумчиво. — Жалко, что именно мне выпала ужасная участь. По справедливости, это следовало бы сделать вам…

— Что именно? — обернулся я к нему и, столкнувшись с его взглядом, все понял. — Вы убили ее? — спросил я, заранее зная страшный ответ.

— Вы сами понимаете, — сказал Боря. — Мы с вами не могли поступить иначе. Лиду нельзя было оставлять в живых. Это стало ясно в тот момент, когда я снял парик и «раскрылся». Она узнала меня… Да и странно было бы, если бы не узнала. Мы же были знакомы. Оставить ее в живых означало бы погубить себя.

— Да, — сказал я, все еще не будучи способен постигнуть происшедшее.

— Если бы Лида осталась жива, мы могли бы тогда просто отсюда поехать в милицию и писать заявление о явке с повинной. Только полчаса времени бы сэкономили, — добавил Боря.

— Конечно, — согласился я.

В ту минуту я не мог думать так много сразу. Была одна мысль. Передо мной на полу лежал коченеющий труп нечеловека Шмелева. Нож все еще продолжал зловеще торчать из его груди.

Кровь из несколько раз продырявленного живота растекалась по палевому ковровому покрытию и тут же впитывалась…

«Глостер убит! — подумал я. — Кровавый и коварный Глостер мертв… Как же звали того, кто убил его? Как же теперь мое имя? — потом вспомнил: — Ричмонд. Именно Ричмонд убил в пьесе Шекспира Глостера».

— Вставайте и вытащите нож из груди, — раздался надо мной голос Бори. — Нож возьмете с собой. Выбросим его потом, на рукоятке остались следы ваших пальцев. Хоть их и нет в милицейской картотеке, а все же…

Боря помог мне встать. Я обернулся и обвел взглядом комнату. Лида лежала в дверях, халат ее задрался, обнажив еще красивые, несмотря на ее возраст, ноги в сетчатых чулках.

— Что вы с ней сделали? — спросил я деревянным голосом.

— Убил, — ответил Боря. — Что за вопрос? Вы же знаете…

Я шагнул к лежащей женщине и увидел ее полностью. Боря перерезал ей горло. Огромная длинная рана зияла перед моими глазами. Вся комната была заляпана кровью, весь пол, такой новенький и шикарный.

— Вытащите нож, — повторил Боря. Я вспомнил о том, что все еще не сделал этого, и наклонился к Шмелеву. Дернул за рукоятку еще раз, теперь уже изо всех сил. Нож вышел наружу. Он весь был в теплой липкой густой крови…

Меня вырвало тут же. Я почувствовал слабость, дурноту и меня вырвало. Я не сумел удержаться.

— Ладно вам, — сказал покровительственно Боря, держа меня за плечо. — Облевали весь труп. Это нехорошо. Убили человека, а потом еще и облевали. Как это некультурно с вашей стороны.

Он оттащил меня от лежащего Шмелева и потряс руками за плечи. Лицо его выглядело обеспокоенным.

— Нам пора уходить, — сказал он. — И даже не уходить, а убегать. Всю квартиру кровью залили. Два трупа оставили. А вы — блевать собрались. Расчувствовались… Когда ножом человека резали, небось, не тряслись.

Я понимал, что Боря намеренно разговаривает со мной в таком грубом тоне, — чтобы привести меня в чувство.

Он добился своего. Я не то, чтобы пришел в себя, но как-то подобрался. Действительно, нужно было убегать. Хватит с нас. Как поется в известной песне: «На всю оставшуюся жизнь нам хватит подвигов и славы…»

— Кстати, отсюда еще выбраться надо, — озабоченно сказал Боря. — Там внизу амбал сидит. Так что это тоже может стать проблемой, которую придется решать.

— Только не так, — сказал я. Меня колотил озноб. Это было следствие бурной активности и пережитого смертельного страха.

— Как «не так»? — спросил Боря резко.

— Не убивать, — ответил я. Глаза Бори сверкнули загадочным блеском под очками.

— Ах, не убивать, — протянул он. — Вы вновь записались в гуманисты? Вы что — самый гуманный человек на земле? И хотите быть святее римского папы?

— Нет, вы меня не поняли, — ответил я слабым голосом с досадой. — Я не хочу быть святее римского папы…

— А, вы просто хотите быть лучше, чем я, да? — сказал Боря. — Конечно, это так естественно. Я — такой плохой. Женщину убил, теперь вот собираюсь милого мальчика порешить. Какой я кровожадный. Вы, наверное, меня осуждаете?

Он смотрел на меня зло теперь и говорил дрожащим от гнева и издевки голосом.

— Нет, — произнес я. У меня не было сил спорить с ним и говорить, что я ничего такого не имел в виду.

— Снявши голову, по волосам не плачут, — наставительно сказал Боря. — Если уж взялись, то нельзя останавливаться. Это губительно. Пошли отсюда.

Мы спрятали ножи в карманы балахонов, потом осмотрели себя в зеркале прихожей.

— Крови нигде нет на одежде? — сказал Боря, осматривая себя придирчивым взглядом. Я тоже всмотрелся, но ничего не увидел.

— А, вот, — сказал Боря и указал рукой на наши ботинки. Мы, видимо, вляпались в кровавые лужи на полу и поэтому оставляли за собой следы… Это было ужасно. Кровавые следы на коврах… Как в дешевом американском триллере для негров.

Мы вытерли ботинки о ковер. Вытирать ботинки от человеческой крови — это был кошмар, который не может даже присниться нормальному хорошему человеку.

— Ничего не забыли? — спросил Боря, и мы оглядели оставляемую квартиру. У меня вновь начался приступ дурноты от увиденных тел.

— А ваша борода, где она? — остановил меня Боря вопросом. Мне еще пришлось вернуться в комнату и забрать лежащий на полу предмет.

— Да берите скорее, — поторопил меня Боря. — Идите и берите. Трупы вас не укусят, они уже не опасны. Шмелев теперь ничего больше не может — только разлагаться…

Дверь на лестницу была полуоткрыта.

Какие же мы дураки, подумал я вновь. Вот что значит — дилетанты. Ведь кто угодно мог войти в любую минуту и застать нас врасплох над двумя мертвыми телами.

Мы захлопнули дверь квартиры. Она, как я сразу и подумал, оказалась очень тяжелой — настоящая дверь сейфа. Теперь такая мода пошла. Снаружи — дверь как дверь, может быть, даже обшарпанная. И с вылезшей ватной обивкой. Но это только для отвода глаз, чтобы не привлекать случайных воров. А внутри — сталь, да не простая, а в три ряда. И пять замков разной степени сложности. Из пушек можно стрелять…

Мы закрыли эту дверь и побежали вниз. Почему-то мы не стали дожидаться лифта. Наверное, мы просто подсознательно понимали, что не сможем устоять на месте в ожидании лифта эти минуты…

— Вы вообще хороши, — строго буркнул мне Боря, пока мы скакали через три ступеньки вниз. — Бороду чуть не оставили в квартире. По этой бороде нас завтра нашли бы. Определили, что борода с киностудии, а дальше — дело получаса. Ваш товарищ вас покрывать бы не стал. Да у него бы и не вышло ничего…

— Что вы меня все время ругаете? — спросил я с обидой. — Кажется, я вел себя вполне…

— Что «вполне»? — окрысился Боря. — Думаете, это самое главное, что вы убили его? Нет, человека ножом пырнуть — это не главная доблесть. Вот сохранить после этого голову на плечах… Это посложнее будет…

Мы выскочили на улицу и уже почти побежали по ней, как нас окликнул охранник.

— Эй, — крикнул он, высовываясь из машины. — Так нельзя. Подойдите пожалуйста. — При этом он сделал движение, как бы намереваясь выйти из машины.

Мы медленно подошли.

— А в чем дело? — осторожно спросил я, еле ворочая языком. Во рту стало сухо и противно, как будто только что пососал медную ручку у двери.

— Так нельзя, — повторил амбал. — Вы же были в гостях? — он пристально посмотрел на нас своими рыбьими глазами. Он увидел наши бледные лица, а может быть, даже заметил, что я вошел с бородой, а вышел уже без нее…

— Ну, так что? — сказал Боря. — Были в гостях, теперь уходим.

— Хозяин должен был позвонить и сказать, что все в порядке, — ответил амбал.

Чем дольше он смотрел на нас, тем меньше мы ему нравились. Тем больше он ощущал подозрение в отношении нас. Вот ведь какой бдительный попался молодой человек!

— Сейчас я позвоню ему, — сказал он и набрал номер на радиотелефоне. Мы с Борей переглянулись. Глаза наши сказали в это мгновений очень многое друг другу.

«Вы все еще настаиваете на гуманизме?» — спрашивал взгляд моего визави.

«Я боюсь. Мы пропали», — отвечали мои глаза.

«Вам все еще так дорога идея милосердия? Вы готовы сейчас осуществить ее не на словах, а на деле? — вопрошал молча Боря. — Давайте не тронем его, а будем вот так стоять здесь, как бараны. Через минуту, когда в квартире никто не ответит, парень возьмет нас на мушку, и все будет кончено. А после этого будет два варианта. Он либо вызовет милицию, либо своих товарищей из их банды. Суд даст нам по десять лет за убийство супружеской пары с особой жестокостью. Из тюрьмы мы не выйдем, вы-то уж во всяком случае… Вам нравится такой вариант? Или вы предпочитаете „разборки“ с их товарищами? С подручными Шмелева? Это будет даже похуже, чем попасть в тюрьму…»

Вот что выражали его глаза и что мне удалось прочитать в них за эти мгновения.

Или я сам все это сказал себе? А Боря вообще размышлял уже о вполне конкретных вещах.

Охранник сидел несколько секунд молча и ждал ответа. Знал бы он, что творилось в квартире на четвертом этаже…

И тут он совершил ошибку. Наверное, это естественно. Только в фильмах про Джеймса Бонда все действуют четко и безошибочно. В нормальной жизни так никогда не бывает.

Мы с Борей совершили несколько ошибок, потому что никогда прежде не убивали людей. У нас не было такого опыта.

Но ведь и охранник тоже никогда на практике на сталкивался с убийцами. Он ведь охранял квартиру Шмелева тоже не имея практики «нештатных» ситуаций.

Что должен делать вооруженный охранник, когда телефон хозяина молчит? Стрелять в нас? Укладывать лицом вниз на асфальт?

А если просто телефон сломался? И ничего страшного не случилось? Он же тогда будет посмешищем…

Боря пришел охраннику «на помощь».

— Телефон, может быть не тот набрали, — сказал он. — Наберите еще раз номер. Шмелев должен быть там. Мы же только что оттуда.

Да, уж мы-то знали, что он точно там. И никуда больше оттуда не денется.

Охранник послушался и стал набирать номер еще раз. Однако на лице его уже появилось мрачное и растерянное выражение. А как говорит один мой знакомый: «Растерявшийся жлоб — это стихийное бедствие»…

Я не знал, что Боря собирается делать и как мы вообще сможем выпутаться из этого положения. Убежать невозможно. Охранник вооружен и на машине…

И тут Боря применил свой, вероятно, коронный прием. Он шагнул вперед и, навалившись на машину, просунул обе руки внутрь кабины…

Я отступил назад, чтобы разглядеть, что он там делает. Из кабины донеслись приглушенные звуки.

Наконец через ветровое стекло я увидел, как Боря обеими руками схватил охранника за горло и душит его.

Вероятно, руки у Бори действительно железные. Похоже, он не совсем растерял то, чему его учили в десантных войсках. Уже во второй раз за сегодняшний день это ему помогало.

Парень при этом пытался расстегнуть свою кожаную куртку. Он цеплялся пальцами за крючок, но они скользили…

Лицо его было красно-синим. Теперь я уже знал этот цвет. Он метался в кабине своей машины всем грузным откормленным телом, стукался о дверцу, потом изгибался на сиденье.

Наконец ему удалось расстегнуть куртку и он залез правой рукой себе за пазуху. Но Боря увидел этот момент и в тот же миг с кряканьем, изо всех сил ударил парня лицом о руль… Послышался треск. Руль сломался. Но все же он остался на месте. Тогда Боря вновь поднял голову парня и опять опустил ее с грохотом вниз, на обломки руля.

При этом Боря издавал какие-то странные звуки:

— Кха! Кха!

Мне всегда казалось, что так кричат самураи в бою. Впрочем, я не знаю. Я не встречался с самураями. Тем более в бою…

— Готов, — сказал Боря вдруг, вынимая руки из кабины. Руки его были в крови. На этот раз это была свежая кровь. Она запачкала руки Бориса, потому что текла из разбитого носа и рта охранника.

«Зачем Боря трогает этими руками свое лицо? — подумал я, увидев на лице своего товарища кровавые пятна. — Зачем еще усугублять дело?» Но тут же я сообразил, что это кровь самого Бори на его лице. Ведь у него был разбит нос.

Кровь из него все еще сочилась и заливала грудь Бори, оставляя след на его балахоне.

«Придется стирать, — подумал я. — Интересно, у Бори есть стиральная машина?»

— Он готов, — повторил Боря и огляделся. Только тут я вспомнил о том, что мы находимся на улице и что нас могут увидеть люди. Люди нас и увидели. Я с ужасом заметил, что с тротуара на другой стороне улицы на нас смотрит старик-пенсионер с газетой в руках, а из окна киоска невдалеке таращится накрашенная толстая девица. Она бросила свою торговлю сигаретами и фальсифицированной водкой и заинтересованно смотрела на наши «упражнения»…

— Бежать, — зашептал я Боре, и на этот раз он сразу согласился со мной. Мы бросились по улице, надеясь на то, что никто не наблюдал за нами из окон дома и не догадался позвонить в милицию…

Добежав до угла, мы остановились. Бежать было тяжело. Балахоны были надеты поверх наших пальто, было жарко, душно. Воздух с трудом проходил в расширившиеся легкие.

Как хорошо, что в Питере быстро темнеет. Никто, наверное, так не радовался этому извечному наказанию петербуржцев, как мы в ту минуту. Вид у нас был самый что ни на есть подозрительный… Глаза безумные, кровь на груди у Бориса, полосы на моем лице от сорванной бутафорской бороды… Можно прямо хватать и тащить в милицию — не ошибешься.

Мы остановили машину.

— К станции «Василеостровская», — сказал Боря, и мы помчались по вечерним улицам. В своем кармане я по-прежнему сжимал сложенный теперь нож. Только руки мои были липкими от крови, которую я не смыл с лезвия.

У «Василеостровской» мы остановились. Кругом толпился народ. Я дико озирался кругом, не в силах еще осознать, что все прошло, все закончилось.

То, что мы планировали, было выполнено. Это казалось невероятным. Как мы смогли? Как сумели сделать все это и все еще оставаться на свободе?

— Пойдем пешком, — сказал Боря. — Так надежнее.

Уж не знаю, что это двигало им, но он был очень напуган. После всего, когда он вел себя молодцом и показал себя настоящим мужчиной, он испугался задним числом.

Мы прошли по улице и через десять минут осознали, что не сможем, конечно, дойти до дома. Ноги подкашивались, во всем теле ощущалась страшная усталость.

Мы вновь остановили машину и забрались в нее. Теперь мы уже больше не могли думать о безопасности. Только бы скорее добраться до места и там упасть на что-нибудь горизонтальное.

В конце концов это произошло. Мы взобрались по лестнице и вошли в квартиру. Глухонемая старушка шарахнулась от нас в коридоре, когда мы прошли к Бориной комнате.

— Не бойтесь, она все равно ничего не понимает, — сказал успокаивающе Боря, и я поверил ему.

Я уже привык ему доверять. Мне казалось, что он точно знает, что следует делать. Действительно, за последние часы он показал себя гораздо более практичным и трезвым человеком, чем я.

— Как нам это удалось? — сказал я, когда мы повалились на стулья в изнеможении.

— Не знаю, — ответил Борис, закуривая сигарету. — Я не рассчитывал на успех, честно говоря.

Потом он пересилил себя и встал.

— Нужно пойти и замочить наши балахоны, — сказал он. — Если мы хотим вернуть их завтра, не вызывая подозрений… Они же все испачканы. Хорошо бы, чтобы кровь сошла совсем и не осталось бурых пятен…

Он ушел, потом вернулся спустя десять минут.

— Вы убили его? — спросил я.

— Кого? — удивился Боря.

— Охранника, — пояснил я. Меня волновал этот вопрос. Только я раньше не решался спросить.

— Нет, он остался жив, — ответил Боря. — Я подумал, что хватит уже. Хоть охранник, скорее всего, тоже сволочь порядочная. Все же не было необходимости его убивать, и я решил остановиться вовремя.

— Почему? — спросил я. — Мне показалось, что вы убиваете с легкостью…

— Вам не надоело говорить гадости? — в ответ спросил Боря с укоризной. — Довольно уж мы с вами сегодня сказали друг другу неприятного. Я мог бы возразить вам, что и вы не слишком миндальничали со Шмелевым. Правда ведь? Вы убили его с поразительным профессионализмом… Удар ножом в сердце… Милиция будет уверена, что действовали старые рецидивисты…

Он помолчал, задумчиво куря свою сигарету.

— А если вы хотите еще раз вернуться к теме бедной Лиды, то отвечу вам. О причинах я уже говорил. Оставить ее в живых мы не могли. Если бы я не убил ее, это пришлось бы сделать вам. Что бы вы об этом не думали… А если бы вы этого не сделали, нас бы упрятали за решетку на много-много лет… Хотите треугольничек?

— Какой треугольничек? — удивленно спросил я. Это был неожиданный вопрос, тем более, что я не понял его смысла.

— Хотите, — уверенно сказал Боря. — Я вам сейчас дам один. А себе возьму что-нибудь покрепче.

Он встал и пошел к заветному ящичку в столе. Порылся там, потом вернулся и протянул мне розовый треугольник — тонкую пластинку.

— Положите на язык, это быстро растает, — пояснил он. — Как говорят сейчас в рекламе: «Тает во рту, а не в руках»… Не бойтесь, это не путешествие. Вы будете все понимать. Просто у вас поднимется настроение.

— Что это? — не решился я выполнить его указание и продолжал держать розовый треугольник в руках.

— Это — пустяки, — ответил Боря. — Так называемое «Экстази». В Голландии продают открыто на дискотеках. Легкое снадобье, чтобы открылась дырка.

— Какая дырка? — изумился я.

— Дырка в голове, — пояснил Боря. — Откроется дырка, и вы сразу по-новому посмотрите на вещи. Вы многое поймете из того, что сейчас сокрыто от вас.

Почему-то я уже привык ему доверять и положил таблетку на язык. Ощутил карамельный вкус с непривычным ароматом. Некоторое время я сидел на стуле и прислушивался к себе. Ничего не происходило.

Боря тоже положил что-то себе в рот и замер на стуле. Он курил и смотрел в потолок.

«Зачем мы убили Лиду? — спрашивал я себя. — Именно „мы“, потому что Боря прав. Если бы не он, то пришлось бы мне… Она бы нас выдала, и это было бы совершенно естественно. И все же, неужели это было так необходимо?»

И мне пришел в голову ответ. Он проник ко мне через дырку в голове. Я ощутил, как он следует сверху вниз, в мое сознание:

«Да, это было необходимо. Бедная Лида… У Карамзина была повесть. Она называлась „Бедная Лиза“… тут есть что-то общее. А вот с чем есть много общего, так это с сестрой старухи процентщицы. Раскольников ведь тоже шел убивать процентщицу из идеального принципа. Как и мы сегодня с Борей. И ему попалась под руку, кроме того, невинная сестра процентщицы — Лизавета. Он убил и ее тоже. Наверное, так на роду написано: невинным погибать вместе с виновными… Лида сама была ни в чем не виновата. Только в том, что жила в браке со Шмелевым. За что и поплатилась. От наших рук».

Я сосредоточился на себе и понял, что это бред. Лида ни в чем не виновата. Мы убили ее, потому что были вынуждены. Вот и все. И мы получились гнусные палачи, а она — невинная жертва.

«Что за наивность, — сказала мне дырка в голове. — Как будто месть и вообще кровопролитие бывают без невинных жертв. Ни одно кровопролитие без невинной крови не обходится. Если уж взялся за месть — будь готов убивать без разбора. Иначе не стоит и браться. Значит кишка тонка».

Образы теснились в моей голове, цвета и яркие краски всех оттенков метались перед моим внутренним взором. От всего этого я устал. Мне показалось, что я проваливаюсь в яму и падаю, падаю, падаю…

Утром я проснулся сам. Никто меня не будил. Боря сидел за столом и пил кофе. Он был опять небрит и выглядел вообще не лучшим образом.

Он хмуро посмотрел на меня.

— Вы уже проснулись? — спросил он меня недружелюбно.

— Да, — сказал я. — Вы вчера что-то такое мне дали, что я «отрубился».

— Это было ошибкой, — ответил он. — Конечно же, «Экстази» вам не подходил. Вы от него просто заснули. Он окончательно «добил» вашу истощенную нервную систему. Вот вы и «отрубились». Но ничего, больше это не повторится.

— Что не повторится? — спросил я.

— Ничего не повторится, — ответил он. — Одежду я постирал. Я имею в виду плащи. Так что их можно смело возвращать назад, на киностудию.

Боря помолчал, пожевал губами, как бы пробуя еще раз кофе на вкус:

— Думаю, что их следует вернуть мне. Вам не стоит появляться сейчас там, вы слишком потрясены происшедшим. Это может насторожить вашего товарища. Тем более, что ему еще на днях предстоит прочитать в газете, что «супружеская пара зверски убита в своей квартире неизвестными преступниками в балахонах. Один балахон — серый, другой — желтый». Вот он тогда призадумается!..

— Вы полагаете, он может донести? — спросил я. — Теперь я был вообще ни в чем и ни в ком не уверен…

— Нет, я так не считаю, — ответил Боря. — Ваш товарищ — нормальный человек. Он прочитает, у него возникнут разные мысли, но он вовремя остановится и скажет себе: «Хо-хо! Остановись. Это не твое дело. Тебе что, жизнь надоела?» Вот так он себе и скажет. Так что, он никуда не пойдет и ничего никому не скажет. Конечно, если у него не спросят настойчиво. Но никто у него ничего не спросит, просто потому что никто не свяжет одно с другим, а другое — с третьим.

Боря допил кофе и добавил:

— А прокуратура получит еще одно загадочное убийство… Да мало ли у них загадочных убийств? Убийство Васи — загадочное. Убийство Ларисы — тоже загадочное… Ну вот, теперь будет еще одно загадочное — супругов Шмелевых. Не первое и не последнее.

— Они так и не раскроют ничего? — спросил я, все еще плохо соображая со сна.

— Почему же? — улыбнулся невесело Боря. — Обязательно раскроют… Пройдет какое-то время, им устроят очередной скандал в парламенте. Закричат на них: почему вы бездействуете и не раскрываете тяжкие преступления? И они тут же найдут кого-нибудь… Какого-нибудь бомжа или рецидивиста, которому уже все равно нечего терять. И они уговорят или запугают его. Или купят чем-то. И он признается, что это он убил Васю, потом Ларису, а заодно и супругов Шмелевых… И его торжественно осудят в городском суде. И напишут об этом в газетах, чтобы граждане с удовлетворением читали. А потом под барабанный бой казнят… Да, и все у них будет в ажуре. Вы за них не беспокойтесь. У них все будет хорошо… Вы за себя беспокойтесь.

Боря молчал. Он допил кофе. Посмотрел на меня, севшего на диване, и сказал еще:

— Вася, конечно, сам виноват в своей судьбе. Не надо было якшаться со Шмелевым… Если весь мир скурвился вокруг тебя, это еще не повод, чтобы идти у него на поводу…

— Наше время сеет столько иллюзий у людей, — ответил я.

— А потом и разрушает их само же, — добавил Боря. — Вместе с судьбами этих людей… Что, кстати, вы собираетесь теперь делать? — вдруг спросил Боря. Я растерялся. Как-то не задумывался об этом в последние часы.

Ведь теперь нужно жить. Обычной жизнью, как будто ничего не случилось. Как будто это был не я вчера вечером…

Об этой перспективе я как-то не подумал прежде.

— Вернусь домой, — ответил я Боре спокойно. — У меня там постановка готовится. Так что, я вообще-то заинтересован в том, чтобы уехать пораньше. Вот только, что с Ларисой делать? Надо же ее хоронить все-таки…

Боря жестко посмотрел на меня:

— Знаете, я тоже заинтересован в том, чтобы вы поскорее уехали. Поезжайте ставить свой спектакль. Пусть он у вас получится, и пусть вам присвоят звание заслуженного деятеля искусств.

— А как же Лариса? — спросил я.

— Ларисы больше нет, — ответил Боря. — Лариса убита. Есть ее труп. Я похороню труп сам. Ваше присутствие при этом необязательно.

При этих словах он так на меня посмотрел, что я решил не задавать лишних вопросов. В общем-то мне это было даже на руку. Все равно я не испытывал к Ларисе очень теплых чувств…

— Хочу вас спросить, — сказал я Боре перед тем, как уйти. — Вы удовлетворены?

— Чем? — дернул он головой в ответ, и лицо его стало совсем каменно-непроницаемым.

— Тем, что мы с вами вчера совершили. Вы ощущаете удовлетворение?

— А почему вы спрашиваете?

— Потому что я никакого удовлетворения не получил, — сказал я. — Море крови, невинная жертва, и мы с вами — убийцы. Все-таки жизнь — это не комедия с Пьером Ришаром…

— Честно говоря, — проговорил Боря, — я тоже не удовлетворен. Как-то иначе я себе все представлял.

— Что представляли?

— Свое состояние после того, как мы сделаем это… Вот теперь мы это сделали, и я не чувствую ничего. Так, пустота какая-то. Наверное, добро окончательно побеждает только на том свете, — Боря печально усмехнулся, и лицо его стало похоже на гримасу старой куклы. — Прощайте, Марк. Поторопитесь, можете опоздать на ваш поезд.

Вечером этого же дня я покидал Петербург. Весь день шел мокрый снег, иногда переходящий в ледяной дождь.

Небо было затянуто тучами, и в нем не было ни одного просвета. Город как бы говорил мне: «Уезжай, Марк. И подумай хорошенько, прежде чем вновь возвращаться сюда». Боря не провожал меня. Это было естественно.

Довольно было того, что он вызвался отвезти взятую напрокат одежду и бутафорию на киностудию моему приятелю. Вообще он как будто окаменел. С самого утра, когда я проснулся, Боря утратил ко мне всякий интерес. Как будто я был важен для него только до того момента, как мы выполнили его замысел и убили Шмелева.

Подумав об этом, я пришел к выводу, что это именно так и было. Зачем я Боре? Он вполне самодостаточный человек. Просто ему был нужен надежный напарник. И хоть я — слабак и нерешителен, все же у меня был достаточно сильный мотив, чтобы помогать ему. И он не ошибся. Нож я воткнул в сердце Шмелева вполне твердой и недрогнувшей рукой.

Боря мстил за своего единственного друга Васю и за свою последнюю любовь Ларису. Когда это совершилось, я стал ему вообще неинтересен.

Честно говоря, я, когда понял это, сначала удивился, а потом успокоился. Мне и самому не очень-то нравится иметь такого знакомого. О том, что произошло, лучше забыть.

Мне еще долго будут по ночам сниться окровавленные трупы… И совершенно незачем иметь в числе друзей человека, с которым можно вспомнить о том, что мы совершили. Этак обнять его во время дружеской вечеринки и сказать: «А помнишь, дружище, как мы пришили тех двоих? Как из горла невинной толстой женщины лилась кровь струей?»

Этого не нужно. Это нужно забыть. Навсегда…

Премьера моего спектакля «Ричард III» прошла блестяще. Наша доморощенная областная критика писала в газете, что я сумел в постановке подняться до высот осмысления вопросов добра и зла…

Что ж, может быть. После премьеры богатый спонсор на банкете хлопал меня по плечу и говорил, что для него «искусство — это все»… А я в ответ угодливо улыбался и поддакивал, будто верил.

Вот только после премьеры я на этот свой спектакль не хожу. Прошу помрежа следить за соблюдением разводок и мизансцен. А сам не могу.

Потому что стоит мне увидеть Глостера и леди Анну, услышать их слова в диалогах, и я выбит из колеи надолго. И буду просыпаться по ночам. И вскакивать с постели.

И мне будут мерещиться то голый Шмелев в бане, то темная зала недостроенного здания на окраине Петербурга, где я подсматривал… А потом мой несчастный убогий брат с изрезанным лицом. И Лариса — гордая и униженная, стоящая в дверях комнаты и просящая взять ее с собой…

И Лида в смешно задравшемся халате, с перерезанным горлом. Так и не понявшая ничего.

И я буду, дрожа от страшных воспоминаний, стоять босыми ногами на полу и смотреть в окно. А за окном будет темная-темная ночь.

С.-Петербург, 1995 г.