Действие романа происходит на рубеже 90-го года прошлого столетия на Дальнем Востоке. Автор реалистично и подробно повествует о сложном периоде становления мужского характера — едва закончив техникум, главный герой отправляется на службу в армию. Читатель вместе с ним проходит эту школу жизни от первого дня до демобилизации: тут и знакомство военными нравами, и принятие присяги, и муштра, и боевые задания. Особое внимание уделено личным взаимоотношениям военнослужащих. Есть в романе и дружба, и предательство, и любовь, и шутки, и размышления героя, позволяющие сохранять человеческие качества даже в очень трудных ситуациях. Образ Валеры собирателен, но не лишен автобиографических деталей. Непримечательный на первый взгляд юноша крепок духом и телом, чуток душой, непоколебим в своих принципах. Он склонен к творчеству, верен Родине, жене, сослуживцам, любимому делу. Так воспитали его любящие родители. Такими, скорей всего, вырастут и его дети.
«Над горизонтом возвышалось огненное, кровавых оттенков солнце. Его чётко очерченные лучи поднимались высоко вверх, создавая купол, сквозь который просматривалось тёмно-синее небо, поражающее своей глубиной. Понять, был ли это рассвет или закат, было невозможно. Просто, куда Валерка ни поворачивался, везде было солнце и небо. Под его ногами не ощущалось никакой тверди, хотя что-то всё-таки удерживало тело, не давая ему пасть в бездну. Вот показалась дорога, уходящая прямо к солнцу. Юноша переместился в движущийся автомобиль. На первый взгляд, машина как машина, однако что-то в ней было необыкновенное. Вроде отечественная легковушка, но временами она превращалась в подобие военной машины с пулемётами и пушками. Её ускорение достигло максимума, который только может представить человеческий мозг. Взрыв. Пламя. Искры. Переливы всевозможных цветов. Очень сильный и яркий свет. Валеркино тело в невесомости. Всё погрузилось в темноту. Давящая темнота и угнетающая тишина. Парня охватил страх. Беспредельный страх перед неизвестностью. Рывок. Падение. Нет, взлёт. Или всё-таки падение? Вокруг с прозрачными границами присутствие чего-то лёгкого. Оно крутится вокруг, качает Валерку из стороны в сторону, переворачивает и разворачивает. Он видит себя со стороны и одновременно видит всё вокруг себя. Где-то вверху появляется быстро растущая точка света. С её приближением усиливается ощущение падения. Юное тело освобождается из окутавшего вакуума невесомости и врывается в круг яркого света… Тишина… Подсознание создаёт звуковые иллюзии ворвавшегося в тоннель скоростного поезда. С каждым мгновением увеличивается его скорость и усиливается звук, перерастающий в гортанный крик, исходящий из глубины тела: «А-а-а-а-а-а!!!»
На крик сына, испуганные родители вбежали в комнату Валерки. Немыслимо изогнувшаяся часть тела восемнадцатилетнего юноши сползла с низкой кровати и оказалась на полу, при этом голова нелепо повернулась набок, а руки плотно охватили её. Тело молодого человека было запутано в простыне и пододеяльнике. Застывшие в ужасе глаза смотрели на родителей. Волосы взъерошенные и мокрые от пота.
— Ты, чего? Что случилось? — мама подбежала к сыну.
— Сынок, ну скажи что-нибудь, — голос отца дрожал.
— Фу-у-у! — юноша переместился и сел на пол, поджав под себя ноги. — Приснится же такое. Бры-ры-ры. Всякая чушь. Думал, что умираю.
Ещё секунда и комнату заполнил гомерический смех. Валерка смеялся, но страх не сходил с его лица.
— Надо же такому присниться.
— А что приснилось?
Присевшим на кровать родителям и прибежавшей из своей комнаты сестрёнке Валерий вкратце рассказал свой сон.
— Чушь какая-то, — сказал отец. — И ничего смешного нет.
— Чушь не чушь, а она тоже к чему-то снится, — сказала мама.
— К до-о-ро-о-ге, — сладко потягиваясь и зевая, сказала четырнадцатилетняя Маринка.
— К какой ещё дороге? Скажешь тоже. Начитается всякой ерунды. Магия. Хиромантия. Лучше бы уроки учила. До конца учебного года месяц остался. Умничает тут — до-ро-о-о-о-га, — передразнил сестру Валера.
— Сказала, к дороге — значит, дорога. У-у-у, — показав брату язык, она демонстративно вышла из комнаты.
— Ну, всё, концерт окончен. Пошли, мать, на работу собираться, а то опоздаем. «Клоун», — отец обратился к сыну, — ты сегодня как работаешь?
— Как всегда.
— Ну, тогда все вместе и пойдём. Приводи себя в порядок, и через десять минут к столу.
Родители ушли в свою комнату. Валера заправил постель, сбегал в ванную и, нажав клавишу кассетного магнитофона «Спутник», стал одеваться. Через минут десять, он вместе со всей семьей сидел за столом. На дворе одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмой год. До Камчатки ещё не докатилась волна карточной системы на продукты питания. Завтракали хлебом с маслом и кусочком копченой колбаски или с красной икрой. Запивали бутерброды чаем из пачки с индийским слоном, который запаривали в фарфоровом чайничке.
— Маринка, у тебя сколько сегодня уроков? — спросила Нина Николаевна.
— Пять и классный час.
— Часа в четыре заведи тесто. Я приду с работы, мы с тобой лепёшек или пирожков нажарим.
— Хорошо, мамуля. А на пирожки фарш есть или купить?
— Зайди в кулинарию, возьми на своё усмотрение. Пап, дай дочери денежку на фарш.
Мужчины ели молча.
Позавтракав, семья вышла из квартиры.
Яванские живут в живописном Елизовском районе Камчатского полуострова, рядом с областным центром и городом Елизово в посёлке Крутоберёгово. Им симпатичен районный центр. Городок как городок, коих несметное множество по всей России. Небольшой, но чистый и уютный. Весь в зелени летом и снегом укрытый зимой.
Супруги Яванские приехали на Дальний Восток в одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году из города Джанкой Крымской области после окончания Харьковского строительного института. Хотелось самоутвердиться, сделать хорошее денежное накопление и вернуться на Родину. Купить каменный дом с богатым садом. Обзавестись машиной, непременно купить новенькую «Волгу» или «Жигули».
Север просто приглашает, да не просто отпускает. Вот и Яванские, где, живя в бараках на побережье, где на съёмных квартирах в городах и пригородах, работали и прикипали к новой земле. С рождением Валерки в шестьдесят девятом году хотели всё бросить и вернуться домой, да только находилась масса причин, чтобы остаться: то Валера ещё маленький и плохо перенесёт переезд; то на работе у главы семейства очередное продвижение.
С годами окрепли. Старший Яванский — Владимир Леонтьевич, получил новое назначение инженером на крупном домостроительном комбинате, что в городе Петропавловске-Камчатском. Семья переехала к новому месту жительства. В семьдесят четвертом году родилась дочь Маришка и Яванским выделили четырёх комнатную квартиру, переделанную из секции малосемейного общежития в посёлке Крутоберёгово.
Всё как вчера, а прошло больше четырнадцати лет. Владимир Леонтьевич и Нина Николаевна продолжали работать в домостроительном комбинате. Он уже занимал должность заместителя директора. Она возглавляла плановый отдел.
Сын, в отличие от родителей, рос баловнем и лентяем. И как только на него ни пытался влиять отец, но все усилия были тщетны. Кое-как он окончил восьмой класс Пионерской средней школы и сдал на тройки экзамены. Валерка собирался поступать в Мореходное училище на рефрижераторного механика, но отец забрал документы и сам отнёс их в рыбопромышленный техникум. Почему выбор пал именно на специальность техника-технолога рыбной промышленности? Да просто ни на одну другую его аттестат не тянул, а отпускать сына в ПТУ Яванскому-отцу было унизительно. Ему всегда мечталось, что сын пойдёт дальше него и станет учёным мужем. Да к тому же в техникуме, в отличие от ПТУ, была военная кафедра. После окончания сын пройдёт только сорокасуточные сборы, а дальше институт вся жизнь впереди.
С первого семестра Валерка стал проявлять интерес и тягу к знаниям. Родители не могли нарадоваться и в то же время боялись хвастаться. Не навредить бы сыну. Четыре года пролетели как один день.
На торжественное вручение диплома и выпускной бал пришли всей семьёй. Каково же было удивление и радость Яванских, когда их Валерка получил диплом с отличием. Маринке ставили брата в пример. Она фыркала и дулась, хотя тоже была очень рада за брата.
Ещё учась в техникуме, Валера успешно окончил вечерние курсы водителей в ДОСААФе.
Вот так в свои восемнадцать лет он заимел две специальности.
По стране размашисто шагала «Перестройка». Почему-то в Советской Армии стало катастрофически не хватать солдат. С экрана телевизора и в печатных изданиях это объясняли демографическим фактором, возникшим в связи с низкой рождаемостью восемнадцать, двадцать лет назад. Валеркин техникум лишился военной кафедры. Накануне выпускных экзаменов, до самой первой повестки из городского военкомата с требованием явиться на призывной участок для прохождения медицинской комиссии никто в семье не верил, что Валерий пойдёт служить на два или три года. Что тут началось! Валерка теребил отца. Отец поднимал на ноги мало-мальски значимые связи, чтобы освободить сына от срочной службы.
У Яванского-сына появилось жгучее желание учиться в институте. Он срочно сдал документы и готовился к вступительным экзаменам. Чтобы не сидеть у родителей на шее, устроился водителем в гараж районного управления кооперации. Возил хлеб на «Газ-53» в местные детские садики, школы, ПТУ и столовые. Гараж и хлебокомбинат находились в городе Елизово. А вот школы, садики и ПТУ были разбросаны на большом расстоянии друг от друга. Заработок небольшой, но хватало, по-крайней мере, на свои нужды. И в родительский карман не заглядывал.
— Ну вот, сестрёнка, и наш автобус идёт, — сказал Валера, когда до остановки оставалось метров сорок. Из-за поворота в горку поднимался «Икарус» сто второго маршрута.
— Побежали-и-и-и?
Маринка схватила брата за руку и, смеясь, побежала с ним к остановке. Несмотря на стоящих людей и, не обращая внимания на их возмущенные окрики, они первыми влетели в заполненный людьми салон «Икаруса» с «гармошкой».
— Здравствуйте! Извините! — брат и сестра остановились у заднего стекла. Маринка положила портфель на поручень.
— Ну, ты, и даёшь! Чуть людей не посшибали.
— Сам ты даёшь, — улыбаясь, отмахнулась Маришка, — Валер, а ты когда познакомишь родителей с Наташей?
— С какой Наташей?
— Да ладно тебе. Мамка знает, да молчит. Ждёт, наверное, когда ты сам ей скажешь.
— Откуда ей знать? А ты откуда знаешь? Стой. Раз ты знаешь, значит, мама от тебя и узнала. Эх, ты-ы-ы… Ещё сестрой называется, — Валера сделал вид, что обиделся, и отвернулся от сестры.
— Валер, ну не обижайся. Я ей правда ничего не говорила. Ну, только сказала, что ты дружишь с девочкой из своей группы. И на выпускном бале в техникуме показала её маме. Хотя ты и сам от неё не отходил ни на шаг.
— Вот где правда кроется. Ах ты, шпионка маленькая.
— Я уже не маленькая.
— Не спеши взрослеть. Приготовься, подъезжаем к твоей остановке.
Маринка поцеловала брата в щёку и стала продвигаться к выходу. Валера повернулся к заднему стеклу. Автобус остановился на остановке посёлка Пионерский, и девочка выскочила в открывшуюся дверь на улицу. Когда автобус поехал дальше, сестрёнка стояла на остановке, улыбалась и махала брату рукой. Рядом возникла фигура кучерявого мальчишки, который бережно взял из её руки портфель и посмотрел в сторону удаляющегося автобуса. Валера, махавший сестре, сложил ладонь в кулак и погрозил им.
«Вот маленький чертёнок. Над братом подзуживает, а сама…», — посмеялся про себя Валерий.
Автобус подкатил к автостанции Елизово. Валера вышел в общем людском потоке и, наслаждаясь утренней майской прохладой, быстрым и уверенным шагом пошёл в гараж. За месяц, ставший другом старенький, но ещё надежный «Газ-53», стоял на своём месте. Валера обошёл машину вокруг. Внимательно осмотрел оптику. Деловито открыл водительскую дверцу и дернул за рычажок с надписью «капот». Привычным движением вскочил на бампер, поднял крышку. Достал масляный щуп — норма. Осмотрел двигатель и навесное оборудование. Зачем-то подёргал бронепровода. Закрыл капот и сел за руль. Из-под резинки солнцезащитного ветряка на лобовом стекле достал вчерашний путевой лист и направился в диспетчерскую.
В небольшой комнатке была привычная картина. Табачный дым стоял коромыслом. Некурящего Валерку это всегда раздражало и заставляло поскорее выйти на свежий воздух. За диспетчерским столом сидела женщина лет двадцати восьми. Как казалось Валерию, с безобразно размалёванным лицом: нарочито ярко и жирно накрашенные губы; толстый слой чёрной туши на ресницах и зачем-то обведенные черной линией края век резко подчеркивали разрез глаз; на веки была нанесена сине-фиолетовая краска теней. На фоне припудренного вздернутого к верху носика резко выделялись нарумяненные щёки. Причёска всегда присутствовала одна, но цвет волос менялся, иной раз было трудно определить его цвет или оттенок. Наверное, кто-то из знакомых моряков дальнего плавания забрасывал её подарками. Одним словом, «кукла размалёванная» по имени Людмила. За многие годы работы в мужском коллективе, её внешний вид стал хорошо гармонировать с поведением. Бесшабашность, панибратство и способность курить папиросы вызывали некое уважение среди водителей. Хотя уважение, наверное, возникало у каждого после резкого отпора всяких попыток ухаживания или «грязных» предложений.
— Всем доброе утро, — поприветствовал присутствующих Валера.
— О, молодой интеллигент явился, — съязвила Людмила.
— Не, он у нас студент, как в «Операции «Ы». Ха-ха-ха! — сострил кто-то из водителей.
— Людмила, выдайте мне, пожалуйста, путевой лист, — попросил Валерий.
— А ты говоришь, студент. Интеллигент! — обратилась Людмила к водителю и повернулась к Валерке. — Слушай, ну, сколько тебя можно просить, будь проще.
— Не могу. Привычка. Меня так в семье и в техникуме воспитали.
— Плохо воспитали, привили вредную привычку. Людей пугаешь. Мысли всякие о себе нехорошие навеваешь.
— Да ну Вас, Людмила, — обиделся Валерий. — Дайте путёвку. Мне ехать пора.
— Отстаньте от парня. И не надо портить молодое поколение, — вступился за него пожилой водитель.
— Подумаешь, «цаца»! — и Людмила начала перебирать бумаги. Путевой лист, она протянула Валерке — Нате, пан Яванский. Будьте милостивы, примите, пожалуйста, пан Яванский.
К гомону от разговоров в комнате добавился дружный мужской смех и хихиканье Людмилы.
Валера, не обращая ни на кого внимания и приглушив чувство обиды, разместился на подоконнике в коридоре возле диспетчерской. Достал шариковую ручку и заполнил новый путевой лист, выписав из предыдущего показания спидометра и остатки горючего. Совершив привычную процедуру с математическими расчётами, он передал уже увлечённо болтающей с другим водителем Людмиле старую путёвку и вышел на улицу. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, провентилировал легкие от табачного дыма и подумал со злостью: «Вот дура. И чего цепляется? Соска размалёванная. Точно когда-нибудь на грубость нарвётся».
За идущим к машине Валеркой в окошко диспетчерской смотрела Людмила.
— Слушайте, мужики. Вот как из вас таких вежливых и обходительных интеллигентов в молодости получаются с возрастом похабники, бабники и ублюдки.
— Эй, Людмила, полегче на поворотах. Ты всех-то под одну гребёнку не ровняй.
— Я и не ровняю. Просто обидно.
— Чего тебе обидно?
— Было бы мне сейчас лет восемнадцать, я бы точно закадрила Валерку. Завидую его невесте. Кстати, а есть невеста у нашего интеллигента? — и она деланно рассмеялась.
Машина двигалась по дороге обычным маршрутом. Из гаража через улицы Рябикова и Ленина, минуя два перекрёстка, регулируемые светофорами на улицу Завойко к хлебокомбинату. За рулем сидел далеко не матёрый водитель-профессионал, но и не мальчик-новичок. Отец учил Валерку управлять машиной лет с восьми. Вначале сажал сына себе на коленки, доверяя самостоятельно крутить рулём. Валерка умело направлял «Уазик» по колее просёлочной дороги. Иногда, таким образом, они выезжали на грунтовую дорогу и колесили часами. Годам к двенадцати отец доверял Валерке самостоятельное управление. Надо сказать, что к этому времени мальчишка подрос и мог давить на педаль акселератора и выжимать сцепление. Уже в четырнадцать сын часто сидел за рулём семейного «Жигулёнка» тринадцатой модели. Что касалось мелкого ремонта и технического обслуживания, то отец и сын делали их самостоятельно. Зачем тратиться на станциях технического обслуживания, если есть руки и голова. Вдвоём всегда веселей, а за работой можно и поговорить о чем-то личном, получить совет отца.
Валерка лихо зарулил во двор хлебокомбината и привычно подогнал «Газон» к «причалу» под загрузку. Когда он выскакивал из кабинки, уже слышался скрежет отворяющихся створок хлебного фургона и скрип колёс хлебных тележек.
— Утро доброе.
— Привет, Валерка. Как сам?
— Спасибо, хорошо.
Пока грузчики заполняли фургон ещё горячим и поэтому парящим хлебом, он забежал в конторку за отгрузочными накладными.
— Теть Дусь, здравствуйте.
— О, молодой и перспективный. Ну, заходи. Так. Маршрут прежний. Скоро будешь меньше ездить.
— Почему?
— Как почему? Ученики уйдут на каникулы, школьные столовые закроются.
— Конечно. Я как-то не подумал. Наверное, потому, что постоянно думаю о том, что могу в Советскую Армию загреметь «для прохождения службы».
— Ну, сынок это тоже дело. Надо же кому-то Родину защищать.
— Согласен, но большим желанием не горю.
— Два года быстро пролетят. Не успеешь соскучиться по родным, как уже дома будешь.
— Хорошо если два, а то можно и на все три во флот влететь. У меня же за плечами морской техникум.
— Так и то не плохо. Мир посмотришь.
— Да-а-а…
Получив накладные, Валерий вышел на улицу. Створки хлебного фургона были уже закрыты. На «перроне» стояли грузчики. Они курили и мирно обсуждали волнующую их тему, грядущий переход работы комбината на хозяйственный расчёт. Валерка запрыгнул в кабину, вставил ключ в замок зажигания и нажал на педаль газа. Двигатель, рыкнув, монотонно заработал. «Садик «Солнышко», — сам себе сказал Валера. Машина тронулась.
— Вот салага. В армии не служил, а уже за баранкой. И чего дома не сидится? Не отдыхается? — сказал один грузчик другому, провожая машину взглядом.
— Тётя Дуся говорила, что он в институт собрался поступать. Поступит — в армию не пойдёт.
— Этот обязательно поступит, очень самостоятельный и настырный. С годами к нам вернётся директором, — смеялись грузчики.
Валеркин рабочий день шёл привычным порядком. Он переезжал от «точки к точке», развозя хлеб. Во время переездов и ожиданий погрузки или разгрузки мысли возвращались к больной теме — об армии.
Как много всяких гадостей о службе говорили знакомые. Нет, нет, а об этом уже писали газеты, журналы и показывали по телевидению. О процветающей «дедовщине» жужжали все: и те, кто уже отслужил, и те, кому ещё предстояло служить. Особенно изгалялись те, у кого армия была «за плечами». Из их уст слышались просто ужасные рассказы, но не про то, как над ними издевались «дедушки», а всё больше, как они вымещали на молодых всю ненависть и злость, все свои страдания, перенесенные в первые месяцы службы. Всё это пугало и наводило ужас. Ещё пугала перспектива попасть служить в Афганистан. Вполне естественно, что служить особого желания не было.
С первым негативом армейской «культуры» Валера встретился на городской военно-врачебной комиссии. В сознании резко отразилось то, что он — ничто и никто. Каждый был занят своим делом и своими личными проблемами. На призывников, проходящих медицинскую комиссию, и офицерам, и медикам было глубоко наплевать. Был план, который необходимо выполнить и отчитаться в сроки, установленные Министерством обороны СССР. «Гребли» всех. Под общую гребёнку попадали и ребята с ограниченным зрением и слухом, даже больные, перенесшие сложные операции и стоящие на грани инвалидности, имеющие те или иные «незначительные» психические отклонения. Родители пытались достучаться хоть до кого-нибудь. Ответ один — «Годен!».
Яванский был прописан по адресу родителей в Елизовском районе, а так как учился в Петропавловск-Камчатском, то на учёте стоял в военкомате Октябрьского района областного центра. Переступив порог военкомата, Валерий сразу почувствовал стойкий запах обувного крема, словно его где-то специально разлили. Оказалось, что при входе подставка для чистки обуви, а рядом большая банка с гуталином. Бросилась в глаза чистота коридоров и лестничных пролётов. Несмотря на то, что здание старенькое, деревянное, а всё окрашено. Валерка показал через окошечко дежурному повестку. Лейтенант посмотрел и сказал пройти на второй этаж. Валерий поднялся. Здесь стояла невыносимая духота и суматоха. Призывники в трусах сидели на лавочках, стояли вдоль стен и перебегали из кабинета в кабинет. Кто-то смеялся, кто-то ругался. Среди призывников бегали всполошённые, с выпученными глазами родители, жены, невесты, молодые мамочки с грудными детьми. За порядком внутри следили прапорщик лет двадцати двух и два сержанта-срочника. Нисколько не стесняясь присутствующих родителей и не обращая внимания на их замечания, они не скупились на подзатыльники и пинки, отпускаемые будущим защитникам Отечества, сопровождая их «армейским фольклором».
Видя этот бардак, Валерка, не вступая ни с кем в разговоры, прошёл районную военно-врачебную комиссию, ещё больше уверившись в том, что в армии ему делать нечего.
Ему хотелось хоть как-нибудь оттянуть время, чтобы успеть поступить в институт. Не без чувства страха были выброшены две повестки с требованиями явиться в военкомат на областную комиссию. Прошли первомайские праздники. Скоро наступали выходные по случаю празднования очередной годовщины Великой Победы. А там последний вступительный экзамен по русскому языку. Два первых экзамена по физике и математике были успешно сданы. Осталось только написать сочинение.
За этими мыслями прошёл рабочий день. Валерка в третий раз заехал на хлебокомбинат. Сдал накладные. Попрощался с ребятами и тётей Дусей. Поехал в гараж. Хорошо, весна. Хоть к вечеру и слегка подмораживает, но воду из системы охлаждения сливать не надо. В течение тридцати минут он убрался в фургоне, протирая и дезинфицируя уголки, полозья, стены и пол. Затем сбегал, набрал теплой воды в котельной и ополоснул машину снаружи. Не заходя в диспетчерскую, побрёл уставший, но довольный прожитым днём на автостанцию.
Настроение было на высоте. Приближалось время свидания с Наташей. Они встречались каждый день. Часами гуляли на улице. Болтали на разные темы. Выкраивали минутки для уединения в доме Наташиных или Валеркиных родителей. И каждый из них с нетерпением ожидал новой встречи. За пять лет знакомства их юношеская дружба переросла в глубокое, нежное и чистое чувство.
Они дружили с восьмого класса. Валерка, имевший настырный и упёртый характер, привыкший к тому, что всё должно быть именно так, как он хочет, в первой четверти предложил Наталье дружбу. Глупо, но на этот шаг его толкнул спор между мальчишками. Спор ни на что. Однако престиж и желание не ударить в грязь лицом руководили им. Не дождавшись ответа, он пересел за парту к Наташе. Бывший её сосед даже не возражал такой демонстративной наглости и напору. С этого момента Валера каждый день считал своим долгом провожать девушку домой, но, не идя где-то сзади, прячась, а именно провожать, шествуя рядом и желательно держа свой предмет вожделения за ручку. Об их дружбе заговорила вся школа. Все мальчишки предпочитали держаться в стороне от Натальи. Валерка вступался за неё по любому поводу. Смело и решительно дрался с любым, если заподозрил неладное по отношению к своей подружке.
После окончания восьмого класса Яванский-старший настоял на поступлении сына в техникум, и Валерий уговорил Наталью подать документы туда же. За годы учебы в техникуме все привыкли, что они всегда вместе, и называли их не иначе, как Яванские.
Несмотря на строптивый характер и непреодолимое желание, Валерка не позволял себе без Натальиного позволения даже поцеловать её в щёчку. Такое случалось, но очень редко.
Первые «близкие» отношения начались сами собой. Как-то, гуляя зимним вечером, Наташа поскользнулась и, не удержавшись, начала падать. Валерка, изловчившись, подхватил её и подтянул, прижав к себе настолько близко, что их губы соприкоснулись. Ещё несколько секунд они стояли молча и смотрели друг другу в глаза. Их юные сердца бились настолько сильно, что казалось, вот-вот взорвутся. Любопытство и интерес шестнадцатилетних детей переросли в жгучее желание, и их губы слились в едином, долгом и нежном поцелуе. С этого самого момента Валерка уже просто преследовал Наталью и использовал для поцелуев все мало-мальски подходящие случаи и укромные местечки. Наташка всё больше, чтобы подзадорить и подразнить его, кокетничала и сопротивлялась. И вскоре с ними случилось то, что и должно было случиться. Они разом стали мужчиной и женщиной, не совсем поняв, что же произошло. Близкие отношения со временем стали ясными и осознанными.
По окончании техникума Валерка всё чаще и настойчивее заводил разговоры о свадьбе. Но.… Да, именно стоящее перед ними «но» в виде предстоящей службы в армии немного настораживало и предостерегало. Хотя их любовь отбрасывала на задний план все «но» и всякие предрассудки по этому поводу. Они любили друг друга и верили друг другу безгранично. Они искренне верили, что никакая проверка временем, никакая разлука не погубит их чувств. Однако противоречия и неизвестность порождали страх перед будущим.
— Привет! — дверь открыла сестрёнка.
— Привет, шпионка! — Валерка подхватил Маринку и закружил в прихожей.
— Перестань! Отстань! Да отпусти меня!
— Так, наша маленькая принцесса не в настроении? И кто тому виной? А?
— Валер, ты на меня, пожалуйста, не сильно ругайся. Ладно?
— Ладно! Только… что случилось?
— Страшного ничего. Ты раздевайся. Иди на кухню. Я тебе сейчас всё расскажу.
Валера разулся. Прошёл в ванную комнату, быстро умылся, вытерся и прошёл на кухню. На столе стояла кружка с чаем и тарелочка, на которой лежал бутерброд с маслом и колбасой.
— Ты перекуси пока. Мама с папой приедут с работы, тогда сядем все вместе за стол ужинать.
— Некогда мне ждать. Меня ждут в другом месте, — Валера присел к столу. — Говори, что случилось? В школе кто обидел?
— Нет. В школе всё нормально. Да и кто меня может обидеть с таким братом?
— Ну, тогда не тяни. Выкладывай.
— Ты пей чай. Я сейчас.
С минуту её не было. Остановившись в дверном проёме, она заложила за спину правую руку. Явно что-то спрятав от Валеркиных глаз. Лицо её погрустнело и смешно вытянулось. Губки надулись. Она опустила голову и посмотрела на брата исподлобья.
— Понимаешь, я пришла со школы. Переоделась. Села делать уроки.
— Так, давай без длинных вступлений. Чего тянуть кота за хвост?
— Ну, вот. В дверь позвонили. Я открыла, а там два дяденьки в форме. Один милиционер, а второй какой-то военный, наверное…
— И-и-и? — насторожился Валерий.
— Что «и»? Я испугалась. А они спрашивают: «Здесь проживает Яванский Валерий Владимирович?». Я ответила: «Да!». Тут они мне как давай сыпать вопросы: «Где он сейчас?», «Почему не является по повесткам?», «Он, что в тюрьму захотел?». Я говорю: «Дяденьки, он на работе. Каждый день с утра до вечера работает». А милиционер спрашивает: «А во сколько он придёт?». «Не знаю, — говорю, — всегда по-разному».
— Так, что они конкретно хотели? — начал злиться Валерий, предчувствуя неладное.
— Ничего. Просто дали мне вот эту повестку, — Маринка перевела правую руку из-за спины вперёд и протянула брату небольшой клочок бумаги с печатью, — и попросили расписаться за её получение в какой-то тетрадке. Я им сказала, что ты обязательно придёшь. И попросила, чтобы они тебя в тюрьму не сажали.
— Спасибо.
Валерий взял повестку и прочитал требование об обязательной явке на областную военно-врачебную комиссию. Только уже завтра к десяти часам утра. «Да! Удружила ты мне, моя маленькая сестричка. Чтоб тебе», — подумал Валерий, а вслух, сказал,
— Не переживай ты так сильно. Ты сделала все правильно. Спасибо. Только в следующий раз, прежде чем открывать дверь, хотя бы поинтересуйся, кто за ней стоит. Ладно?
— Хорошо. А ты вправду не злишься на меня?
— Нет, не злюсь.
— Вот здорово, — повеселевшая Маринка кинулась брату на шею.
— Задушишь, чертёнок. Отпусти. Дай перекусить. Марина, я уже опаздываю.
— Хорошо, хорошо. Я больше не буду тебе мешать. Что сказать родителям, когда они приедут?
— Скажи, пошёл гулять с друзьями. Приду где-то в десять-одиннадцать.
— Хорошо.
Он ел и смотрел в одну точку. В голове крутилась только одна мысль: «Областная комиссия, а там точно загребут. Как сказать Наташе? Что придумать, чтобы она не сильно переживала? Хотя, что тут уже придумаешь? Надо настраивать на худшее. А если сложится в лучшую сторону? Ну, тогда все и станет на свои места». Встал из-за стола. Молча помыл за собой кружку, поставил на место и пошёл переодеваться.
Вспомнил приснившийся сон: «Как говорится, сон в руку. Вот, Маришка сказала дорога — значит, дорога. Вырастет, наверное, будет прорицательницей или ясновидящей. Чертёнок».
Наташа жила с родителями в частном доме в том же посёлке только на расстоянии километров полутора от дома Валеркиных родителей. В условленное время Валера всегда ждал её метрах в пятидесяти, на пригорке от добротного каменного дома, у поворота. Наташина мама женщина прямая, резкая и непредсказуемая на слова и поступки, ничего не имела против Валеры, однако, нет-нет, да и «укусит» дочку. В нём ей нравилось всё и в то же время ничего. Хотя наверняка опасалась и переживала за дочь. Её пугала ранняя любовь дочери и возможное повторение собственной судьбы. Восемнадцатилетней девушкой она вышла замуж и родила Наташу. Первый брак был непрочный и распался. Сейчас она жила вторым браком. Сердце её разрывалось на части от любви к дочери, второму мужу и малолетнему сынишке. Дать каждому равное количество материнской и женской ласки не получалось, что сильно её раздражало.
Отчим, мужчина спокойный, рассудительный и очень начитанный. Порой это даже вредило ему в семейной жизни. Он углублялся в долгие философские рассуждения, чем окончательно выводил супругу из терпения. Её импульсивные всплески, сопровождающиеся матерными скороговорками, заставляли его умолкать до лучших времён.
К Валерию он относился по-товарищески. Возвращаясь домой с работы, отчим заставал парня на пригорке и вступал с ним в беседу. Однажды Сергей шёл изрядно выпивший. Остановившись перед юношей, он посмотрел на его улыбающееся лицо. Помолчал и выдал фразу, которую Валерий долго не мог забыть: «Не знаю, возможно, между вами любовь. Кто знает. Только запомни. Обидишь Наташку, башку с плеч сниму». Отвернулся и молча, тяжело ступая и дыша паровозом, побрел к дому.
Валера засмотрелся на закат. Сзади послышались приближающиеся, неуверенные, крадущиеся шаги.
— И кого мы хотим напугать? А? — спросил он, не поворачивая головы.
— Ну вот, всё испортил, — обиделась Наташа.
— Извини. Я не хотел тебя обидеть, — повернулся Валерий. — Хочешь, я отвернусь, а ты снова подкрадёшься?
— Нет, не хочу. Пошли гулять.
— Куда сегодня хочет моё солнышко? — он подошёл ближе и поцеловал Наташу.
— Пошли в кино. Там и наши ребята сегодня будут. Поболтаем. Вспомним восьмой класс. Учителей. Школу.
И они не спеша пошли по дороге. Отойдя на значительное расстояние, Наташа обернулась. Сзади никого не было. Она взяла Валерку под руку, прижалась щекой к его плечу, и так они шли до самого кинотеатра. Было так хорошо, что не хотелось разговаривать. И Валерка не решился рассказать Наташе про повестку.
Несмотря на то, что возле кинотеатра было много людей, Наташа с Валерой быстро отыскали своих бывших одноклассников. Сразу стало шумно и весело. На время забылись мучающие вопросы и проблемы. Мальчишки и девчонки рассказывали о своей жизни, делились новым и интересным. Рассказывали разные истории, анекдоты. Все смеялись и радовались жизни. Потом смотрели отечественный фильм «Курьер». Весёлой компанией забрели на дискотеку. В сгущающихся сумерках стали расходиться по домам. Валера обратил внимание, что Наташа весь вечер вела себя как-то необычно. Не так, как всегда. В её поведении произошли какие-то незначительные изменения. Она необычайно мало смеялась, улыбалась лишь кончиками губ. Когда гуляли компанией, обычно шла с девушками. Сегодня ни на шаг не отходила от Валеры. Как-то более нежно прижималась к нему и изредка пыталась заглянуть в его глаза.
— Наташенька, ты случайно не заболела?
— С чего ты взял?
— Да ты сегодня весь вечер не такая…
— Какая — не такая?
— Ну, никак всегда.
— А какая я всегда? Что, уже не нравлюсь? Или не красивая?
— Ну, ты скажешь. Не нравишься, не красивая. Ты у меня самая, самая красивая. Что ты, в самом деле. Наташенька, я прямо тебя не узнаю. Солнышко, что с тобой случилось?
— Ни-че-го! Мне с тобой очень легко и хорошо. Мне так приятно, что у меня есть ты. Я тебя очень сильно люблю. Поцелуй меня, пожалуйста.
— Я тебя тоже очень сильно люблю, — Валерий обнял её. Крепко, крепко прижал к себе и поцеловал.
— Фу-фу! Отпусти. Задохнусь.
— Наташенька, мне надо тебе сказать что-то очень важное.
— И я хотела тебе сказать, что-то очень, ну просто очень, очень важное, — и она рассмеялась.
— У меня важней.
— Нет, ты ошибаешься. У меня ещё важней твоего важного.
— Всё, придётся драться до первой крови, — пошутил Валера и отпустил Наташку.
Она небыстро побежала вперёд и весело закричала: «До-го-о-о-ня-я-яй!». Они, словно дети, играли в догонялки, обнимались и целовались. Почти у самого дома Наташа остановилась. Повернулась к Валерию. Лицо её сияло в улыбке. В глазах блестели искорки.
— Валера, у нас будет ребёночек, — просто произнесла она.
— ?!?!?!
— Ты чего застыл как памятник? Я беременная. У нас будет наш ребёночек, — смотря на опешившего Валерку, на его застывшее лицо и бегающие глаза, она засмеялась.
— Я… это… ты… а-а… ты?.. Кто сказал?
— Я тебе говорю. Сегодня утром я ходила в консультацию. У нас будет ребёночек.
— Погоди.
— Ты что, не рад?
— Я очень рад. Только всё как-то очень неожиданно.
— Неожиданно?! У нас все ожиданно.
— Конечно, конечно… Ура-ра-ра-а-а-а! — Валерку прорвало. Он подбежал и подхватил Наташу. — Милая моя. Любимая моя. Солнышко. Ласточка. Цветочек. Рубиновая моя. Золотая моя. Бриллиантовая моя.
Он кружил и кружил её, а она смеялась. Внезапно Валера остановился и поставил Наташу на ноги.
— Я не сделал тебе больно?
— Нет. Дурачок. Мне приятно. Я не решилась тебе сказать сразу, потому что не знала твоей реакции.
— Нормальная реакция. Здоровая реакция. Только вот у меня новость не очень-то и весёлая. Хотя о грустном сегодня не будем.
— Что? Всё-таки забирают? — догадалась Наташа.
— Пока не знаю. Маринка сегодня расписалась за повестку на областную медкомиссию. Схожу завтра, а там посмотрим. Погоди, а маме ты уже сказала о ребёнке?
— Нет. Пока нет. Я потом ей скажу. Вот сходишь на медкомиссию. Станет всё ясно. Потом я и скажу маме.
— Хорошо. А я пока своих родителей подготовлю.
— Валера, а может, лучше, пока не поздно, аборт сделать?
— Ты эту дурь выбрось из головы. Твои помогут. Моим ты уже не чужая. Да и вообще среди людей живём. Не пропадём.
— Ну что, прощаемся? Зябко как-то. Май, а холодно.
— Иди, мой маленький, я тебя погрею чуть-чуть. Поцелую. И разбегаемся.
— До завтра!
Валерка брёл домой, опустив плечи. Чувство радости переполняло его душу. Он радовался, что у них с Наташей будет ребёнок. Мечты поглощали его душу. Однако кто-то сидящий в черепной коробке постоянно возвращал его к реалиям жизни и не давал насладиться. «Да! Ребёнок. Армия. Свадьба. Свадьба? А где жить? Как отреагируют родители? Одни вопросы, вопросы, а ответов нет. Пока нет. Надо собраться мыслями. Надо отбросить эмоции. Надо смотреть вперёд. Только вперёд. Жить. Бороться и жить. Любой ценой жить и вгрызаться в эту жизнь. Добиваться. Добиваться всего и всегда. Вот. Уже лучше. Думай. Думай. Голова дана, чтобы думать и находить решения. Ты мужчина, значит, ты найдёшь решение. Пусть на первый взгляд нелепое, но найдёшь. Если не получается откосить от армии, то почему не попробовать отсрочить эту почётную обязанность. Ребёнок. Вот что на сегодняшний день главное. Военные — они тоже чьи-то дети, папы, дедушки. Они поймут. Они должны понять. Обязаны. Отсрочка. Мне нужна отсрочка. При наличии отсрочки есть шанс поступить в институт. А там… Что там? Мысли на место. Главное — ребёнок. Ты будешь отцом. Ура! Ура! Ура! Всё».
Мама на кухне мыла посуду. Папа сидел в зале на кресле перед телевизором и читал газету. Маришка в своей комнате делала уроки. Она прочитывала вслух английские словосочетания, а затем произносила их, заучивая по несколько раз.
Валерий послонялся по квартире и пришёл на кухню. Сел за стол. Подпёр голову руками и стал наблюдать за мамой.
— Чай будешь? — спросила она.
— Нет, не хочу.
— Про повестку Марина нам рассказала. Не бери близко к сердцу. Не ты первый, не ты последний. Все служат.
— Да я за это и не переживаю. Заберут, так заберут. Ни холодно, ни жарко. Меня другое волнует.
— Ну, говори.
— Мам, ты только близко к сердцу не принимай мои слова. Просто что-то подумалось. Мне стало интересно, а как ты отнеслась бы к тому, что у твоего сына будет ребёнок. Ты станешь бабушкой.
— Нормально бы и отнеслась. Это вполне естественно. Отслужишь, женишься, и будут у тебя дети, — спокойно сказала мама. — Честно говоря, я уже и сама про это думала. Смотри, многие мужчины женятся в возрасте тридцати лет, в среднем. Если это допустить по отношению к тебе, то мне будет пятьдесят с лишним. Ну, какая из меня тогда бабушка-помощница. Мне ж отдохнуть будет хотеться, а не с внуками нянчиться. Вот через года два, думаю, в самый раз с внуками повозиться. И я не старая. И сил полно.
— Интересно, у нашего папы тоже такие мысли? Или он думает иначе?
— А ты у него и спроси.
— Скажешь тоже, спроси. Не хочу портить себе и ему настроение.
— Мне тоже интересно, зачем ты у меня это спрашиваешь?
— Мамочка, я просто тебя готовлю к тому, что я действительно скоро стану отцом, а ты бабушкой. Наташа беременная.
— Если это правда, то ничего плохого я не вижу. Только думаю, что это «еврейский ход», перед тем как привести её в наш дом для знакомства. Не скрою, мне девочка понравилась. Милая, красивая. Как мне показалось, достаточно скромная. И не надо выдумывать всякую ерунду. Я и так буду относиться к ней хорошо. Потому, что ты её любишь, а я люблю тебя. На этом тема разговора закрыта. Ты лучше скажи, когда Наташа придёт к нам в гости?
— Думаю, послезавтра. А может, и завтра, если ты не будешь возражать. Вечером. Я с утра в военкомате. Думаю после обеда с ней встретиться. Тогда и решим. Я тебе позвоню на работу. Мам, если не против, подготовь, пожалуйста, отца. У меня всё равно не получится.
— Хорошо. Отца я подготовлю. Стол будем накрывать или так, по-семейному посидим?
— По-семейному.
Главная тема вечера была закрыта. Психологически мама была готова к новости дня. А это самое главное, так как от её мнения зависело мнение и настроение отца.
Валерка прибыл в военкомат Октябрьского района точно в указанное время. Расположившись в коридоре второго этажа, он стал наблюдать за прибывающими на областную военно-врачебную комиссию ребятами. На рабочее место приходили люди в гражданской одежде и военной форме. Они заходили в кабинеты, располагающиеся по обе стороны коридора. На дверях были только номера «1», «2», «3» и так далее.
С каждой минутой Валерка начинал волноваться. Скорее всего от неизвестности и от той атмосферы, которая царила в коридоре. С каждым перемещением военных, Валерка всё больше ощущал запах гуталина и ему, почему-то казалось, что идущий офицер направлялся именно к нему, чтобы разобраться с ним о неприбытии по двум предыдущим повесткам.
Из кабинета номер один вышел офицер. Валерка очень хорошо разбирался в войсковых званиях ещё со школьной скамьи, когда он принимал активное участие в военно-спортивных играх «Зарница» и был членом подросткового клуба «Юный друг пограничника». По двум просветам и одной большой звёздочке он без труда определил звание офицера — майор.
Майору на вид было лет тридцать, тридцать два. Холеный службист, франт. Валерка предположил, что этот офицер всю свою карьеру сделал в военкомате и никогда не служил в регулярных войсках.
— Раздеваемся в коридоре. Сидим и ждём, когда вызовут. Не спать. Услышав свою фамилию, отвечаем громко и чётко: «Я» — и заходим в первый кабинет, — отчеканил майор. Он прицепил металлическими кнопками на кабинет с номером один табличку «Терапевт», и скрылся за его дверью. Валерка успел заметить, что в первом кабинете за столом сидел пожилой мужчина в белом халате.
Люди всё прибывали и прибывали. В коридоре второго этажа толпилось много призывников и их родителей. Ребята раздевались и складывали одежду на стулья, лавки, свешивали на гвоздики на стенах и на края патриотических плакатов.
Валера сел на край лавки. В его руках была дерматиновая папка зелёного цвета с внутренним бумагодержателем. В папке были справки из техникума и института с ходатайствами об отсрочке от весеннего призыва. Письменное заявление родителей всё о той же отсрочке, заявление Валерки, ходатайство с места работы. Характеристики из техникума и ДОСААФа. Раздеваться он не спешил, так как призывников на медкомиссию начали вызывать в алфавитном порядке.
Чтобы не мешать другим, Яванский вышел на лестничную площадку. Но и здесь было много переговаривающихся ребят. Кто-то что-то рассказывал, остальные слушали, смеялись и о чём-то бурно спорили. На Валерия это всё как-то давило, и он вышел на улицу. Возле входа мелкими группками и в одиночестве курили молодые люди и отцы призывников. Взрослый мужчина что-то быстро говорил юноше и смешно жестикулировал. В нескольких метрах от входа небольшая группка ребят громко переговаривалась. Из их разговора до Валерия доносились только обрывки матерных слов. Среди всех присутствующих Яванский не увидел ни одного знакомого. Делать было нечего, и он побрёл прогуляться…
Утром он встал раньше всех. Тихо, чтобы никого не будить Валера вскипятил на электрической плите воду в чайнике. Пока вскипала вода, он принимал холодный душ. Позавтракав кружкой чая, плавленым сырком «Дружба» и варёным куриным яйцом под майонезом, Яванский-младший отправился на работу, чтобы Людмила поставила на его маршрут другого водителя. Увидев повестку, Людмила в свойственной ей манере съехидничала,
— Что даже интеллигентов в армию призывают? Хм! «Лишь только через две, через две зимы-ы-ы…». Хи-хи-хи! Валерка, ты после службы обязательно к нам возвращайся. Я тебя ждать буду.
Попрощавшись, Яванский побежал на остановку, чтобы успеть к назначенному времени в военкомат.
— Яванский. Ребята, среди вас есть Яванский? Эй, парень, ты случайно не Яванский, — из здания военкомата выскочил взъерошенный юноша. На его голый торс была накинута ветровка. На брюках ремень расстёгнут.
— Я. А что? — услышав свою фамилию, Валерка подошёл к подъезду.
— Где ты ходишь? Срочно раздевайся и на комиссию.
— Какая комиссия. У меня фамилия на «Я». Я один из последних должен проходить.
— Не знаю. Тебя уже дважды выкрикивали, — забегая в помещение, сказал парень.
Валера быстро скинул вещи и, оставшись в трусах, подхватил зелёную папку с документами и кинулся в первый кабинет.
— Ожидайте, — сказал уставшим голосом пожилой врач сидевший за столом и, не поднимая головы, что-то записывавший в тетрадку.
— Меня вызывали, — отпарировал Валерий.
— Ещё раз вызовут. Ожидайте.
Хотелось закричать и поспорить, но что-то сдержало. Валера прикрыл дверь.
— Всё, братан, попал ты на карандаш.
— На какой карандаш? — не понял Валерий.
— Опоздал, не вовремя явился, где-то пропадал, нагрубил…
— Кому я нагрубил? — начал злиться Валерий.
— Врачу нагрубил, — спокойно и монотонно продолжил свои рассуждения парень лет двадцати, сидящий у входа в кабинет. — Они этого не любят. Сразу отмечают, что-то черкают в карте. И вот был человек, а стал солдат. С ними, братан, нужно вежливо. Тогда и они к тебе лицом повернутся, может быть. Понимать надо. Страте-е-ег-и-и-ия.
— Ты откуда такой всезнающий?
— Откуда и все. Все мы из одного места на свет выпрыгиваем. Ха-ха-ха-ха!
Несмотря на напряжение, Валерка смеялся шутке неизвестного парня вместе со всеми. За те несколько минут, что он стоял перед дверью, напряжение спало. Видя весёлые и неунывающие лица товарищей по «несчастью», слыша их шутки и смех, Валерий понял, что жизнь идёт своим порядком. И будь что будет. Хуже, чем есть, уже не будет.
— Яванский!
— Я!
— На комиссию.
— Ни пуха, ни пера, братан, — сказал незнакомец, ставший на несколько минут роднее всех и, привстав с лавки, похлопал Валеру по плечу.
— Фамилия, имя, отчество, — быстро спросил врач, ещё недавно выставивший его из кабинета.
— Яванский Валерий Владимирович.
— Число, месяц, год рождения.
— Третье декабря одна тысяча девятьсот шестьдесят девятого года.
— Образование.
— Среднее техническое.
Врач задавал вопросы, а Валерий быстро и чётко отвечал. Доктор заполнял карту, сверял с данными городской военно-врачебной комиссии, что-то зачёркивал, исправлял, записывал и изредка посматривал на сияющее улыбкой лицо Валерия. Заполнив нужные графы, врач измерил ему давление. Прослушал сердце и легкие.
— Становись на весы. Так, хорошо. Ну что, нормальный вес — семьдесят пять килограмм. Переходи, рост измерим. Пятки упирай в основу. Так, хорошо. Не сутулься. Выпрямись. Вот. Записываем — один метр шестьдесят восемь сантиметров.
Врач записал данные в карту и протянул её Валерию.
— Пройдёшь всех специалистов и опять ко мне за заключением. Кру-гом! К следующему специалисту шагом марш.
И покатилось. Тридцать три. Присядьте. Попрыгайте. Спустить трусы до колен. Нагнитесь. Заголитесь. Хорошо. Отлично. И зловеще звучащее «здоров как бык». Все врачи мило улыбаются. Валерка тоже сверкал белизной всех своих зубов. Был учтив и в меру корректен. Но с каждым заключением специалистов — «Годен!» — настроение ухудшалось. Пробежав всех врачей, Валерий вновь предстал перед терапевтом первого кабинета.
— Ну, молодой человек, посмотрим. Так. Отлично. Надо же. Ух. Здоров. Хорошо. Вот и прекрасно, — ознакомившись со всеми записями и заключениями, в графе «Терапевт» он красным карандашом жирно вывел «Годен!». — Ожидайте в коридоре. Вас пригласят к председателю комиссии.
— Можно одеваться?
— Нет. Вот так как есть и пойдёте, молодой человек.
Выйдя из кабинета, Валерий присел на свободный край лавки. Ожидая, он наблюдал за ребятами, выходящими из последнего на этой комиссии кабинета, на который была прикреплена бумажная табличка с надписью «Председатель комиссии». Они, кто весело, кто не очень выкрикивали или просто говорили «Морфлот», «Авиация», «Пехота», «Пограничные войска», «Связь», «Танковые войска». Были такие, которые выходили и, вздыхая с облегчением, говорили «Отсрочка». Это слово вселяло надежду на некую «человечность».
— Яванский!
— Я!
— Ко мне.
Валерий подбежал к майору, вышедшему из кабинета председателя комиссии.
— Войдёшь, представишься: «Призывник Яванский на призывную комиссию прибыл». Понял?
— Да.
— Повтори.
Запинаясь, Валерий повторил.
— Нормально. Жди.
— О, братан, ты ещё здесь? — Валерий обернулся. Перед ним стоял тот парнишка, с которым они общались перед началом комиссии. — Ну, как успехи?
— Годен.
— Что-то без нотки энтузиазма, — заметил незнакомец.
— А-а-а-а! — отмахнулся Валерий.
— Я Сергей, — незнакомец протянул руку.
— Валерий.
— Если не ошибаюсь, ты за отсрочкой пришёл?
— Да. А как догадался?
— Я уже третью комиссию прохожу. У меня, братишка, плоскостопие, и в армию не берут. Вот сегодня окончательно «волчий билет» выдадут. Даже в стройбат не берут. Насмотрелся я на нашего брата призывника за это время предостаточно. Вот и на тебя смотрю и вижу, что большим желанием служить ты не горишь.
— Это точно.
— Куда уж точнее. Только сильно не надейся. Сам знаешь, какие времена. Ребят не хватает. Так что отсрочку дают только самым-самым.
— Успокоил.
— Да я не успокаиваю.
Дверь в кабинет открылась. Из него вышел майор,
— Яванский!
— Я!
— Проходите.
Валерий перешагнул порог и оказался в просторном кабинете. За несколькими столами, составленными в ряд, сидели члены областной призывной комиссии: областной военный комиссар, представитель областного исполкома, председатель областного совета ветеранов Великой Отечественной войны, главный врач военно-морского госпиталя и еще несколько неизвестных Валерию мужчин и женщин.
— Призывник Яванский на призывную комиссию прибыл.
— Молодец, призывник!
На столе перед членами комиссии лежало личное дело Валерия, которое они внимательно изучают и что-то обсуждают. На призывника никто не обращает внимания. Кто-то высказывается о школе сержантов. Кто-то говорит о пограничных войсках. Кто-то предлагает рассмотреть Валеркину кандидатуру в воздушно-десантные войска. Он стоит, смотрит и думает: «А моё мнение кто-нибудь здесь спросит? Или оно никого не интересует? Вот жизнь. Что, я уже не принадлежу себе?».
— Товарищ полковник, разрешите обратиться?
Члены комиссии приумолкли и обратили свои взоры на призывника. Потом посмотрели на полковника Ременного.
— Товарищ полковник, разрешите обратиться? — повторил свой вопрос Валерий.
— Разрешаю.
— Товарищ полковник, я бы хотел обратиться к Вам и членам комиссии с ходатайством о предоставлении мне отсрочки от весеннего призыва.
— Основания?
— Пожалуйста.
Валерий подошёл ближе и, раскрыв папку, положил её на стол. Члены комиссии стали изучать документы. Что-то, формально обсудив с представителем исполкома и перелистав, не читая документы, полковник поднял на Валерия глаза,
— Что, сынок, служить не хочешь? Родину защищать не хочешь? Ах ты, свинья, сволочь, подонок. Мать твою так. Да я тебя… Да ты у меня… Щенок, — он вскочил из-за стола и, подскочив к Валерию, вытянулся во весь рост, нависая над его головой. — Я таких, как ты, гноил и буду гноить. Твари малолетние. Старики за них жизней не жалели, а они послужить в мирное время уже не хотят.
В паузе между словами «пулемётной» речи полковника Валерий попытался вставить своё слово и, как оказалось, оно сыграло свою решающую роль, поставившую точку.
— Товарищ полковник, у меня невеста беременная. Что, Вы будете кормить моего ребёнка?
Если бы кто видел, что началось в этом маленьком кабинете. Полковник бегал, кричал, махал руками. Пару раз его кулаки отметились на ушах Валерия. Физически не было больно, было обидно и стыдно стоять в трусах перед этими равнодушными людьми. Члены комиссии сидели тихо, как-то приосунувшись. Они боялись даже вставить слово. Валерий смотрел без страха в их безжизненные глаза и ждал, что вот-вот кто-то из них ну хоть чуточку вступится за него и обуздает гневного полковника. Чуда не произошло.
— Товарищ полковник! Прекратите орать на меня! — не вынес оскорблений и рукоприкладства Валерий.
— А? — полковник остановился. Он переводил бешеный взгляд с Валерки на комиссию и обратно.
— Вон из кабинета. Ждать.
Валерий развернулся и вышел. Скоро ему приказали вновь войти в кабинет. Члены комиссии по-прежнему сидели молча, а полковник, уже немного успокоившись, как-то высокомерно обратился к Валерке:
— Яванский Валерий Владимирович, распишитесь за получение повестки. Пятнадцатого мая текущего года вам надлежит явиться в военкомат по месту приписки с вещами, для отправки в войсковую часть. Я тебя, сынок, в первой партии. В связь. В тайгу. Лес валить у меня будешь. Ты хлебнёшь у меня всех прелестей военной службы. Я научу тебя Родину любить.
Валерий молча расписался за получение повестки. Ни с кем не прощаясь, демонстративно вызывающей походкой человека, презирающего присутствующих, он вышел из кабинета. Вот и всё. Пятнадцатого мая отправка. «Фраер. И кто тебя за язык тянул?» — ругал себя Валерий.
Вечером семья Яванских ожидала прихода Валерия с Наташей. Мама приготовила ужин, и они с Маришкой накрывали на стол. В словах и действиях Яванского-отца прослеживалось беспокойство и нервозность. Нет, конечно, он знал, что это когда-нибудь должно произойти, но чтобы в восемнадцать лет привести в дом невесту… И нервничал он так как не знал, как себя вести. Его не покидало ощущение, что не сын, а он пригласил в родительский дом невесту. Ещё его беспокоил вопрос: «Кто она? И кто её родители?». Он подошёл к мебельной стенке и перевёл рычаг бобинного магнитофона «Маяк-203» в положение включено. Квартиру заполнила песня Малежика.
По дороге домой супруга рассказала о разговоре, который состоялся у нее с Валерием накануне вечером. Жена восприняла слова сына о беременности Наташи как шутку. Однако Владимир Леонтьевич так не считал. Он хорошо знал сына. Знал и понимал, что, если Валерий что-то сказал в шутку или перевёл разговор на весёлую волну, значит здесь присутствует доля правды. Яванский-отец старался держаться, но вопросы, возникающие в его голове, не давали покоя.
Всё пришло в движение, когда в дверь позвонили. Мама, папа и Маринка одновременно вышли в прихожую. Переглянулись, улыбнулись и отец открыл дверь. Владимир Леонтьевич смотрел на девушку, не отрывая глаз.
— Хватит гипнотизировать, — смеясь, сказала мама. — Проходите, пожалуйста. Валера, познакомь нас.
Папа отошёл в сторону, пропуская девушку и сына. Валерий закрыл входную дверь и встал, как бы в сторонке, между семьей и своей подружкой.
— Мама, папа, познакомьтесь это Наташа, моя невеста, — девушка скромно, немного краснея, легко качнула головой. — Наташенька, познакомься с моими родителями — папа, Владимир Леонтьевич, мама, Нина Николаевна, и моя младшая сестрёнка Маринка.
— Очень приятно, — сказала мама, всё это время пристально всматривавшаяся в лицо Наташи, — проходи в комнату. Папа, проводи нашу гостью. Маринка, неси в зал чайник. Валера, помоги мне порезать торт на кухне.
Владимир Леонтьевич аккуратно и бережно подхватил локоток девушки и проводил её в комнату. Он предложил ей место за семейным столом. Его прямой, восхищённый взгляд смущал Наташу, и она не знала, как себя вести. Ей было слегка неловко. Маринка принесла из кухни чайник.
— Папа, помоги. Освободи место под чайник. Вот. Сейчас заправлю заварник. Наташа, ты, сколько сахара кладёшь в кружку?
— Две ложечки, — почему-то от обращения Марины на «ты» ей стало легче.
Маринка стала деловито разливать чай по кружкам. Её присутствие и несмолкающее щебетание придавали Наташе больше уверенности и спокойствия.
— Ну, жених, выкладывай всю правду, — мама пристально смотрела в блестящие глаза Валерки.
— Какую правду?
— Валера, не пудри мне голову. Я женщина, мать. Мне достаточно было посмотреть на эту несчастную девочку, чтобы понять всё. Она беременная, и, я полагаю, уже месяца два. Ты чего мне вчера мозги морочил? Не мог сразу прямо сказать?
— Мам, я же тебе прямо и сказал. Просто ты не поняла.
— Слушай, откуда у тебя «еврейские» замашки?
— Мама, есть такая поговорка: «Евреем можешь ты не быть, но по-еврейски жить обязан». Шутка. Давай не портить вечер. А? Я же не знал твоей реакции, поэтому и постарался подготовить… как бы заранее…
— Она родителям уже сказала?
— Ещё нет. Знаешь, у неё мама очень вспыльчивая. Она боится ей прямо сказать.
— Хорошо. Вот сейчас за столом всё и решим. Тебе же, паразиту, в армию идти. Каково же ей одной, незамужней, будет ходить с пузом и рожать без мужа? Надо очень быстро решать со свадьбой…
— Мама, тебя куда понесло? Мы об этом…
— Меня только понесло, а вас, паразитов, уже занесло. Всё будет как у людей. И сватовство, и помолвка, и свадьба. Ты хотя бы подумал своими «куриными» мозгами, где вы будете жить? На что жить? На нашей шее висеть? Ну, хорошо, пока служишь, она однозначно будет жить с нами, а вернёшься со службы?.. Ой, всё не то. Валерка, Валерка, что же ты у меня такой непутёвый. Вначале сделаешь, а потом думаешь…
На кухню вбежала Маринка.
— Мамочка, у меня всё готово. А вы торт ещё не порезали?
— Всё, идём, — сказала мама и посмотрела на сына, — порежешь торт, сложишь его на блюдо и неси к столу.
Мама с дочерью ушли в зал. Валера нарезал небольшой торт «Ночка» и, сложив его на блюдо, торжественно вошёл в комнату.
Мама рассказывала смешную историю из Валеркиного детства. Папа ухаживал за гостьей, предлагая ей то конфетки, то печенье. То пытался выяснить, какая музыка ей нравится. На столе перед Наташей лежал семейный альбом. Раскрыт он был на фотографиях годовалого Валерки. Наташа преобразилась. Она успевала слушать маму, отвечать папе и восхищаться, вторя Маринке.
— А вот и торт!
— Пока тебя дождёшься, так и никакого тортика не захочешь, — шуточно возмутился отец, — мы уж по три кружки чая выпили.
— Ничего, для торта у нас осталось место, — сказала мама.
— Мариночка, разложи каждому по кусочку.
Сестрёнка взяла лопаточку и принялась раскладывать кусочки торта на блюдца. Валера хотел сесть вместе с Наташей, но её плотно «оккупировали» мама и папа. Он сел напротив.
Спокойно и весело они пили чай, рассказывали разные истории. Родителям всё больше и больше нравилась Наташа. А ей, в свою очередь, родители. Владимиру Леонтьевичу девушка понравилась настолько, что он забыл про свои переживания. Маринка разложила по последнему кусочку торта.
— Наташенька, а в твоём положении разве можно кушать так много сладкого? — как бы невзначай спросила Нина Николаевна.
— В каком положении? — переспросил отец и посмотрел на жену.
— Ой, мы, как всегда, забыли сообщить папе приятную новость. Если Валера с Наташей позволят, я сама от их имени сообщу это приятное известие.
Наташа покраснела. Сердце Валеры забилось с бешеной скоростью. Он качнул маме головой «Да!».
— Вовочка, разреши тебя поздравить. Скоро… Очень скоро мы с тобой станем бабушкой и дедушкой. А сегодня нам предстоит знакомство с Наташиными родителями, чтобы организовать свадьбу до убытия нашего любимого сыночка в армию.
Яванский-старший сидел молча. На лице застыло подобие улыбки. Глаза блуждали из стороны в сторону. «Приятная» новость состояла из трёх. Во-первых, он не знал, что уже решён вопрос со службой сына. Во-вторых, как ни была приятна новость, но внуков он не ожидал. Третья, промежуточная новость, вытекала из двух предыдущих и требовала от него немалых финансовых затрат. Он не знал, плакать или радоваться.
— Пап, не печалься. Я тоже предлагаю сегодня навестить Наташиных родителей и обсудить вопрос о свадьбе. Думаю, никто…, — Валерка осёкся, когда на него посмотрел отец.
— Возражений не поступило. Собираемся в гости. Наташенька, давай оставим мужчин наедине, а сами пойдём к Маринке в комнату. Мне с тобой надо поговорить. Думаю, мужчинам наш разговор будет неинтересен, — мама взяла фотоальбом и вышла с Наташей из зала.
Владимир Леонтьевич смотрел на Валерку.
— Ну что, жених. Будем играть свадьбу? Что же у тебя всё никак у людей? А-а-а? Ладно… Как её родители отнесутся к столь приятной новости?
К Наташиному дому ехали молча. Папа уверенно управлял «Жигулёнком», иногда спрашивая дорогу. Мама сидела на переднем пассажирском сиденье. Молодые, слегка обнявшись, мучительно томились на заднем сиденье. Остановившись перед воротами частного дома, Владимир Леонтьевич дважды нажал на клаксон.
— Ну что, выходим? — он обернулся и посмотрел на сына. — Да не дрейфь. Всё будет нормально. Пять минут позора и всё будет у вас разом.
— Наташенька, ты не волнуйся. Действуем, как договорились. Убираешь собаку. Мы заходим. Пока вы нам не нужны, сидите где-нибудь тихо, покуда не позовём. Пошли.
Наташа забежала во двор и минуту спустя, позвала остальных в дом.
Наташины родители были дома. Гостей встречала немного опешившая Надежда Анатольевна.
— Здравствуйте! — бодро начал Владимир Леонтьевич.
— Вечер добрый… — сказала Надежда Анатольевна, — проходите, пожалуйста… чего на веранде стоять.
Надежда Анатольевна вопросительно смотрела на свою дочь. Нина Николаевна перехватила её взгляд:
— Мы родители Валеры. Меня зовут Нина Николаевна, мужа Владимир Леонтьевич. Вот решили приехать к Вам познакомиться, если не прогоните, — мама заулыбалась.
— Проходите в зал. Присядем, поговорим. Надежда, чего гостей не приглашаешь? Наташа, поставь чайник — вышел Сергей Борисович.
— Ой, спасибо… мы только из-за стола, — остановила Наташу Нина Николаевна.
Родители прошли в большой зал, а Валера с Натальей прошли в её комнату. О чём говорили родители, им не было слышно. Из зала до их слуха доносились то мужские, то женские приглушённые голоса, то все разом, но о чём именно говорили родители, они не слышали. Вдруг возвысился голос Наташиной мамы. Она говорила громко, срываясь на крик. До молодых иногда доносились отдельные фразы, в которых был мат.
Неожиданно всё стихло. Иногда молодые слышали глухо бубнящие голоса. Наташа вышла из своей комнаты и подошла к залу. Немного послушав, она вернулась в комнату. Наташа смотрела на Валерия большими и удивлёнными глазами, на которые наворачивались слёзы,
— Они там договариваются насчёт аборта. И говорят, что пока ты служишь, я буду жить у матери. Она меня съест.
Внутри Валерия всё вскипело. Он взял Наташу за руку, и они прошли в зал.
— Извините, а наше мнение вы не хотите спросить.
— Подслушивать некрасиво. И вообще, вас никто не звал, — с укором посмотрела Нина Николаевна на сына.
— Уж что уж там уж. Раз пришли, так заходите. Ну, доченька, расскажи мамочке, разве для такого «хахаля» я тебя кормила и воспитывала? Что ж ты как последняя про***** перед первым встречным ноги задрала? — и, повернувшись к Валерию добавила, — ещё молоко на губах не обсохло, а женилка уже вскочила… И что, некому было вставить? Девочку нашёл?
— Мама, прекрати! — закричала Наташа и заплакала.
Нина Николаевна подошла к невестке, обняла и прижала её к груди.
— Вы уж действительно. Хоть бы нас постеснялись.
— Нина Николаевна, Вы тоже хороши. Как Вы радовались, что у Вас будет внук или внучка, а здесь про аборты заговорили, — отстранилась от неё Наташа.
— Брось, дочка. Я хотела хоть немного твою маму успокоить, но, смотрю, все усилия тщетны. Оставлять тебя здесь — значит оставить на погибель. Она тебя в гневе или изобьёт, или на аборт свезёт. Так что решать тебе. Как скажешь, так и будет.
— Неужто из материнского дома сбежишь за этими, — заголосила Надежда Анатольевна. — Народила на свою голову. Да если б знать, то в своё время аборт бы сделала. Разом больше, разом меньше. Но не терпела бы сейчас таких унижений…
— Да прекратите вы кричать… Пожалуйста, — возмутился Владимир Леонтьевич.
— Действительно, Надежда, чего ты разоралась. Криками уже не поможешь и ничего не исправишь. Надо о свадьбе думать, да где молодым жить, — трезво заметил Сергей.
— Жить? Так молодым негде жить? Где хотят, там пускай и живут. Только не здесь. Я от неё отрекаюсь. Не слушала мать, так пускай своим умом живёт дальше. Как «чесались», так пусть и «чешутся». Вон у неё муж уже есть, ему и думать как семью содержать и где семье жить… На том мой сказ. Если хочешь уходить, убирайся с глаз моих, прошмандовка… И на свадьбу не жди. Я не приду.
— Сергей, извините нас, пожалуйста, но будет лучше, если мы покинем ваш дом, — сказал Владимир Леонтьевич. — Завтра на работу, а у меня голова будто литра два водки скушал. До свидания. Поехали. Наташа, ты с нами или остаёшься?
— Я с вами, — сквозь слезы сказала девушка, — только вещи соберу.
— Какие вещи? Здесь ничего твоего нет. В чем есть, в том и уходи отсюда.
— Пошли, — сказала Валеркина мама. — В чём есть, в том и пошли. Не нищие. Купим всё, что надо.
Яванские с Наташей направились в веранду обуваться.
— Мне, конечно, всё равно, но интересно, — неожиданно заговорил Сергей, — Валер, скажи, а где вы успели? Ведь всё время на глазах были.
— А не всё ли равно?! — удивился Валерий.
Все посмотрели на Сергея. Яванские с невесткой молча покинули дом. Наташа успела надеть калоши, чтобы на улице подержать собаку. Когда Яванские прошли, она побежала в дом переобуться, но Надежда Анатольевна демонстративно перед ней закрыла дверь на ключ.
— Поехали, дочка.
— Я не переобулась, — как бы извиняясь, произнесла девушка.
— Калоши тоже хорошая обувь, — заметил Владимир Леонтьевич. — Раньше в деревне это самая модная обувь была, а если калоши новые… так либо первый парень на деревне, либо богатая невеста…
Его изречение дало эмоциональный всплеск, который вышел наружу дружным смехом. Напряжение спало. Несмотря на тяжёлый разговор с Наташиной мамой, ехали весело. Обсуждали предстоящий поход в ЗАГС. Обговаривали свадебные наряды невесты и жениха. И ни разу не заговорили о том, что произошло в родительском доме Наташи. Хотя у неё нет-нет, да и всплывали слова матери. Нет, она не держала обиды, не осуждала её. Просто ей никак не хотелось верить, что родная мама смогла отвернуться и бросить её, свою дочь. А совершенно чужие до сей поры люди так нежно приняли её в семью.
На следующее утро все разъехались, оставив Наталью дома. Мама и папа решили взять несколько дней по семейным обстоятельствам, чтобы не отвлекаться от приятных мероприятий. Валерий за первую половину дня решил вопрос об увольнении с работы, получил причитающуюся зарплату за проработанное время и расчёт при увольнении. Коллеги быстро организовали небольшой подарок будущему защитнику Отечества. На районной межрайбазе водители купили книгу «Судьба человека» и подарочный набор с перьевой ручкой. Подарок вручала Людмила. Разволновавшись, она даже немножко всплакнула. Наспех организованные проводы быстро закончились, и Валерий направился домой.
Вторую половину дня они с Наташей провели в Елизовском ЗАГСе, упрашивали зарегистрировать их брак до пятнадцатого мая. Но свободных клеточек в журнале регистрации не было. И отчаявшиеся молодые приехали домой.
— Молодо — зелено. Эх, молодёжь, — Яванский-старший расплылся в улыбке. — Кто хочет, тот всегда найдёт выход из затруднительной ситуации. Правда, мать?
— И что ты предлагаешь? — Нина Николаевна внимательно смотрела на мужа.
— А поселковые советы для чего существуют? В них тоже есть книга записи и регистрации. Вот и поедем искать ближайший поселковый совет с доброй «тётей», которая согласится вас обручить… вперёд.
В Пионерском поселковом совете очень обрадовались прибывшим посетителям. Владимир Леонтьевич в красках и различных интерпретациях, возбуждённо рассказал о будущей тяжёлой доле, выпавшей на молодых. Он — ещё молодой желторотик — отправляется в чужой край, где будет верой и правдой служить Родине, защищая её границы от всякой нечисти. Она — ещё совсем юная и очень хрупкая девочка — будет ждать его со службы, воспитывая малое дитя. Повествование отца растрогало доброе женское сердце. Она назначила дату регистрации. Но только после праздника Победы. На двенадцатое мая.
Все последующие дни прошли в свадебных заботах.
С женихом всё было ясно. Костюм есть. Туфли есть. Вот с невестой немножко конфуз вышел. Свадьба же раз и навсегда. По этой причине были объезжены все немногие магазины и ателье. Мама обзвонила всех знакомых, которые мало-мальски умели шить женское платье. На ближайшие три дня комната Маринки превратилась в пошивочную мастерскую. На четвёртый день готовое свадебное платье красовалось на плечиках. Все восхищались его красотой.
— Наташка, ты у нас будешь принцессой, — восторгалась Маринка.
— Эх, если бы чуточку побольше времени, так разве ж мы не сделали бы ещё большую красоту, — подхватила мама.
— Мне большей красоты не надо. Для меня это платье самое красивое, — сказала Наташа. — Спасибо.
— А для меня ты самая красивая, — заметил Валерий.
— А по мне ужинать пора. Вашей красотой не насытишься, — не покидало голову Владимира Леонтьевича желание ужинать.
Весь следующий день готовили праздничный обед. В ресторане отмечать не захотели молодые. Да и дорого. В столовой комбината отказались отмечать родители. В этом случае надо было приглашать большую половину конторских служащих. Решили пригласить только близких и гулять дома. Отец с сыном освободили зал. Принесли доски, гвозди, молотки и закипела работа. Они соорудили по периметру зала столы и лавки. Получилось очень компактно и место для танцев осталось.
Наступил долгожданный день. Владимир Леонтьевич подал наряженные «Жигули» к подъезду. За рулём второго украшенного «Москвича» сидел сосед, вызвавшийся оказать приятную услугу своему молодому другу Валерке. Над убранством автомобиля старалась Маринка с соседскими ребятишками.
Так как за невестой ехать никуда не надо, решили, что жених со свидетелем выйдут первыми и разместятся в «Жигулях», а невеста со свидетельницей выйдут вторыми и разместятся в «Москвиче».
До поселкового совета ехали в разных машинах. Когда прибыли к месту регистрации, молодых ожидал приятный сюрприз. Жители посёлка встали живым коридором, через который в помещение вошёл жених, а следом за ним в зал бракосочетания, с торжественным видом Владимир Леонтьевич провёл невесту. Играла музыка. Присутствующие шумели и смеялись. И вот наступил торжественный момент. В полной тишине были произнесены поздравительные речи. Заданы вопросы жениху и невесте. Прозвучали ответы «Да!». Молодые обменялись кольцами. И… Заиграла музыка. Разом выстрелили несколько бутылок с «Шампанским». Молодые танцевали вальс и целовались, а гости кричали: «Ура!», «Поздравляем!» и «Горько-о-о-о!!!».
А дальше было, как в сказке. Когда выезжали из поселка, люди перегораживали дорогу, просили откупную. Желали счастья и долгие годы совместной жизни. Потом выехали на трассу и устремились в Елизово. Заехали к Валерке на работу. В гараже все были в шоке. Провожали в армию, а он женился.
Накатавшись, свадебный кортеж приехал к дому жениха. Соседи вышли на улицу, перегородили двор. Откупиться не удалось, и Валерка нёс молодую жену на руках до подъезда. Все смеялись и подбадривали его. На крылечке стояла Нина Николаевна с большим караваем. Молодые отломили по кусочку. Смеясь, обмакнули их в соль и отправили в рот.
— Смотри, мама пришла, — надавил на локоть Наташе Валера.
— Где?
— Вон у стеночки за крыльцом.
За спинами встречающих стояла Надежда Анатольевна. Улыбалась и плакала.
— Мамочка, иди к нам. Пойдём за стол, — позвала Наталья.
— Мама, идёмте. Да не плачьте. Смотрите, все веселятся, смеются.
— Это слёзы радости, детки мои. Слёзы за вас, чтобы вам их больше никогда не видеть и самим не плакать. Живите счастливо и богато. Рожайте нам кучу внуков. Простите меня. Не держите зла на дуру взбалмошную.
Надежда обняла и поцеловала зятя. Потом поцеловала дочку.
— Будьте счастливы!
Свадьбу гуляли два дня. Гости то терялись, то вновь появлялись за столом. К вечеру второго дня за столом остались только родственники. Уставшие и весёлые. Счастливые и помятые. Валера с Наташей ушли отдыхать в свою комнату. Маринка с тётей Надей рассматривали фотографии семейных альбомов.
— Череда праздников нас погубит, — сказал Владимир Леонтьевич, смакуя «Жигулёвское» пиво прямо из горлышка стеклянной бутылки.
— Все, уж праздники прошли! Будни наступили, — включилась в разговор Нина Николаевна.
— Ты, мать, чего-то стихами заговорила. Не к добру это. А до будней ещё далеко. Завтра опять «пьянка».
— Какая «пьянка»?
— Самая, серьёзная. Валерка послезавтра на службу уходит.
— Тихо. Знаю. Не говори громко. Пусть понежатся. Полюбуются. Пока время есть. «Пьянки» никакой завтра не будет. Посидим вечерком. Что, он с пьяной головой служить пойдёт? Ты его знаешь. Ещё чего натворит спьяну, потом локти кусать будет.
— Ничего не натворит. Не дадут. Паразит. «Багаж» нам сгружает, а сам в отлучку… Будем внуков воспитывать, — отец улыбается.
— Воспитаем. Ты, как думаешь, кто у них будет? Мальчик или девочка?
— Конечно мальчик. Продолжатель фамилии и рода.
— Девочка у них будет, — Яванские повернулись. С порога Маринкиной комнаты на них смотрела Надежда. — Дочка у них будет. Пускай в своё время хлебнут то, что мне пришлось хлебнуть. Никогда не думала, что вот так дочку замуж отдавать буду…
— Ой, Надежда. Какая разница — мальчик, девочка. Это наша кровинушка. Главное чтобы они выдержали экзамен временем и потом жили в мире и согласии, а нам надо им в этом помогать, — заметила Нина Николаевна. — Свадьба она всегда свадьба… мне кажется, что у нас получилось не хуже других…
— Давайте выпьем и будем потихо-о-о-нечку порядок наводить… А кто старое помянет, тому… Эх-х-х! Жаль, Серёга не приехал. Мы бы с ним поболтали. Ну, — Владимир Леонтьевич, разлил в гранёные стаканы пиво, — за счастье молодых стоя. Пусть их чаша любви всегда будет полна. И пьём до дна… не оставляем слёзы…
Проводы на службу проходили в семейном кругу. Не лилась рекой водка. Не было слёз и нравоучений. Всей семьей Яванские выехали отдыхать на термальные источники в Паратунку. Отдыхали под открытым небом на базе отдыха «Строитель». Купались в бассейне. Играли в волейбол и настольный теннис.
По возвращении домой женщины начали готовить на стол. Отец с сыном занялись подготовкой к прохождению курса молодого бойца.
— Для начала одежда. Надо что-то тёплое, но не объёмное. Хоть май месяц, ночью всё равно прохладно. К тому же неизвестно, куда тебя закинут. И желательно, чтобы одежда была старая, — спокойно говорил Яванский-старший.
— А зачем старая? Что, я как чучело поеду? — возражал Валерка.
— Чучело не чучело, а всё одно вся одежда в топку пойдёт. Конечно, можно запаковать в мешок и Министерство обороны СССР отправит твои шмотки домой. Зачем? Лишняя головная боль. А если не отправят? А если перепутают? Одни «если». Значит, останавливаемся на предложенном мной варианте со старой одеждой. Пошли в гараж.
Гараж располагался во дворе с тыльной стороны дома. Они отворили ворота и вошли внутрь. На правой стене висела строительная спецодежда, старые куртки и плащи. На полках лежали заношенные до дыр вещи, которые Нина Николаевна презентовала мужу в виде ветоши для машины.
— Нормальная курточка. Смотри, молния даже работает, значит, не продует. Штанишки, правда, коротковаты, но ты не на дискотеку идёшь. Хотя в годы моей молодости они сошли бы за дудочки. Так. Свитерок… слегка поеден молью. Ничего, зато нитка прочная. И к тому же… тёплый. О, погоди, сынок. У меня есть клёвая кепочка, — отец начал рыться в разном хламе и, наконец, извлёк на свет большую кепи. — Дэржи, дарагой. Аэродром назэваэца.
Яванский-старший водрузил кепку на голову сына. Валерка посмотрелся в висевшее на противоположной стене зеркало и рассмеялся вместе с отцом.
— Настоящий грузин… Мимино, — пошутил сын.
Собрав вещи, мужчины пошли в дом.
Стол на кухне уже был в праздничном убранстве.
— Мы вас заждались. Я думала Маринку за вами посылать, — встретила их мама.
— А мы прямо почувствовали, как ты нам волны посылаешь… эти… филюиды, — пошутил отец и рассмеялся.
— Ладно, мойте руки и за стол.
Ужинали молча, так как за день все изрядно утомились. Владимир Леонтьевич обвёл всех взглядом, встал и подошёл к холодильнику. Из морозилки он извлёк заиндевевшую бутылку «Пшеничной», а из навесного шкафчика рюмочки
— Владимир, я же сказала, что пьянки не будет, — возмутилась жена.
— Так мы же не пьянки ради, а здоровья для, — усмехнулся муж и наполнил четыре рюмочки.
— Кому четвёртую?
— Наташе.
— Какой Наташе? Дурень. Володя, ей нельзя.
— Хорошо, я сам выпью.
Чокнулись. Выпили. Закусили.
— Между первой и второй промежуток небольшой, — Владимир Леонтьевич наполнил две рюмки, а Наташину подвинул к себе. — Вздрогнули.
Снова чокнулись. Выпили по второй. Закусили.
— Где вторая, там и третья.
Старший Яванский снова наполнил, но уже три рюмочки.
— Может, хватит? Ты куда гонишь? Прекращай, — возмутилась Нина Николаевна.
— Предлагаю тост за прекрасных дам. Гусары пьют стоя. Дамам можно сидя, — отец и сын встали и залпом выпили. — А-а-аы! Хороша. Так и побежала. Бр-р-ры!
— Алкоголик начинающий. Хватит на сегодня, — Нина Николаевна встала и спрятала бутылку в холодильник.
— А за Валерку? Что бы ему служилось легко…
— Я сказала хва-ати-ит!
За столом стало весело. Яванский-отец рассказывал истории из своей армейской молодости. В его время служили три года и он на первом году службы обратился рапортом, чтобы ему разрешили поступить в институт. Валерка откуда-то выуживал всё новые и новые анекдоты. Маринка заливалась колокольчиком. Мама с Наташей смотрели на мужей и мило улыбались.
— О, боец. А что мы забыли?
— Не могу знать, товарищ отец.
— Откуда же тебе знать. В армии все машинки для стрижки изготовлены в пятом веке до нашей эры. Пока подстригут, всю кожу поисцарапают.
— Или скальп сдерут, — вставила Наташа.
— О-о-о?! — свекор посмотрел на невестку. — Точно. И скажут, что так и было. Общие нотки найдены. Споёмся. Итак, боец. Отсюда следует, что тебя нужно аккуратнейшим образом остричь дома.
— Возражений не имею, — весело ответил захмелевший Валерка.
— Нет, вы слышали? — Яванский обратился к смеющимся женщинам. — Он не имеет возражений. Оголяй торс и пошли в прихожую.
— Папа, а ты его сразу под ноль. У нас где-то и опасная бритва есть, — сквозь смех заметила Маринка.
— Цыц! Какая ещё опасная бритва. Они еле на ногах стоят, а ты подначиваешь.
— Нет, доченька. Я его, как в лучших модельных салонах, подстригу. Причёска будет носить название — «Остриженный ёжик».
Хорошо, что отец и сын были слегка захмелевшие. Один подстригал, как ему казалось, ну просто великолепно. Другой ждал окончания стрижки, расплывшись в пьяной улыбке от «уха до уха». Это уже утром «парикмахер», взглянув на голову «клиента», будет хмуриться. И клиент, увидевший в зеркале своё отражение, и без того с плохим настроением, будет чувствовать себя ещё более скверно. Но это будет только завтра.
Несмотря на то, что легли спать поздно, вся семья Яванских встала «с первыми петухами». Утро выдалось прохладное. Валерка всё что-то искал. Хотя ничего не терял, и всё было сложено с вечера. Маринка собиралась в школу и спорила с матерью, желая ехать провожать брата. Владимир Леонтьевич ушёл в гараж прогревать машину. Наташа сидела на краю кровати, смотрела на мужа. Её глаза были полны грусти и печали. Ещё немного и она готова была расплакаться.
— Ты чего нос повесила? Разве можно мужа слезами провожать? Помнишь: «Расставаться нужно так, как будто завтра встретимся. Даже если разлука на годы. А встречаться нужно, как будто вчера расстались». Не волнуйся. Ещё есть надежда на то, что останусь служить в нашей области. Если и отправят куда, так может, переведут служить «домой». Надо верить в лучшее, и оно обязательно сбудется. Ну, прекращай печалиться. Где же твоя очаровательная улыбка? Ну, улыбнись. Ну, пожалуйста. Вот. Другое дело.
Валера присел перед молодой женой и положил свою голову на её колени. Она погладила его стриженную лесенками и пролысинами голову. Заулыбалась.
— Без тебя будет скучно. Я и представить не могу, как буду ждать тебя два года, это же так долго.
— Ты у меня одна такая на всём белом свете, самая сильная, самая стойкая и терпеливая. Значит, сможешь выдержать разлуку. Думай о ребёнке. Вот твоя главная забота. С мамой живи дружно. Она иногда бывает резкой, но ты не обращай внимания…
— Чего ты меня как маленькую уговариваешь и успокаиваешь. Всё будет хорошо… и с мамой мы нашли общий язык, и с Маринкой сдружились. Папа у тебя весёлый. Ты, главное, сам там не дури. Помни, что тебя дома ждут. И на девок не засматривайся, — она прямо посмотрела в глаза мужа, резко поднявшего голову.
— Какие девки? Ты чего? Да я никого, кроме тебя, не вижу. Чушь какую-то мелешь. К тому же девки в тайге, на лесоповале не водятся.
— На каком лесоповале? — удивилась Наташа.
— Да один полковник в военкомате сказал, что отправит меня служить в тайгу лес валить.
— Девки везде водятся. Хоть город, хоть тайга, — серьёзно сказала жена. — Что, в тайге деревень или выселок не имеется? То-то же.
Услышав разговор, в комнату заглянула Нина Николаевна.
— Ты, дочка, не переживай. Если «кралю» заведёт, мы первым же рейсом к нему в часть. Хоть самолётом, хоть поездом, да хоть на оленях. Я ему тогда все детородные органы на сук намотаю собственными руками.
— Мама, да успокойся. Одна начала, другая подхватила. Что, поговорить не о чем?
— Ну, органы нам и самим пригодятся, — съязвила Наташа.
— Какие органы? — не понял Валерий.
— Те самые, без которых останешься в случае чего, — пояснила мама.
— Да ну вас, — Валерка обиделся и вышел. — Давайте завтракать. Скоро уже ехать. Маришка, ты с нами или в школу?
— В школу. Мама не разрешает с вами ехать, — грустно сказала сестрёнка. — Уговори маму. А?
— За завтраком поговорю. Глянь в окно, где отец. Что-то он долго.
Минут через пять вся семья сидела за столом. Валерке в рот ничего не лезло. Он выпил чаю. Упёр локти в стол и положил на ладошки голову. Папа, мама, Маринка и Наташа кушали, медленно пережёвывая пищу.
— Мамуль, а ты чего это не разрешаешь Маринке меня проводить? Я целых два года её не увижу. Какая может быть сегодня школа? Разве что кучерявый её потеряет.
— Какой ещё кучерявый? — насторожилась мама.
— Да я так к слову. Поедем все вместе. Чего ты ей не разрешаешь?
— Поедем. Поедем. Дай поесть. И сам давай ешь. Кто знает, когда покормят? Я там, в пакет сложила тебе в дорогу. Немного, но дня на два растянуть можно. Ещё вот тебе на дорогу пятьдесят рублей.
— Ого! Целое состояние… не многовато ли? Ты б ему бутылочку положила. Пусть с мужиками за знакомство дёрнут, — со знанием дела сказал отец.
— Положить-то можно, но заберут. Жалко будет.
— Перестрахуемся. Сынок, принеси-ка из серванта плоскую фляжку, что мне подарили любители охоты и рыбалки.
— Бать, не надо. Ведь это подарок, а я могу потерять.
— Надо. Не надо. Я сказал, неси — значит, неси. Мы в неё нальём, сколько войдёт. В карман куртки положишь, и никто не увидит.
Валера сходил в зал и принес плоскую фляжку, передал отцу, который уже держал в правой руке початую бутылку водки.
— Так. Ага, вот. Фляжка вмещает триста миллилитров. Каждому по глотку за знакомство… и весело… и не пьяные, — говорил отец и переливал содержимое бутылки во фляжку. — Ты смотри, да здесь и мне на пару рюмочек осталось за твоё здоровье выпить вечером. Держи.
— Нина Николаевна, мне что-то плохо. Изжога и живот сжимает, — неожиданно тихо произнесла Наташа.
Лицо у неё было бледное. Руками она держалась за живот. Мама помогла ей встать и повела в комнату.
— Пойдём, приляжешь.
— Наташа, что с тобой? — Валерка шёл сзади.
— Не волнуйся, сейчас пройдёт.
Маринка прибралась на кухне. Владимир Леонтьевич взял Валеркин рюкзак, вложил в него пакет с продуктами,
— Я в машину. Давайте выходите. Не хватало ещё опоздать.
Валерка вошёл в свою комнату. Наташа лежала на кровати. Она смотрела на него своими большими и чистыми глазами. Губы застыли в виноватой улыбке.
— Не проходит?
— Нет, не отпускает. Ты не волнуйся за меня. Езжай, а то опоздаешь.
— Валера, езжай с отцом и Маринкой. Я с Наташей дома останусь. Давай, сынок, целоваться, и посидим на дорожку.
Нина Николаевна подошла к сыну. Обняла, поцеловала его. Из её глаз выкатились слезинки.
— Всё будет хорошо. Береги, пожалуйста, Наташку. И себя береги. Я тебя люблю. Ты мне нужна.
— Ну, всё, сынок. Не трави душу. Иди.
Валерий подошёл к кровати и припал губами к губам жены.
— Поправляйся. Приеду на место, сразу дам телеграмму. Интересно только, где это место? До свидания. Маринка, ты готова?
— Только тебя жду, — донеслось из прихожей.
Валерка не оглядываясь, быстрым шагом вышел из комнаты. Обул в прихожей старые полусапожки, и с Маринкой вышел из квартиры. Возле подъезда уже стояла машина.
— А где мать с Наташей? — спросил отец, когда брат и сестра садились в салон «Жигулей».
— Наташке плохо. Мама с ней дома осталась, — сказала Маринка.
— Ну, тогда поехали, — и отец включил первую передачу.
Возле военкомата оказалось не очень много народа. Посчитав призывников, отличающихся от всех причёсками и одеждой, Валера сказал:
— Всего пятнадцать человек. Пятнадцатое мая и пятнадцать человек.
— Первая партия. Наверное, поэтому, — предположил отец.
Из военкомата вышел уже знакомый Валерию майор и скомандовал:
— Убывающие заходят в помещение с паспортами, повестками и приписными свидетельствами. Провожающие, ожидаем, — отчеканил офицер и спокойно добавил. — Это ненадолго.
Со всеми призывниками Валерий оказался в небольшом кабинете на первом этаже военкомата. Здесь у ребят собрали гражданские паспорта и приписные свидетельства. Отметили повестки о прибытии на призывной пункт и выдали под роспись новенькие, пахнущие типографской краской военные билеты. Процедура действительно заняла немного времени.
— Минуточку внимания, — майор встал возле стола. — От военкомата никуда не отлучаться. С минуты на минуту прибудет автобус. Опоздавшие будут считаться дезертирами и пойдут под военный трибунал.
— Товарищ майор, а куда нас повезут?
— А где мы будем служить?
— Нас оставят в области или отправят к черту на куличики? — спросил Валерка.
— Не знаю, где и как. Знаю, что для начала вы поедете на распределительный пункт в посёлок Раздольный. А там, согласно номерам команды, которые у вас стоят в военных билетах. Уже сегодня кто-то из вас убудет к месту службы. Ожидайте автобус.
Выходя из помещения, все рассматривали военные билеты и сравнивали номера команд. С Валеркиным номером совпали номера ещё восьми призывников. На улице он подошёл к отцу и сестрёнке.
— Ну что, куда? — спросил отец.
— Не говорят. Вот, выдали военные билеты и сказали, что скоро повезут на распределительный пункт в Раздольный. А оттуда, возможно, вечером отправят к месту службы.
— Всё ясно, — сказал Владимир Леонтьевич, — всё предельно ясно. Как и положено у военных. Ясно то, что ничего не ясно. Может, сходить поговорить с майором?
— А зачем?
— Действительно. Зачем? Ты узнаешь вечером, а мы, надеюсь, утром получим от тебя первую весточку.
Подъехал старенький «ЛАЗ». Все: и призывники, и провожающие их родственники, и знакомые заметно зашевелились. Маринка повисла на шее у брата:
— Валера, ты обязательно пиши, и много пиши. Мне всё интересно. Как у тебя дела? Как служба? Чем занимаешься в свободное время? Думаю, и папе с мамой будет интересно. И Наташе тоже будет интересно. Братик, миленький, пиши. И фотографию первую сразу вышли. Интересно посмотреть, какой ты в форме. Хорошо?
Маринка щебетала и щебетала. Валерка кивал ей головой, а отец молчал.
— Ну, сынок, служи достойно, чтобы потом стыдно не было. Защищай Родину. Давай пять. Беги. Вон майор вышел. Сейчас будет командовать.
— Прощаемся, граждане родственники. Нам отправляться пора, — спокойно сказал майор.
Владимир Леонтьевич быстро обнял сына и поцеловал в щёку. Пожал руку и, отвернувшись, пошёл к машине.
— Расстроился папка, — вытирая слёзы, сказала Маринка. — Ну, прощай братик.
— Не прощай, а до свидания, — улыбнулся Валерий. — Ты чего, меня хоронишь, что ли?
— До свидания, — она обняла брата и поцеловала. — Иди, а то заругают.
Валера шёл к автобусу, а Маринка стояла и смотрела ему вслед. Он встал на подножку и обернулся. Сестрёнка сразу замахала рукой. Валера улыбнулся и стал взглядом искать отца. Он увидел его сидящим в машине. Отец смотрел на сына, а по щекам текли слёзы.
— Рассаживаемся. Места на всех хватит. Сегодня нас немного, — в салон автобуса вошли майор и молодой лейтенант, который держал в руках несколько папок с личными делами убывающих призывников.
Валера в последний раз посмотрел через боковое стекло на улицу, но ни Маринки, ни отца уже не было. «Что ж, наверное, так и надо. А чего рассусоливать и слезами давиться на глазах у всех. Правильно. Пошёл служить, значит, служи. Не трави душу себе и близким. Всё наладится. Не навсегда же, а только на каких-то года два», — думал Валерий и грустно смотрел в окно уже выезжающего на проезжую часть автобуса.
На пересыльный пункт автобус ехал медленно, около двух часов. Проезжая по Петропавловску-Камчатскому, никто из ребят не обращал друг на друга внимания. Высунув головы в открытые окошки, они орали и свистели. Когда автобус притормаживал или останавливался, призывники заигрывали с девчонками, предлагая ехать с ними. Несколько человек, в том числе и Валерка, грустно смотрели на шалости ровесников. Уже выезжая на объездную дорогу через кольцо на улице Лукашевского, уставший от криков водитель, включил громкую связь в салоне:
— Пользуйтесь моментом. Кричите, свистите. Кто-то все два года так и будет свистеть, проезжая мимо девчонок под тентом грузовой машины.
Шутка вызвала истерический гогот.
Майор с лейтенантом увлечённо беседовали. Им никто не мешал. Ребята успокоились и расселись.
— Ну, собратья по несчастью, давайте знакомиться. С кем-то, может, все два года проведём вместе. Меня зовут Женя. Закончил ПТУ. Холост. Прошёл вечерние курсы ДОСААФа. Водитель «В» и «С». Чего носы повесили. Гони по кругу, — и он посмотрел на Валерку.
— Валера. Закончил техникум. Также прошёл вечерние курсы ДОСААФ. Водитель тех же категорий. Женат. Детей пока нет.
— Оба, женатик. Мужики, есть ещё женатики? — весело спросил Женя. Ответа не последовало. — Если у кого есть желание грязно пошутить в адрес Валерия, пусть трижды подумает. Тема закрыта. Ну, кто дальше?
Каждый в свой черёд коротко представлялся, добавляя значительные факты из своей жизни. Но, как бы то ни было, все были водителями, практически в один год в разных группах закончившими дневные и вечерние курсы ДОСААФ.
— Интересная ситуация. Первый городской призыв. Пятнадцать человек и все водители. Братаны, чует моё сердце, нас всех разбросают по разным местам, и мы никогда не встретимся. Разрешите по столь печальному поводу поднять бокал за знакомство и за разлуку. Ха-ха-ха, — Евгений извлёк из своей сумки гранёный стакан, наполовину наполненный прозрачной жидкостью. Он подмигнул и залпом осушил его. — Не робей. Налегай. Доставайте, у кого что есть. Потом возможности не будет. Только «дубаков» наших не тревожьте. У них интимная беседа. Ха-ха-ха!
— Женька, ты не прав, что всех в разные места разбросают, — обратился к новому знакомому Валерий. — Мы в военкомате сравнили номера команд. С моим номером я насчитал ещё восемь человек.
— Ух, ты. Давайте сравним. Молоток, казак. Держи, — он передал между сиденьями гранёный стакан. Валерий взял и залпом его осушил.
Сравнив номера, выяснили, что девять человек в одно место, трое в другое, двое в третье, а вот Женька ехал один. Это его слегка расстроило, но, видно, не в его характере было унывать. Веселье покатило дальше. Как-то постепенно на Женьку и Валерку навалилось уныние.
— Слышь, Валер. Ты на меня не серчай за вопрос, но мне просто хочется понять, что чувствует женатый парень, уезжающий служить на два года? А если жена не сдюжит и на сторону сбежит?
— Значит, сам виноват, не ту выбрал… а с другой стороны, ведь я и сам могу не сдюжить. А? И если суждено ей или мне оступиться, то кто нам об этом скажет. Даже если кто и скажет, я не поверю, пока сам не увижу. Вот и весь сказ…
— Слушай, молодец. Я, наверное, в жизни так не смог бы ни сказать, ни сделать. Да и понять, наверное, не понял, — Женькины глаза оживились. — А у меня, как бы помягче… несчастье. Понимаешь, я вчера друга потерял.
— Умер, что ли?
— Нет, живой. Даже не знаю, как сказать. У меня вчера проводы были.
— У меня тоже.
— Точно, у нас у всех проводы были. Я не об этом. Друг у меня есть… был. Мы с ним со школы дружим. Так вчера на проводах он и раскрылся. Я его не ударил только потому, что всё-таки друг… бывший. Чушь какая-то. Ты представляешь, он мне в любви признался, и сказал, что хочет, чтобы я его это…. ну…. сам понимаешь. Вот жизнь. Прямо не знаю. Всё перевернулось и в голове, и в душе. Как дальше жить, если так всё оборачивается?
— Что сказать на это, я не знаю. Успокаивать тебя — глупо, говорить высокие слова — бессмысленно. Давай «дёрнем»? — Валера извлёк из внутреннего кармана куртки отцовскую фляжку с водкой.
— Нали-и-ва-вай, — Женька подставил стакан. — Жаль, что мы с тобой в разные части двигаем. Ты парень прямой. Видать, из правильных и не из робкого десятка. Ладно. За нас.
— Жень, держи на память, — Валерка протянул парню отцовскую фляжку. — Я её либо потеряю, либо в части отберут, а так у тебя хоть память останется о сегодняшнем дне…
— Похоже на тот анекдот, где девочка тёте конфетку предложила…
— ?!
— Тётя пожевала и говорит: «Вкусная конфетка», а девочка посмотрела на неё: «Странно, а Жучка выплюнула».
— Ха-ха-ха! — Валерка смеётся.
— Спасибо, братан, за подарок… Держи краба, — Женя протянул товарищу руку.
Автобус трясся последние километры по колдобинам лесной дороги, идущей далеко в сопки. Все призывники сгрудились на заднем сиденье. Вся водка была добросовестно выпита. Ребята плотно перекусили.
Водитель заруливал в ворота полевого стана, одновременно пересылочного сборного пункта, а на задних сиденьях спали угомонившиеся призывники.
— Спят?! — удивленно сказал майор.
— Что-то водочкой попахивает, товарищ майор. Не устроить ли им пробежку, чтобы хмель выветрился? — лейтенант подошёл к заднему сидению.
— Пускай спят. Вы же всё равно будете стоять, ждать отправки, — обратился майор к водителю. — Так пускай они поспят. Чего зря шарахаться по территории. Чего доброго, нарвутся на боевых офицеров или сержантов.
— Конечно. Только Вы про них не забудьте, — засмеялся водитель.
— Не забудем.
Ребята спали и видели гражданские сны. Полные жизни, цветов и красок. Им снились лица милых и любимых подружек. Кто-то видел родителей. Кто-то был сказочным героем-освободителем или, наоборот, завоевателем. Они сопели, храпели, чмокали и чавкали, ерзали и переворачивались. Спали глубоко и беззаботно. Наслаждались последними минутами безоблачной гражданской жизни, которую они покинули и вернутся только через семьсот тридцать дней. «Спи, моя радость, усни. Ночью погаснут огни. Рыбки уснули в пруду. Птички уснули…».
— Подъё-ёо-о-ом! Это что за сонное царство? — в проходе автобуса стоял высокий, упирающийся головой в потолок, старший лейтенант. — Почему не в расположении? Кто позволил? Вы служить пришли или где? Встать, когда с вами офицер разговаривает. Пораспустились «салаги». Никакого уважения. Я научу вас жизнь любить. Откуда прибыли? Кто старший?
Очередью сыпались вопросы. Опешившие спросонья ребята не могли понять, где они находятся. И почему этот «длиннолямый» орёт на них как резаный. Постепенно мысли выстроились в ряд, и память вернула их в реальность.
— Чего рты пораззявили? Вста-а-ть!!! Молокососы! Я спрашиваю, кто старший?! — офицер принял угрожающую позу, явно намереваясь учинить физическую расправу.
— И кому орём, командир. Чё, не видишь, люди отдыхают. Старший с документами вон в тот барак почалил, на доклад. Нам приказал здесь сидеть до его прихода. Сглотнул или ещё что мешает жить? — Женька говорил спокойно, что ещё больше вывело из терпения старлея.
Офицер резким движением, в один прыжок подскочил к Женьке и уже занёс руку для удара. Как по команде, все пятнадцать человек вскочили на ноги и приняли угрожающие позы. Наверное, офицер не испугался, просто он явно не ожидал столь прямого и дерзкого отпора.
— Откуда призыв? — зло и резко спросил он. — Из какой дыры вас привезли?
— Найдёшь старшего, узнаешь.
— Фамилия?!
— «Пупкин». Говорю же человеческим языком. Найдёшь старшего, узнаешь.
— Дерзить? Хорошо, — и офицер выскочил из автобуса.
— Да, пацаны, влипли вы по самое, что называется, не хочу, — из-за руля встал водитель. — Здесь уже они хозяева жизни, а вы их пешки. Что захотят, то и сделают. А ты, парнишка, смотри, — он обратился к Евгению, — если это «покупатель», то могут и команду поменять, чтоб к нему попал. Поменьше вякайте, и жизнь будет гладкой.
— Если не вякать, они быстро на шею сядут.
— А будешь вякать, сломают.
— Вот пускай вначале попробуют сломать.
Женькина уверенность, отчаянная смелость вселили во всех бесстрашие и решимость отстаивать свои права. Правда, никто ещё не знал ни своих прав, ни своих обязанностей. Но решимость была. Более того, первый урок противостояния был дан и ребята сговорились держаться всем вместе. Тут же в автобусе дали клятву стоять горой друг за друга.
В мучительных ожиданиях прошёл час. Наконец-то на поляну внутри территории, олицетворяющую плац, вышла группа офицеров во главе с областным военкомом полковником Ременным.
— Я пропал, — сказал вслух Валерий, увидев полковника.
— Чего? — спросил один из призывников.
— Да вон тот полковник обещал меня определить в тайгу, лес валить.
— Он всем что-нибудь обещает, — засмеялись ребята.
— А по мне главное, что среди «покупателей» морских офицеров нет. Тешусь мыслью, что на флот не попаду. А уж два года, согласись, братва, это не три.
Из бараков на поляну начали выходить толпы призывников. В считанные секунды они заполнили свободную площадь. Вместе с ребятами, сидевшими в автобусе, их было человек триста.
— С районов пацанов привезли. Интересно, сколько они уже здесь томятся? — с сочувствием произнёс водитель.
— Выходим строиться, — скомандовал подбежавший к автобусу майор.
— Где нам становиться?
— А где хотите. Сейчас будут называть фамилии и формировать команды для отправки.
Над поляной стоял гул, как от огромного роя пчёл. Все что-то обсуждали, разговаривали, ругались, смеялись.
— Ста-но-о-ви-и-ись! — скомандовал вышедший вперёд офицер. — Равня-я-йсь! Сми-и-ир-но-о-о! Равнение на средину!
Офицер приложил правую руку к козырьку фуражки. Четко развернулся на сто восемьдесят градусов и громко отрапортовал:
— Товарищ полковник! Призывники на перекличку и отправку построены!
— Вольно!
Офицер так же чётко развернулся и продублировал команду полковника:
— Вольно!
Стоящие с полковником офицеры выровнялись в одну шеренгу. У каждого в руках была папка. После команды «Смирно!» они выходили по очереди на середину поляны, громко называли фамилии призывников, которые строились сержантами в колонны для отправки. Сформированные команды грузились в автобусы и крытые грузовики, которые увозили их за пределы «сортировочного» пункта.
Все «покупатели» разъехались. На поляне остались стоять девять из пятнадцати сегодня прибывших парней. И ещё человек двадцать из других районов.
— Разойдись! — спокойно, как бы уставшим голосом, скомандовал майор.
— А нам куда?
— Располагайтесь на полянке. За вами скоро прибудут. Ожидайте. А вы, — офицер обратился к ранее прибывшим призывникам, — шагом марш в расположение наводить порядок. Скоро ещё две партии прибудут.
Ругаясь и бубня себе под нос, «коллеги по несчастью», уже изрядно утомившиеся от ожидания, направились в строение. Они с завистью смотрели на ребят, расположившихся у края поляны.
Ещё через час на двух автобусах приехали новые призывники. Они «высыпали» на поляну и смешались с уже томящимися под солнцем ребятами. Чтобы «салаги» не расслаблялись, их несколько раз строили в шеренги и колонны. Досматривали личные вещи на предмет спиртных напитков и ещё бог знает чего. От скуки сержанты устроили спортивные состязания и уроки строевой подготовки. По непонятному стечению обстоятельств к «девятке» ребят из областного центра никто не подходил. Они молча сидели на молодой травке, наслаждались жизнью и наблюдали за всеми остальными. Через некоторое время последних призывников строем повели в столовую, расположенную под навесом. После обеда их увели в барачное строение, располагаться на постой. «Девятка» осталась никем не замеченной.
На территорию пересыльного пункта въехал «Газ-53» с фургоном. На фургоне большими буквами написано «Служба быта». Из его кабины вышел капитан грузного телосложения. На вид ему было лет пятьдесят пять. Форма была полевая и, видимо, не «по богатырю» сшитая. Одним словом, его вид был неопрятен. Хотя именно его внешний вид привлек взгляды ребят. Переваливаясь из стороны в сторону и разминая ноги, он вошёл в офицерский домик. Девять ребят обратили внимание на его усталое лицо.
Ближе к вечеру подул холодный ветерок. Прибывший капитан и полковник Ременный вышли из домика. Они переговаривались и шли к горстке призывников из девяти человек. Лица офицеров были красные, как помидоры, и озарены счастливыми улыбками.
— Ну что, сынки, заждались? — добродушно, по-отечески спросил капитан. — Не замерзли?
— Заждались.
— Не замерзли, но зябко, как-то.
— Кушать хочется. Нас не кормили.
— Земля холодная.
— Ну, что это за бойцы, которых вы мне расхваливали, товарищ полковник, — разочарованно произнёс улыбающийся капитан и обратился к ребятам. — Солдат должен стойко переносить все тяготы и лишения солдатской службы. Уют я вам создам, разрешив разместиться в одном из автобусов. Они только утром отсюда поедут… а вот насчёт еды помочь, увы, ничем не могу. На вас не рассчитано. Питайтесь здоровой, домашней пищей. Размещайтесь в автобусе, я сейчас подойду.
Офицеры развернулись и ушли. Ребята не заставили себя долго упрашивать. Они разместились в ближайшем автобусе. В нём было потеплее, чем на улице, да и ветерок не продувал. Быстро разложили на сиденье продукты. Принялись ужинать. Пришёл капитан. Он сел на небольшой откидной стульчик возле водительского места.
— Сынки, для начала хочу обозначить следующую мысль. Я больной и очень старый капитан. На моём веку было много всякого и хорошего, и плохого. Хочу, чтобы вы поняли сразу. До прибытия в часть я за вас отвечаю головой. Однако не настолько, чтобы нести за вас ответственность в полной мере. Хотите бежать — бегите. Поймают — посадят. Выбор прост. Или честно отдать Родине почётный долг, отслужив два года. Или отсидеть за дезертирство два года…, а потом отдать долг Родине длиной ещё в два года, но уже не в элитных войсках, а в стройбате. Правда, есть разница?
— А в какие войска мы попали?
— Не обо всём и не сразу. Для начала уясните, что бегать бессмысленно. Хотя воля ваша. Вон поле. Вон дорога. Выбор за вами, — он замолчал, обводя всех присутствующих испытующим взглядом.
— Товарищ капитан, ну, а всё-таки, куда нас везут?
— Служить Родине! Если я правильно понял, «бегунков» среди вас нет. И это к лучшему. Теперь к распорядку. На данной территории и до прибытия в часть вы подчиняетесь только мне и никому больше. Понимаю немые вопросы в ваших глазах. Полковник для вас с этой минуты никто. Только прошу: не надо его посылать куда подальше и строить козни. Он свою работу сделал. Надеюсь, неплохо. У меня о вас сложилось хорошее впечатление. И не только из сухого официального языка справок, характеристик и рекомендаций, находящихся в ваших личных делах. Только вот с одним, наверное, придётся расстаться. Панин Олег, — он повернулся к худощавому парнишке, — похвально ваше рвение служить Родине. Однако вам исполняется восемнадцать лет через два месяца. Исполнится, тогда милости просим.
— Товарищ капитан, я же с ребятами. Я специально упрашивал в военкомате, чтобы меня с ними. Мы с Сергеем и Ванькой с первого класса вместе. Разрешите, пожалуйста, остаться. Ваньку в другой команде уже отправили. Ну, хотя бы нам с Сергеем вместе остаться разрешите.
— Сам я ничего решать по этому вопросу не могу. Если до отправки получу разрешение командира части, то, считай, разрешаю. А нет, так нет. Договорились?
— А вы точно постараетесь?
— Слово офицера! — капитан хитро прищурился и улыбнулся. — Так, а теперь дальше. Про то, кто и кому подчиняется, надеюсь, всем ясно. Между вами смуту наводить не буду и старшего по этой причине назначать не стану. Еще накомандуетесь и наподчиняетесь… В двадцать ноль-ноль в первом бараке начнётся демонстрация художественного фильма. Всем находиться на сеансе. Никуда не отлучаться. Ожидать условный сигнал: «команда 26-А на выход». Берём свои вещи и быстро на улицу. Я буду вас ждать. Куда едем, сейчас не скажу. Считайте это военной тайной. Вы уже солдаты, привыкайте. Меньше знаем, легче спим. Ваше дело сторона. Приказали, сделали. Всё. До двадцати часов свободное время. Вопросы есть?
— Товарищ капитан, а мы в населённом пункте будем служить или в тайге? — вопрос задал среднего роста парнишка со жгуче черной шевелюрой и такими же усами. На вид он был немного старше остальных. Наверное, из-за чуть-чуть сдвинутого носа. Валерка ещё тогда подумал, что он, наверное, боксёр.
— Судя по тому, что ты выделил слово «тайга», заключаю жгучее увлечение охотой. Спешу уверить, что дичь у нас по всей части бегает. Особенно фазанов много, хоть руками лови. Но ты же, наверное, знаешь, что фазан птица юркая, — и капитан рассмеялся.
— А как по части женщин? — спросил всё тот же парнишка.
— Тебя как звать, сынок?
— Романом.
— Так вот, Рома. По части женщин всё, как и везде. Снасильничал, посадили. Сговорился по любви, простили. Однако если сговорился с чьей женой или дочерью? Ну, тогда как повезёт. Мой тебе совет: избегай женщин в части, как огня. И тебе спокойно, и людям хорошо. Но твой вопрос я запомнил. И на заметочку, для себя, возьму. Ещё вопросы будут?
— Нет.
— Разбежались.
Капитан вышел из автобуса, ребята подождали, когда он отойдёт на значительное расстояние, и рассмеялись.
— Ну, ты, Ромка, загнул. Охота, дичь, девочки. Теперь уж точно будет всё.
— Я вот только не понял про фазанов. Наврал, что ли? Или точно в глухой тайге будем служить? — рассуждал Роман.
Это потом, когда они прослужат первый месяц и сносно выучат армейский сленг, будут смеяться шутке капитана, вспоминая вопрос Романа. На армейском сленге «фазан» есть «расстёгнутый». Это третья ступенька, между «молодым», идущим после «салаги», и «дедушкой». И ничего сложного. «Салага», он же «дух», он же «лысый», — полугодка, носящий на своем ремне тренчик и ходящий в наглухо застёгнутом на все пуговицы и крючки кителе, иногда с зашитыми карманами брюк. Тренчик располагается на расстоянии ширины ладони от бляхи. Самая бесправная часть армейской иерархии. Передвигаются быстро, не привлекая внимания, «как дух прошелестел». «Молодой» — почти тот же «салага», но без тренчика и слегка приподнявший голову. Передвижение замедляется, но в зависимости от инерции и заданной траектории. «Расстёгнутый» — это когда разрешается ходить с незастегнутым крючочком на гимнастерке. Видели настоящих фазанов? Вот и эта категория ходит вальяжно, задрав кверху голову. Пренебрежительно относясь ко всем, кто ниже, и учтиво «подпевая» всем кто выше. «Дедушка» — вот бы всем и сразу становиться «дедушками». Тогда не служба, я мёд. Но… Эта категория наступает с отсчёта первой минуты «стодневки», то есть за сто дней до выхода приказа о демобилизации отслуживших свой срок солдат и сержантов срочной службы. С окончанием «стодневки» начинается почётная категория «дембель».
Для ребят это ещё впереди.
Приблизительно в девятнадцать часов Панова Олега вызвали в офицерский «корпус». Вернулся он сияющий и счастливый.
— А наш капитан настоящим мужиком оказался. Не соврал. Дозвонился до командира части. Мне разрешили начать службу на два месяца раньше. И ещё новость для всех. Разрешили потому, что мы все будем полгода в учебке. Только в какой, не сказали.
В двадцать часов десять минут ребята сидели в столовой и смотрели художественный фильм «Александр Невский». Неожиданно зажегся свет и голос дневального оповестил,
— Команда 26-А, с вещами на выход.
Услышав условный сигнал, обозначенный капитаном, ребята подорвались с места и устремились к выходу, сметая на своём пути всех стоящих и сидящих. Перед входом стоял «Газ-53» с фургоном, на котором было написано «Служба быта». Возле открытой двери фургона стоял капитан,
— Не тормозим. Быстро внутрь. Так. Раз. Два. Три. Ну, шевелимся. Восемь. Девять. Все.
Он резко закрыл дверь и задвинул наружный засов. С улицы доносились удивлённые вопросы.
— Товарищ капитан, а их куда? У нас ещё никого не увозили ночью.
— В разведку, сынки. В разведку. Прощайте.
Хлопнула дверца и машина начала выруливать с территории пересыльного пункта.
— Так вот в чём дело. А он нас за нос водил. Поздравляю. Мы разведчики. И что здесь тайного, — рассуждал светленький и конопатый парнишка Саша Бадиков.
Выехав на проселочную дорогу, машина начала набирать скорость, прыгая на ухабах. В будке сильно трясло. Однако это обстоятельство только веселило всех присутствующих. Приближаясь к населенному пункту, через окошко фургона в свете фонарей ребята увидели падающий большими хлопьями снег. В мае шёл настоящий снег.
Когда машина свернула в аэропорт, все зашумели.
Ребята быстро прошли регистрацию и вышли на посадку. Самыми последними поднялись по трапу и вошли в салон ТУ-154. Как сказал Ю. Гагарин: «Поехали!!!».
Через два часа приземлившийся самолёт заруливал на стоянку. Сквозь стекло иллюминатора Валерка увидел большое здание аэровокзала с буквами, которые сливались в одно слово «Хабаровск».
— Товарищ капитан, мы дальше полетим?
— Нет, дальше поедем.
Вышли на привокзальную площадь. Осмотрелись. Капитан посмотрел на прилегающую к площади автостоянку и нахмурился.
— Да, а нас, кажется, и не встречают. Непорядок. Так, действуем следующим образом. Вы идёте и располагаетесь в каком-нибудь кафе или шашлычке, а я иду дозваниваться в часть. Там будем действовать по обстоятельствам.
Он ушёл. Ребята осмотрелись и определились с местом ожидания. Этим местом оказалась шашлычная, расположенная как раз напротив вокзала, с противоположной стороны привокзальной площади.
В шашлычной скучали, сидя за столиками, два кавказца. Они внимательно посмотрели на вошедшую компанию. Быстро оценили ситуацию.
— У вас открыто? — спросил кто-то из ребят.
— Нэт! Но для дарагих гастэй будэм открыт. Э-э-э, чего кушат будэтэ?
— Шашлык всем. Салатики. Хлеба. Сока. Мужики, водочки будем? И водочки, каждому по пятьдесят грамм. А потом посмотрим. Всё зависит от того, сколько будем ждать.
— Чего ждать будэш?
— А, сам не знаю.
— Э-э-э, служить идёте? — включился в разговор второй работник шашлычной. — Мэстные? Илы приэхал?
— Какая тебе разница, местные или приезжие. Служить идём. Ну что, шашлык будет?
— И шашлэк будэ-э-э-т, и люля-кебаб будэ-э-эт. Всё будэт, дарагой. Нэ валнуйся. Э-э-э. Садитес. Мэст многа.
Скинув в угол рюкзаки и сумки, ребята составили вместе два столика и заняли места. Кавказцы быстро накрыли на стол. Принесли салаты, зелень, сок, водочку. На большом блюде лежало девять шампуров с большими, горячими кусками мяса. Несмотря на то, что в самолёте кормили, ребята ощутили голод. Выпили за приезд. Закусили и принялись за шашлык. Мясо было нежное и мягкое. Ещё горячий жир стекал с губ. После выпитых пятидесяти грамм они расслабились.
— Мужики, у кого, сколько денег?
— А что?
— Давайте повторим. Всё равно в части деньги или стырят, или отберут. Так чего себе отказывать в удовольствии?
— И то верно. Только давайте рублей по десять всё-таки оставим. Мало ли чего. Может, в магазин сбегаем, чего сладкого купим.
— Решено. Оставляем по десятке, а остальное на прогул пускаем.
Каждый подсчитал остатки. Оставил в кармане десятку. Сверх десятки деньги клались на середину стола. Набралась приличная сумма. Её вполне хватало на то, чтобы повторить полностью весь стол.
— Э, братаны, — позвал кавказцев Роман.
— Чэго?
— А можно повторить?
— Канэчно. О чём базар. Платы и кушай. Э-э-э, водочкы повторыт?
— Да!
За обновленным столом уже сидели вместе с хозяевами заведения. Их звали Закир и Этибар. После вторых выпитых пятидесяти грамм они уже казались достаточно своими парнями. Шутили. Смеялись. Рассказывали армейские приколы из своей жизни. Они приехали служить с далекого Азербайджана и остались на время. Немного подзаработать, как они пояснили. В разгар веселья в шашлычную зашёл капитан. Обвёл всех взглядом. Покачал головой.
— Да, и оставить уже нельзя… на несколько минут отлучился. Отдыхаем?
— Ага. Присаживайтесь, товарищ капитан. Шашлычка будете?
— Не откажусь.
— А водочки?
— Самую малость. Грамм пятьдесят. Так, хлопцы, машина за нами выехала. Будет где-то через минут сорок. Так что на всё про всё времени мало. Кушаем и идём на стоянку. Ну, кто тут грозился водочкой да под шашлычок. А?
— Дарагой. За счёт заведэния. Э-э-э, самый хароший шашлык.
— Ну, давай… раз за счёт заведения…
С прибытием капитана прибавилось смеха за столом. Он был настоящая кладовая разного рода шуток и весёлых историй. Отведённое на приём пищи время вышло. Надо было собираться. С Закиром и Этибаром расставались, как с давними знакомыми. Они в два голоса приглашали заходить ещё, и уж обязательно, когда уволят в запас. Ребята хлопали их по плечам и обещали не забывать их тёплого радушия.
Вышли на свежий воздух. Время двадцать три тридцать. Дома час тридцать. Дул теплый ветерок. Несмотря на вечер, было душно. Валерка, прохаживаясь по площадке, вдыхал свежий, теплый воздух и рассматривал немногочисленных людей. Вдруг его голову прорезала мысль: «Вот пустая голова, а телеграмма?».
— Товарищ капитан, разрешите отлучиться?
— Куда, сынок?
— Я обещал жене и родителям телеграмму отправить, как на место прибудем. Они волнуются…
— Обещал, значит, выполняй. Пять минут времени.
— А где здесь телеграммы отправляют?
— Зайдёшь в здание вокзала, там подскажут.
— Валера, подожди, мне тоже нужно телеграмму отправить.
На автомобильной стоянке остался один капитан с кучей рюкзаков и сумок. Вся «девятка» стояла перед окошком телеграфа и заполняла бланки. Текст у всех был примерно одинаковый: «Прибыл на место. Хабаровск. Подробности письмом. Целую». Конечно, в пять минут они не уложились. Но за пятиминутное опоздание капитан никого не наказал. К тому же машины ещё не было.
Прождав ещё несколько минут, капитан ушёл повторно звонить в часть. На автостоянку остановился автобус. Простой «Пазик» желтого цвета. За рулём сидел сержант. Рядом офицер. Они смотрели на кучку ребят, а те, в свою очередь, на них. Когда к стоянке подошёл капитан, офицер заулыбался. Дверь автобуса, издав шипение, со скрежетом отворилась.
— Загружаемся. Это за нами, — спокойно произнёс капитан.
Не заставляя повторять дважды, все девять человек, шутя, создавая толчею, впихнулись в салон. Сержант, улыбаясь, повернул голову к молодому пополнению.
— Откуда будете?
— С Камчатки.
— Земляки, значит.
— Водители?
— Да.
— Ну, вот и нам замена подоспела. Нас шестеро. Осенью домой. Вот вам и передадим машины. Кто-то сядет за баранку этого автобуса. Месяца три в учебке потопчетесь и к нам в роту. Что, товарищ капитан, поехали?
— Давай, Яшка, крути баранку.
Взревел мотор. С рычанием включилась коробка передач, и автобус поехал. Он вёз молодое пополнение, постепенно приближаясь к месту службы и новому месту жительства ребят на два года.
Где-то в полях, далеко от трассы показались огоньки.
— А вот и первые признаки нашей части, — сказал капитан, указывая рукой на «светлячков», — минут через двадцать будем дома.
Почему-то его облегчение, не передавалось Валерию. У него росло напряжение перед неизвестностью. Что-то скреблось на душе и ныло под лопаткой. От напряжения улетучились позывы сна.
Девять пар глаз всматривались в даль. Вот автобус свернул с асфальтированной трассы и покатил по просёлочной дороге, подскакивая на кочках и проваливаясь в ямки. Перед воротами части автобус остановился. Выждав секунд десять, водитель нажал на клаксон. Из домика возле ворот выскочил солдат.
— Боец, шевели батонами, — в открытое боковое окошко крикнул офицер, сидевший рядом с водителем. — Пораспустились. Ну, я завтра с вами проведу занятия.
Солдат откатил в сторону большие скрипучие ворота, и автобус поехал дальше. «Где музыка? Где цветы? Мы уже приехали. Почему никто нас не встречает?» — Валерка думал всякую чушь, первую приходящую в голову. «Пши-ши-ши-и», — издал автобус и остановился на небольшом пятачке. Издавая всё те же скрипящие, шипящие звуки, открылась дверь.
— К машине! — чётко скомандовал капитан и первым покинул салон автобуса.
— Бегом! — отточено бросил офицер рядом с водителем.
Девять человек один за другим, подхватив рюкзаки и сумки, выскочили на улицу. Автобус, изрыгнув клубы дыма, покатил к видневшимся в стороне воротам.
— В колонну по одному становись! За мной шагом марш! — всё происходило быстро. Капитан отдавал команды, а ребята исполняли их, даже не задумываясь.
Они шли свободным шагом к одноэтажному зданию, возле которого стояли два офицера: полковник и майор. В свете уличного прожектора на здании виднелась табличка, писанная золотыми буквами на красном фоне. Надпись была короткой и читалась легко: «Штаб в/ч № 33366-Б». Перед этим самым штабом капитан скомандовал построение в одну шеренгу.
— Равняйсь! Смирно! Равнение на средину! — капитан подошёл к полковнику. — Товарищ полковник! Молодое пополнение в количестве девяти человек прибыло для прохождения дальнейшей службы, — и, сделав шаг вправо, развернулся к строю лицом.
— Здравствуйте, товарищи! — не опуская правой руки от козырька фуражки, поприветствовал новобранцев старший офицер.
— Здравь! Желай! Товарищ полковник! — отчеканила молодежь.
— Вольно!
— Вольно! — продублировал капитан.
— Молодцы. Хорошо поздоровались. Какую школу ДОСААФ заканчивали?
— А у нас она одна на всю область, — вставил Валерка.
— Хорошая школа. Достойных водителей готовит. И отличных ребят воспитывает. Надеюсь, не ударите в грязь лицом. Не опозорите своих учителей. И с чувством гордости будете служить в нашей элитной части. Надеюсь, что и в дальнейшей гражданской жизни будете с гордостью вспоминать два года, проведенные в ОСНАЗе. Добро пожаловать в нашу часть и в нашу семью. Сейчас вас отведут в баню, переоденут в военную форму, выдадут чистое постельное бельё. До подъёма остаётся мало времени, поэтому не смею больше вас задерживать. Товарищ майор, принимайте пополнение. Прапорщик Жеволудов, — со стороны прилегающей к зданию аллеи подошёл старший прапорщик, — приступайте к своим обязанностям. Постарайтесь сделать так, чтобы у ребят осталось время отдохнуть.
— Налево! Левое плечо вперёд шагом марш! — скомандовал прапорщик. И пошагали уже солдаты в свою первую казарму.
Войдя в помещение, Валерка почувствовал всё тот же запах гуталина, который преследовал его в военкомате. Где-то внутри, под лопаткой засвербело и заныло. К горлу подкатил комок. «Страх?! — подумал Валера. — Да, страх… что будет дальше?».
Все девять новобранцев почувствовали, как жизнь резко развернулась и стала «раком», оголив изнанку армейского бытия. Молодых в казарме ожидали два сержанта.
— Становись! Ценности и деньги складываем в эти пакеты и укладываем вот в эту коробочку. Быстро. В пакетик вкладываем листочек с фамилией. Чего ждёшь, боец? Ручки нет? Что, я за тебя должен подписывать листочек? Пока нет ручки, упор лежа принять. Лечь, я сказал. Отжаться десять раз. Встать. Подписывай и складывай. Всё? Все сложили своё богатство. Негусто. На это не разгуляешься. В одну шеренгу становись. Нет, уроды. По росту. Привыкайте. Быстро. Подравнялись. С этой минуты вы никто и ничто. Всё делать быстро и чётко по команде. За провинность, нерасторопность или невыполнение приказа — наказание. Косо посмотрел — наказание. Не так ответил — наказание. Учитесь жить быстро. Учитесь выполнять приказы и поставленные задачи командиров быстро и чётко, без суеты. В противном случае — наказание. Забудьте, кто вы и откуда. На весь период службы вы солдаты Советской Армии. Ничего нет личного. Есть только Родина. Которую вы будете вначале учиться защищать, а потом полтора года защищать, стоя на охране её рубежей. Сейчас я вам представлю вашего первого командира. Он будет с вами всегда и везде на весь период нахождения в учебной роте нашей элитной части, — Он повернулся в темную часть удаляющегося коридора и крикнул. — Саша! Иди сюда!
Из темноты вышел младший сержант с улыбкой идиота. Он явно отслужил только первые полгода и был оставлен за какие-то заслуги в учебной роте воспитывать молодёжь.
— Знакомьтесь, это ваш командир. Звание — младший сержант. Не братан, не друг, не ещё как-то, а четко и коротко, где бы вы ни были, — младший сержант. Ясно?
— Ясно! Ага!
— Чё??? Это что за лепет. Упор лежа принять. Всем лечь, уроды! Отжаться десять раз… Делай раз… Делай два… Встать. Как надо отвечать по-армейски на вопрос командира или поставленную задачу?
— Так точно! — в один голос закричали девять глоток.
— Усвоили, молодцы. Саш, веди их мыться и переодеваться, а то смотреть на это стадо баранов противно.
Да, столько унижений и оскорблений за каких-то десять минут никто из новобранцев в жизни не испытывал. У каждого чесались кулаки и стоял звон в ушах от переполняющей злости. А самое непонятное — в стороне стоял старший прапорщик и издевательски улыбался, наблюдая за этим безобразием. Валерке стало жалко и стыдно за себя. Он, здоровый парень, всегда дававший отпор любому обидчику, стоял сейчас и слушал, а главное, подчинялся этому ублюдку в военной форме с погонами сержанта. Наверное, такие чувства испытывали все его товарищи. И уж если бы сержант тронул кого из них хоть пальцем, они, не задумываясь, напали на него с кулаками.
— Равняйсь! Смирно! Напра-во! На выход шагом марш! — это уже командовал новоиспеченный командир.
Прошлись немного по территории части и пришли к настоящей солдатской бане. Небольшое одноэтажное здание. Внутри тамбур, каптёрка с чистым бельём, раздевалка и собственно баня с лавочками, тазиками и душевыми гусаками.
— Внимание! Сейчас раздеваемся и складываем свои вещи: те, кто отправляет домой, — на этот стол; те, кто не отправляет домой, — вот в этот мешок. Затем разбираем тазики. Мыльные принадлежности можете взять свои. И в банное отделение мыться.
— Отставить! — прервал младшего сержанта прапорщик. — Не мыться, а ко мне подстригаться.
По предбаннику сновало девять совершенно голых тел. Кто-то впихивал вещи в мешок. Кто-то сортировал свои вещи: что сжигать, а что домой отправлять. И снова пересортировка. Кто-то что-то забыл в кармане или решил отправить домой дорогую его сердцу вещь. Валерка скинул свои вещи в кучу на сжигание, взял тазик и пошёл в банное отделение.
— Стоять! Куда?
— Мыться?!
— А подстригаться?
— Зачем?! — искренне удивился Валерий. — Я уже и так коротко острижен.
— Не положено без стрижки в баню.
— Ну, ладно.
— Что?! Ну, ладно?! Ты как отвечаешь старшему по званию? — завопил сержантик. — Ну-ка иди сюда.
Он бесцеремонно схватил Валерку за локоть и потащил к стенке. Замахнулся, явно намереваясь впечатать кулак в его ухо. Ждать было нельзя. Нервы и так в самой крайней точке. Валера резко высвободил локоть и, несмотря, что голый, перехватив руку сержанта, вдавил его в стену.
— Отставить! — закричал прапорщик, когда Валерка собирался врезать нерадивому сержантику в его идиотскую улыбку. — Отпусти его и садись подстригаться. А ты поостынь малость. Они, считай, сутки на ногах.
Отпустив сержанта, Валера присел на табуретку возле старшего прапорщика. Заработала машинка и заерзала по голове. «Да, отец был прав. Машинка пятого века до нашей эры. Не стрижёт, а режет. У-у-у, больно», — думал Валера.
После помывки началась раздача обмундирования. Называется это действие: «Бери, что есть». Напяливали форму, примеряли. Смотрелись и смеялись. Потом обменивались. У кого короткая, у кого длинная. С сапогами тоже повезло не всем. Но в массе своей ребятам достались сапоги на размер больше родного и привычного для ноги. Пилотки у всех держались на ушах. Наконец, облачившись в хэбэшную форму, вышли из бани. Вместе с прапорщиком и сержантом пошли обратно в казарму.
— Бог ты мой! Это что за сброд? — так нежно встретил теперь уже молодых солдат, простите, «салаг», сержант. — Я не понял. Пилотки на затылках. Ремни ниже пояса, на самых яй… болтаются. Сапоги гармошкой. Вы это как? В одну шеренгу становись. Смирно!
Он подходил к каждому. Сняв ремень, подгонял его длину по овалу головы от подбородка к темечку. Затем поправлял конвертиком гимнастерку и застегивал ремень. Пилотки поправлял на высоту двух пальцев от бровей. Удар носка сапога по голени означал расправление «гармошки» голенища сапога. Лично застегивал крючки гимнастерок, предварительно загибая их, так что дышать было невозможно. Осмотрев творение своих рук, он ахнул и, подходя к каждому, установил на места тренчики поясных ремней. В это время младший сержант что-то быстро говорил на ухо второму сержанту с красной повязкой на правом плече и косился в сторону шеренги. Прапорщик убыл из расположения.
— Вот, другое дело. Слышь, Синий, смотри, какие орлы к нам прибыли.
— Вижу, Толстый, — и сержант с повязкой пошёл вдоль строя.
Он медленно, как бы нехотя передвигался перед строем. Внимательно смотрел на каждого, осматривал форму. Чему-то улыбался и шёл дальше. Проходя мимо Валерки, он, не останавливаясь, резко развернулся и коротким, но сильным ударом впечатал свой кулак в его грудную клетку. «Уф-ф-ф», — только и вырвалось из груди «салаги». Тело отлетело назад и, ударившись о стенку, сползло вниз. В глазах потемнело, а до слуха долетели слова сержанта: «Уроды, если ещё кто из вас поднимет руку на своего командира, будет иметь дело со мной». Валерка медленно, но с достоинством поднялся. Хоть ему и было больно, но он выпрямился и гордо поднял кверху голову. Встал в строй.
— Ты смотри, Синий, а он живчик. Молодец! Редко кто выдерживает удары Синего. А тут неожиданно. Ну, ты глянь?
В Валеркиных глазах посветлело. Круги развеялись. Он зло посмотрел в сторону младшего сержанта. Тот стоял и по-прежнему улыбался своей идиотской, но полной счастья улыбкой.
— Всё, Толстый. Концерт окончен. Отбивай их. Через три часа подъём.
— Вольно, «салаги». Нале-е-е-ево. В спальное расположение шагом марш.
Колонна пошла в темноту коридора. Здесь стояли двухъярусные панцирные кровати. Они располагались квадратами, как стало ясно позже, по числу взводов, отдельно друг от друга. Возле второго квадрата их остановили и сказали: «Отбой». Сон пришёл резко, с первым прикосновением головы к подушке.
— Рота, подъём! — голос дневального разрезал утреннюю тишину.
«Какая рота? Какой подъём? — медленно работали мысли, глаза не открывались. — Сон, что ли? Какой-то странный сон. Какой-то скрип? А что это за крик вдалеке?»
— «Салаги», что, команды не слышали? А ну, дневальный, повтори команду.
— Рота, подъё-ё-ё-ё-ё-ём!
Новоиспеченные солдаты поднимались медленно. Крутили головами. Протирали глаза. На противоположной стороне спального помещения спрыгивали с кроватей и быстро одевались, становясь в строй такие же, как и они, ребята.
— Э, уроды! Вы что это, команды не слышали? Подъём, твари вонючие!
Началось шевеление.
— Строиться в спальном проходе. Слышишь, Санёк, а ну, погоняй их «Отбой», «Подъём».
Новобранцы построились в проходе спального расположения.
— Смирно! Вольно! Отбой! — громко и отрывисто скомандовал младший сержант.
Молодёжь развернулась в сторону кроватей, и прогулочным шагом каждый направился на своё место, залез под тёплое одеяло.
— О, цирк?! Не, вы такое видали? — обратился Толстый к Синему.
— Им нужен наглядный пример, — сержант с повязкой повернулся к уже одетым и заправленным солдатам. — Ну что? Покажем «салагам», как надо отбиваться и вставать? Взвод, отбой!
Очень быстро, не мешая друг другу, солдаты соседнего взвода раздевались и складывали обмундирование на табуреты. Раздевшись, каждый из них юркнул в свою кровать и укрылся, натянув одеяло до подбородка.
— Отлично! Поняли, «салаги», как надо ложиться спать? — сержант посмотрел в сторону новобранцев. — А теперь смотрите, как в армии просыпаются. Взвод, подъём!
Так же чётко отработанными движениями солдаты вскакивали со своих кроватей, подбегали к табуреткам и надевали форму. Быстро накинув китель, натянув брюки и надев сапоги, они вставали в строй, где и заправлялись.
— Молодцы! Ну, просто орлы! Благодарю за службу, — сержант повернулся к младшему сержанту. — Надеюсь, твои поняли. Приступай, а мы полюбуемся. Толстый, отправляй взвод на зарядку.
Младший сержант, со свойственной ему улыбочкой, встал в спальном проходе и принял торжественную позу.
— Взво-о-о-о-од, подъё-ё-ё-ё-ём!
Новобранцы подскакивали с кроватей и старались быстро добежать до табуретов. Но что-то не выходило. Они сталкивались друг с другом, ругались, но изо всех сил старались. Наверное, со стороны это было очень забавное зрелище. Когда взвод построился вдоль кроватей, сержанты минут пять катались на кроватях со смеху.
— Ки-и-но-о-о! Нет, Чарли Чаплину и в голову бы не пришёл этот сюжет. Синий, в немом варианте это будет смотреться лучше. Ха-ха-ха!
— Ой, умора! Ой, не могу! Ладно, Санёк, для острастки и для начала вместо зарядки десять раз отбой и столько же подъём. Ясно? Потом умываться, заправлять кровати и наводить порядок. После завтрака продолжим.
Армия на то и армия: старший приказал — младший сделал, а страдают «салаги».
К десятому разу у молодёжи стало что-то получаться. Не совсем отточено и чётко, но уже сносно.
Дальше всё бегом. Пять минут умываться, чистить зубы, бриться. И ещё, пардон, сходить справить нужду. Затем пять минут на заправку кроватей. Такое занятие новичкам не по силам, так как в армии свои правила на сей счёт. Кровать не просто заправляется, она ещё «отглаживается», когда одежными щётками, когда бляхами поясных ремней, когда каблуком от кирзового сапога и «отбивается» табуретами. Подушка взбивается, набивается, ставится особым образом и любовно разглаживается.
И если с кроватью уже порядок, утро не закончилось, так как наступает самый ответственный и важный момент — утренняя поверка и утренний осмотр. Утреннюю поверку проводит старшина роты. Он выходит на середину строя, открывает журнал и зачитывает подряд все фамилии. Когда наличие личного состава проверено, шеренги расходятся. Наступает черед командиров отделений, которые проводят утренний осмотр. Проверяется обмундирование: чистота пришитого подворотничка; блеск бляхи; зеркальная поверхность сапог; стрелки на брюках; отсутствие лишних складок на форме. И, конечно же, соблюдение личной гигиены.
Пока шёл утренний осмотр, новобранцев учили наматывать портянки. Это сравнимо с высоким искусством. Кого хоть раз научили, он уже никогда этого не забудет.
— Рота, для следования на приём пищи становись! — скомандовал дневальный.
Рота, состоящая на сегодня из двух взводов, построилась в казарменном проходе. Прапорщик обошёл строй.
— Направо! Правое плечо вперёд шагом марш.
На улице было много солдат, которые крутились рядом с прибывшим пополнением. Некоторые зло и ехидно шутили. Отдельные личности неоднозначно показывали воображаемую петлю на шее и вздергивали её невидимый конец к верху. При этом делали комические гримасы с высунутыми языками. «Театр мимов» сопровождался возгласами типа «Духи, вешайтесь». Прапорщик Жеволудов отогнал всех старослужащих от молодежи.
— В колонну по два… Становись! Равняйсь! Смирно! Вольно! Шагом марш!
От казармы до столовой ровно пятьдесят метров прямо через плац. Но почему-то было принято ходить по большому кругу, с песнями, преодолевая метров сто-сто пятьдесят. Наверное, таким образом, нагуливался аппетит. Новобранцы прошли молча.
— На месте! Стой! Налево! — скомандовал старшина роты перед столовой и, взяв под козырёк, подошёл к дежурному по части офицеру с докладом.
— Пускай подождут. Там стройбат завтракает, — сказал дежурный офицер.
Когда покидали казарму, Валерка обратил внимание на градусник при входе. Ртутный столбик остановился на отметке пятнадцать градусов тепла. «Только восемь утра, а дома днем восемь, девять градусов, — отметил Валерий, — Воздух как будто сухой. Душно».
Из столовой повалил стройбат, солдаты которого вели строительство на территории части. Хотя жили воины-строители за её пределами в вагончиках, они питались вместе со всеми, так сказать стояли на довольствии части. При виде этого сброда стало обидно за Советскую Армию до тошноты. Чего только не пришлось насмотреться новобранцам за те несколько минут, что они стояли в ожидании выхода из столовой всех представителей «лома и лопаты». Увидев новичков, отребье стройбата в лице представителей южной части нашей необъятной Родины стало вытворять такое, что нормальному человеку просто на ум не придёт (действительно, правду говорят, поймали в глухой степи — и в армию, где отмыли, одели и человеком сделали, хотя до человеческого облика этим подонкам было далеко). Первые проходили мимо «салаг» и замахивались, пугали и наслаждались своим мнимым превосходством. Вторые дергались, изображая экстаз, имитируя половой акт, намекая на молодых. Третьи прямо здесь, на улице, перед местом, где нормальные люди принимают пищу, вываливали и демонстрировали через гульфик своё «хозяйство». На всё это смотрели и ржали, подначивая «чурок», наши русские ребята. Чаша терпения новобранцев была переполнена, когда один из представителей «великих мусульман» демонстративно плюнул в строй. Новобранцы как один кинулись на обидчиков. Началась драка. Некоторые стройбатовцы сдергивали ремни и накручивали их на руку, замахиваясь бляхами. Другие выхватывали из-за голенища сапог самодельные ножи. И кто знает, чем бы это всё закончилось, не подоспей на выручку земляки из роты материального обеспечения и сержанты из учебной роты Синий с Толстым. В воздухе летали, сверкая на солнце, бляхи. Руки крутились пропеллерами, перемалывая на своём пути всё, как жернова. Стройбат отступил. Отдельные его представители шипели на своём языке и сыпали угрозы в адрес молодых, которые также в своих руках уже держали кто камень, кто ремень, кто трубу или палку.
Впредь, до конца службы, ребят ни один из представителей южных регионов СССР не трогал и не претендовал на отмщение. Кроме того, большая их часть со временем относилась к ним с уважением.
К тому моменту, когда из столовой выскочили дежурный офицер и старшина учебной роты, всё было, как и прежде. Новобранцы стояли перед столовой в две шеренги. Только с флангов строй замыкали сержанты Синий и Толстый. Лица новичков ничего не выражали. Был, правда, блеск в глазах.
Настала очередь завтракать. Столовая как столовая, но солдатская. Повара — солдаты. На раздаче — солдаты. На приём пищи даётся ровно пятнадцать минут. Не успел — ходи голодным. После вчерашних шашлыков завтрак не лез в горло. Солдатское пюре из картофельного порошка — клейстер. Им только обои клеить. Чай — другое дело. Очень сильно мучила жажда. Вот из всего завтрака и осталось, что чёрный хлеб с маслом и чай.
В казарме возобновились мучения. Они состояли из практических занятий по портняжному делу. Младший сержант, пренебрежение которого немного угасло, учил подшивать подворотнички, пришивать погоны, петлички и шевроны. Не позанимавшись в жизни этим хоть раз, невозможно понять новобранцев. Закончив, обмундирование представляли на проверку. Отрывались погоны. Срывались шевроны. Отпарывались петлички и выдергивались из них эмблемы. Вся беда в расстоянии и плотности стежков, их расхождение с армейскими стандартами, хотя бы на полмиллиметра. За два часа до обеда с этой кропотливой работой всё было закончено. Включая проглаживание, пропарку и подписание парадной формы, зимних ПШ и шинелей. Обмундирование сдано в каптёрку старшине и развешано по местам.
Оставшиеся два часа до обеда были потрачены на пришивание подворотничков. Вначале пришивали просто и старательно. Потом на время. К концу занятий каждый пришивал подворотничок за семь секунд. О качестве, конечно, речи и не шло. Перед самым обедом подворотнички перешили. Над краем загиба воротника верхняя часть подворотничка выступала ровно на расстояние спичечной головки. Полдня пролетело как один час. После обеда с полными животами пополнение прыгало с кровати на кровать, упражняясь в «Подъёме» и «Отбое», между делом отрабатывая полученные утром навыки заправки постели.
К ужину у всех всё болело. Гудели ноги и руки. Тряслась каждая жилка и все поджилки. От дневной духоты болела голова. Состояние постоянного напряжения не проходило.
После ужина — личное время. В армии это называется не иначе, как «лишнее время». Сержанты учили молодых чистить сапоги. Мотать портянки. Раздеваться и одеваться за сорок пять секунд. И откуда только силы брались. Между тренировками и в наказание «салаги» отжимались, подтягивались и поднимали гири. Таким образом, вырабатывались терпимость, настойчивость, решимость и сила воли.
После вечерней поверки ещё в течение часа ребята отрабатывали команды «Отбой» и «Подъем».
Щёлкнул замок, и входная дверь распахнулась. Квартиру заполнил радостный крик Маринки,
— Наташка, танцуй!
— Что за веселье? — из кухни вышла Нина Николаевна.
— Ой, мамочка, ты уже дома? Ну, тогда танцуйте вместе с Наташей, от Валеры телеграмма пришла. Иду домой, меня почтальонша окликнула: «Маринка, вам телеграмма. Иди, распишись». У меня аж сердечко закололо. Расписалась, взяла телеграмму, а она от братика. Вот, — Маринка протянула телеграмму маме.
Нина Николаевна развернула бланк и громко прочитала:
— «Прибыл на место. Хабаровск. Подробности письмом. Целую. Валера». Ну, хоть это успокаивает. Хабаровск недалеко, так что в случае чего и слетать можно, — она передала бланк Наташе.
Наташа пробежалась по строчкам и заплакала. Нина Николаевна обняла её за плечи, и они вместе прошли в зал, сели на диван. Маринка смотрела на них как завороженная,
— Вы чего плачете. Это неправильно. Радоваться надо. Всё же хорошо, — у неё на глаза навернулись слёзы, и она, начиная реветь навзрыд, подошла к матери.
Приехавший домой Владимир Леонтьевич, застал женскую половину своего семейства в слезах и улыбках.
— Кого хороним? — весело поинтересовался он.
— Не хороним, а радуемся, — разъяснила Маришка.
— Когда люди радуются, они смеются. А ещё лучше за столом под хорошую закуску дегустируют хорошую водочку.
— Кому что, а вшивому баня. Чего это тебя в последнее время на водочку всё потягивает?
— Я к слову. А вот насчёт стола и про хороший ужин вполне серьёзно. Вы уже ели… или меня ждёте?
— Конечно, тебя ждём. Чтим традиции. Без главы семейства никуда. Даже на радостях и поплакать нельзя, — съехидничала жена.
— Вы хоть введите в курс дела. Какая радость вызвала столь бурные слёзы?
— Валерка телеграмму прислал. Служить будет в Хабаровске или где-то рядом. Вот мы и радуемся, что недалеко.
— Ну-у-у! А ты, мать, говоришь, повода нет. Солдат весточку прислал. Вот повод так повод.
— Ладно, девчата, хватит нюни разводить да сопли на кулак наматывать. Пойдёмте, будем главу семейства кормить. Да и самим ужинать пора, — сказала, улыбаясь, мама.
Пока Маринка и Владимир Леонтьевич переодевались, свекровь с невесткой накрыли на стол.
Простой ужин, но за столом семья сидела в приподнятом настроении. Владимир Леонтьевич извлёк из внутренностей холодильника бутылку с остатками водки, налил две рюмки,
— Давай, мать, выпьем за нашего сына. Никуда от этого не денешься. Все через службу прошли. Главное, чтоб человеком был.
Чокнулись. Выпили. Нина Николаевна поставила рюмочку на стол. Загрустила. Взяла вилку и, смотря в одну точку, стала ковырять в тарелке.
— Интересно, — сказала она.
— Что интересно? — спросил муж, и все домочадцы посмотрели на мать.
— Интересно, как он там? Что с ним? Всё ли хорошо?
— Не волнуйся, родная. Всё у нашего сына хорошо, — Владимир Леонтьевич посмотрел на Наташу. — И у мужа твоего всё в полном порядке.
Утро второго дня службы началось также, как и утро первого дня… равно, как и все последующие рассветы на службе с команды дневального: «Рота, подъём!».
— Взвод! С голым торсом в спальном проходе становись! — скомандовал младший сержант Серов. — Молодцы! Напра-а-а-во! На зарядку шагом марш!
Утренняя зарядка заключалась в трехкилометровой пробежке с остановками для физических упражнений. На улице взвод построился в колонну по два и шагом пошёл от казармы по солдатской аллее,
— Бегом! Марш! — скомандовал Серов.
Пробежали по территории части и через ворота КПП выбежали за её пределы.
Со всех сторон территорию части окружали болота, колхозные поля и редкие лесопосадки. Вот именно болота были благоприятной средой для комаров. Тучи кровососов облепили оголённые торсы бегущих. Возникло желание бежать ещё быстрее… и ещё быстрее. Руки постоянно находились в движении. Они отбрасывали, ухлопывали, прихлопывали и захлопывали комариное братство, нагло пытающееся напиться молодой кровушки.
Чешущийся от комариных укусов взвод возвратился в казарму и принялся за наведение порядка в спальном расположении… по команде в туалет и умывальник… по команде одеваться.
— Рота, на утреннюю поверку! Становись! — возвестил дневальный.
— Алёхин! — старшина Жеволудов зачитывает список роты.
— Я!
— Барабанов!
— Я!
— Яванский!
— Я!
— Первая шеренга два шага вперёд, вторая на месте. Шагом, марш!
— Первая шеренга! Кру-гом!
— Правый сапог снять! Надеть! Левый сапог снять! Надеть! Подворотничок расстегнуть! Подшивку к осмотру! Застегнуть подворотничок! Ремни снять, бляхи к осмотру! Чистить! Вычищать! Ремни одеть! Носовые платки, расчески, документы к осмотру! Номер военного билета!
— 2453…88… Э-э-э-э!
— Выучить!
— Когда?
— Сей-ча-ас! — голос Серова срывается на крик. — Упор лёжа принять! Десять раз отжаться! Встать! Номер военного билета!
— 245…388.. Э-э-э!
— Отставить! Упор лежа принять! Десять раз отжаться! Встать!
— 24 53 883 — чётко отрапортовал Панов Олег.
— Пилотки снять! Швейные принадлежности предъявить! Где иголка и зелёная нитка? Десять секунд времени на устранение. Время пошло!
Рулов Игорь срывается с места в бытовую комнату.
— Раз! Два! — считает младший сержант. — Не уложился! Упор лежа принять! Десять раз отжаться! Встать! Устранить недостаток! Время прежнее! Приступить к исполнению! Отставить! Бегом! Марш! Взвод, заправиться. Смирно! Первая шеренга! Кру-гом!
— Рота! Смирно! — закричал дневальный.
В расположение прибыл командир роты. Дежурный подскочил с докладом:
— Товарищ майор! За время вашего отсутствия происшествий не случилось! Весь личный состав в наличии. Наряд три человека. Личный состав на утреннем осмотре. Дежурный по роте старший сержант Дольский.
— Вольно!
— Вольно! — продублировал дежурный.
— Ну что, сержант, последний наряд? Завтра домой?
— Так точно, товарищ майор!
— Молодец. Какого орла воспитали, — взгляд майора сместился на прибывшее пополнение, — учитесь, берите пример. Каков орёл! Молодец!
Майор протянул руку и крепко пожал ладонь сержанта.
— Завтра обязательно приду проводить. Дождись. Сегодня вечером чтобы порядок…порядок в казарме.
Командир прошёл в канцелярию в сопровождении старшины и старшего лейтенанта.
— Первая шеренга! Встать в строй! Кру-гом! Смирно! Вольно! Разойдись!
— Товарищ младший сержант! — обратился к улыбчивому сержанту офицер, вышедший из канцелярии. — Постройте водителей.
— Взвод, строиться! Становись! Равняйсь! Смирно! Равнение на-право! Товарищ старший лейтенант! Взвод водителей учебной роты по вашему приказанию построен. Докладывал заместитель командира третьего взвода младший сержант Серов!
— Вольно!
— Вольно!
— Товарищи. Я заместитель командира учебной роты по политической части. Старший лейтенант Дёмин. Прошу не стесняться. Если есть вопросы, пожелания, подходите прямо ко мне. Примем соответствующие меры. Сейчас есть вопросы?
— Никак нет! — грохнул строй.
— Отлично! После завтрака у нас с вами первое занятие. Товарищ младший сержант, обеспечьте явку взвода к восьми двадцати в ленинскую комнату роты.
— Рота! Для следования в столовую… Строиться! — закричал дневальный.
— Приятного аппетита! — офицер развернулся и ушёл в канцелярию.
Это было первое знакомство Валерия с замполитом роты. Оно ничего плохого не обещало, но со временем он узнал всю полноту его подлой натуры. После завтрака сержант отвёл взвод к месту курения. Первая минута лёгкого расслабления. Валерий прохаживался рядом, стараясь держаться немного на расстоянии от табачного дыма.
— У нас кто не курит, работает, — улыбаясь, сказал младший сержант. — Подумай, Яванский, что лучше.
— Я работы не боюсь, а здоровье гробить не желаю.
— Дело твоё, боец. Закончили перекур. В казарму шагом марш.
Взвод построился перед дверью, над которой висела табличка «Ленинская комната».
— Справа по одному в ленинскую комнату. Шагом! Марш! Заходим и рассаживаемся на передние парты.
— Встать! Смирно!
— Вольно! — сказал вошедший замполит.
— Вольно! Разрешите идти, товарищ старший лейтенант?
— Разрешаю. Через два часа я закончу. По расписанию у вас строевая подготовка.
Младший сержант вышел, оставив взвод с замполитом. Тот долго смотрел на молодых ребят. Всматривался в их глаза. Взвод, убедившийся за короткое время, что лишнее слово может навредить, молчал и следил за офицером.
— Товарищи. Для начала мне бы хотелось рассказать вам о нашей части. Как вы уже знаете… вы служите в ОСНАЗе. Это войска особого назначения… другими словами радиотехническая разведка. Наша элитная часть входит в состав восьмого разведуправления КГБ СССР. Это очень почётно. О целях и задачах части вы узнаете на специальных занятиях по боевой подготовке. Цель же моего сегодняшнего занятия, упредить вас от поступков, которые могут вам навредить. Первое, вы не должны никому, ни в письмах, ни в разговорах говорить о том, где вы служите, и где располагается наша часть…
Из всего сказанного следовало, что практически всё нельзя. Нельзя говорить, где служишь, откуда прибыл на службу, где располагается часть и чем она занимается. Об офицерах, прапорщиках, сержантах и рядовых, с которыми служишь, тоже нельзя говорить.
— Товарищ старший лейтенант! Мы здесь второй день и, честно говоря, вообще не представляем, где мы находимся.
— Фамилия?
— Яванский.
— Встать, когда со старшим по званию разговариваешь. Тебя что, сержант не научил, как правильно обращаться к офицеру? — Дёмин повысил голос.
— Никак нет! Ещё не научил.
— А-а-а?! Хорошо. Ну, тогда я объясню. Прежде чем задать вопрос, необходимо поднять руку. Затем встать и спросить разрешение: «Товарищ старший лейтенант! Разрешите обратиться? Рядовой Яванский!», и можете излагать суть. Вам ясно?
— Так точно! — Валерка подскочил и вытянулся во фронт.
— Присаживайтесь. Ваше замечание правильное. Но если бы вы внимательно меня слушали, то поняли, что я имел ввиду. А я говорил, что всё мной обозначенное нельзя описывать в письмах на Родину или близким и знакомым, живущим в других регионах. Возможно, именно возможно, что вы когда-нибудь получите увольнительную. Так вот, всё обозначенное нельзя упоминать в разговорах с незнакомыми людьми, а также необходимо немедленно по прибытии в расположение части доложить старшему офицеру о попытках посторонних лиц выяснить ваше место службы и задачи вашей части. Теперь все усвоили?
— Так точно! — хором отчеканили ребята, вскакивая с мест.
— Присаживайтесь, — Дёмин расплылся в улыбке. — Яванский. О том, что вы невнимательны на политзанятиях, я доведу до вашего сержанта. Доложите ему сами о полученном замечании.
— Есть! — Валерка встал.
— Присаживайся… Сейчас я раздам вам листочки с вопросами. Прошу внимательно прочитать вопросы и напротив написать искренние и правдивые ответы. Если вы затрудняетесь ответить на поставленный вопрос, так и напишете: вопрос не ясен или я не знаю, как ответить. Контрольное время исполнения задания двадцать минут. Приступить к исполнению.
Вопросы как вопросы. Частью биографические, частью интеллектуальные, были из мира увлечений и хобби. Валерий принялся перечитывать вопросы поочередно, давая ответы. Справившись с заданием, он передал листочек замполиту. Пока остальные выполняли задание, замполит читал Валеркины ответы.
Наконец-то все работы были сданы. Замполит сложил листочки стопочкой на краю стола,
— А сейчас время для написания писем родным. Вот вам чистые листы. Кому будет надо ещё, подходите и берите. Вот каждому по чистому конверту. У вас есть тридцать минут. Конверты не запечатывать. Обратный адрес я продиктую. Пишите.
Переполненному событиями и впечатлениями Валерию хотелось написать очень много. Он резво принялся за дело, но остановился. Вспомнил родителей, сестрёнку и любимую Наташу. Так сильно сжалось сердце, и нахлынули воспоминания, что происходящее вокруг потеряло смысл. Он хотел написать много, а написал ровно одну страничку. Про то, как он всех любит. Спрашивал, как у них дела. Про то, как у него всё складывается хорошо и какие замечательные у него командиры и сержанты. Он подумал и решил: «А зачем их расстраивать? Хорошо и хорошо. У меня всё в порядке и им тоже будет хорошо». Написал. Сложил листочек вдвое и вложил его в конверт. Подписал домашний адрес и стал ждать. Сидел молча. Смотрел в окно.
— Заканчиваем, — Валеркины воспоминания были прерваны замполитом. — Так. Подписываем обратный адрес.
Старший лейтенант начал диктовать, а ребята аккуратно записывать,
— Хабаровский край, Хабаровский… Написали? Хорошо! Сдаём конверты. Вот. Два дела сегодня сделали. Теперь вернёмся к вопросам и пожеланиям. Если есть вопросы, прошу, задавайте.
— А когда у нас будет присяга? — это Сашка Бадиков.
— Через неделю в часть прибудет основное пополнение. Вот с этого момента отсчитывайте один месяц. Пройдёте «курс молодого бойца» и присягнёте на верность Родине. Ещё вопросы?
— А когда за нами машины закрепят? — Ромка Баринов встал с места.
— Не скоро. Вначале пройдёте автомарши. Где-то месяца через три перейдёте в боевые роты и получите свои машины. Следующий.
— Товарищ старший лейтенант! Меня волнует один вопрос, но я не знаю, к кому можно обратиться, — заговорил Валерий.
— Обращайтесь ко мне. Постараюсь помочь. Всё, что в моих силах.
— Понимаете, я женат. И жене скоро рожать. Я хотел бы написать заявление о переводе в другую часть… ближе к дому.
— О том, что вы женаты, мы знаем из вашего личного дела. Наперёд запомните все, в армии документа с заголовком «Заявление» нет. В армии рапорт. Теперь о вашем переводе. Чем вам не нравится наша часть?
— Она не может мне нравиться или не нравиться. Я здесь второй день.
— Правильно. Послужите. Присмотритесь. Притрётесь. Я думаю, вам очень понравится.
— Я хотел бы обратиться с заявлением. Простите с рапортом о переводе в другую часть, ближе к дому, по простой причине, у меня скоро будет ребёнок.
— Хорошо. Вы можете написать рапорт прямо сейчас и передать его мне. Я его отдам командиру роты, который озвучит вашу просьбу перед командиром части. Вот вам бумага. Пишите. В верхнем правом углу: «Командиру войсковой части…». Написали? Посередине: «Рапорт». Излагайте суть вопроса кратко и по существу. Так. Написали? Вот. В нижнем левом углу ставьте сегодняшнюю дату. Далее подпись и расшифруйте фамилию. Всё? Готово? Давайте.
Валерий передал рапорт замполиту. Он прочитал. Качнул головой.
— Хорошо. Есть ещё у кого пожелания и вопросы?
— А где здесь магазин? Конфет купить, — рассмешил товарищей Слава Мишин.
— Солдатам на первом месяце службы категорически запрещено передвигаться по территории части без сопровождения офицера или сержанта. И тем более посещать гарнизонный магазин и солдатскую лавку, так как вы находитесь в карантине. Ясно?
— Так точно!
— Вопросы есть?
— Никак нет!
— Ждите сержанта.
Замполит вышел из помещения. Никто не подал команды.
Вбежал «улыбчивый». Закрыл за собой дверь.
— Вы что, бараны. Не знаете, что при входе в помещение или убытии из помещения офицера подаётся команда «Смирно!»? Я научу вас Родину любить. Яванский, ты чего умничаешь? Что тут произошло? Я что, должен из-за вас «подарки» получать? Так, что ли? Взвод, встать! Для проведения строевой подготовки! На улицу! По одному! Бегом! Марш!
Всякое живое существо в знойный день ищет прохладу. Для ребят, не привыкших к жаре, было мучительно стоять на плацу под лучами палящего солнца.
— Делай… раз! — скомандовал младший сержант.
Левая нога под прямым углом поднята вверх. Левая рука оттянута назад. Правая рука согнута в локте и прижата к груди.
— Стоим! Ногу не опускаем! Рядовой Бадиков! Выше левую ногу. Так. Стоим. Рядовой Баринов! Левая рука не по швам, а отведена назад. Делай… два!
Руки и ноги в исходное положение. Стойка «Смирно».
— Делай… три!
Поменялось положение рук и ног. Стоять трудно. Пот струится ручьями, щекочет позвоночник. Тело гудит и чешется. Левая нога подкашивается. Правая нога предательски опускается.
— Держать ногу! Держать осанку! Яванский, не заваливаться. Ровно стой! Умник хренов! Стоим! Ещё десять секунд стоим. Дела-а-ай!.. четыре!
Руки и ноги в исходное положение. Стойка «Смирно».
— Пять минут перекур. Разойдись. Яванский, отставить. Кто не курит, тот работает. Смирно! Делай… раз!
Восемь ребят сидели в курилке. Они расположились в тени под кроной дерева. Благодать. Девятый продолжал стоять в позе «Раз». Валера вспомнил, что дома, когда без желания делал работу, он старался отключаться, думая о чём-то приятном. Почему бы и нет? Парень настроил мозги на нужную волну, его сознание переместилось куда-то далеко от плаца. Он думал о том, что ему в этот момент доставляло удовольствие. Валерка мысленно смотрел порнофильм, однажды частично просмотренный дома у однокашника из техникума. Стоять стало веселее. И левая нога не падала. Ей просто было нельзя упасть. Довольно щекотливая ситуация. Валерка дал себе слово об этом на строевой подготовке больше не думать.
— Молодец, Яванский! Красиво стоишь. Можешь стать в исходное положение.
— Не могу…, — Валерка искривил подобие улыбки.
— Что, значит, не могу?
— У меня… это. Ну…
— Что ну. Опять хернёй занимаешься? Делай… два!
— Не могу, товарищ младший сержант, — Валерка стоял и чуть не плакал. Поправляться при всех как-то не пристало. Стыдно. Да и ребята засмеют.
— Не подчиняться? Смирно!
Испытывать терпение сержанта дальше было нельзя. И он вытянулся по стойке смирно. Ширинка надулась и предательски выпирала. Разразился гомерический гогот девяти глоток. Пока товарищи смеялись, Валера поправился и встал «Смирно», как и было приказано. Его лицо ничего не выражало.
— Отставить смех! Становись! Продолжаем занятия по строевой подготовке. Выполняем упражнение…..
Пролетел второй день. Ночь прошла тихо. Только иногда из каптёрки доносились голоса пьяных сержантов, провожающих своего старшего товарища, выслужившего положенный срок.
На третий день службы учились мыть полы. В представлении многих, в том числе и «технических работников», то есть техничек, мыть полы — это значит развазюкать мокрой тряпкой грязь по углам. В армии полы так не моются. После умелых и заботливых солдатских рук полы блестят даже в темноте.
Изначально молодым доверили мыть лестничные пролеты. Каждый вооружился ведром с водой, щёткой и кусочком хозяйственного мыла. Лестничные пролёты со второго на первый этаж были разбиты на равные девять участков. Закипела работа.
В правую руку берётся щётка и кусочек мыла. Их смачивают в воде и круговыми движениями трут пол. Вода, мыло и щётка создают богатейшую пенку… Щётка во время трения из самых труднодоступных трещинок и ямочек своей щетиной выковыривает грязь. Натерев таким образом каменные ступеньки и площадки, приступают к самому ответственному — сбору пенки. Её собирают мокрыми тряпками. Затем полы протирают и начищают всё теми же тряпками. Пол сверкает чистотой. Но не спешите убирать «инструменты». В армии любая работа должна окончательно изнурять, а то, что это за служба? Махнул тряпкой — и всё? Не-е-ет! Весь анекдот начинается, когда полы высыхают. Оставшаяся в щёлках и трещинках пенка окрашивает мраморную лестницу в матово-белый, неприятный цвет. На лестничные пролёты выливается вода, смывающая остатки мыльной пенки. А внизу её вместе с водой стягивают тряпками в вёдра. К концу третьего часа работы достигается ожидаемый эффект. Зачем? А чтоб солдатам служба мёдом не казалась.
Когда взвод водителей выполнял именно эту ответственную задачу, отдавая почётный долг своей Родине, из казармы вышел дембель — старший сержант Дольский ехал домой. Его парадная форма была перекроена на манер парадки ВДВ. Лацканы кителя заглажены до пупка. Грудь прикрывала в чёрно-белую полоску тельняшка. Погоны перешиты на эполеты. Аксельбанты украшали левую половину кителя. Фуражка «отбита», отпарена и загнута, так что её передняя и задняя части чуть не соприкасались вверху, образуя подобие треуголки. Кокарда переливалась в лучах солнца и поражала своими масштабами. Сказать по правде, форма меняла все мыслимые и немыслимые представления о форменном обмундировании вообще. «Натюрморт» завершали сапоги. Они были укорочены до полусапожек. Распороты, расшиты и завязаны на белоснежные шнурочки. Все швы оторочены белым материалом. В руках дембеля был самодельный фанерный чемодан, отделанный медными и латунными пластинками.
— Ну, что, бойцы, порядок наводим?
— Так точно!
— Да-а-а! Чистота — залог здоровья! Как служится, бойцы?
— Нормально! Отлично! Хорошо!
— Молодцы!
— А сколько вам служить осталось, бойцы?
— Семьсот двадцать шесть дней, товарищ старший сержант!
— Счастливые. А я вот, понимаете, домой еду. Если бы вы знали, как я вам зави-и-ду-у-ую!
И дембель вялой походкой пошёл вниз. Он останавливался перед каждым новобранцем. Крепко жал на прощание мокрую руку и, по принятому обычаю, вручал дембельскую сигарету. Дойдя до последней ступеньки, он остановился, обводя взглядом всех присутствующих.
— Прощайте, ребята. Не поминайте лихом, — сказал и вышел на улицу.
У каждого новобранца «жаба» душила горло и сжимала грудь. С каким бы они удовольствием уехали сейчас домой. И не надо им ни этой формы, ни этого фарса. Просто домой.
Домывали лестницу и обедали молча. Каждый думал о своём и мечтал.
— Александер, что-то загрустила твоя молодёжь, — обратился сержант Толстый, который сегодня был дежурным по роте, к «улыбчивому». — Непорядок. Та-а-а-ак, что у нас по плану? Давай, наверное, продолжим с наведением порядка. Ребята ещё не знают, как моются деревянные полы.
— Отставить, сержант. Постройте взвод, — из канцелярии вышел командир роты.
— Взвод! Становись! Равняйсь! Смирно! Равнение на-право! Товарищ…
— Вольно! Замполит, ко мне.
— Товарищ…
— Вольно! — поморщившись, сказал майор. — Кто?
— Яванский…, — с прогибом доложил Дёмин.
— Яванский! — командир осматривал новобранцев.
— Я!
— Выйти из строя.
— Есть!
Валерка сделал, как учили, два строевых шага и развернулся на месте.
— Боец, ты, сколько служишь? — начал командир.
— Това….
— Отставить! Молчать! Солдат, тебе слова не давали. Стой и слушай, — голос командира то срывался на крик, то снова становился спокойным и монотонным, — Я читал ваш рапорт. Значит, домой потянуло, сынок, к мамочке да к жене под сиську. А хрен тебе на блюдечке не принести? Да если каждый будет служить, где захочет, это что за армия. Слушай, солдат… внимательно слушай… и впитывай. Твой рапорт командиру части я не понесу, а если узнаю, что ты, минуя меня, к нему направился, сгною. Тебе ад покажется раем. Ты будешь завидовать мёртвым. Рядовой, вы меня поняли.
— Так точно, товарищ майор! — Валерка зло сверкнул глазами.
— И все запомните. Вас Родина призвала служить, вот и служите там, куда вас направили. Ясно?
— Так точно! — гаркнул строй.
— Товарищ майор, разрешите обратиться! — голос Валерки слегка дрожал.
— Слушаю.
— Я от своих намерений не откажусь… и буду писать рапорт за рапортом. И никакие ваши угрозы меня не запугают. В противном случае я наложу на себя руки, а в предсмертной записке укажу, что в моей смерти виноваты Вы… товарищ майор!
Командир смотрел на Валеру, вытаращив глаза. Он явно хотел что-то сказать, но махнул рукой и ушёл в канцелярию.
— Ты что, сволочь, нюх потерял? — зашипел над ухом Валеры замполит. — Ты у меня своё собственное имя забудешь.
— Попробуй, — прозвучал ответ.
— Рядовой Яванский!
— Я!
— Встать в строй!
— Есть!
— Взвод! Вольно! Слушай мою команду! — младший сержант приступил к исполнению своих обязанностей. — Получаем у дневального тряпки и ведра. В бытовке каждый берёт по одному каблуку. Взять щетки и мыло. Построение через минуту. Разойдись!
Через пять минут, засучив рукава, взвод водителей отрабатывал «навыки вождения по казарменному проходу», обруливая друг друга и стягивая воду тряпками. Когда полы были намочены и с первой влагой тряпками снята видимая грязь, на них обрушился поток чистой воды из девяти вёдер. Закипела работа. Всё тем же способом, при помощи щёток и мыла, натирались полы. Шаг за шагом, от одного окна до другого, всего метров тридцать. Когда большая часть воды была стянута, полы натирали молодой полынью для придания казарме запаха полей.
Помыли щётки. Убрали мыло. И тут стало ясно, зачем нужны сапожные каблуки. Оказывается, их уголком можно стягивать с полов грязь. Деревянные крашеные полы были гладкими, и каблуки легко скользили по ним. Собрал грязь. Смочил каблук в ведре и всё сначала. Опять метр за метром продвижение вперёд. Сержанту что-то не понравилось. Возвращение к началу. Когда, наконец, каблучное художество завершено, начинаются «танцы» с тряпками.
На всю площадь пола выливается четыре ведра воды. Она растекается и разгоняется. Лишь после этого начинается стяжка. «Мастера» наклоняются низко, низко… очень низко. В его расставленных, чуть шире плеч, руках зажаты уголки половой тряпки. Сама тряпка в расправленном виде покоится на полу. Легким покачиванием тазобедренного сустава, «мастера» начинают движение назад, увлекая за собой тряпку, которая тянет воду и остатки грязи к «финишу». Вот почему эта процедура называется стяжкой. Получив на лестничной площадке опыт, новобранцы уже никуда не спешили. Обливали полы, не жалея воды. И снова стягивали её, собирая в ведра с остатками мыла и грязи.
Прошёл ещё один день службы. Этот день не был уж каким-то особо знаменательным. Он отличался от других тем, что появились новые навыки боевой подготовки — наведения порядка — такие необходимые при защите Отечества.
Постепенно служба становилась привычной. Изо дня в день новобранцы преображались в солдат, которым ещё далеко до совершенства, но всё же.
Прошла первая неделя, приближалась к концу вторая. За это время к ежедневным занятиям по строевой и физической подготовке, тренировкам по уборке помещений и территории, приведению себя в порядок, прибавилось изучение Устава внутренней службы. Для начала, всего лишь за два дня, были выучены «Обязанности солдата». К концу первой недели вполне сносно, а некоторые и достаточно хорошо знали «Обязанности дневального».
В боевые роты были переведены последние представители предыдущего призыва. К несению службы по учебной роте приступил взвод водителей.
Первыми в наряд «на тумбочку» заступали Валерка с Романом. Дежурным по роте заступал сержант Синий. На этот период ребята уже знали происхождение кличек сержантов. Синий — потому что фамилия Синявкин. А обидная и фамильярная кличка, данная товарищем, по всей вероятности, породила ответную, хотя кличка Толстый никак не гармонировала с внешностью и фамилией второго сержанта. Его фамилия была Валентинов. А телом он был слишком худощав для «толстого». Однако в сознании ребят уже отложилось и крепко засело — Синий и Толстый.
В наряд заступали с восемнадцати часов и несли службу сутки. Смениться с наряда вовремя не удавалось никому. Предыдущий наряд сдавал заступающему вверенную территорию. Устранялись недостатки. Принимался личный состав: количество в нарядах, на работах, занятиях. Одним словом, своих нюансов было очень много.
После обеда и до развода заступающих нарядов на суточное дежурство, то есть до семнадцати часов, Валерка и Ромка имели личное время. Оно было потрачено на приведение внешнего вида в порядок. Гладили, подшивались, начищались. И, конечно, повторяли обязанности, вменяемые при несении службы. Валерке врезалось в память и никак не покидало его утверждение, прочитанное на стенде в военкомате: «Живи по Уставу — завоюешь честь и славу!». За время службы он не раз убеждался в правильности этих слов. Его прелесть он вкусил ещё в учебной роте. По этой причине начал зубрить подряд все статьи Устава внутренней службы. За три месяца учебки он знал обязанности дежурных, дневальных, караульных и часовых.
Так как это было первое заступление в наряд, то Рома с Валерой даже не успели поспать в отведённые для этого два часа. Зато, когда сержант Синий пробудился от дневного сна и, одеваясь, вышел в казарменный проход, возле оружейной комнаты уже стояли его дневальные. Их внешний вид был на высоте. Всё блестело и сверкало. О стрелки на брюках можно было порезаться.
— Похвально, — зевая, произнес сержант. — Сейчас получим штык-ножи и потихонечку будем выдвигаться на развод.
Дежурным по роте нёс службу младший сержант Серов. Он открыл оружейную комнату и впустил в неё Синего. Тот быстро определился и через решетку передал Валерию и Роману штык-ножи.
— Надеюсь, уже усвоили, как и куда их навешивать?
— Так точно.
— Приступайте.
Когда все были готовы, сержант спокойно пошёл к выходу, а дневальные за ним. На улице стояла невыносимая жара. На плацу стояли представители всех рот, заступающие в наряды.
— Синий, что, уже молодёжь на службу заступает?
— Протри глаза, если плохо видишь.
— Да я про то, что больно быстро. Всего неделю здесь.
— Значит, толковые. Посмышленее тебя попались.
— Скажешь тоже.
Сержант поставил дневальных на отведённое для учебной роты место и встал рядом. Пришли заступающий и сменяющийся дежурные по части. Минута в минуту с началом развода перед строем предстал командир части.
— Равняйсь! Смирно! Равнение на средину! Товарищ пол….
— Вольно!
— Вольно!
— Заступающему на дежурство офицеру принять дежурные наряды!
Офицер обходил строй. Он смотрел готовность форменного обмундирования. Спрашивал обязанности по службам. Задавал вопросы. Выслушивал, иногда поправлял ответы. Наступила очередь учебной роты.
— Ну, молодёжь, как служба?
— Отлично! — бодро ответили дневальные.
— Молодцы! Всё чистенько, аккуратно. Сержант Синявкин, ну вы хоть бы поговорили со старшиной. Чего их как пугало огородное нарядили. Форма на два размера больше. Пилотки так на все четыре. Вам самому не стыдно за вверенный личный состав?
— Товарищ капитан, вы лучше меня знаете прапорщика Жеволудова. Ему на всех наплевать. Скажу я ему или нет, всё останется на своём месте. Только ребята могут пострадать ни за что.
Первое проявление заботы о нуждах новоиспечённых солдат было приятно слуху. Столько мучений и хоть что-то мягкое и заботливое.
— Итак, давайте проверим ваши знания. Ты начинаешь, — он указал пальцем в сторону Валеры и перевел палец на Романа, — а ты продолжаешь «Обязанности дневального». Начали.
Валера монотонно и без запинок начал рассказывать заученный материал. По команде офицера эстафету принял Роман. Он так же чётко рассказал оставшиеся пункты.
— Молодцы! Желаю достойно нести службу.
Сержант сиял. Ещё бы! Всё шло отлично. После развода наряды разошлись к местам несения службы. Прибыв в роту, дневальные еле поспевали за сержантом, который разъяснял, что и как необходимо принять, пока он будет принимать оружие и боеприпасы. Предельно ясно, но первый блин всегда комом. Конечно, более опытные, прослужившие полгода солдаты всё сдали нормально. С небольшими огрехами, но разве без них бывает?
Валерий первый встал «на тумбочку». Он отдавал честь входящим и покидающим расположение роты солдатам и сержантам. Кричал: «Дежурный по роте, на выход!», когда в роту прибывали посторонние или офицеры роты и части. Орал, что было сил «Смирно!», когда в роту прибывал командир роты или все выше его по званию. После ужина поменялись и на «тумбочку» заступил Роман. После отбоя начались мучения, продолжавшиеся до самой сдачи наряда. За сутки они ни разу не прилегли отдохнуть. Неделю назад, когда их учили мыть полы и наводить порядок, они всё делали большим коллективом. А сейчас тот же самый объём делался двумя дневальными. При этом по очереди. Один на «тумбочке», второй убирает. И наоборот. К утру уставшие, обессиленные и злые дневальные закончили с наведением порядка. В течение всего дня они поддерживали его, выносили мусор. Подтирали. Вытирали. И несли службу «на тумбочке». Начиналось что-то невообразимое. От усталости и отсутствия опыта путались в голове команды. Вместо вызова дежурного подавалась команда «Смирно!» и наоборот. Офицеры ругались. Сержанты орали. А дневальные улыбались и, как слоники, качали головами. Сержант Синий, так же, как и дневальные, не спал все сутки. «Да как тут поспишь с этими идиотами», — говорил он Толстому. Товарищ понимающе поддакивал другу и зло косился на дневальных: «Уроды!».
Всему когда-то приходит конец. Несение наряда завершилось приходом в роту свежих сил. Товарищи с сочувствием смотрели на «выжатых» земляков. Наряд приняли быстро и приступили к несению службы.
После ужина Синявский подошёл к Роману и Валере.
— Что, устали?
— Никак нет, товарищ сержант!
— Будет хорохориться. Я поговорил со старшиной. Приводите себя в порядок и ложитесь спать.
— Спасибо!
К началу третьей недели службы прибыло пополнение с Забайкалья, заполнившее на сто процентов учебную роту. В глазах прибывших новобранцев девять водителей, влившихся отделением в третий взвод учебной роты, были «старослужащими». Вместе с новобранцами прибыли и все офицеры и сержантский состав роты. Помещение казармы наполнилось шумом и гамом. Сержанты подгоняли молодых. Молодые складывали ценные вещи и под роспись сдавали их старшине. Быстро зачитывались списки взводов. Они убывали в баню.
Перед прибытием пополнения проводилась большая работа, в которой непосредственное участие принимали уже «старожилы» учебной роты. На вещевом складе получали форменное обмундирование и сносили в помещение бани, где его раскладывали по размерам. На том же складе получали постельное бельё и относили в роту, застилали кровати. Прежде чем застилать, все одеяла, подушки, матрацы выбивались от пыли. Площадь спального расположения вымывалась и натиралась мастикой. Кое-где подкрашивались стены и оконные рамы.
Так как прибывших было человек сто, было принято решение подстригать новобранцев в роте. Но мастерски владеющих ножницами было очень мало, а машинка всего одна на всю роту.
— Дневальный! Отделение водителей, строиться.
— Отделение водителей, в казарменном проходе строиться!
По мановению волшебной палочки, бросив все занятия, водители, свободные от наряда, в количестве семи человек стояли в шеренге.
— Орлы, мне нужны помощники, умеющие хоть немного подстригать. Кто умеет? — спросил младший сержант Серов, но утвердительного ответа не получил. — Так. Хорошо. Значит, я сам назначу взводного парикмахера и его помощника. Им будет, — он обвёл глазами отделение, — им будет. О, Ява, ты же самый смышлёный и шустрый. К тому же ты очень быстро учишься всему новому. Рядовой Яванский!
— Я!
— Выйти из строя!
— Есть!
— Так… а помощником у тебя будет… Роман. Ты постарше остальных выглядишь… Думаю у тебя получится…
— Отделение, разойдись!
— Товарищ младший сержант, я никогда не подстригал, а вдруг запорчу или поцарапаю, порежу… а если ухо кому отрежу?
— Не отрежешь и не поцарапаешь. А то, что с первого раза не получится, это точно. Пошли.
Они вошли в бытовку, где толпились новобранцы, приписанные к третьему взводу. Указав на первого попавшегося, Серов приказал ему сесть на табурет и начал показывать Яве, как правильно подстригать. Причёска называлась «под расчёску». Такой очень короткий ёжик. Можно сказать наголо.
За то короткое время службы, которое водители провели в учебной роте, каждый из них по воле сержантов приобрёл ту или иную кличку. Если Валеркиных товарищей называли по фамилии, то к нему «Ява» приклеился намертво. И даже офицеры роты, а со временем и всей части обращались к нему не иначе, как «Ява».
Проведя наглядный теоретический курс, Серов передал Валерию ножницы и расчёску.
— Приступай…
На табурете уже сидел следующий новобранец. Медленно и аккуратно Валерка принялся подстригать. От волнения руки тряслись, пот струился ручьями. Причёска получалась с множеством лесенок и пролысинок. Видя результат своего труда, Валерий ещё больше волновался. Самое страшное, что когда он пытался выровнять их, то получалось наоборот.
— Товарищ младший сержант, ну, ей Богу, у меня не получается.
— Отлично получилось! — осмотрев прическу новобранца, сказал Серов. — Со временем будешь классным цирюльником.
Теперь Валерий и младший сержант подстригали новобранцев вдвоём. У Валерки с каждым новым «клиентом» получалось ловчее. Ножницы щёлкали, как будто их держал мастер. Лесенок и пролысинок избежать не удавалось, но их число уменьшилось. Когда был подстрижен последний новобранец третьего взвода, у Валерки болели от напряжения глаза и тряслись руки. В бытовку вбежал Толстый, посмотрел на Серова, на Валерку,
— Санёк, ты что, уже закончил? Вот, молодец. Ява, за мной. У меня ещё человек десять осталось.
Опыт приходит с практикой. К концу службы Ява станет мастером «экстра-класса» и после службы с благодарностью будет вспоминать младшего сержанта Серова. На подстрижку к Яве в очереди стояли все в части: от солдат и сержантов до прапорщиков и офицеров. Не брезговал посетить салон «Яванский» и командир части.
Однако с прибытием пополнения мучения двухнедельной давности возобновились. Вечером раз десять — пятнадцать всей ротой прыгали с койки на койку, отрабатывая и на своём примере показывая «салагам» правильность выполнения команд «Отбой» и «Подъём». С наступлением нового утра все занятия начинались с нуля. Только теперь они проводились повзводно. И так весь период «карантина» до принятия присяги. Целый месяц в наряд по роте ходили водители третьего взвода. Они выполняли все хозяйственные работы и несли службу, пока остальные новобранцы изучали Устав и Присягу.
Водителей всё чаще мучил вопрос: «Зачем нам, прошедшим обучение в ДОСААФе и получившим военную специальность, учебная рота? Ведь нас здесь ничему не учат, а только используют как хозяйственное отделение на грязной работе. Поймут ли офицеры, что для нас это, в конце-то концов, унизительно?».
Наташа сидела в кресле и читала книгу. Маринка в школьной форме сидела у себя в комнате и делала уроки.
— Маринка, пойдём, прогуляемся. В магазин зайдём. Чего-нибудь вкусненького купим.
— Сейчас! Сейчас, только несколько минуточек. Вот зараза.
— Что у тебя там? Что-то не получается? — Наташа отложила книгу на журнальный столик и встала с кресла. Она вошла к Маринке. Девчонка сидела коленками на стуле, наклонившись над листом ватмана, что-то рисовала. — И что у тебя не получается? Может, помочь?
— У нашей классной день рождения. Мы решили ей подарок сделать. Вот, мне досталось оформить поздравительную стенгазету.
— Так что же ты молчишь? Мы с Валеркой этих стенгазет великое множество в техникуме сделали. На каждый праздник, на дни рождения преподавателей и студентов. Для всяких конкурсов и дискотек. Тебе Валерка рассказывал, что мы два кабинета оформляли сами?
— Нет, не рассказывал. А как?
— Валерка рисовал портреты, а я расписывала стенды высказываниями писателей и поэтов. Это когда мы оформляли кабинет литературы и русского языка. А в кабинете английского Валера рисовал портреты Британских знаменитостей. Потом он рисовал на фанере пейзажи Лондона и мы вместе выжигали их. Валерка выбрал две достопримечательности Лондона — Биг-Бен и Тауэрский мост.
— А чем Валерка рисовал портреты?
— Чёрной тушью. Знаешь, как здорово они смотрелись на белом фоне? Просто классно. Ну, давай посмотрим, чем я могу тебе помочь.
— Да я практически всё сделала, ну, в смысле, нарисовала простым карандашом. Разбила колонки и наметила места для фотографий одноклассников. Разукрашивать боюсь. И почерк у меня некрасивый. Ой, Наташ, а может, ты мне напишешь стихи и поздравления?
— Хорошо, напишу. И вместе разукрасим. Только давай сходим в магазин. Ты отдохнёшь. Я подышу свежим воздухом. Скоро родители приедут, а мы ничего вкусненького к чаю не взяли… заниматься выпечкой поздно. Знаешь, мы, наверное, завтра яблочный пирог сделаем? Хочешь?
— Конечно, хочу. Иди, одевайся, я тоже переоденусь, и пойдём.
Они смотрелись как две сестрички. Шли по улице и что-то щебетали. В кондитерском отделе взяли шоколадный рулет и заварных пирожных. Каждому из членов семьи по два. Вышли из магазина и не спеша пошли домой.
— Наташа, а ты по Валерке сильно скучаешь?
— Не знаю. Мне вместе с вами хорошо и весело. Если бы одна была, то, наверное, скучала сильнее. Маринка, не трави душу. Давай сменим тему.
— Давай. Ты, когда рассказывала об оформлении кабинетов…
— Ну?!
— А вас как-то поощрили?
— Конечно. За литературный кабинет техникум нас премировал. Каждому выдали по сорок восемь рублей, это наш размер стипендии был. А за английский кабинет Валерка вместо заслуженной тройки по английскому языку получил пятёрку.
— Папа и мама им гордились. Когда вам вручали дипломы, папа меня прямо замучил. «Бери пример с брата», «Вот как надо учиться», «Теперь тебе нельзя ударить лицом в грязь» и всё такое. Достал. Знаешь, как он хвастался перед соседями? Это он сейчас так Валеркой гордится, а, когда брат закончил восьмой класс с тройками… Ой-ой-ой! Ты бы слышала, как папа кричал. Он даже собирался Валерку из дома выгнать.
За разговорами они подошли к подъезду. Поднимаясь на свой этаж, в почтовом ящике увидели газеты. Маринка подскочила к ящику и потянула их. Что-то выпало и полетело вниз по ступенькам.
— Маринка, держи. Это письмо.
— Точно. Ой, Наташка, письмо от Валеры! Первое! — подняв конверт и прочитав его лицевую сторону, радостно закричала Маринка. — Пошли скорее домой.
Скинув туфельки и побросав пакеты на кухонный стол, они сели перед окошком на табуреты. Наташа быстро надорвала конверт и извлекла сложенный вдвое листочек бумаги. Начала жадно читать.
— Ну, так нечестно, я тоже хочу. А мне не видно, — запричитала Маринка.
— Ой, Маришка. Давай я вслух прочитаю.
— Давай!
— Слушай: «Здравствуйте, мои дорогие мама, папа, сестрёнка Мариночка и любимая Наташенька! Сегодня идёт второй день моей службы. Служу я в Хабаровском крае. Только не в самом городе, а, наверное, километрах в ста от него. Часть стоит далеко от населенных пунктов, поэтому все живут здесь вместе и солдаты, и офицеры. Только солдаты в казармах, а офицеры в многоэтажных домах. Попал я служить в связь. Сейчас в учебной роте. С Камчатки нас девять человек, так что весело. Сержанты очень хорошие. Офицеры заботливые. Никакой дедовщины у нас нет. Вот сегодня замполит увидел, что мы сидим, скучаем без дела, и предложил написать письма домой. Дал нам ручки, листочки и даже разрешил писать письма в Ленинской комнате. Погода очень тёплая. Днём двадцать пять градусов. Здесь уже всё давно распустилось и отцвело. Не то, что у нас. Кормят нас, как на убой. Боюсь, что за два года стану очень толстым и некрасивым. Ну что я всё о себе. Как вы живёте? Всё ли у вас хорошо? Маришка, как учишься? Кучерявый не пристаёт? Пишите. Обратный адрес на конверте. Папа, не забудь, пожалуйста, устроить Наташу, как обещал, на работу, чтобы в декрет ушла нормально и получала денежки по уходу за ребёнком. Хоть какое-то подспорье. Спасибо. До свидания. Всех крепко обнимаю и нежно целую. Папа, жму твою крепкую мужскую руку. Всё, пора бежать. Служба». Наташа закончила читать и посмотрела на Маринку.
— Наташка, а давай теперь я вслух прочитаю, а ты послушаешь?
— Читай! — Наташа передала письмо и, подперев голову руками, принялась слушать.
Маринка тараторила, как из пулемёта. Прочитав, она посмотрела на невестку и, не спрашивая, стала читать снова. Собиралась читать в третий раз, но Наташа остановила её:
— Пойдём газету делать, а потом сядем и начнём ответ писать. Мама и Владимир Леонтьевич приедут и допишут.
— Наташа, а почему ты маму мамой называешь, а папу Владимиром Леонтьевичем?
— Не знаю, — пожала плечами Наталья. — Пошли. Родители приедут, и не будет времени делать газету.
Настроение было хорошее. Работа быстро спорилась. Маринка разукрашивала карандашом, а Наташа списывала с листочка в колонки стихи и поздравления одноклассников. Газета была готова, когда на лист ватмана, на свободное место, была приклеена любительская фотография, изображавшая школьников. Наташа внимательно посмотрела на фотографию и, глядя на Маринку, заулыбалась.
— Чего? — недоумённо спросила Марина.
— Ничего. Если я правильно поняла, вот этого мальчика Валера называет кучерявым? — и Наташа показала на фотографию.
Маринка качнула головой.
— Ты чего краснеешь, дурёха? А-а-а, понятно. Любовь.
— Нет.
— Любовь. Любовь. Ах ты, ласточка ранняя. Хорошо! Это будет нашей тайной. Ладно?
— Только маме ничего не говори, а то начнёт учить…
— Я же сказала, что это будет нашей маленькой тайной. С газетой закончили. Сколько времени?
— Без пятнадцати семь.
— Ого, скоро родители приедут. Пошли готовить стол к ужину. Заодно и подумаем, что Валерке писать будем. Надо что-то весёлое и доброе, а то он начнёт всякое выдумывать и переживать.
— Мы напишем ему о моей учёбе. О том, что у нас всё хорошо. Ну… ну, ещё чего-нибудь напишем. Слушай, а что ему написать? За неделю-то ничего и не произошло, — по-взрослому рассуждала Маринка и вместе с Наташей накрывала на стол.
За ужином несколько раз перечитали письмо с родителями. Тут же за столом принялись писать ответ. Когда он был готов, внимательно слушая папины комментарии, перечитали его. Сложили в конверт, подписали и поручили Маринке утром, по дороге в школу, опустить письмо в почтовый ящик.
— А знаешь, Наташенька, я ведь Валерке действительно обещал пристроить тебя на работу. Разговор на эту тему как-то не возникал. Поэтому я молчал, хотя присмотрел несколько вариантов. Первый денежный, но далеко от дома. У нас на комбинате. Здесь надо смотреть трезво. Если поломается машина, ездить придётся на автобусе, а с нашими давками мы с Ниной за тебя переживать будем. Второй вариант рядом с домом, но не очень денежный. Есть средний вариант. Рядом с автостанцией в Елизово. Относительно денежная должность — неплохой оклад. Но работа не по специальности, хотя с продуктам питания. И, честно говоря, немного нервная.
— Владимир Леонтьевич, вы меня заинтриговали средним вариантом.
— Промежуточное решение принято, и договорённость достигнута. Как говорит Михаил Сергеевич Горбачёв: «Консенсус достигнут».
— А всё-таки, что за работа?
— Хорошая. В заготовительной конторе. Приемщицей. Скоро черемша и папоротник пойдут. Потом ягода разная. К осени грибы, картошка, капуста, морковка и много всякого натурального продукта.
— А чем же она нервная?
Тем, что любая работа с людьми нервная. Если согласная, тогда завтра с утра едем вместе. Я тебя завезу и познакомлю с председателем. Очень милая женщина. Наша землячка. Если не хочешь, тогда не поедем.
— Хочу или не хочу неправильная постановка вопроса, — сказала Нина Николаевна, — надо. Тут тебе и больничный, и какие-никакие послеродовые. И оплачивается уход за ребёнком до полутора лет, и стаж. Так что, Наташенька, надо. Хотя бы месяца два-три поработаешь и уйдёшь в декретный.
— Я не против. Всё и вам полегче будет. Да и на вашей шее сидеть не буду.
— Ну и ладненько. Тогда завтра с утра и поедем, — сказал Владимир Леонтьевич.
— Конечно. А чем вы сегодня занимались? — спросила Нина Николаевна.
Родителям было неприятно заводить разговор о работе для Наташи. Их всё устраивало, как есть. И если бы Валерка в письме не обозначил эту тему, они и не начинали рассматривать варианты. Получалось так, что выгоняют невестку работать, считая её нахлебницей.
Маринка тараторила, рассказывая, как они с Наташей делали стенгазету ко дню рождения классной руководительницы. Родители слушали, улыбались, а мысли всё возвращались к неприятному разговору.
Прошёл месяц «карантина». Повзводно и ротой курсанты учебки отработали движение в колонне. Каждый взвод разучил строевую песню. Уже громогласно приветствовали офицеров. Отработано и отточено движение строевым шагом. Выход из строя и постановка обратно. Подход и отход от офицера. Доклад. И много армейских премудростей, в том числе и с боевым оружием. Наизусть, да так, что в любое время дня и ночи от зубов отскакивали, выучили Гимн СССР, Присягу и столь необходимые в учебной роте обязанности дневальных и дежурных из Устава внутренней службы.
Парадное обмундирование подогнано под каждого владельца. Ещё бы, в торжественный день принятия Присяги в части день открытых дверей для родителей, родственников и знакомых. День назначен заблаговременно. Практически каждая семья, чей сын находился в учебной роте, получила приглашение. Конечно, далеко не все могли приехать, но главное — внимание и уважение к людям, чьи дети несут службу в вооружённых силах СССР.
Несмотря на торжественный день, его начало ничем не отличалось от всех предшествовавших. Подъём в шесть тридцать. Зарядка. Наведение порядка. Время на личную гигиену. Утренняя поверка. Утренний осмотр. Завтрак. С его окончанием начал меняться привычный распорядок дня.
Каждый был занят собой. Убирались последние огрехи. Кто-то подравнивал уже слегка отросшие волосы. Кто-то драил и без того до блеска начищенные сапоги. Кто-то натирал до зеркального блеска бляхи. Где-то в укромных местечках казарменного расположения, так, чтобы не видели сержанты и офицеры, отбивались фуражки. Им придавался более торжественный вид. Менялись, растягивались и оттягивались пружины, чтобы придать лёгкую волнообразную форму. Оттирались и полировались поверхности белых ремней.
— Рота! Строиться! — дневальными в столь торжественный для «салаг» день стояли сержанты.
— Сейчас одеваемся в парадную форму. Через пятнадцать минут быть готовыми повзводно к получению оружия, — сделал сообщение перед построившейся ротой старшина. — Разойдись!
Облачившаяся в парадную форму, рота преобразилась. Торжественный вид придавал серьёзность и взрослость. Старшина выдал каждому белые перчатки.
— Первый взвод! Возле оружейной комнаты… для получения оружия… Строиться!
— Второй взвод! Возле оружейной комна…..
— Третий взвод! Возле…
Получили оружие. Автоматы уже заранее были закреплены за каждым курсантом.
— Рота! Для торжественного принятия присяги! Выходи на улицу! Строиться!
В стороне от плаца, стояли немногочисленные родственники. Они махали выходящим из казарменного расположения курсантам. Курсанты узнавали любимые лица, улыбались и отвечали на приветствия. Валерка с грустью посмотрел на чужих родственников. Он знал, что никто к нему не приедет. Далеко, да и дорого. Вот и весь сказ. Где-то в душе он очень завидовал ребятам, чьи родные, несмотря на расстояние и дороговизну проезда, всё же приехали поддержать и поздравить сыновей. От зависти ныла душа, но внешне он старался этого не показывать.
По случаю принятия Присяги учебная рота повзводно была построена вдоль казармы. Перед каждым взводом стоял стол. На нём лежал текст Присяги в папке красного цвета. За столом стоял командир взвода и его заместитель — сержант. Он громко и четко называл фамилию,
— Рядовой Яванский! — наконец-то дошла очередь до Валерки. Пот ручьями стекала под формой. Жара невыносимая. Скорее бы в казарменную прохладу.
— Я!
— Для торжественного принятия Присяги на верность Союзу Советских Социалистических Республик выйти из строя!
— Есть! — чеканя шаг, он подошёл к столу и доложил о прибытии. Взял папку с текстом и развернулся лицом к строю. Висящий наперевес автомат изрядно надоел и мешал. Раскрыв папку, начал читать отрывисто, чётко и громко, — Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик Яванский Валерий Владимирович, принимаю присягу и торжественно клянусь. Быть…
Приняв Присягу, он сложил папку. Развернулся лицом к офицеру, расписался в списке.
— Встать в строй!
— Есть! — так же чётко и красиво строевым шагом Валерий вернулся в строй.
Сегодня новобранцы стали полноправными курсантами учёбной роты и солдатами Советской Армии. Учебная рота повзводно прошла торжественным маршем с песней. От переполняющей радости третий взвод орал, хотя и выдерживал мелодию: «Лишь только через две. Через две весны. Через две. Через две зимы. Отслужу, отслужу как надо и вернусь».
Сдали оружие, расставив его по местам в пирамидах оружейной комнаты. Отделениями входили в Ленинскую комнату, где приезжий фотограф снимал каждого в отдельности. Наконец-то получили разрешение переодеться. После обеда было личное время. Писали письма домой. Смотрели телевизор. Читали книги и журналы. Гуляли по части, лишь с одним условием: не заходить в офицерский городок. Первый раз попали в солдатскую лавку, испили соку с пирожными, наелись конфет. Как-то и откуда-то повелось, что все солдаты сладкоежки, истосковавшиеся за месяц по гражданской жизни вдвойне. После шестнадцати часов вся рота, не считая счастливчиков, находящихся в увольнении с родными и близкими, сидела в солдатском клубе на просмотре художественной киноленты. После вечерней поверки сразу легли спать. И никаких тренировок и лишних команд, кроме одной: «Рота! Отбой!».
Жизнь покатила в новом русле. К наряду по роте прибавились наряды по столовой, штабу и контрольно-пропускному пункту. Со Славой Мишиным случился небольшой конфуз. После наряда по роте его ноги, «истосковавшиеся по свободе», разбухли до такой степени, что сапоги пришлось разрезать. Не достояв «на тумбочке» положенных суток, Мишин в сопровождении товарищей отправился в санчасть. Пробыв там некоторое время, он вернулся в роту счастливейшим человеком, несмотря на перебинтованные ступни ног. Ещё бы, его освободили от строевой подготовки и наряда по роте. Счастье продлилось дня два. На очередной утренней поверке старшина зачитал список заступающих в большой наряд. Двое из отделения водителей заступали в наряд по роте, а остальные семь, в том числе и Слава, заступали в первый наряд по столовой. К этому наряду готовиться особенно не надо. Чем грязнее подменное обмундирование, тем лучше. Пришивать, зашивать и подшивать ничего не надо. Гладиться не надо. Благодать. Время, отведённое перед нарядом для отдыха, использовалось в полном объёме для сна. На развод тоже выходить не надо.
Ровно в восемнадцать часов семь водителей и сержант учебной роты стояли в фойе солдатской столовой.
— Во время приема наряда по столовой, — начал инструктаж сержант, — проверяется чистота рабочих и подсобных помещений, наличие и целостность тарелок, кружек, вилок и ложек. А также разносов и иной столовой утвари. Слушай мою команду! Баринов!
— Я!
— Головка от патефона! Принимаешь ложки и вилки! Панов!
— Я!
— Штопор тебе в глотку! Принимаешь глубокие тарелки и кружки! Тершин!
— Я!
— Гроза морей и океанов! Принимаешь мелкие тарелки и разносы! Худый!
— Я!
— Толстею на глазах! Порядок и наличие закрепленного инвентаря в разделочном цехе и овощном цехе! Райский!
— Я!
— Из рая в ад! Порядок и наличие инвентаря варочного цеха! Мишин!
— Я, — слегка уныло отозвался Слава.
— «Самострелов» нам не надо. Но куда же от тебя денешься, изнеженный ты наш. Принимаешь хлеборезку и порядок в столовом зале. Яванский!
— Я!
— Точно, ты… порядок в моечном цехе. А там посмотрим, может, кому помощь, какая понадобится. Одним словом, на подхвате. Ясно?
— Так точно! — гаркнул наряд.
— К принятию наряда приступить!
Хорошо сказать «приступить», а как принимать наряд, в состав которого входят одни «дедушки» боевой роты? Они сидели, развалившись на стульях в столовом зале. Смотрели на прибывший наряд и довольно улыбались, разинув «акульи» пасти. Ещё бы такая лафа привалила. Наряд принимали «салаги» учебной роты.
Представители сдающего и принимающего нарядов рассыпались по своим участкам, кто за что ответственный. И началось сотрясание воздуха, перемалывание словес, а кое-где слышались приглушенные тупые удары.
— Ты чего, «салага»? Тебе вилок не хватает? Пересчитывай. Сам «дедушка» считал, всё на месте было. Пересчитал? Что, опять не хватает? Сколько? Иди сюда, — сыплется серия точных ударов по телу. — Пересчитывай. Так. Пересчитал? Всё точно? Ну, я же тебе говорил, что всё на месте. Товарищ прапорщик, вилки сдал. Так точно, всё на месте.
Что сдавалось под счёт, принималось аналогично. Порядок в цехах и помещениях принимался немного иначе.
— Где, говоришь, грязно? Ты смотри, точно. За котлами Грязновато. Ай-ай-ай! Молодец, заметил, а я и не увидел… Интересно, кто будет наводить порядок за котлами? Наверное, повар. Яша, иди сюда, — вышел повар. Наверное, это был штучный экземпляр малочисленных народов Якутии. Детина ростом под два метра и необъятных размеров. Если с кем сравнивать, так только с борцами сумо, слегка недокормленными.
— Чего? — спросил он отрывисто басистым, утробным голосом. Вопрос чётко отражал и внутренний мир его владельца, и интеллект.
— Тут вот салага утверждает, что ты должен наводить порядок за котлами. Намусорил, говорит, повар, так пусть и убирает. Представляешь… какая на-а-агло-о-ость?
— Чё?
— То! Что, не слышал?
— Слышал. Я не понял, ты чего? Нюх потерял? Так это поправимо, — и он начал движение в сторону «салаги».
— Я… я…. Я-а-а, — сглотнул Райский и, не шелохнувшись, смотрел на надвигающуюся гору.
«Дедушка» отошёл в сторону. Надвинувшаяся туша животом придавила Виталика к паровому котлу. Короткие ручонки Яши стали монотонно и размерено наносить удары. Задыхающийся Виталик и не трепыхался. Зато «дедушка», наблюдавший за картиной истязания, заливался смехом.
— Ладно, Яша. Хватит с него. Отпусти. Ну, салага? Кто должен наводить порядок за котлами? Не знаешь? Яш, он не понял. Можно, я его разочек, а? — Яша кивнул головой, а «дедушка» впечатал кулак в грудную клетку Райскому. — Тебе на пальцах объяснить? Или понял, кто должен порядок наводить? Тряпка и швабра во-о-о-он, в углу стоят. Ведро с водой принесёшь из мойки. Дерзай, салага.
Аналогично принимался порядок во всех остальных цехах. Потом, в более спокойной обстановке, ребята делились своими впечатлениями о приёме и заступлении в наряд по столовой. В одном сошлись все, наверное, было бы лучше, если на груди носить что-то вроде мишени, а то некоторые «дедушки» промазывали и попадали в солнечное сплетение. Больно.
Сержант расставил всех по рабочим местам. Объяснил, кто и что должен делать. До ужина осталось совершить ещё одну процедуру — доставить в столовую продукты для приготовления завтрака, обеда и ужина на следующий день. Взяли мешки и огромных размеров глубокие носилки. Отправились на продовольственный склад и в овощехранилище. Продукты были разнообразные, но всё больше консервированные, маринованные и солёные. Батоны — и те были спиртовые. На овощехранилище стояла невыносимая вонь от сгнивших овощей урожая прошлого года. Кое-где просматривалась и достаточно здоровая и чистая картошка, свекла и морковка. Но это не про солдатские желудки, которые должны перерабатывать даже гвозди. Прошли мимо «здоровой и вкусной пищи» вглубь хранилища. Здесь справа и слева в отсеках были овощи для солдат и сержантов срочной службы. Какое «удовольствие» испытывали присутствующие, вдыхая «аромат свежести» при отгрузке лопатой картофельной жижи из отсека в носилки. Туда же, в носилки, сбрасывались размякшие и измучавшиеся в ожидании свекольные лепёшки и бережно складывались морковные тянучки. Всё продуктовое великолепие было доставлено в столовую. Расставлено и разложено по своим местам. Настало время ожидания ужина.
На раздаче стояли повара и поварята.
Четыре человека из наряда разместились в цехе для мойки посуды. Небольшое помещение было оборудовано окошком, выходящим в зал. Со стороны зала над окошком имелся плакат, гласящий: «Поел, убери за собой. Грязную посуду ставить здесь». От окошка и до противоположной стены цеха стояли три обыкновенные чугунные ванны, как в сказке про «Конька-горбунка». В первой ванне была налита горячая вода. В неё насыпано несметное множество всяких моющих средств и порошков. Вторая ванна тоже стояла с водой, но не очень горячей и без всякой химии. Она предназначалась для ополаскивания вымытой посуды. Третья ванна содержала в своём чреве тот же коктейль, что и первая, но предназначалась для мытья кастрюль, черпаков, сковородок, противней и всего кухонного многообразия.
Трое членов наряда приступили к чистке овощей. Со свеклой и морковкой справились быстро. Почистили, помыли, сложили в отведенную ёмкость и приступили к картошке. Жижу периодически вываливали небольшими партиями на кафельный пол. Перебирали руками. Маломальское подобие картошки откладывалось в ванну, а гниль сваливалась в баки для отходов. Из всех носилок, методом «плавающей сортировки», было набрано только два ведра мягкого и воздушного «продукта». Отобранная часть после чистки и мытья уменьшилась ровно на полведра. Этого количества явно не хватало на первое блюдо завтрашнего обеда, и тройка «весёлых» парней устремилась с огромными носилками в уже ставшее ненавистным овощехранилище. Глубокой ночью им пришлось бегать за картошкой ещё раз, пока количество продукта не стало достаточным для подобия овощного супа.
Тем временем ужин был в самом разгаре. Отсутствие опыта и навыка, а также всякие «приколы», учиняемые старослужащими, привели к огромному накоплению грязной посуды в моечном цехе. Так как у Мишина были проблемы с ногами и ему нельзя было их мочить, сержант поставил его на сваливание пищевых отходов с тарелок в баки. По натуре Мишин был очень медлительный и нерасторопный. У него всё валилось из рук. Тарелки и вилки вместе с отходами падали в баки. Он их вытаскивал. В это время на площадке приемного окошка не оставалось свободного места, и старослужащие продвигали посуду дальше. Она падала. Слава пытался её поймать, но медлительность мешала. Посуда падала. Возле его больных ног уже лежала небольшая куча осколков.
— Мишин, если ещё хоть одна тарелка разобьётся, я тебя самого разобью. Ты понял? — кричал сержант.
Слава, изловчившись, стал освобождать окошко, перекидывая посуду вместе с пищевыми отходами в первую ванну. Ванна быстро наполнялась.
— Урод, стой. Хватит. Мужики, помогайте, — отчаянно закричал Ромка, — он меня заваливает.
С третьей ванны подскочил Валерка и начал усиленно помогать товарищу мыть посуду, перекладывая её во вторую ванну.
— А-а-а! — закричал Худый, ополаскивающий и складывающий посуду на стеллажи. — Вы чего? Я не успеваю.
Валерка перескочил на вторую ванну. Потом он, чтобы разгрузить Баринова, стал переносить грязную посуду из первой в третью ванну. Работа кипела. Из зала в окошко летела грязная посуда: ложки, кружки, вилки. Ребята уворачивались, не переставая работать. Попадающие в голову предметы причиняли нестерпимую боль на потеху «метким лучникам». Ещё в течение часа после ужина они домывали и расставляли посуду по местам. Вода в ваннах остыла. Жир плавал кусками по поверхности воды. Всё ХБ спереди было вымочено до нитки. Руки по локоть в жире. Горячей воды не было, так как она подавалась из котельной строго по графику. Из всех кранов текла только холодная. Чтобы домыть посуду и приступить к мытью котлов, столов, раздаточных мест и полов, пришлось горячую воду таскать ведрами из кочегарки. Хотя можно было просто повернуть вентиль. Но…
Глубокой ночью, когда человеческий глаз мог рассмотреть первые признаки начинающегося рассвета, наряд закончил наведение порядка и получил разрешение дежурного по столовой убыть в казарму. До подъёма оставалось три часа. Ребята вышли на улицу и зашли за угол столовой, спокойно перекурить.
— У меня все сигареты промокли, — сказал Роман.
— У меня тоже, — показал мокрую, как тряпка, пачку Олег.
— Мужики, угощаю, — протянул ребятам пачку сигарет «Космос» Серега Тершин.
— Ух, ты. «Космос»… с белым фильтром… Где взял, Серега? — удивившись, спросил Олег.
— Мама посылку прислала. Вот одну такую пачку положила.
— Я такие уже курил. Классные сигареты, мягкие, — вставил своё слово в разговор Слава.
Угостившись Серегиными сигаретами, шестеро ребят глубоко затянулись и, задержав дым в легких, выдохнули.
— Классно-о-о-о. Правда?
— Ага. Здорово.
— Вкусные сигареты.
— Мужики, дайте попробовать, — раздался голос Валерки.
— Ты же не куришь? — удивился Виталий.
— Да уж больно сладко у вас получается.
— Валерка, не надо. Устали сильно. Сейчас затянешься и свалишься с ног, — предостерёг его Роман. — Потом тащи тебя в казарму.
— Да, ладно тебе. Я ж только одну затяжечку.
— На целую сигарету. Курить так, курить. Чего на затяжечки размениваться, — Сергей протянул Валерке пачку.
Валера аккуратно вытащил сигаретку. Зажал её между двумя пальцами правой руки, как это обычно делают курящие и поместил фильтр между губами, слегка сдавив его. Олег чиркнул зажигалкой. Ява наклонился, поднеся противоположный кончик сигареты к пламени. Два раза втянул в себя воздух через сигарету. Почувствовал сладковатый привкус дыма и выпустил его изо рта.
— Я думал, он курить будет, а он балуется. Только зря целую сигарету портит, — разволновался Слава.
— Валер, ты не в рот дым набирай, а втягивай его в легкие, как дышишь, — посоветовал Сергей. — Вот. Вот так. Только по-аккуратней.
Валерка затянулся глубоко, полной грудью. Выпуская воздух, почувствовал легкое головокружение. Тело потеряло усталость и приобрело необыкновенную лёгкость. Несколько секунд он стоял, опустив руки, прикрыв глаза. Уши гудели и не слышали ничего вокруг. Было ощущение чего-то приятного, какой-то свободы. Потом он ещё и ещё затягивался. Стоял и наслаждался.
— Эй, Валерка, бросай бычок. Пошли в казарму. А то опять на неприятности нарвёмся, — голос Романа вернул в реальный мир. В правой руке дотлевала сигарета, выкуренная практически до самого фильтра. «И когда только успел?» — подумал Валера про себя.
В казарме их встретили дневальные по роте, которые ещё и не ложились спать. Они только заканчивали наведение порядка. Поприветствовав Бадикова Сашку и Рулова Игоря, ребята прошли в спальное помещение. По привычке, несмотря на усталость, сняли обмундирование. Сложили его аккуратненько на табуреты и юркнули под одеяла, натянув их до подбородков.
С подъёма и до ужина их в роте больше не видели. Водители продолжали нести службу в наряде по столовой. После обеда составили отходы на телегу, в которую была запряжена лошадь, и отправили их на свинарник. Перекурили и приступили к наведению порядка и пересчету имущества. Что-то было разбито. Чего-то не хватало. Шли на склад и получали новое. Мыли, чистили, драили, «вылизывали» всё, что только было можно. Золой из кочегарки и песком натирали казаны, сковородки, противни и вымывали их до блеска. Шлифовали полы и ванны. Наученные нарядами по роте, выискивали всевозможные места, где может оседать мусор и грязь. Несмотря на все старания, сдавали наряд до начала ужина. И снова всё происходило ровно так же, как и накануне, во время заступления в наряд. Одна из поговорок гласит: «Солдат — это человек, который видел всё, кроме покоя!».
С каждым днем, прожитым в части всё отчетливее становилось видно и понятно, что подразумевали офицеры, говоря про элитность части. Да, это в действительности была разведка, но не видимая и осязаемая, которую привыкли видеть в кино и о которой читали в книгах. Оказалось, что есть разведка невидимая. Невидимая для противника — радиоразведка. Отсюда и название — войска особого назначения, то есть ОСНАЗ. Это глаза и уши государства на территории всего мира, помогающие предотвратить массу неприятностей и влиять на положительные течения в суверенных государствах. Возможно, стихи солдата, прошедшего службу в этих войсках, хоть чуть-чуть помогут понять, что такое ОСНАЗ:
О нашей службе не рассказывают книги,
О ней нет фильмов, песен тоже нет,
Мы не стоим часами на границе,
И мы не видим запусков ракет.
Но мы всегда стоим на страже Мира,
Всегда в бою, хотя и нет войны,
Мы стражники безбрежного эфира,
Мы часовые радиоволны!
Мы знаем наперёд, где грянет буря,
Где в нервной скачке скачет автомат,
Где друг стреляет в спину друга,
Где брата убивает брат.
Мы знаем всё, на то мы и солдаты,
Мы носим имя гордое ОСНАЗ.
Мы знаем всё, но в серенькой шинели
Враг никогда не разгадает нас!
Жизнь в учебной роте набирала обороты. Только вот людям, уже имеющим военную специальность, было просто нечего делать на занятиях. Поэтому им находили развлечения в виде хозяйственных работ.
Прорвало теплоцентраль или трубу для подачи холодной воды. Не беда. Опытные водители заботливыми руками при наличии лопаты, кирки и такой-то матери быстро и качественно отроют яму нужной глубины и ширины. Слесарь-сантехник, тот же прапорщик или солдат роты МТО, устранит аварийную течь, залатав дыру. По команде «товсь» те же заботливые руки закопают яму. Заложат место дерном. И создастся впечатление, что на этом самом месте ничего не было. А ведь это навык военного искусства.
На склад завезли продукты? Необходимо провести полную инвентаризацию имущества или пополнить склад «неприкосновенного запаса»? Пришла команда свыше пересчитать и доложить о наличии в части стрелкового оружия и боеприпасов? Не беда. Есть парни, как тени, исполняющие любые капризы и пожелания офицерского состава. Они готовы и днём и ночью прийти вам на помощь, а главное, их никто не спрашивает и они молчат. Потому что они солдаты срочной службы. Потому что приказ старшего по званию — закон. И плевать всем на их желание поскорее сесть за руль и поколесить по дорогам, убегающим в бесконечную даль.
Такие мысли всё чаще и чаще посещали головы девяти водителей учебной роты. Это потом они осознают, что на первый взгляд неблагодарный и бесполезный труд, который они делают, высвобождает десятки и десятки голов, занятых постижением военных наук. Тех самых наук, которые позволят быть всегда чистому и мирному небу над их Родиной.
Были дни, когда все курсанты занимались хозяйственными работами. Каждая суббота в армии называется парково-хозяйственный день. За один этот день в части переделывалась масса полезных и нужных дел. Прокладывались километры кабелей разного назначения и сечения. Выкашивались поля травы, высвобождая обзор часовым и дозорным. Красились и подбеливались строения, буртики, заборчики, столбики и лавочки. Очищалась и без того очищенная территория. И многое другое.
В одну из суббот третьему взводу учебной роты была поставлена боевая задача, вычистить овощехранилище от гнили, зачистить и побелить отсеки для просушки. Рядом на продовольственном складе работали солдаты осеннего призыва. Время от времени курсанты выходили на улицу для перекура. Расположившись на травке, под лучами палящего солнца они предавались вольным беседам на темы гражданской жизни.
— Веньтей! Слышь, Костик, расскажи что-нибудь доброе и нежное, — обратился Валерка к сослуживцу.
— А позвольте поинтересоваться, какая тема беседы вас интересует в настоящее время, — отозвался Костя в свойственной только ему манере. Кого-то эта манера разговора просто выводила из терпения. Валерка нашёл в нём хорошего собеседника и черпал интересную информацию из его рассказов. Костика забрали с третьего курса института. Какой уж он там учился специальности, никто не интересовался, но, с его слов, учился на факультете биологии. Сама собой приклеилась кличка — «ботаник». Он не обижался. Скорее гордился, так как мечтал стать известным учёным. Его внешний вид соответствовал. Чуть выше среднего роста. Худощавого телосложения. Лицо худое и вытянутое. На фоне этого лица выделялись тяжёлые, просто огромных размеров, очки. Линзы были очень толстые. Валерка всегда поражался: «Костя, а как тебя с таким зрением в армию взяли?» — а он отвечал: «Понимаете. Одной единички не хватило для медицинского заключения, исключающего моё присутствие в строевых частях». Его мечтой было внесение изменений в какой-нибудь закон, связанный с призывом в армию, чтобы не призывали на службу ребят с очень плохим зрением. Его бедой была безмерная доверчивость. Он всё принимал за «чистую монету».
— Костик, давай про женщин.
— О-о-о, это очень деликатная тема. Хотите ли вы услышать о моих собственных наблюдениях и познаниях в общении с женщинами, или вы желаете услышать о литературных образах прекрасной половины человечества?
— Веньтей, а у тебя и личный опыт есть? Ты, это, может, и спал с девушками? — сдерживая хохот, спрашивали сослуживцы.
— Мой опыт не столь богат, но и не единичен. Я не скажу, что я великий Казанова. Однако мои наблюдения позволили мне убедиться в правильности высказывания, что женщины любят ушами.
— И ты хочешь сказать, что на тебя клевали девчонки?
— Вот именно это я и хотел довести до вашего сознания через ваш слух. Но, увы. Будь на вашем месте девушки, они бы уже давно по достоинству оценили мои речи, и мы уже предавались бы плотским утехам.
— Не, ну вы слышали, мужики. Ты чё, хотел меня оскорбить?
— Сядь и слушай, — вступился за Костика Валера, — человек речи заводит, а ты перебиваешь. Кость, мы тебя слушаем.
— Благодарю вас, Валерий. Итак, я остановился на том, что все женщины любят ушами. Но заметьте, я не сказал, что эти ушки любят слушать всё. Вполне естественно, они не любят, когда им приходится слышать грубую и матерную речь. Отнюдь. Женские ушки любят слушать приятную, ласковую и любовную речь, будоражащую их сознание и приводящую к жуткому желанию сблизиться. Я полагаю, что никто из присутствующих не усомнится в том, что я очень начитанный человек и круг моих интересов очень разнообразен. Хотя есть тема, которая меня порой волнует больше, чем тема женщин.
— Кос-тя-я! Вернись на землю. Мы о женщинах, — остановил Костика Ромка. — Не отклоняйся. Возбудил ты её воображение. Давай ближе к процессу. А в какой позе ты любишь женщин?
— Какой чёрствый и грязный вопрос. Роман, вы могли бы его задать женщине?
— Запросто.
— И наверняка получили бы отказ. Интеллигентные и воспитанные женщины любят, когда мужчина проявляет максимальное терпение и интерес к любовным утехам. Когда он предается любовной прелюдии и ласкам. А главное, женщина любит, когда мужчина предугадывает её желания, не задавая глупых и, извините Роман, извращенных вопросов.
— А что тут извращенного? Я люблю позу «всадница». Почему бы партнерше не предложить поскакать. А? — Роман самодовольно заулыбался, наслаждаясь взглядами «молокососов», не имевших опыта близости с женщинами. — Ты можешь мне прямо ответить так же, как и я, тебе сказал? Какая поза тебе нравится?
— Могу. Но, конечно, это неэстетично. Я считаю, что только плохо воспитанные люди позволяют себе делиться интимными сторонами своей жизни в присутствии множества людей.
— Нет, ты явно нарываешься на грубость.
— Ром, да отстань ты от человека. Чего ты привязался к нему с этой позой? Слышь, Костик, чего ты, как девица невинная, ломаешься. Все свои. Да и куда мы можем вынести услышанное? — Валерка заулыбался и посмотрел в глаза Константина. — Слушай, ты меня заинтриговал. В какой позе ты любишь?
— Черствые вы люди… Но я вам отвечу. Я люблю, когда женщина лежит на спине, а под её ягодицы я подкладываю подушечку. Так классно!
— И стоило трепать товарищам нервы? Ты хоть сам понял, что ты сказал? Кто не знает рабоче-крестьянскую позу? Весь свет с неё начинает.
— Ха! Все, да не каждый. Вы знаете… — и Костик погрузился в пространственные рассуждения, переходя к частностям, объясняя на словах и показывая на пальцах, чем прекрасна та или иная поза. Их прелести и недостатки. Костик возбудился. Его лицо стало красным. Уши торчали на бритом черепе и двигались. Весь взвод катался со смеху, но Костя уже покинул этот мир, и его сознание находилось где-то далеко. — Вот!
Он посмотрел на смеющихся. Смеялся не только третий взвод учебной роты, но и ребята из боевой роты, работающие на продовольственном складе. Отсмеявшись, они пригласили Веньтея к себе. Когда Костик покинул ребят, взвод, продолжил выполнять поставленную задачу.
До следующего перекура о Веньтее все забыли. Но, когда вышли из душного и вонючего овощехранилища на улицу, Костик предстал перед ними в совершенно ином обличии. Пилотка на затылке. Рукава гимнастерки закатаны до локтей. Ремень свисал ниже пупа. Сапоги сморщены в гармошку. Крючок расстёгнут. Левая рука большим пальцем зацепилась небрежно за ремень в районе бляхи. Между указательным и средним пальцем правой руки зажата сигарета. Рука слегка согнута в локте и отведена в сторону.
— Чё вылупились, салаги? Ну-ка работать, негры отходов и лушпаек. Спустились быстро в глубину мерзкой пещеры.
За его спиной, на значительном расстоянии, стояли и помирали со смеху его новые «старшие товарищи».
— Костик, ты чего, белены объелся? Ты, дурак? — Валерка пришёл в себя и попытался вернуть доверчивого недотёпу в реальный мир.
— Валерий, я вас уважаю. Поэтому вы можете быть свободным, а эти мерзкие людишки сейчас будут работать. Я посмотрю, как они надо мной будут впредь смеяться.
— Ты, дурень, смотри, чтобы тебе в ближайшее время не пришлось плакать.
— Я теперь «фазан». Мои старшие товарищи нашли необходимым произвести меня в этот чудный ранг. И мне теперь плевать на вас, «салаги», и на всех сержантов. Работать, — и он, замахнувшись, нешуточно ударил первого попавшегося товарища.
За какие-то считанные минуты человек изменился до неузнаваемости. В Валеркиных глазах он упал столь низко, что захотелось его избить. В кровь. До полусмерти. И он это бы сделал, но…
— Веньтей! Константин! Солдат! Это где, чего и почему? Ты что, боец, рылом рухнул? На солнышке перегрелся? «Ботаник» занюханный, — за Валеркиной спиной подходили к овощехранилищу младший сержант Серов и сержант Валентинов.
— Всё нормально, пацаны. Сейчас эти «салаги» уйдут работать, и мы поговорим на равных.
— Ты с кем на равных щебетать собрался? — Толстый со всей силы, зло, шипя, впечатал кулак в хилую грудь Костика.
— Товарищ сержант…, — попытался вмешаться Валерка.
— Всем работать, Яванский старший, — отчеканил Серов.
— Есть! — неохотно взвод спустился в хранилище. От увиденного и пережитого, у всех было поганое настроение.
Спустя несколько дней от греха подальше Веньтея перевели на удалённую точку. За время службы Валерий видел его ещё несколько раз. Через год Костик вместе со всеми студентами закончил службу и уехал заканчивать институт на родном биологическом факультете.
Один из армейских афоризмов гласит: «Все наши неприятности оттого, что верхняя пуговичка расстёгнута».
После наряда по столовой Валерка отметил для себя, что это неплохой наряд, но, пока он курсант учебной роты, от столовой надо держаться подальше. Это потом поговорка «Поближе к кухне, подальше от начальства» станет ближе, а сейчас наряд по столовой был одним из самых жутких.
Каждое занятие по изучению Устава, политзанятия и часы самоподготовки в кабинетной тиши Валерка использовал для изучения обязанностей часового и разводящего. Он успел побывать в наряде по штабу и по контрольно-пропускному пункту. Наряд по штабу ему тоже не понравился, хотя относительно наряда по роте он был спокойнее. Вот куда он стал стремиться постоянно, так это наряд по КПП. Можно было и выспаться, и отдохнуть. Однако этот наряд по кругу проходили все курсанты, и дважды в него попадали только счастливчики.
Не будучи в карауле, Валерка полагал, что это то место, где относительно спокойно и почётно. Наступило утро, когда прапорщик Жеволудов зачитал его фамилию в списке заступающих в караул.
После обеда поспать не удалось. Помимо подготовки обмундирования необходимо было вычистить до блеска автомат, повторить Устав и получить получасовой инструктаж, который проводил замполит.
— Итак, всем всё понятно?
— Так точно!
— Яванский, расскажи о действиях часового в случае нападения на пост.
Валерка зазубрил Устав, как песню. Он не просто давал правильный и чёткий ответ, но он его исполнял, словно певец на сцене.
— Отлично! Вот смотрю на тебя и поражаюсь. Отличный солдат. Грамотный. Всё хватаешь на лету. Быстро заучиваешь и правильно выполняешь требования Устава. Но откуда у тебя такая тяга перевестись в другую часть? Чего ты строчишь и строчишь рапорта на имя командира части? Неужели тебе здесь так плохо?
— Никак нет!
— Так что же?
— Товарищ старший лейтенант, я же вам в первый раз объяснил, что у меня жена.
— У меня тоже жена. Это не основание для перевода.
— У меня жена беременная, и скоро ей рожать.
— Ты что, ей помогать в этом будешь.
— И помог бы, но далеко. Мне сказали, что у нас на Камчатке есть родственные части. Почему бы меня не перевести или не поменять на такого же водителя. Может, в одной из них служит такой же, как и я, желающий перевестись ближе к дому, жене и ребенку, в Хабаровский край.
— Возможно. Но ты и представить себе не можешь, сколько надо готовить документов. К тому же ты у командира роты на хорошем счету, несмотря на ваш первый разговор. Помнишь?
— Помню.
— Он и командиру части о тебе докладывал. Сказал, что планирует оставить тебя сержантом в учебной роте, а ты всё портишь своими рапортами. Подумай. Всё равно служить придётся здесь, в этой части. Не хочется мне тебя огорчать, но перевода не будет.
— Спасибо. Я подумаю.
— Занятия окончены. Следуйте в казарму.
— Наряд! Встать! Смирно! — замполит вышел, и сержант Синявский подал команду. — Вольно! В роту шагом марш!
Инструктажи проводились на территории учебного караульного городка. Здесь же было и небольшое отапливаемое зимой помещение.
На развод вышли в полной готовности, с автоматами и пустыми магазинами в подсумках.
Как и всегда, только на вопросы заступающего дежурного по части звучали ответы из Устава караульной службы. Обязанности сыпались пулемётной очередью. По дороге в караульное помещение получили боеприпасы в оружейной комнате роты.
Перед тем как войти в караульное помещение, в специально отведённой комнатке снарядили боеприпасами магазины и сложили их в подсумки. Построились на небольшой площадке. Из караульного помещения вышел разводящий прежнего наряда.
— Сержант Синявский, подготовьте первую смену к заступлению и отправляйтесь на посты.
— Первая смена, ко мне! В одну шеренгу перед пулеулавливателем становись! Справа по одному, заряжай!
Ребята по одному подходили к глухой бетонной стене. Клали автомат на станок перед стенкой. Снимали автомат с предохранителя и отводили затворную раму. Отпущенная рама резко возвращалась в исходное положение. Контрольный спуск. Щелчок. Предохранитель в исходное положение. Магазин вставляется в автоматное гнездо. Вынимается из ножен штык-нож, вставляется в пазы до щелчка на место у пламегасителя.
— Оружие заряжено!
— Встать в строй!
— Есть! — автомат за ремень, на плечо и в строй.
Готовый караул убыл для смены и заступления на посты.
На площадку вышли караульные предыдущего наряда и построились напротив заступающего караула. Офицеры сдали и приняли дежурство. Караул учебной роты вошёл в помещение. Всё было в относительном порядке, но отсутствовал привычный блеск.
— Наведение порядка опять оставлено заступающему наряду, — с грустью сказал Валерий о неизбежном.
— Ничего. У вас целые сутки впереди. Успеете. Становись! — скомандовал офицер. — Оружие в пирамиду. Вторая смена — отдыхающая, наводит порядок. Третья смена — бодрствующая, берёте корзинки из кухни и за сухим пайком на продовольственный склад. Потом в столовую с термосами за ужином. Разойдись!
— Товарищ капитан, а можно…
— Можно Машку через ляжку…
— Разрешите обратиться!
— Обращайтесь!
— Разрешите двоим на продсклад, а двоим сразу в столовую.
— Отставить! Сказано, всей сменой на продсклад, а потом в столовую, значит, выполняйте.
— Есть! — третья смена убыла на склад за сухим пайком.
На складе уже были представители наряда по столовой из учебной роты.
— Так, вначале караул отпустим, а потом столовая получит, — распорядился прапорщик, который был ответственным на складе, — давай корзинки, караул.
В корзины были сложены чай, сахар, баночки со сливочным маслом, сгущенным молоком и разными мясными, овощными кашами. К этому добавили спиртовые батоны, немного карамелек и печенье. Всё это богатство было доставлено в караульное помещение и расставлено по шкафчикам в кухне.
Водрузив на спины армейские термоса, третья смена отправилась в столовую за ужином. Спокойно, без приключений заполнили термосы горячим картофельным клейстером, мелкими прожаренными кусочками рыбы. Взяли хлебушек с маслицем и вернулись к месту несения службы.
В караульное помещение вошёл сержант Синявский.
— Молодцы. Вовремя с ужином поспели. Рановато, но голод не тётка. Вторая смена, ужинать. Третья смена — дозор. Следить за подступами к караульному помещению.
Отужинав, вторая смена приняла посты у третьей, которая отправилась на приём пищи. Когда на кухне и в остальном помещении был наведён порядок, прозвучала команда:
— Караул, в ружьё!
Все, кто, где находился, бросились к пирамиде. Взяв автоматы, караул встал в две шеренги.
— От ваших чётких, быстрых и умелых действий зависит жизнь ваших товарищей. Очень плохо. Медленно построились. У вас ушло двадцать секунд. Это очень много. В течение суток будем тренироваться ещё, пока не достигнем желаемого результата, — капитан говорил спокойно и как бы ни к кому не обращаясь. — Сейчас вторая смена! Кругом! На стенде расписаны действия караула при нападении на караульное помещение. Читаем, запоминаем, распределяемся по номерам указанных мест для удержания обороны. Третья смена! Налево! На стенде перед вами расписаны действия караула при возникновении пожара в караульном помещении. Читаем, запоминаем, распределяемся по номерам пожарной команды. На изучение инструкций ровно десять минут. Время пошло.
Смены стояли перед своим стендом. Караульные читали, запоминали, напрягали мысли и память. Затем распределились по номерам. Каждый номер заучивал свои действия.
— Время вышло. Смены! Поменяться местами! Время на изучение десять минут! Приступить к изучению инструкций!
Прошли отведенные десять минут.
— Время вышло! Вторая смена! Кругом! Третья смена! Направо! Оружие в пирамиду. Становись! Смирно! Вольно! Разойдись!
Не зная, что делать, караульные стояли на месте и смотрели друг на друга и на капитана.
— Отдыхайте, — улыбнувшись, сказал капитан. — Вторая смена может лечь полежать. Третья смена бодрствует, наводит порядок, читает Устав, инструкции. Можете, пока есть время, написать письма домой. Разойдись.
Постоянное напряжение не отпускало ни на мгновение. Как-то не верилось, что можно вот так просто лечь отдохнуть или написать письмо домой. Ребята из второй смены легли на кровати, но были натянуты как пружины, готовые в любую секунду вскочить на ноги. Третья смена даже и не прикоснулась к тетрадкам и ручкам, заняв позиции по номерам при нападении на караульное помещение.
— Вот караул. Никто отдыхать не хочет. Ладно. Яванский!
— Я!
— Ко мне!
— Товарищ капитан, рядовой Яванский по вашему приказанию прибыл! — Валерка вошёл в кабинет дежурного, где стояли полевые телефоны и радиостанция.
— Прибыл, говоришь? Молодец! Рядовой, доложите действия караула при возникновении пожара!
— А-а-а. Э-э-э. Ну, во время пожара…
— Через десять минут доклад по инструкции. Время пошло. Бегом марш.
— Рядовой Панов!
— Я!
— Ко мне!
— Товарищ…
— Доложите действия караула при нападении на караульное помещение!
— Э-э. А-а-а. Во время нападения караул получает оружие…
— Десять минут на изучение! Время пошло!
Капитан вошёл во вкус. Два часа до смены часовых он забросал вопросами и отдыхающую смену, и бодрствующую. Когда вторая смена убывала на посты, ребята из третьей смотрели на них с завистью.
— До возвращения разводящего с первой сменой занять оборону согласно расписанию. Вести наблюдение за подступами к караульному помещению, — капитан зевнул, сладко потянулся и ушёл к себе в кабинет.
— Товарищ капитан, разрешите обратиться!
— Обращайтесь!
— К караульному помещению приближается разводящий с первой сменой.
— Молодцы! Продолжаем вести наблюдение.
Капитан встал и вышел из караулки на улицу. Он внимательно следил за действиями караульных, разоружающихся после несения службы на постах.
— Первая смена, ужинать. Третья смена продолжает вести наблюдение. После ужина, — капитан посмотрел на прибывших караульных, — помоете за собой посуду, наведёте порядок на кухне. Затем третья смена отдыхать, первая бодрствовать и вести наблюдение за подступами к караульному помещению. Разойдись!
Первая смена после ужина сменила третью на наблюдательных постах. До заступления на пост оставался час. Валерка решил хоть немножко поспать. Он зашёл в комнату отдыха. Прилег, закрыл глаза и заснул.
— Караул, в ружьё! Нападение на караульное помещение! Занять оборону! Бегом, бегом. Шевелитесь, мать вашу. Что как сонные мухи. А ну, быстрей, быстрей.
Тяжесть каски вдавливала сонную голову в плечи. Бронежилет стеснял движения. Ненавистный автомат тянул руки к полу.
— Первый расчёт готов!
— Второй расчёт готов!
— Третий расчёт готов!
— Четвертый расчёт готов!
— Первая смена на местах, третья смена примкнуть штыки, для отражения противника. В рукопашный бой. Ура-ра-а-а!
Валерка никогда не был против поиграть в войнушку, но спросонья, да ещё с такой тяжестью… Злость вскипела внутри. С криком «ура!» он выскочил на улицу и, не жалея сил, уничтожал условного противника в рукопашном бою с криками и рычанием. Его даже вынесло за ограждение караульной территории.
— Яванский! Отставить! Вернуться на территорию караульного помещения. Прекратить! Ты что, надо мной издеваешься? Отбой! Условный противник отбит. Строиться в караульном помещении.
— Равняйсь! Смирно! Благодарю за службу.
— Служим Советскому Союзу!
— Вольно! Оружие в пирамиду. Разойдись. Яванский, ко мне.
До заступления на пост осталось около тридцати минут.
— Размялся?
— ?!
— Я спрашиваю, намахался руками? Сон прогнал?
— Так точно!
— Молодец! Через несколько минут на пост. Опыт приходит с практикой, а практика без теории ничто. Повторим обязанности часового. Начинай, солдат.
Валерка чётко, монотонно начал рассказывать обязанности часового. На половине офицер остановил его,
— Это ты знаешь. Молодец, подготовился хорошо. Действия разводящего при смене часовых знаешь?
— Так точно!
— Интересно. Начинай.
Так же чётко и монотонно Валерка начал пересказывать наизусть ранее заученное из Устава караульной службы.
— Молодец! Слушай, вундеркинд, что ты ещё выучил?
— Обязанности дежурного по роте, дневального и дежурного по КПП, начальника караула, дневального и дежурного по штабу. Всё.
— Зачем?
— Чтобы потом, когда понадобится, не учить, а повторить. Привычка.
— Похвально. Ладно, иди, готовься к заступлению на пост. После поговорим.
По команде сержанта построились. Получили оружие. Вышли на улицу. Зарядились и в колонну по одному на расстоянии трех шагов пошли от первого до четвёртого поста.
— Стой! Кто идёт?
— Смена караула.
— Караул на месте, разводящий ко мне.
— Стой! — из уже нависшей темноты вышел часовой. В его руках штыком вперёд был автомат. Приблизившись к разводящему, он взял автомат за ремень и перевёл его за спину. — Товарищ сержант, за время несения службы происшествий не случилось.
— Яванский!
— Я!
— Для смены часового ко мне!
Валерка быстрым шагом приблизился и встал лицом к часовому.
— Сдать пост!
— Рядовой Трифонов пост сдал!
— Принять пост!
— Рядовой Яванский пост принял!
Сменившийся с поста передал Валерке переносную радиостанцию. Ява надел наушники. Нажал тангетку зуммера. Нажал «тон» и условным сигналом проверил связь с караульным помещением.
— Заступить на пост!
— Есть!
Пошли первые минуты службы на охраняемом объекте. Валерка ходил вдоль отведённого периметра. Менял скорость движения. Изменял время стояния в контрольных точках. Вышагивал строевым шагом. На втором часу начал пританцовывать. Прыгать из стороны в сторону. Резко останавливался и поворачивался в прыжке назад. Кому-то в темноту строил рожицы. Наконец от скуки он на манер кремлевских курсантов поставил автомат прикладом на правую ладонь и начал вышагивать строевым шагом, высоко задирая ногу и вытягивая носок. Но, отгоняя сон и скуку, он не забывал о службе. Периодически выходил на связь с караульным помещением по полевому телефону. Иногда отвечал на радиосигналы условными щелчками. Первые два часа пролетели немножко мучительно но быстро.
Прибыв в караульное помещение и получив инструкции, ребята третьей смены вскипятили водички. Запарили чай. Расслабившись и развалившись на стульях, пили, сёрбая от наслаждения и кусая то печеньку, то карамельку. Отведенные пятнадцать минут на чай закончились. Убрав за собой на кухне, они сменили ребят первой смены и заступили на посты наблюдения.
— Ява, ну, иди сюда, — капитан выглядел сонно, но совершенно не уставшим, — продолжим наши беседы о дружбе и военной службе.
До заступления второй смены на вторые два часа Валерка отвечал на вопросы офицера, всё больше и больше поражая его. Личное Валеркино время, отведённое на отдых перед заступлением на пост, тоже было потеряно безвозвратно. Первая и третья смена отрабатывали и оттачивали мастерство в отражении нападения условного противника и тушении пожаров внутри и снаружи караульного помещения.
Второе заступление на пост приходилось на четыре часа утра. Напрыгавшиеся, перевозбуждённые ребята третьей смены весело и бодро заступали на посты. Однако в предрассветной тишине, успокоившись, организм начал требовать своё. Свежий воздух пьянил. Чего только Валера не делал. Он прыгал. Ходил на корточках, задрав вверх руки, сжимая автомат над головой. Отрабатывал элементы рукопашного боя с оружием. Снова прыгал. Всё тщетно. Начал напрягать мозги, заставляя их думать, отгоняя сон. Прыгая в такт на раз, два, три, он стал шепотом проговаривать:
Наш взвод бежал сегодня кросс,
Но я до рослых не дорос.
И вот на финише — беда:
Я был последним, как всегда.
Одеться толком не успел
И даже завтрак не доел.
Теперь с тоской смотрю в окно,
Как дружно взвод идёт в кино.
На какое-то время сон прошёл, и вернулась бодрость, навеянная строками солдатского стишка. Вторые два часа тянулись мучительно долго. Он шёл и шёл. Туда и обратно. Туда и обратно. Вдруг за его спиной кто-то выдохнул полной и могучей грудью:
— Фур-ур-р-ру!
Столбняк и наступившее оцепенение сковали тело и связали язык. Сердце на мгновение остановилось и забилось с такой бешеной силой, что казалось, рядом с постом работает трактор.
— Фур-ур-р-уф! — снова за спиной кто-то издевательски выдохнул.
Наступала стадия лёгкого помешательства. Валеркин рот искривился в невероятно тупой улыбке. Он несколько раз хихикнул и попытался повернуться, решив: «Раз сразу не убили, значит, уже не убьют. Будь что будет». Шея была словно скована тисками. Наконец, превозмогая страх и оцепенение, он начал медленно поворачиваться.
— Фу-у-у! Хры-хру-хрым-фу! — Валерка снова замер.
«Да кто это? Что со мной? Интересно, штаны сухие? Или я уже на небесах?» — думал он. Немного погодя, взяв себя в руки, Валерка на одеревеневших ногах прыгнул вперёд и резко развернулся, выставив максимально вперед штык-нож. Страх, ужас, оцепенение переросли в недоумение. Перед ним стояла, мирно посапывая, фукая и фыркая, «полковая» лошадь из хозяйственного взвода роты материально-технического обеспечения. Её добрые глаза смотрели в глаза Валерки.
— Дура, ты лупатая! Да как ты сюда попала? Где же ты прошла? Перепрыгнула через колючку, что ли? Я же из-за тебя чуть дуба не нарезал. Иди ко мне, красавица, — Валерка протянул руку и погладил лошадиную морду. Лошадь фыркнула и мотнула головой. Теперь службу на посту несли два живых существа: человек и лошадь. Прибывшая смена была поражена увиденным. Валерка строевым шагом вышагивал по периметру, а за ним, мирно сопя, шла, пританцовывая, лошадь. На обратном пути в караульное помещение проводили новоявленного часового до свинарника и закрыли в стойле.
Когда Валерка в караулке рассказал, что с ним произошло, все просто валялись со смеху и просили ещё и ещё раз пересказать эту историю. Со временем история с лошадью обросла новыми армейскими байками и звучала как легенда «о доблестном часовом и его верном друге мустанге».
А наряд? Что наряд? Отстояли обычным порядком. Сменились и прибыли в роту. Для тех, кто не служил или только собирается служить:
Часовой — это труп,
Завернутый в тулуп,
Проинструктированный до слез
И выставленный на мороз.
Вперёд смотрящий:
Не идёт ли разводящий?
Ждущий смены,
Как первоклассник перемены.
Он болтается
И никому не подчиняется.
Председатель заготовительной конторы оказалась очень милой и приветливой женщиной. Как отметила Наташа, ещё и очень явно крутящая хвостом перед свёкром и готовая сделать для него всё, лишь бы только угодить.
— Меня зовут Людмила Николаевна, — с украинским акцентом представилась она.
— Очень приятно… Наталья.
— Вот и прекрасно. Думаю, вы теперь сами всё обговорите и сделаете… мне пора на работу, — деликатно откланялся Владимир Леонтьевич, мило улыбнулся председателю, сел в «Жигули» и уехал.
— Пошли ко мне в кабинет. Поговорим, а там посмотрим, с чего начнём. Я в плане рабочего места, — председатель улыбнулась.
По металлической лестнице поднялись на второй этаж и через приёмную вошли в кабинет.
— Располагайся. Не скучай, мне необходимо дать пару указаний, — она нажала на кнопочку пульта слева от стола. — Вероника Вениаминовна, пригласите ко мне через пятнадцать минут начальника отдела кадров. А сейчас соедините меня с технологом колбасного цеха.
Что-то щёлкнуло. Тишина.
— Людмила Николаевна, слушаю вас, — раздался женский голос.
— Валентина, почему мне служба доставки жалуется на слабую организацию отгрузки мяса?
— Людмила Николаевна, грузчики были задействованы на другом участке работы.
— Ваши грузчики начинали работу с большого перекура за цехом. Впредь потрудитесь не задерживать ни прием сырца, ни отгрузку готовой продукции. Если сами не можете справиться с подчинёнными, обратитесь ко мне. Уж я приму меры. Работайте.
— Людмила Николаевна, вас хочет видеть главный бухгалтер, — из динамика послышался голос секретаря.
— Вероника Вениаминовна, у меня посетитель. Пусть подойдёт ровно через двадцать минут и захватит квартальный отчёт.
— Она с отчётом пришла.
— Пусть подойдёт позже, пожалуйста, — щёлкнул пульт. Председатель повернулась к Наталье. — Итак, Владимир Леонтьевич мне сказал, что у Вас техническое образование. Технолог пищевой промышленности. Это очень хорошо. И большой плюс. Нам молодые специалисты нужны. Но, как я понимаю, в некотором роде есть минус для работы, — она улыбнулась и опустила глаза на уже выступающий живот Наташи, — когда рожать?
— Ноябрь.
— Так, до декретного остаётся четыре месяца. Ну что ж. Владимир Леонтьевич, наверное, говорил, что мы сможем предложить только должность приемщицы. Конечно, с техникумовским образованием и рабочая… Но всё же лучше синица в руке, чем журавль в небе. Правильно? — она улыбнулась и подмигнула девушке. — Какие Вы документы принесли?
Наташа раскрыла сумочку и положила на стол перед председателем практически все документы, которые у неё были. Свёкор сказал, что пусть что-то окажется лишним, главное не мотаться туда-сюда и не портить нервную систему.
— Так, очень хорошо… И трудовая книжка уже есть? Очень хорошо. С практики завели? Молодцы. Предусмотрительно. Так, паспорт, трудовая книжка, диплом, фотографии. Остальное не надо. Медицинскую книжку выдадут кадры. Комиссия несложная, пройдёшь быстро. Думаю, максимум через недельку приступишь к работе.
— Людмила Николаевна, — раздалось из пульта, — начальник кадров ожидает в приемной.
— Почему ожидает? Я его жду.
В кабинет вошёл мужчина лет пятидесяти. Среднего роста. В старом сереньком костюме, слегка помятом. Он, не дожидаясь приглашения, прошёл к столу председателя и присел на один из стульев. Посмотрел на Наташу и перевёл взгляд на председателя.
— Василий Иванович, познакомьтесь, это наша новая работница. Зовут Наталья Борисовна… Яванская.
Начальник отдела кадров снова посмотрел на Наташу. Но уже с интересом.
— Как быстро чужие дети растут. Только с отчеством не понял.
— Всё очень просто, — засмеялась Людмила Николаевна, — это не дочь Владимира Леонтьевича, а его невестка.
— Всё равно, быстро дети растут. Я его сынишку ещё вот таким помню, — он поднял руку на метр от уровня пола, — а он уже женился.
— Женился и в армию ушёл. Надо помочь.
— В чём вопрос? Надо, значит надо! На какую должность? — он посмотрел на Людмилу Николаевну.
— Приёмщицей в третий цех, к Наталье Петровне. Она очень опытный работник, да и не страдает «длинным языком». Сплетни и кривотолки нам ни к чему.
— Хорошо. С какого числа оформляем?
— Думаю, через недельку, как только Наталья Борисовна пройдёт медкомиссию. Она сейчас напишет заявление, а потом предоставит вам необходимые документы. Я вас попрошу ей помочь. Готовьте проект приказа о приёме на работу. Трудовая книжка у неё уже есть.
— Хорошо. Ну, — он встал со стула и повернулся к Наталье, — пойдёмте ко мне в кабинет. Не будем мешать Людмиле Николаевне.
— Спасибо. До свидания, — Наталья последовала за Василием Ивановичем.
— До свидания. Будут вопросы, заходите в любое время.
В кабинете начальника отдела кадров Наташа написала заявление. Переписала на развернутый тетрадный листочек слово в слово содержание своего диплома об окончании техникума. В это время Василий Иванович заполнял какие-то карточки и справки. Вклеил в медицинскую книжку фотографию Наташи и заверил печатью.
— И как у нас продвигаются дела? Так… отлично. Копию диплома заверяем печатью. Вот вам, Наталья Борисовна, медицинская книжка и направление на комиссию. Проходить будете в ЦРБ. Обратитесь в регистратуру, там вам подскажут. Если располагаете временем, можете заехать сегодня и узнать режим работы. А сейчас пойдёмте, я вас познакомлю с будущими коллегами. Я как раз иду на территорию.
Они вышли из конторы и, немного пройдя по территории, вошли в длинное одноэтажное здание. В первом помещении за столом сидела полная, слегка седеющая женщина. Она подняла голову от журнала, в котором что-то быстро записывала.
— Иваныч, старый хрыч, это ж где ты такую молодую подобрал.
— Не подобрал, а нашёл и привёл к тебе знакомиться.
— Знакомиться охоты нет, но если человек хороший…
— Хороший, хороший. Познакомься Наталья Борисовна Яванская, твоя новая помощница и коллега.
— Очень приятно, — она посмотрела на Наташу, потом на Василия Ивановича, который очень серьёзно кивнул головой, — а меня все кличут тоже Натальей, только Петровной.
— Очень приятно, — сказала Наташа, с интересом наблюдая за немым разговором рядом стоящих людей. Она решила ненадолго оставить их наедине. — А можно мне по цеху пройтись?
— Конечно. Пройдись, посмотри. Там мы сортируем и тарируем товар перед заморозкой или отправкой в консервный цех.
Когда Наташа завернула за стену цеха, отделяющую его от кабинета, Наталья Петровна повернулась к начальнику кадров.
— Я жду объяснений.
— Девочка беременная. Нигде после техникума не работала. Нужно устроить. Сама понимаешь, стаж, выплаты. Сын Леонтьевича в армии. Хоть немного отвлечётся девчонка.
— Это уж как сказать. Отвлечётся или развлечётся. Хорошо. Под мой надзор определили.
— Решение Людмилы Николаевны, — как бы оправдываясь, сказал Василий Иванович.
— Да ладно тебе. Я сама поняла, что её решение. Пускай девочка работает. Там видно будет. Понравится, сработаемся, может, после декретного к нам и вернётся.
В кабинет вошла Наташа.
— Понравилось? — спросила Наталья Петровна.
— Понравилось, только что-то понятно, а что-то нет. Я в смысле оборудования. Там есть импортное, которое я нигде на практике не видела.
— А, это у нас вакуумные упаковщики. Товар в пленку упаковывают и воздух откачивают, а потом на заморозку. Или в продажу. Или на хранение. Но это всё потом, когда придёшь на работу, я тебе объясню и покажу. Хотя у тебя будет другая обязанность.
— Мне пора. Василий Иванович посоветовал съездить в больницу, узнать, как работает комиссия. До свидания.
— До свидания. Наташенька, не обращай на нас, стариков, внимания. Мы очень тебе рады. Я тебя жду.
В больнице Наташа справилась о работе комиссии. Успела на приём к терапевту. Сдала направление, получила карту на комиссию и направления на анализы. К восьми часам завтрашнего утра ей надо было быть в больнице.
Впереди добрая половина дня. Погода стояла прекрасная. Погуляв по Елизову, она решила съездить в гости к одной из своих одноклассниц, которая жила в новом микрорайоне областного центра.
Наташа подошла к новому многоэтажному дому, ещё пахнущему краской, поднялась на нужный этаж и позвонила. За ней чуть слышно играла музыка. Щёлкнул замок, и дверь открылась. На пороге стояла Вера одноклассница Наташи, с которой они учились с первого по восьмой класс.
— Ой, Наташка. Привет. Тебя, каким ветром занесло?
— Привет. Вот, от нечего делать решила тебя навестить. Даже не рассчитывала, что застану тебя дома.
— Проходи, чего мы на пороге разговариваем?
Наташа вошла. В прихожей стояло две пары мужских туфель.
— У тебя гости?
— Эти гости подождут. Тем более, что приехала подруга.
— Нет, я серьёзно. Если мешаю, то я пойду, — Наташе не хотелось знакомиться с молодыми людьми. — Давай мы где-нибудь отдельно поболтаем. Они подождут?
— Конечно, подождут. Пойдём в мою комнату. Они в зале сидят.
Проходя через зал в комнату, Вера даже и не попыталась познакомить подругу с молодыми людьми.
— Чего глазеете? Я скоро. У меня дела, — судя по тому, что ребята ничего не спросили, этого объяснения было достаточно.
— Как тебе квартирка? — обвела руками свою комнату подруга.
— Здорово. Комнаты большие, просторные. Потолки высокие. Очень здорово. Родители получили?
— Да, получили и мне оставили. Сами в старой остались. Сказали, им уже не надо, а мне в самый раз. Богатая невеста, — засмеялась Вера, — вот женихов приваживаю. Да и сами, как мухи, слетаются. А как у тебя дела? Слышала, вы с Валеркой свадьбу сыграли. И даже никого не пригласили…
— Сыграли. Только, Вер, понимаешь, свадьбу играли быстро, накануне Валеркиного ухода в армию. Пойми правильно, никто к свадьбе заранее не готовился. Финансы поджали. Вот и решили пригласить только-только, чтобы в квартире и поместились. Не обижайся…
— Да ладно, подруга. Всё нормально. А вот про то, что Валерка в армию загудел, я и не знала. Что, отмазать не смогли? Сейчас нужно только знать, кому и сколько всунуть. И всё в ажуре.
— Ты же знаешь Валерку. Всё он знает и всё сам. Честно, если бы мы знали, кому и как, наверное… хотя, что ворошить. Он служит, я жду.
— И как? — как-то с хитринкой посмотрела подруга.
— Что «и как»? — переспросила Наташа.
— Получается ждать?
— А-а-а, ты про это. Получается.
— И не тянет?
— Иногда хочется, но я же замужняя.
— А он, наверное, так не думает. Вот мы, бабы, всегда так. Ждём, верим, надеемся, а он там найдёт себе какую-нибудь боевую подругу. Да ты и не узнаешь. Все они одним миром мазанные.
— Вера, Валера не такой. Давай не будем об этом. Пожалуйста.
— Хорошо, о нём не будем. Так ты говоришь, что тебе и не хочется?
— Перестань.
— Нет, я в том смысле, что если ты не знаешь с кем, а хочется сильно. Я вон сейчас скажу ребятам, и всё будет нормально. Конечно, если ты хочешь. Ребята свои, проверенные. Никому и никогда ничего не скажут. Тем более, что ни ты их, ни они тебя не знают.
— Вера, ты так говоришь, как будто меня уговариваешь. Я не хочу. К тому же я беременная. Потерять по глупости ребёнка я не хочу. Зря я, наверное, к тебе приехала. Ты как-то изменилась.
— Сильно?
— Нет, внешне не изменилась. Внутренне какая-то другая стала. Даже не знаю, как объяснить. Может, просто мне очень неприятна тема разговора, которую ты завела. Давай больше не будем.
— Хорошо, подружка. Больше не буду. Тем более, что ты ждёшь ребёнка. Молодцы вы, ребята. Я тебе завидую и всем сердцем желаю счастья. Забудь, что я тебе здесь плела. Ничего не было. Пожалуйста, не обижайся на меня. Кстати, Наташка, мы с ребятами собирались в кино. В новый кинотеатр «Горизонт». На современную ленту про молодёжь. Ой, название вылетело из головы. Пойдём вместе. Начало в семнадцать часов. Мы после фильма в ресторан собрались. Если хочешь, давай с нами.
— В кино, пожалуй, пойду, а в ресторан нет. Завтра идти на медкомиссию. Устраиваюсь на работу…
— Ну, ты даёшь. Зачем на работу?
— Какая-никакая, а своя копейка. Не хочу быть обузой Валеркиным родителям. К тому же стаж. Выплаты по декретному и родам. Хоть что-то.
— Я пока до этого не доросла. Родители снабжают регулярно. Так что гуляю. Ну, пойдём, познакомимся и будем собираться.
После фильма ребята с Верой проводили Наташу до автостанции. Дождались нужного автобуса и распрощались. Наташа ехала домой и думала о Вере, о её стиле жизни. Где-то завидовала, где-то осуждала подругу. И всё время не выходили из головы слова о Валерке. Вернее, обо всех мужиках, которые одним миром мазаны: «Нет, мой Валерка не такой. Он другой. Он хороший. А вдруг Вера права? Чего я, в самом деле. Надо отбрасывать эти мысли».
Мысли не покидали и ночью. С наступлением утра началась новая трудовая жизнь, поглотившая Наташино свободное время, не оставляя и минутки на вчерашние мысли. Без проблем она прошла медицинскую комиссию. И ровно через неделю приступила к работе. Ей нравилось общаться с новыми, интересными людьми. Коллеги к ней относились как к ребёнку. Это немного унижало и оскорбляло, но со временем всё встало на свои места. Коллектив был замечательный. Друг за друга стояли горой.
Праздники отмечали вместе. Поздравляли именинников. Весело провожали и встречали отпускников. Новая жизнь поглотила и закрутила Наташу. Она делала свою работу. После окончания ехала домой к Валеркиным родителям, которые для неё стали больше, чем друзья. Маришка была ближе и роднее всех. Валерка писал в неделю по одному письму. Наташа читала и перечитывала их. Ей нравилось, что Валера никогда в них не жаловался. Наоборот, он описывал всякие смешные истории, которые происходили с ним и с его товарищами. Все письма она аккуратненько складывала в коробочку и хранила, как самое дорогое.
Валерка не любил сочинять письма. Мама с первого класса постоянно заставляла его писать бабушкам, дедушкам, дядям и тётям. Она очень гордилась, что его рукой в письме было написано несколько слов или строк. Когда Валерка подрос, мама уже сделала обязательным написание писем родственникам, хотя бы один раз в месяц.
Он пытался сопротивляться, но материнский авторитет всегда брал вверх. Наверное, по этой причине, став взрослым юношей, он перестал писать письма кому бы то ни было.
Отслужив чуть более двух месяцев, Валерка отправил домой писем больше, чем за всё время с тех пор, как научился писать. Рассказывал в них обо всём, что приходило на ум. Описывал происходящее с ним и с его товарищами. Старался говорить только о весёлых моментах солдатской жизни. Однако иногда на него находила грусть. Со временем написание писем переросло в острую необходимость.
И, как ни странно, писать только домой стало мало. Захотелось общаться ещё с кем-нибудь, получать больше других писем. Появилось желание узнать, как живут люди, его ровесники и ровесницы, в других городах необъятной Родины.
Подшивки журналов, которыми была заполнена ленинская комната, содержали рубрики знакомств и переписок по интересам. У многих его товарищей, курсантов учебной роты, записные книжки были переполнены именами и адресами знакомых.
Выбрав достаточное, на Валеркин взгляд, количество девичьих адресов, он принялся за «творчество». Старался писать один раз в неделю, чтобы с той же периодичностью получать ответы.
С чего начинать письмо к незнакомому человеку? Да с чего угодно. Была бы почва для фантазии. Иногда выдумывали коллективно. Но индивидуальный стиль всегда пользовался стопроцентным успехом. Он был переполнен таинственностью об авторе. Иногда и его чрезмерной простотой и глупостью. Первые письма были похожими:
«Здравствуй, таинственная незнакомка!
Пишет тебе боец невидимого фронта, волею судьбы заброшенный служить на одну из самых удаленных точек нашей Родины. По не зависящим от меня причинам, сообщить точное место своей службы не могу. Не сочти это за грубость, но долг солдата не позволяет мне разглашать военную тайну. Наверное, ты видела плакат и не раз слышала: «Язык мой — враг мой!», или «Болтун — находка для шпиона!». Так вот, враг не дремлет. И может из моего письма доподлинно установить расположение нашей точки, бойцы которой круглосуточно охраняют твой покой. Обратный адрес на конверте не вымысел. Просто служащие этой части передают нам письма особой почтой, которая доставляется по небольшим подземным туннелям скоростными поездами. Эти туннели изрезали всё подземное пространство нашей страны и углубились далеко за её пределы, по всему миру. Ну вот, сам того не желая, выдал тебе одну из военных тайн. Ты только смотри, не выдавай меня. А то расстрел. И моя мама не дождется сына домой.
Милая незнакомка, если тебе не трудно и если ты не обременена томительным ожиданием друга из армии, напиши мне письмо. Оно скрасит моё одиночество в мужском коллективе. И согреет моё сердце во время несения службы на дальних рубежах».
Были письма, навеянные трагизмом и патриотизмом:
«О, милая, далёкая незнакомка!
Хотел закурить и в окопной грязи увидел обрывок журнальной страницы. Уж было намерился разорвать его и скрутить самокрутку, как увидел твой адрес. Сколько осталось жить, не знаю. Отбили уже две атаки ненавистного врага. Из окопа видно, как противник собирает новые силы. Нас осталось только трое. Моего товарища убили. Пишу кровью письмо на его сапоге. Больше нечего подложить под листок. Тешусь мыслью, что если погибну, то хоть кто-то узнает о нашем подвиге. Прощай, милое создание. Враг начал артподготовку. Нужно принимать позу страуса, зарывая голову в грязь. Прощай! Нет, до свидания! Надеюсь остаться в живых и получить твой ответ. Напиши о себе подробнее. Где учишься или работаешь? Чем увлекаешься? Могу ли я рассчитывать на долгую взаимную дружбу? Извини, эти гады уже возле самой кромки окопа. Пора отражать нападение. Сейчас пойдём в рукопашную».
Иногда письма содержали просьбы о материально-натуральных продуктах:
«Здравствуй, о добрая из самых добрых, девушка!
Волею судьбы мне приходится отдавать почётный долг нашей Родине, проходя службу в глухой тайге. На сотни километров от нас ни единого населённого пункта. Наша часть небольшая. Магазинов нет. Продукты завозят вертолётом один раз в месяц. Только в хорошую погоду. Месячный запас курева заканчивается в первую же неделю. Сладостей не привозят вообще. Кушать хочется постоянно.
Помоги, пожалуйста, бедным защитникам Отечества. Не дай помереть от голода и холода. Вышли, пожалуйста, кусок сала, несколько пачек сигарет, побольше конфет и печенья. Навеки твой признательный защитник! Да, не забудь вложить в посылку тёплые шерстяные носки и варежки».
Были и другие письма, навеянные романтикой, нежностью и любовью. Но в массе своей все они сводились к уже приведённым.
Девушки попадались разные. Кто вообще не отвечал. Кто отвечал, убивая наповал и доводя до гомерического смеха всю роту:
«Привет, боец!
Обратный адрес твоей части мне уже знаком. В ней служил товарищ моего брата. Носков и сала не высылаю. Вкладываю в конверт рубль. Сходи в «Чипок», попей соку с конфетками. Привет, салага».
Смеяться смеялись, но рубль проедали совместно с товарищами. С некоторыми девушками переписка затягивалась надолго. В конверт с ответом на понравившееся письмо, или письмо, написанное в шуточной манере, Валерка вкладывал фотографию. Нет, не свою. Кого-нибудь из своих сослуживцев. И просил девушку прислать её фотографию. Когда переписка наскучивала или начинала перерастать во что-то интимное, он передавал адрес в руки товарища, фотографию которого он когда-то вкладывал в конверт. Фотографии девушек Валера никому не передавал и хранил у себя. Так, на всякий случай. Иногда из переписки товарищей с девушками возникала крепкая дружба, перераставшая в любовь.
Не верьте тем, кто в этом случае процитирует армейский афоризм: «Любить по письмам, что нюхать цветы в противогазе». В письмах люди как нельзя более полно раскрывают свой внутренний мир. Письма ни к чему не обязывают, и в них можно поделиться самым сокровенным или спросить о том, что долго мучило и не давало покоя. Кто-то из ребят переписывался с девушками до конца службы и ехал не в дом к родителям, а к той, которая стала близким и любимым человеком. После службы Валерка получил несколько писем, в которых ребята и девушки благодарили его за знакомство и приглашали на свадьбы. Хотя всё начиналось с простой солдатской переписки в шуточной форме.
Наконец-то, с наступлением августа, отделение водителей третьего взвода учебной роты начало посещать автопарк. Ребята не испытали никакого разочарования из-за привлечения их к работам, связанным, в большей степени, с наведением порядка в боксах и на территории, а также мытьём машин. Как ни крути, а они были на своей территории. И в эти моменты сержанты учебной роты для них не существовали.
Автопарк стал чем-то вроде места отдыха. Здесь они чувствовали себя вполне независимыми и самостоятельными. Поскольку ребята быстро и чётко выполняли любые поставленные перед ними задачи, ни офицеры роты МТО, ни её сержанты, никто не пытался заниматься их воспитанием… И тем более ограничивать их свободу. Наверное, это было ещё и потому, что в роте служили их земляки. Но, как бы там ни было, камчатские водители были просто счастливы.
На неделе был организован и проведён первый стокилометровый марш на автомобилях части. Только тот, кто никогда не сидел за рулём, не поймёт всей прелести и сладости этого момента. Когда только от твоих действий зависит, как и куда поедет машина. Сто километров это много, но ребятам показалось слишком мало.
Таким же мгновением показался и стопятидесятикилометровый ночной марш. Только выехали за ворота парка, как… через один миг… не успев и моргнуть, снова через ворота… и в парк.
После маршей загоняли автомобили на эстакады и с любовью отмывали их от малейшей грязи и пыли. Отдраивали двигатели, трансмиссию, шасси, кузов. Проверяли наличие смазки крутящихся, вертящихся, трущихся узлов и агрегатов.
— Мужики, у меня живот разболелся, загоните машину на эстакаду, — когда дошла очередь до помывки бортового ЗИЛ-130, взмолился Мишин Слава. — Я сейчас прибегу и помою.
Почему не помочь товарищу. Панов запрыгнул в кабину и заехал на эстакаду. Не успел он выпрыгнуть, как Слава уже обдал кабину и кузов первой струей холодной воды из шланга.
— Ай-ай-ай! Ой-ой-ой! Ты что делаешь? Всего замочил, — завопил, отбегая от машины, Олег.
Слава расстарался не на шутку. Что-то у него не ладилось со шлангом. Напор действительно был очень сильный, и шланг таскал парня из стороны в сторону. Ребята сидя в курилке метрах в десяти, наблюдали и смеялись, подтрунивая над товарищем.
— Да, Слава, мало тебя Синий гоняет. Надо ему сказать, чтобы усилил твою физическую подготовку…
— Куда же усиливать? Он и так, бедненький после каждого ужина и на турнике, и на брусьях, и с гирями, и со штангой… Уже раза два весь ужин оставлял на спортивной площадке. Пока сам не захочет, никто ему не поможет и не научит.
— Слава, да не мучай ты шланг. Смотри, порвешь ненароком, — смеялись ребята.
В это время у Славы что-то слетело с губ, и шланг своим раструбом посмотрел в сторону курилки. Семь человек перестали смеяться. Они сидели, расставив руки и ноги, смешно наклонившись вперёд. Держа на кончиках губ затухшие и свисающие от влаги сигареты. С ног до головы мокрые, глаза каждого выражали недоумение и смотрели на Славу.
— Ты чего?
— А вы чего? Смеётесь и смеётесь. Теперь я посмеюсь, — и Слава залился весёлым смехом. Рядом с ним стоял Валерка, мывший свою машину на второй эстакаде, и тоже смеялся.
Делать нечего, пришлось снимать форму и развешивать её на заборе. Хорошо, лето на дворе. И солнышко в одно мгновение высушило обмундирование.
— Слава, косяк твой, соответственно, за тобой должок. Мы придумаем, чем будешь отдавать. И не спорь, — ребята сгрудились на лавочке, о чём-то тихо переговариваясь, споря и с улыбками смотря в сторону Славы.
Потом они с присоединившимся Валеркой закурили. Когда Слава помыл машину, он выключил воду. Смотал на место шланг. Протёр кабину и стекла сухой тряпкой. Все машины стояли на своих местах в один ряд вдоль забора. Только одна стояла на эстакаде. Слава бегал вокруг товарищей и просил согнать её с эстакады и поставить в «стойло». Товарищи были неумолимы и беспощадны.
— Нет, мужики, вы посмотрите на него. Вначале облил товарищей с ног до головы. Потом смеялся, как над облезлыми. Теперь просит о помощи, — начал рассуждения Роман. — Нетушки, сам сгоняй машину.
— Мужики, Рома, ну, пожалуйста. Я или с эстакады упаду, или машины побью, — умоляюще просил Мишин.
Препирания длились недолго.
— Хорошо… Поможем… А то действительно что-нибудь разобьёшь. Потом всем вместе отвечать. Услуга за услугу. Тем более ты весь в косяках.
— Ладно. Ладно. Только сгоните машину с эстакады.
— Сгоним. Не переживай. Вот тебе деньги. Свои доложишь. Беги в «Чи-пок», купи чего покушать. Консервы, «бич-пасту», батон, конфет.
— А если меня кто из сержантов учебной роты поймает?
— Ну, придумай что-нибудь. Беги.
Ребята поставили Славкину машину на место. Убрались на эстакаде, смыв куски грязи в сточные рвы. Нарвали полыни и, собрав её подобием веников, принялись наводить порядок на территории парка. Как обычно, встав друг за другом, чуть в сторону, и на два шага назад, они принялись мести. Это построение напоминало работу комбайнов на пшеничных полях. Ни один сантиметр территории не оставался непрометённым.
Когда навели порядок, вернулись к эстакаде и, вооружившись мылом и порошком, принялись отмываться от пыли и грязи. Приближалось время обеда.
— Походу, Слава налип на кого-нибудь из роты, — предположил Валерка.
— Не каркай, — остановил товарища не меньше встревоженный Роман.
— Чего зря языками чешете. Вон он идёт. Наверное, в лавке очередь. Вот и задержался.
— Или со стороны наблюдал за нами и ждал, когда мы наведём порядок в парке, — предположил Сергей.
Слава шёл, довольно улыбаясь. В его руках было три здоровых бумажных пакета. Со стороны на него было смешно смотреть. Худой и высокий, он двигался, слегка косолапя.
— Ну, тебя только за смертью посылать, — возмутился Саша. — Чего купил? Ух, ты. Мужики, смотрите. Во-о-о понабрал.
— Славка, ты, где деньги взял?
— Свои добавил. Вы же за меня всю работу сделали. Даже подмели в парке, — он обвел территорию взглядом.
— Поняли? Он ждал, когда мы закончим…
— Нет. Я не ждал, — попытался оправдаться Слава.
— А где же ты пропадал?
— Я это… Мужики, походу, я налип конкретно и вас подставил, — грустно сказал он.
— Что случилось? — одновременно спросили товарищи.
— Пришёл я в магазин, а там, в очереди сержант из второго взвода стоит. Увидел меня и…: «Так. Мишин. Что мы делаем в магазине? Кто разрешил?». Улыбается сволочь… Одним словом, стал забрасывать меня вопросами.
— И что?
— Ну, я возьми и ляпни: «Товарищ сержант! Вас срочно командир роты к себе вызывает. Я вас уже полчаса по всей части ищу». Он как рванёт из лавки. Ну, я встал в очередь вместо него и купил всё, что заказывали.
— Да-а-а! Налипли так налипли, — с грустью произнесли в один голос Валерка и Роман.
— Ну, налипли, а классно я его к командиру роты отправил? Правда? А…
— Ты бы его ещё к командиру части отправил, — возмутился Олег.
— Ну, теперь после обеда нас в парк не отправят. Будем работать на благо роты. Налип не ты, Слава, а все мы, — заключил Сергей.
— Надо продукты сложить где-нибудь. Пускай лежат до пятисоткилометрового марша.
— Точно. Я знаю, куда их сложим. У ребят в токарке есть металлический шкаф с замком. Попросим. Наверное, не откажут.
— Отказать не откажут. Только ополовинят.
— Нет, не ополовинят.
Решили и сделали. Нашли ребят из токарки. Договорились о хранении продуктов до марша. Эта проблема была решена.
Выйдя с территории парка, построились в колонну по два. Строем направились в учебную роту.
Встреча была великолепной.
— Отделение водителей! Возле тумбочки дневального! Становись! — зычно оповестил дневальный.
— Равняйсь! Смирно! Ну, Мишин, командир какой роты искал сержанта Зейналова?
— Учебной! Товарищ младший сержант! — отчеканил Слава и даже не моргнул.
— Понятно. Отделение, слушай мою команду. Упор лежа принять! Двадцать раз отжаться! Делай… раз! Отделение, встать! Рядовой Мишин!
— Я!
— Выйти из строя!
— Есть!
— Направо! В спальное расположение шагом марш! — в углу спального расположения на спортивной площадке Славу с улыбками ожидали сержанты Синявский и Зейналов.
— Отделение! Вольно! После обеда автопарк отменяется. Будете мыть туалет и умывальник. Разойдись.
До и после обеда Слава под чутким руководством сержанта Синявского сдавал нормативы по физической подготовке. Отмыть свой кусок полов, стен и торжественно оставленный по такому случаю унитаз он тоже успел. Хотя этот случай не стал единственным. Слава, а равно и все его товарищи, налипал почти каждый день.
И каждый день они мыли тот или иной участок полезной площади казармы. Иногда они, превозмогая боль и усталость, сдавали нормы по физической подготовке. Зато к концу учебки… отделение водителей чувствовало себя в лучшей физической форме. Но быть грушей и манекеном для тренировок сержантов им больше не хотелось. Однако эти тренировки тоже сделали своё положительное дело.
Неделя тянулась для ребят томительно долго. Каждый ждал пятисоткилометрового марша.
В назначенный день автопарк напоминал муравейник. Все бегали. Транспорт перемещался с места на место. В сотый раз проверялось масло в картере. Прошприцовывались рулевые тяги, шаровые опоры, помпы, рычаги и кулаки. Проверялись воздушные и масляные тормозные системы. Бешеными вращательными движениями рулевого колеса прогонялись гидроусилители. Формировались запасы масел, различных смазок, ветоши, запасных камер, заплат и многое другое, необходимое в дороге.
В бортовые и крытые грузовики складывались палатки, теплые вещи и постельные принадлежности. С продовольственного склада отгружались консервированные продукты.
— Мужики, куда грузить продукты, которые Слава купил?
— Да сваливай их к себе за седушку. На месте разберёмся.
— Земляки, строиться, — буднично произнёс зёма по кличке Поляк. — Я, конечно, может быть, чего-то и не понимаю. Но меня мучает тяжёлое мыслительное бремя. Два марша на сухую… согласен. Третий марш на сухую… борзота. Вы как думаете дальше в роте жить?
Девять пар глаз смотрели на него, медленно соображая.
— Да-а-а! Тяжеловато вам будет в дальнейшей службе. Солдат должен соображать быстро и метко. Кто сказал, не знаю. Возможно, сам придумал. Ну что? Досоображали?
— А-а-а! На сухую! Поляк, ты прямо говорить умеешь? — вступил в разговор Рома. — Так бы сразу и сказал, что надо пойло примыкать.
— В армии, Ромашка, говорить прямо может дорого стоить. Мысль понятна. Действовать, действовать и ещё раз действовать, как говорил кто? Правильно, дедушка Лёнин! Ну?
— Всё понятно. Только вопрос. Где и как мы купим «Беляева» или «Сухомлинского»?
— О, конспирация на высоте. Потянуло Родиной. Где и как, на сегодняшний день не ваша забота. Ваши деньги, наши заботы. Да, ваша задача усложняется приобретением нормального закусона. Ну, там «бич-паста», пирожное, лимонад или минералочка. Короче, на ваше усмотрение.
— Базара нет! Только, Поляк, нужна помощь! — думая и размышляя, сказал Валерка.
— Какая?
— Необходим организованный, строевой выход в «Чи-пок».
— Не уловил. Расшифруй.
— Ну, ты сержант?
— Сержант…
— Строишь нас в колонну по два и ведёшь. С учебки выглядит как парад-алле. И всё в ажуре. Клёво?
— Голо-о-ва-а! В колонну по два! Становись! — весело скомандовал сержант.
— Поляк, ты вначале нас к роте подведи.
— Зачем?
— А что мы, по-твоему, деньги в рабочей робе носим?
— Равняйсь! Смирно! Правое плечо вперёд! Шагом… марш!
Наверное, ещё никогда они не маршировали так, как сейчас. Высоко поднимая и вытягивая носок, чеканили шаг по асфальту. Со стороны — отделение почётного караула. Только в рабочих, промасленных комбезах. Эх, в этот момент ещё бы и песню залихватскую.
— Солдатушки, бравы ребятуш-у-ушки! Где же ваши жё-ёо-ны-ы! — неожиданно для всех затянул Бадиков Сашка.
— Наши жё-ёо-о-ны! Пушки заряже-е-ны, вот где наши жё-ёо-ны! — не ожидая от себя, грохнули остальные в такт запевалы.
Как только отзвучало последнее слово, раздался задорный и пронзительный, в такт музыке, свист. Все посмотрели на Поляка. Он отмаршировывал вместе со всеми и с большим наслаждением свистел. Видок у него был… Пилотка на затылке. Ремень ниже пупка, у самого «начала». Китель расстёгнут. Его лацканы разбросаны широко в стороны. Эдакий солдат Швейк.
Сказать по правде, всех слов песни ребята не знали, и поэтому снова и снова повторяли то, что помнили. Перед учебной ротой стояли сержанты со старшиной и смотрели на вопиющее безобразие, широко разинув рты. Наверное, такой веселухи среди своих курсантов они ещё никогда не видели.
— Отделение! На ме-с-те стой! Раз-два! — скомандовал Поляк. — Направо! В казарму слева…
— Какая казарма? Ты куда их? — заорал старшина Жеволудов.
— В казарму учебной роты. За шевелюшками и капушками, — не обращая внимания на старшину, сказал Поляк. — В казарму! Слева по одному! Шагом марш!
— Да-а-а, я всегда говорил, что тебя надо было в учебной роте оставлять, — сказал Жеволудов.
— Да на кой мне хрен ваша учебка. Я птица вольная. Свободолюбивая. Что Вы кроме своей казармы видели? А я хоть разок в неделю, но за пределами части бываю, — отпарировал сержант, пока отделение извлекало из всевозможных нычек своё богатство. — Что? Так быстро? Молодцы! В колонну по два! Становись! Равняйсь! Смирно! Шагом марш!
Строем сходили в солдатскую лавку. Перед покупками передали сержанту необходимую для «дозаправки» сумму. Остатки потратили на сигареты, конфеты, лимонад, консервы…
На обед идти не хотелось. Но порядок есть порядок.
— На марше вести себя достойно и хорошо. Чтоб внешний вид, как с иголочки. Личных вещей не терять. Обмундирование не портить, — это уже после обеда старшина Жеволудов занимался вливанием прописных истин. — Так, вещмешки все взяли? Раскрываем для проверки. Я вас знаю, водителей. Обязательно что-нибудь да где-нибудь приныкаете. Так. О, Мишин, ну ты в своём репертуаре, а на кой тебе в лесу простынка?
— Солдат должен соблюдать личную и общественную гигиену, — отчеканил Слава.
— Какая, на хрен, гигиена? Сдать в каптерку. Как работать или в наряд, так сображалка не работает. Как где и что стыбзить, так он первый, — старшина заулыбался. — Если хочешь завалить дело, поручи его Мишину. Поехали дальше. Нет, отделение водителей, вы меня парите. Я здесь кому? Я здесь что? Рулов!
— Я!
— На что тебе пять трусов?
— На всякий случай, товарищ прапорщик!
— Сдать в каптерку.
— Товарищ прапорщик…
— Сказал сдать, значит сдать. Ну, у остальных вроде бы всё в порядке. Вещмешки завязать, за плечи надеть. Фляжки нигде не бросать. Ложки не терять. Солдат без ложки, что … Ладно. Равняйсь! Смирно! Вольно! Яванский — старший! Правое плечо вперёд, шагом марш!
На ближайшие сутки, двое воля вольная. В автопарк прилетели, словно крылья выросли.
— Участники автомарша, в колонну по два. Водители — первая шеренга. Старшие — вторая шеренга. Становись! Равняйсь! Смирно! Равнение на средину! Товарищ…
Напутствие перед маршем прозвучало буднично. Все с нетерпением ждали только одну команду. И наконец-то:
— По ма-ши-и-на-а-м!
Водители влетели каждый за руль своей машины. Старшие заняли места пассажиров, надели наушники и взяли в руки тангетки переносных радиостанций.
Автотранспорт стоял в один ряд. Впереди во фронт стоял зампотех части — высокий худощавый полковник лет шестидесяти. Вся голова покрыта седыми волосами. На переносице сидели очки с большими стеклами. Слегка сутулясь, он смотрел торжественно на счастливые мальчишечьи лица водителей. Полковник поднял правую руку вверх и сделал вращательное движение. Вмиг заревели двигатели машин.
Командир части предпочёл ехать с уже проверенным водителем. За рулём ещё двух машин сидели переведённые из другой части ребята с Украины.
Пожилой зампотех прошёл вдоль ряда рычащих и гудящих мощными двигателями машин. Кое-кому показал на свои глаза, напоминая о включении ближнего света фар. Открыл заднюю дверцу командирского УАЗика. Широким жестом махнул левой рукой вперёд. Колонна медленно, но уверенно двинулась, набирая скорость.
Валерка ехал, испытывая противоречивое чувство неописуемого счастья и непреодолимой грусти. Счастлив он был так же, как и его товарищи. Ему нравилось управлять большой машиной. Он любил рокот двигателя и запах, который есть только у машины, какой-то одинаковый для всех, смешанный: бензин, тепло и газы. Грустил он потому, что ему достался «ЗИЛ-131» боевой роты, который нёс на себе тяжеленный кунг с различным радиооборудованием. Валерка крутил баранку и думал:
«Не везёт, так не везёт. Домой не отправляют. Придумывают какие-то отмазки. С ротой материального обеспечения, походу, тоже пролёт. Остаётся стремиться остаться сержантом в учебке. Чем раз в полгода пыль протирать тряпочкой с кабинки в парке батальона, лучше уж в тепле учебной роты ласты парить». На том и порешил. Что будет, то будет. Осталось стремление отправиться служить поближе к дому. И появилось новое, уже более осмысленное, армейское решение остаться служить в учебной роте. Грусть постепенно улетучилась, и настроение приподнялось. Неожиданно для самого себя, Валерка запел частушки:
Скажи, мама, скажи, папа,
Как избавиться от храпа?
К милке зря ищу подход,
А нахрапом — не даёт!
Боковым зрением поймал на себе изумленно-удивлённый взгляд офицера. Продолжил:
На пригорке, у колодца,
Где стояли два ведра.
Милка крепко обнимала,
Поломала два ребра!
— Слышишь, Ява. Ты у нас ещё и певец?
— Никак нет! Так, на ум пришло.
— Больше не идёт?
— Отчего же. Идёт. Только товарищ старший лейтенант. Просьба. Не говорите, пожалуйста, никому.
— Не скажу. Пой. А то что-то скучновато едем. Надо было хоть радиоприемник взять с собой.
— Тогда слушайте, — и Валерка стал петь частушки, коих он знал просто множество и на разные темы. Похабные и не очень:
Мне бы чё, да мне ничё,
Мне бы водки чарочку.
И на печку под бочок
Пугачеву Аллочку.
Частушка явно пришлась по душе офицеру.
Моя милка — демократка,
Да и я не коммунист.
Вместо брюк я для порядка
нацепил фиговый лист…
Ох, сердце болит,
И под сердцем болит.
Неужели никогда
Здравый смысл не победит?!
— Ява, ты политическими частушками не изобилуй. Давай что попроще.
— Попроще это какие?
— Про интим, — выпалил офицер.
Моя милка как кобылка,
Но и разница видна.
На кобылке ездят много,
А меня везёт одна.
— Другой табак, — похвалил старлей.
Мой милёнок, мой телёнок,
Только разница одна.
Мой милёнок пьет из кружки,
А телёнок из ведра.
— Товарищ старший лейтенант, а давайте, кто кого анекдотами перескажет и частушками перепоёт. Время быстро полетит. И к месту прибудем весело.
— Давай. Ты начинаешь, а я подхватываю.
Дорога пошла веселей. Ехали интересно, но очень медленно. С частыми остановками. Офицер то и дело переговаривался по рации и вновь включался в игру. Максимальная скорость движения колонны на первой сотне доходила до пятидесяти километров в час. Солнце клонилось к закату, но жара не отступала. Окна кабины были открыты, и лёгкий, а иногда и порывистый ветерок обдувал пассажиров. Поменялся ландшафт. Из равнинного он стал переходить в горный. Справа потянулась гряда высоких сопок. Они то приближались к дороге, то удалялись от неё. По обе стороны тянулась непроглядная тайга. Казалось, что вот только войди, пройди метров пять и всё, заблудился.
Неожиданно из лежащего на коленях офицера наушника послышался треск, сменившийся свистом и писком. После секундной тишины речь, отдаленно напоминающая русскую, произнесла короткое приветствие:
— Рюськи сольдаты, зрасити. Хи-хи-хи!
— Это кто? — с непередаваемым удивлением спросил Валерка.
— Китайцы. На нашу волну настроились. Мы же работаем в открытом радиоэфире, — спокойно ответил старший лейтенант. — Вон за теми сопками справа уже Китай. Мы вдоль границы катимся.
— Кюта ви еите? — снова раздалось из наушника. И уже четкая русская речь: «Десять минут полная тишина в эфире. — Это командир части. — Отключить станции и перейти на запасной канал «3».
— Весь кайф китайцам обломал, — пошутил Валерка.
Ближе ко второй сотне километров, до большого привала, ехали молча. Валерка думал о своём. Вспоминал Наташку.
Во время привала водители сгрудились в одну кучку, а офицеры в другую. В командирский «уазик» сели два офицера. Он крутанулся на трассе и помчался в обратную сторону, набирая обороты.
— За пойлом в последнюю деревеньку полетели. Наверное, впереди уже нет населенных пунктов, — предположил Райский.
— А тебе что от этого? Легче или тяжелее?
— Не то и не другое. Обидно. Привязанные к этим козлам.
— Ты потише. Услышит кто, будет худо, — остановил сослуживца один из сынов великой Украины по имени Тимоха.
— Чё, ссышь, когда страшно? Небоись, прорвёмся. Где наша не пропадала.
— Слушайте, кому какой дубарь достался? — спросил Ромка, меняясь лицом и искривляя уголки рта.
— У меня мировой мужик. Анекдоты валит, словно сам на ходу сочиняет. И частушек миллион знает, — похвастался Валерка.
— Мой тоже ничего, — вступил в разговор Сашка, — только всё за ручку на панели держится и просит, чтобы я не гнал. Ха-ха-ха! Это разве скорость?
— Ромка, а чего ты так искривился? — спросил Олег.
— Да мне такое чмо досталось. Слов нет, одна пена у рта и мат сквозь зубы. Так бы и врезал.
— Чем тебя на этот раз вывели? — смеясь, глядя на Романа, спросил Сергей.
— Едет, сволочь, и то пердит, как лошадь, то отрыжка у него, словно слив унитаза. Тьфу. Аж противно. Перданёт и говорит: «Славно желудочек работает». Отрыгнет и: «Прости, попочка, что через ротик. Вот как славно меня женушка покормила в дорогу». Одним словом, чмо. Окна открыты, а в кабине дышать нечем. Насилу дождался, когда привал будет.
Роман закончил рассказ под дружный хохот своих товарищей. Он обвёл их взглядом. Махнул рукой и, спустившись к обочине, вошёл в лес.
— Ты куда?
— До ветру.
Проехав чуть меньше двухсот пятидесяти километров, колонна углубилась по лесной дороге в глубь тайги. К большой поляне выехали в сгустившихся сумерках. Когда весь автотранспорт выстроился в один ряд и военные встали в две шеренги, командир части просто и без военного официоза сказал:
— Старший лейтенант Морозкин. Выходите в заданную точку и налаживайте связь. Мы сейчас подъедем. Остальные готовят лагерь. Разводят огонь. Налаживают электропитание. Одним словом, обустраиваем быт. Старший прапорщик Николаенко. Организуйте с поварами приготовление ужина. Да не скупитесь. Пожирнее и понаваристее. Разойдись.
Началась работа по командам, разбитым и назначенным ещё в части. Из грузовиков сгружалось всё на землю и переносилось в сторону. Разгруженные машины отгонялись и ставились в квадрат, для удобства охраны и наблюдения.
— Ява! Ява! Яванский, мать твою так. Боец. Солдат, — кричал во всё горло Валеркин офицер.
— Я здесь, товарищ старший лейтенант, — подбежал, запыхавшийся Валерий.
— Где тебя черти носят, команду не слышал?
— Какую команду?
— Выдвигаться в заданную точку.
— А я тут причём? Это же какому-то офицеру по фамилии Морозкин приказали.
— Здрасьте. Морозкин это я. Будем знакомиться по-дороге. В машину бегом марш.
Они вместе побежали к ЗИЛку. Валерка впрыгнул в кабинку, повернул ключ, нажал на педаль газа. Машина заработала. Морозкин вскочил на подножку водительской дверки.
— Поехали. Сейчас вдоль правой стороны поляны. Как только дорога пойдёт вверх, поворачивай налево и двигаемся на середину возвышенности. Давай, только двигай аккуратно, но быстро. Время поджимает.
«Какое время? Куда спешим? Нажраться водяры не терпится, что ли? Ну, орлы… Тут половину дня за баранкой и никому дела нет. Устал, не устал. Быстро и аккуратно. Ты по полю когда-нибудь ходил? Не говоря, ездил», — крутя баранку и выводя машину в заданную точку, думал Валера.
— Молодец. Сейчас я пойду впереди. Езжай за мной. Как махну рукой, стой.
Метров через двадцать Морозкин замахал руками.
— На ручник. Глуши двигатель, и за мной.
Пока Валерка выходил из кабины, офицер уже открыл дверь кунга. Перевёл телескопическую антенну в сторону и застопорил её.
— Ява, быстро крути вот эту ручку. Как антенна выйдет полностью, услышишь щелчок. Хватай вот эти два тросика. С одним беги в правую, с другим в левую сторону. Вот два колышка. Вгонишь их в землю и зацепишь концы. Действуй. А я настраиваться начну, и он исчез внутри кунга.
Когда всё было сделано, к ЗИЛку подкатил УАЗик. Из него с важным видом вышел командир части. Не обращая внимания на вытянувшегося во фронт Валерку, он ловко вскочил на подножку и исчез в кунге.
— Не мельтеши. Иди в кабину и жди команды, — со знанием дела сказал водитель командира.
Прошло двадцать минут. Из чрева кунга вышли довольно улыбающиеся командир части и Морозкин.
— С поставленной задачей справились на «отлично». Сам начальник штаба КДВО похвалил. Слышал? Ну, теперь точно всё удачно сложится, и наконец-то поеду я служить в московский округ. Морозкин, поедешь со мной?
— Извините, товарищ полковник, но я родился на Дальнем Востоке. В Москву так только чтобы погостить. А жить… Честно говоря, не тянет. Молодой ещё. Послужить надо.
— Вот при мне и послужишь. Думай. Считаю, месяца три у тебя ещё есть. Думай, пока я не передумал. Мне нужны толковые и молодые офицеры. Ну, ладно, сворачивайтесь и в лагерь. Водитель твой где?
— Яванский. Ко мне.
— Товарищ полковник, разрешите обратиться к товарищу старшему лейтенанту.
— Не разрешаю, сынок. Я сам скажу тебе спасибо. И вот тебе моя рука, солдат. Благодарю за службу.
— Служу Советскому Союзу.
— Молодец. Толковый солдат. Дисциплинированный и исполнительный. Сворачивайтесь.
Командир занял место в «уазике» и укатил в сторону лагеря.
— Ну, Ява, с боевым крещением тебя. С поставленной боевой задачей мы справились на «отлично», и в том твоя заслуга тоже есть, — сворачивая оборудование, завёл разговор офицер.
— Честное слово, я ничего не понимаю. Что я сделал такого, за что нужно было так нахваливать меня? Ехал себе и ехал, — за рассуждениями Валера смотал антенные тросики и приступил к возврату самой конструкции.
— Не просто ехал, а доехал. В составе учебной колонны на боевой машине. Многого сказать не могу. Мы сегодня осуществили дело военной… нет, государственной важности. От нас зависели судьбы многих людей. Вот и гордись тем, что знаешь. Спасибо тебе.
— Пожалуйста. Всё равно ничего не понял.
— Анекдот хочешь? — весело спросил Морозкин и, не дождавшись ответа, начал: «Возбуждает ли бром? Да. Если «Б» на диване, а «Ром» на столе».
Со стороны, когда они смеялись, только форма мешала сказать, что это два хороших знакомых или друга.
— Валера, сам доедешь до лагеря?
— Тем же путем или напрямки?
— Нет, тем же путем. Напрямки нельзя. Можно кунг в ухабинах перевернуть.
— Тем значит тем. Доеду.
— В лагере встретимся. Я пешком прогуляюсь. После дороги и радиоэфира в ушах шумит и голова трещит, — помахав солдату, офицер средним шагом пошёл уже в опустившейся темноте на огоньки лагеря.
Особого веселья в военном лагере, разбитом на поляне глухой, непроходимой тайги, не наблюдалось. Монотонно работал дизель-генератор. По периметру лагеря прогуливались караульные и дозорные. Костровые то и дело бегали в лес за дровами и сушняком. Из солдатской палатки раздавались негромкие голоса и смех.
Внутри офицерской палатки, освещенной электрической лампочкой, было шумно и весело. Несколько голосов тихо пели песню под гитару. Кто-то из офицеров уже кричал, а кто-то его успокаивал. Шла обычная «тихая» попойка.
Валерка поставил свою машину в ряд. Отключил массу. Ключ от замка зажигания на всякий случай положил под коврик салона. Запрыгнул на бампер и поднял крышку капота. Посветил фонариком. Проверил радиатор. Осмотрел двигатель на предмет течи масла. Уже по привычке подергал бронепровода и, закрыв капот, спрыгнул на землю.
— Ява, ты, где ходишь? Так можно и без жратвы остаться, — по-домашнему приветствовали его ребята, сидящие кружком на панцирных кроватях внутри палатки.
Большая армейская палатка напоминала шатёр. Внутри было целое футбольное поле. Шипя и стреляя языками пламени, топилась походная буржуйка. Ночью в тайге прохладненько, несмотря на лето.
— Чего смотришь, присаживайся. Бери котелок и ложку. Держи, Валерка, — протянул нехитрую солдатскую утварь Рома. — Давай поближе. Пять капель будешь?
— Нет, не хочу. Что-то устал…
— Нам больше достанется, — не дослушав товарища, сказал Сашка.
Тихо разлили горячительную жидкость в картонные стаканчики из-под мороженого и выпили.
— Ох, хорошо пошла. У меня с непривычки аж по шарам вдарило, — Олег повернулся к Валерке и делился впечатлениями.
Кушали тихо. Постепенно, разогретые хоть и малым количеством, но все-таки водки, ребята стали веселее.
— Слышь, хохлы, а сбацайте какую-нибудь песню… А?.. А мы подхватим. Чё-то скучно сидим.
— Мы не хохлы, — обиженно произнес Ульян, — мы украинцы.
— Да я это знаю. Просто украинцев, живущих за пределами Украины, почему-то называют хохлами. Ты не обижайся, Ульян. Я же не со зла.
— Ну, буду я тебя называть кацапом. Тебе приятно? — заспорил Ульян.
— А это кто?
— Русский, живущий на Украине.
— А-а-а! Я думал, что это какое-то ругательство. Да называй хоть так, хоть эдак. Что хохол, что кацап, мне всё едино.
— А мне нет, — начал заводиться Ульян.
— Э, орлы ощипанные, хватит распушать хохолки. По одной земле ходим. Чего делите? — попытался осадить пыл товарищей Валера.
— Да не обращайте на него внимание, — заговорил Тимофей, наворачивая кашу с бутербродом, — он с Западной Украины. Они там все не любят москалей, то есть русских. Он на этой почве готов землю грызть. Бейте его, да хоть убейте, всё одно при своём останется. Не обращайте внимания.
— Ты это, земляк, брось, — зло покосился на Тимофея Ульян.
— Вот и я для него врагом стал. Натура такая.
— Хватит. Не хватало ещё драки среди своих, — доев кашу и вдоволь наслушавшись глупостей, сказал Валерка. — Давайте частушки петь да анекдоты травить. У вас ещё выпивон остался, или весь добили?
— Треть пузыря осталась, — посмотрев сквозь бутылочное стекло, сказал Игорь.
— Разливай. Выпили и по койкам. Будем лежать и травить, кто что знает.
Так и сделали. Разлили остатки. Выпили под закуску и разлеглись по койкам. Кто-то из ребят подкинул дровишек. Кто-то снял гудящий чайник, с булькающей водой.
— А где остальные? Поляк и команда?
— Они сказали, что в машине будут ночевать. Им так лучше, и от офицеров подальше.
— А-а-а! Ладно, — сказал Валерка и запел,
Не нужна теперь диета,
Без неё мы справимся.
Дотянуть бы нам до лета,
На траве поправимся.
— Это что? Частушка про коров? Ха-ха-ха!
— Да-а-а, так и заснуть недолго. Ну, ты, Валерка, и затянул.
— Знаешь лучше? Давай, начинай…
— Знаю. Начинаю, — и Ромка запел,
Ничего я не боюсь,
Ни ножа, ни финки.
А я шофера боюсь!
Он возьмёт в кабинке.
Палатка разразилась смехом. Кто-то в темноте подхватил эстафету,
Был я толстый, был я гладкий,
Истаскался по солдаткам.
Истаскался, извалялся,
Только член большой остался.
Затихли последние споры. Сквозь смех раздался голос следующего исполнителя,
Манька лифчик приодела,
Но в него не впёрла тело.
Манька лезет вон из кожи –
Попке лифчик нужен тоже.
Веселье набирало и набирало обороты,
Испугался, изумился,
Отшатнулся мужичок –
У меня в трусах включился,
Проблесковый маячок.
Так, то разражаясь смехом, то замолкая, заснули. Тихо и мирно стало в палатке. Только потрескивала сырыми дровами буржуйка. Как и что делали офицеры в эту ночь, ребятам было глубоко наплевать. Их никто не трогал и это было самым главным. На свежем таёжном воздухе сон был глубокий и крепкий.
Утром, чуть забрезжило в палатке лучами солнышко, ребята один за другим просыпались.
— И вставать не хочется, — Мишин пожаловался.
— А кто тебя поднимает? — изумился Сашка
— Никто. Просто в туалет хочется, сил терпеть не имею.
— Иди.
— Понежиться хочется.
— Не иди.
— Нет, всё-таки пойду, а то лопну, как шарик. Забрызгаю всех.
Мишин спрыгнул с кровати и выскочил из палатки. С улицы доносились лесные звуки. Пели птички. Стрекотали кузнечики. Где-то долбил дятел. Монотонно работал дизель-генератор.
— Чего-то долго его нет. Заблудился, что ли?
— Нет, он просто не донес. Разорвало парня. Ха-ха-ха!
— Это ж сколько терпел. Даже для себя лень.
Через несколько минут приподнялся полог палатки и внутрь вошёл Слава. Его тощее лицо выражало удивление. Глаза были широко открыты. Волосы, вернее, отростки былой лысины, стояли, как антеннки. Множество мелких и колючих проволочек. Его движения были слегка, но более чем всегда, заторможенные.
— Фу-у-у! — присев на краешек кровати, выдохнул Слава.
Все смотрели на него с удивлением, сохраняя полное молчание, которое нарушил Роман:
— Что стряслось?
— Не знаю.
— Сходил?
— Куда?
— В клозет. Ты чё, оглох?
— Не знаю.
Заинтригованные, ребята стали подгребать к Славе поближе. Валерка провёл ладошкой по Славиным волосам,
— Ого. Как проволока. Куда тебя занесло?
— Вышел из палатки и пошёл в лес… в сторону дизеля, — начал рассказывать постепенно приходящий в себя Мишин, — во-о-о-от… Обошёл его. Посмотрел по сторонам. Никого нет. Ну, и… начал делать по-маленькому, а меня вдруг как затрясёт…. Как давай бить всего. Руки от ширинки оторвать не могу. Повернуться не могу. Смотрю тупо на струю, а она всеми цветами радуги и тоже трясётся. Член как отбойный молоток. Такое впечатление, что вот-вот начнёт землю долбить. Струя закончилась, и всё прекратилось. Что было, не пойму.
— А рядом с дизелем провода есть?
— Не помню. Не смотрел.
— А заземление от тебя, где было?
— Чего вы ко мне пристали? Идите и посмотрите. Отвалите. Я полежу, немножко.
Ребята гурьбой высыпали из палатки. Подойдя к дизелю, они без особых усилий нашли место, где Слава «помочился». В траве лежал несколько раз скрученный, издающий зловонные испарения кабель.
— Как его только не убило? Вот урод. Подобие человеческое, — возмущались, возвращаясь к палатке, ребята.
Пока просыпались офицеры, одиннадцать водителей свернули палатку. Собрали и погрузили её и кровати в кузов бортового «зилка». Достали сухпаек и перекусили. На костре вскипятили и запарили чайник. Его запах разбудил остальных спящих в кунге. Потихонечку военные начали стягиваться к костру. Наливали кипящий чай. Заправляли его большим куском сахара и тут же, стоя или сидя, прихлебывали, наслаждаясь жизнью. Повар предлагал остатки вечерней, ещё тёплой каши. Отдельные фигуры потянулись к походной кухне с котелками.
Наташе очень нравилась работа. Сравнить было не с чем. За плечами только учеба в техникуме и немножко производственной практики. Практика практикой, а производство — это серьёзно. Коллектив третьего цеха, в основном, был женский. Так, иногда, для отгрузки мороженой продукции или чего иного, приходила бригада грузчиков. Молодые парни сразу заметили новую работницу. Каждый клеился и пытался понравиться по-своему. Со стороны это было смешным и даже чуточку наивным… А когда они прознали, что Наташа замужем, да ещё муж в армии служит… Тут уж пришлось вмешиваться Наталье Петровне.
— А ну, кобели марш на рабочее место. Задарили девку сладким. Ей, между прочим, нельзя. Ребёнок сладкоежкой вырастет, беззубым будет.
— Какой ребёнок? У кого?
— Я бы сама рада. Да как-то поздновато. Отженихалась своё.
— Так, значит, это Наташка беременная?
— Ну, догадались. Валите отсель. Мало, что ли, девок свободных незамужних да разведённых.
Так, по-простому, Наталья Петровна отвадила грузчиков. Но, как пчелы на мёд, начали слетаться время от времени чужие. То водитель с РАЙПОвского гаража повадился, то сдатчики, будь они неладны, с подарками повалили. Со своими как-то сразу сладили, а вот с этими… Пришлось Наталье Петровне каждый день провожать Наталью с работы.
В августе все проблемы любовных поползновений отпали сами собой. Как-никак пятый месяц. Хочешь не хочешь, а животик уже выпирает. Платьице не приталенное, а просторное. И поступь не такая лёгкая и порхающая. Лицо постепенно приобретало ту красоту, которая есть только у будущих мам. Коллеги относились к ней по-домашнему. Всячески оберегали. По-поводу и без него защищали. Всем очень нравился ребёнок, вынашивающий другого ребёнка.
К концу сентября Наташа принесла справки из больницы и оформила декретный отпуск. Людмила Николаевна с Василием Ивановичем легко и быстро согласились на такой ход событий. Девчонке и так нелегко. Что ж её работой неволить.
На зарплату Наташа купила немного вина, конфет и фруктов. Третий цех устроил пышные проводы в «дородовый» и «послеродовый» отпуск своей юной воспитанницы.
— Видишь, Наташенька, как быстро время пролетело. Так вот и жизнь пролетает. Не успеешь родиться, а уж и помирать пора, — философски заметила Наталья Петровна. — Будто вчера с тобой познакомились. Скучно будет, звони. Будешь ходить в больницу, заглядывай. Всегда желанной гостьей будешь.
— Петровна, чего ты о грустном. Совсем девочку нашу измучила своими нравоучениями, — зашушукали на Наталью Петровну работницы помоложе. — Давай лучше споём.
— Эх, молодёжь, вам бы только петь да танцевать, — вздохнула женщина и необычно приятным и мелодичным голосом запела.
Она пела красивую украинскую песню. Наташа слушала и понимала её только через слово или два. Ей слышались утки, гуси, и, судя по развивающимся событиям, песня была про любовь. Закончив песню в полной тишине, Наталья Петровна налила себе полный стакан красного вина и залпом его осушила.
— А вам всё петь да танцевать.
— Наталья Петровна, у вас так хорошо получается исполнять народные песни, что порой хочется плакать, а порой так легко становится на душе. Спасибо вам, милая Наталья Петровна, — Василий Иванович ловко и нежно подхватил руку женщины, наклонился и поцеловал.
— Ого! Петровна, а ты всё себя со счетов списываешь. Ишь, какого хлопчика отхватила, — засмеялся женский коллектив.
Василий Иванович слегка покраснел, аккуратно вернул женскую ручку на место и отошёл в сторонку. Женщины залились смехом.
— А ну цыц. Чего удумали, моего начальника кадров на смех поднимать, — сердито, но добродушно пожурила женщин Людмила Николаевна. — Наташенька, ты ещё не знаешь, кто будет, мальчик или девочка?
— Нет, Людмила Николаевна.
— А кого сама ждёшь? — начали вторить председателю молодые женщины.
— Не думала как-то, — виновато произнесла Наташа. — Наверное, девочку.
— А папашка кого хочет? Наверное, мальчика? Они все о мальчиках мечтают.
— В погоне за мальчиками род мужской укрепляет позиции рода женского, — философски заметил один из уже изрядно подвыпивших грузчиков, чем не на шутку рассмешил всех присутствующих.
— Вы знаете, у меня Валерка думает по-другому, никак все. Он сказал, что какая разница, мальчик или девочка, главное это наш ребёнок, наша кровинушка.
— Завидую я тебе, Наташка, — сказала технолог колбасного цеха Валентина.
— Чему завидуешь? Пока молодые — любовь, а потом нудная семейная жизнь.
— Не мерь других по себе. И не завидуй чужому счастью, — шикнула на нерадивую Наталья Петровна. — У тебя, Наташенька, всё будет не так, как у других. И муж у тебя золото, и ты золотая, и детки у вас будут золотые.
— Не семья, а золотые прииски. Ха-ха-ха!
— Так, начинается пьяное хамство, и время пошлости пришло. Всё, мои дорогие. Проводили Наташеньку и на рабочие места, — командным голосом произнесла Людмила Николаевна. — Рано ей ещё ваши жизненные школы изучать. Наташенька, я сейчас попрошу своего водителя Жорика отвезти тебя домой. «Уазик» не «Жигули», но на нём всё ж веселей, чем на автобусе. Ну, моя маленькая, иди я тебя поцелую, и побегу в контору. Не забывай. Заходи.
Все вместе вышли на улицу из цеха. С противоположной стороны уже стояла небольшая очередь сдатчиков натуральных продуктов. Из конторы вышел водитель председателя.
— Наташенька, садись в машину, поехали.
— До свидания. Спасибо Вам.
— Это тебе спасибо. С тобой и зимой — лето. Мы все по тебе будем скучать. Как родишь, дай знать. Приедем поздравить, — сказала Наталья Петровна. — Ну, доченька, побежала я на работу. Видишь, сколь народу собралось. Неудобно как-то.
Наташа заняла переднее пассажирское место в машине. Помахала всем через окошко, и Жорик включил передачу.
Дома уже была Маришка, вернувшаяся из школы. Она сидела в своей комнате и усердно учила уроки. Наташа решила ей не мешать. Она пошла на кухню. Очень сильно хотелось пить чай. Сидя за столом смотрела в окно. Вот и осень уже наступила.
На Камчатке осень наступает быстро. Раз и всё желто-коричнево-красное. Раз и уже все деревья стоят голые, а листьями играет ветер. Бабье лето обычно стоит очень тёплое. Однако короткое. Максимум недели две, и то в самом лучшем случае.
— Привет! — вошла на кухню Маринка. — Ты сегодня рано. Плохо?
— Нет, хорошо. Сегодня последний рабочий день. Буду теперь тебя из школы встречать. Уроки проверять, — пошутила Наташа.
— Ещё один контролер выискался, — сердито заметила Марина.
— Где потеряла хорошее настроение?
— А!
— Не отмалчивайся. Давай поговорим.
— Чего разговаривать?
— С Мишкой поругалась?
— Не поругалась, а отшила его окончательно. Возврата в прошлое нет.
— Ну-ну. Поделись опытом. Что же он такого натворил? За что мальчиков нынче отшивают?
— Придурок… Поспорил с мальчишками, что поцелует меня при всём классе.
— Ну, это не новое. Со многими случается.
— Да-а-а? Так он поцеловал. И не просто поцеловал, а взасос. Придурок. Во время урока.
— Как во время урока?
— А так. Разыграл меня, будто под партой мышка пробежала. Я вскочила и он встал. Я повернулась к нему, а он меня заграбастал своими лапищами. Сдавил, как тисками. И, представляешь, целует. Я ни туда, ни сюда. В классе тишина. Потом все начали хлопать, смеяться и кричать: «Горько!». Мне так стыдно стало. Я расплакалась и выбежала из класса.
— Дуреха, маленькая, — Наташа обняла Валеркину сестрёнку. — Радоваться надо, а она плакать. Эх ты… Извини, я тебя перебила.
— Убежала из класса, а он за мной… Бежит… Извиняется. Я молчу и плачу. Потом развернулась и влепила ему по щеке, чтоб не зарывался. Он стоит, своими большущими ресницами лупает. Кучеряшки врассыпную… Мне его даже как-то жалко стало, но стою и молчу. А он говорит: «Если не простишь, выпрыгну в окно» и вскочил на подоконник. Я про себя посмеялась, мол, прыгай, ничего с тобой не станется, второй этаж только. Он постоял, подождал и прыгнул, — Маринка заплакала навзрыд.
— Это что за истерика? Ну, перестань. На, водички попей. Что случилось? Толком скажи.
— Ногу поломал. В больнице лежит.
— Ты к нему ездила?
— Нет.
— И чего выдрипениваешься? Одевайся, поехали. Отшила. Окончательно, возврата нет, — передразнила Маринку Наташа. — Раз плачешь, значит, не всё так плохо. Одевайся. Поедем к твоему горемыке.
— Наташа, а как ты поедешь? Устала ведь.
— Ничего страшного. Мне полезно прогуляться.
Девушки быстро оделись. Через несколько минут они катили в автобусе. Минут через двадцать доехали до центральной районной больницы. Наташа решила не мешать Маринке и осталась на улице, разместившись на лавочке. Утомившись ждать, она прогулялась по территории больницы. Пособирала опавшие листочки. Полюбовалась воробьями, прыгающими по земле, собирая хлебные крошки и семечки, которыми сорили больные из окошек.
— А вот и я, — Маринка стояла радостная и вся сияла.
— Как пациент?
— Отлично. У него нет перелома… вывих. Недельку отлежится, врач сказал… ума-разума наберётся и домой, а я буду его навещать.
— Ну, раз всё в порядке, так поехали домой. Ты хоть разочек вспомнила, что я тебя здесь жду?
— Прости, Наташенька, я так увлеклась, что забыла.
— Целовались при всей палате? — засмеялась Наташа. — Ладно. Не сопи. Я пошутила. Поехали домой. Знаешь, а вот как раз когда мы с Валеркой учились в восьмом классе, он тоже лежал в этой больнице. Только вон в том корпусе.
— Да-а? И ты его навещала?
— Один раз.
— Очень часто, — в свою очередь съязвила Маринка.
— Дурой была. Ещё похлеще тебя. Стеснялась ходить. Стыдно было.
— А что с Валеркой было?
— У него на лбу, в районе правого, нет, левого виска прыщичек вскочил зимой. Он его выдавил и гулять на мороз. Когда гулял, с мальчишками в драку влез. Кто-то ему прямо в этот прыщик и попал. Ничего. Утром проснулся, а лицо говорит на половинки разделилось. Левая половина опухла, глаз заплыл, ну прямо китаец, правая половина лица нормальная…
— Помню, помню. Мне тогда или девять, или десять лет было. Ему ещё операцию делали. Он рассказывал, как хирургом командовал со страха. Как ему уколы внутривенные делали практикантки. Ха-ха-ха! Он тебе рассказывал, как эти практикантки мимо вены кололи? Все руки синие были. Вот тоже, как мой придурок. Все они придурки. И чего мы их любим?
Так, за разговорами, они дошли до остановки. Дождались своего автобуса и поехали домой, где их уже ждали Нина Николаевна и Владимир Леонтьевич.
Дома лежало письмо от командира части.
— Вот, — Владимир Леонтьевич высоко поднял руку, в которой был зажат конверт, листок бумаги и фотография. — Вот! Благодарственное письмо родителям прислали. Спасибо, говорят, за сына. Присягу принял. Ещё в учебной роте, а уже первое боевое задание выполнил. Командир хвалит.
Отец сиял. Он уже успел отметить это радостное событие рюмочкой «Столичной». В очередной раз, после пропущенной рюмки, он вставал и гордо, нацепив на кончик носа очки, читал письмо. Потом брал фотографию, на которой был изображен его сын в военной форме, и смотрел. На фотографии Валерка был страшно похудевшим. Щёки впалые. Китель как мешок на черенке. Серьёзное лицо гордо вздернутое вверх.
— Орёл! Смотри, мать, какого орла воспитали…
Нина Николаевна смотрела на фотографию сына, и слёзы катились по её щекам.
— Худенький. Что же они их там, совсем не кормят? Отец, ну, ты хоть командиру напиши. Если так хвалит. Пускай приглядит за ним.
— Там армия, а не институт благородных девиц. Наверное, спортом усиленно занимается, вот вес и сбросил. Да и форма размера на два больше, вот и кажется худым. Ну, молодец. Ну, орёл, — он налил в рюмочку водки и выпил. Крякнул, занюхал кусочком колбаски и смачно съел его, чавкая и причмокивая.
— Я ещё никогда таким не видела твоего отца, — тихо шепнула Наташа на ухо Маринке.
— Я сама его таким никогда не видела. Тем более чтобы он вот так водку пил, — тоже шёпотом сказала Маринка.
— Чего расшушукались? Праздник у меня сегодня. Праздник, — Владимир Леонтьевич устало присел на стул и опустил голову на стол. — Как вспомню, сколько с ним нервов в последнее время потратил, так вздрогну. А не зря ведь… Точно, мать?
Все уже легли спать, а отец сидел один на кухне. Ему было очень приятно, что именно его похвалили за воспитание сына. Он пил горькую и вспоминал приятные моменты семейной жизни. Утром Нина Николаевна застала его мирно спящим, головой на столе. Лицо по-прежнему сияло улыбкой.
— Рота! Равняйсь! Смирно! Слушай наряд! — старшина Жеволудов зачитал списки заступающих в суточные наряды.
Странно, но среди заступающих не было ни одного водителя.
— Отделение водителей, после завтрака по отдельному плану. Получите подменное обмундирование и поступаете в распоряжение старшего сержанта Синявского… Рота! Вольно! Справа по одному. На выход, строиться для следования в столовую.
Получив после завтрака подменное обмундирование и переодевшись, отделение водителей сидело на улице в курилке.
— Чё за приколы, пацаны? Куда нас опять принарядили? — в пустоту, не обращаясь ни к кому, спрашивал Рулов Игорь.
— А какая разница куда? Всё одно без работы не останемся. Опять что-то копать или чистить. Мыть или разгребать, — успокоил товарища, пуская кольцами дым, любуясь своим талантом, Роман.
— Отделение, строиться! — вышел из расположения казармы Синявский. — Равняйсь! Смирно! Вольно! Напра-во! Шагом марш.
Дошли до «пятачка» военного городка.
— Отделение, стой! Разойдись!
— Товарищ сержант, куда мы?
— В колхоз на…
— В какой ещё колхоз? — недоумевая, переглянулись ребята.
— Уборочная страда. В колхозе нехватка рабочих рук. Наша часть шефствует тут над колхозом «Ударник». Каждый год помогаем в уборке урожая. Колхоз за это снабжает нас продуктами.
— Ну, теперь всё понятно. Куда нас сегодня поставят? Что убирать будем?
— Не знаю! На месте всё расскажут и покажут.
Из парка выехал крытый брезентом бортовой «ЗИЛ-131». Отделение с сержантом загрузилось в кузов. Рядом с водителем сидел старший лейтенант — начальник продовольственной службы Птичкин. Ехали относительно недолго, но утомительно, так как в кузове всегда неудобно и неуютно. Въехали на территорию каких-то складов. Машина остановилась.
— Выходим. Приехали, — сказал офицер. — Никуда не разбредаемся. Ждём команды.
Как оказалось, вся территория была ничем иным, как самым настоящим овоще- и отчасти зернохранилищем. Кругом копошились люди. Въезжали и выезжали машины. Где-то кто-то смеялся. Где-то ругались. Где-то, видно, из-за шумно работающих механизмов, кричали. Одним словом — уборочная страда. На складе, рядом с машиной, работали молодые девчонки. Сметали рассыпавшееся зерно и собирали его в мешки.
Видя солдатиков, они переговаривались и смеялись. Синявский с Поляком пошли знакомиться, а отделение тупо стояло на месте, не зная, как себя вести. За несколько месяцев они настолько привыкли всё делать только по приказу, что совсем отвыкли от нормальной гражданской жизни и не понимали, что, зачем и почему.
С других складов и помещений тоже нет-нет, да и выходили на улицу девушки. Они с интересом рассматривали прибывшее «пополнение», что-то между собой щебетали и задорно хохотали.
— Ко мне, — прибыл старлей. — Слушаем и запоминаем. Синявский, иди сюда. Возьмёшь двоих и на склад, где только что был. Будете загружать машины мешками с зерном. Работа на целый день. Обед в четырнадцать часов, после всех колхозников. Кушать будем на прежнем стане. Ты знаешь. Так. Поляк, в машину. Остальные в кузов. Будем с полей возить картошку.
— Тершин и Панов, за мной, — скомандовал Синявский.
Остальные загрузились в кузов. Машина затрусила по полевой дороге. Всем хотелось покинуть пределы кузова. Ребята с нетерпением ждали остановки. Поляк как можно мягче вёл машину, но «позвоночник рассыпался на части». Машина наклонялась всем корпусом справа налево, ныряла вниз, вздымалась вверх. Пассажиры в прямом смысле катались по кузову. Двигающаяся по полевой, выжженной солнцем, дороге, машина поднимала несметные клубы пыли. Когда наконец-то машина остановилась, ребята долго не могли отойти от поездки.
В кузов заглянул улыбающийся Поляк.
— Ну, вам повезло. Столько студенточек понагнали. Одно загляденье. Выбор очень большой, а мне не везёт. Придётся туда-сюда мотаться. Выгружайтесь, счастливчики. Валера, Виталик, давайте стащим брезент и дуги к кабине уберём, чтобы мешки с картошкой было удобно загружать.
Пока готовили машину под погрузку, офицер давал ценные указания остальным.
— Машина будет ехать по полю, а вы, не задерживаясь, быстренько стаскивайте мешки и грузите их в кузов. По загрузке отдыхаем. Двое с Поляком на разгрузку. Если будет ещё транспорт, разобьёмся на группы. Помогать, значит помогать… На женский пол не засматриваться. Мы сюда работать приехали. Кто не будет меня слушать, доложу командиру роты и попрошу наказать, — последние слова были лишними. Жаловаться, значит стучать. Почему-то Валерка сразу невзлюбил начальника продслужбы старшего лейтенанта Птичкина.
Первую машину загрузили очень быстро. Валерка с Виталиком перебрались в кабинку и поехали на разгрузку. Остальные остались под присмотром офицера.
На территории овощехранилища нигде не было видно оставленных солдат. Разгрузив машину, ребята решили навестить товарищей.
— Серый, Олег, где вы? Может, на другом складе работают?
— Может быть, но сдаётся мне, что нет, — рассуждал Поляк, осматривая свободное пространство между стенками хранилища и стопками сложенными мешками. — Синий, а ну, покажи личико! Ха, спрятаться хотел.
Из-за мешков вышел счастливый Синявский. Следом за ним, поправляясь, вышла одна из девушек, явно тоже довольная, хотя холодно смотрящая на незваных гостей.
— А где курсантов дел?
— Не боись, на месте, — улыбаясь, сказал Синий. — Они на месте. Как вы?
— А, нас на картофельное поле загнали. Но там! У-у-у! Столько студенток.
— Это наши с политехнического и соседи с медицинского, — вступила в разговор девушка. — Хватит болтать, пошли работать. Сейчас машина подойдёт. Зови ребят.
— Ого, Синий, тебя уже сразу в оборот взяли. Чем примазал? — засмеялся Поляк. — Ладно, нам тоже ехать пора. Не прощаюсь, красавица. К обеду и мне подружку найди.
— Найду, — тоже смеясь, сказала девушка.
На поле немного поискали своих товарищей, которых офицер разбил на две группы. Одна группа из четырех человек загружала колхозный «КАМАЗ». Другая группа развлекалась в беседах с девушками, собирающими картошку. Птичкина нигде не было видно.
— А где наш командир? — спросил Поляк.
— Сказал, на ферму надо. По делам. Уехал с зоотехником.
— Не теряется мужик, если учесть, что зоотехник его давняя знакомая. Ява, давай за руль. Здесь не то, что ваишников гаишников не найдёшь. Так что приступай… Ты у нас женатый. Тебе надо целомудренность блюсти. О! — заключил Поляк. — Остальные быстренько загрузили машину, чтобы времени на перекур больше оставалось. Ява, ты шибко не спеши, но и не тормози. Виталику в помощь поступает Рулов.
До и после обеда Валерка ездил туда-сюда. Не послушав Поляка, он как вжаренный мотался из конца в конец. Так что на их участке до конца смены всё было убрано подчистую. Он не только управлялся за рулем, но и помогал товарищам загружать и разгружать машину. Усталость не чувствовалась. Только было очень жарко, несмотря на относительную осеннюю прохладу. Валера по примеру колхозных водителей скинул хэбэшный кителек и майку. Всё тело было покрыто толстым слоем пыли, отчего чесалось. В обед всё разом замерло. Остановилось. Отобедавшие студенты и колхозники мирно дремали, кто на мешках, кто в лесопосадке на травке, подставив осенним солнечным лучам оголённые части тела.
Собрав всех вместе, старший лейтенант Птичкин повёл солдат и сержантов обедать. Домашний, красный борщ. Со свежими картошкой, свеклой, морковкой, капустой. У-у-у! А к нему домашнее сало с мясной прослоечкой. Да хлебушек мягкий, пышный. Белый и серый, на любителя. Перья свежего лука. И настоящая, не магазинная, домашняя сметана. Ложка стоит в тарелке, воткнутая в белую массу. Съели первое, и только глаза остались голодными. Но желудок раздвинулся, пропуская в себя второе, состоящее из картофельного пюре и большого прожаренного куска говяжьего мяса.
Залили в себя по кружке парного молока. Компот цедили на улице, разомлев и развалившись тут же, возле вагончика, тихо сопя, то, втягивая, то, выпуская сигаретный дым. Веки тяжелели. Ой как давно они не испытывали такого блаженства! Хотелось продлить его как можно дольше.
— Вот это житуха, я понимаю. Поработали славно, и накормили соответствующе. Не то, что в части. Что работай, что не работай, всё «клейстером» кормят.
— Не болтай. Весь кайф портишь.
— Да, заткнитесь, пожалуйста.
— Сыночки, может, блинчиков со сметанкой. Чаёк ещё есть, — на порог вышла повариха.
— Не-е-ет! Спасибо. Мы и так сейчас лопнем.
— А я не откажусь, — сказал Рулов.
— Ну, ты, брат, даёшь.
— А можно блинчиков с собой взять? И сметанки в баночку.
— Конечно, можно. Сейчас я вам сделаю, — повариха исчезла в вагончике и через несколько минут снова вышла. В её руках была литровая банка со сметаной и большой пакет с блинами. — Кушайте на здоровье, а то худенькие вы какие-то.
— Спасибо! — сказал за всех Валера. А когда повариха исчезла в глубине столовой, добавил. — Придётся отрабатывать. Только как?
— Напросись в гости, там и отработаешь, — засмеялся Ромка.
— Да я не про то…
— А я как раз про это…
Вышла повариха. В правой и левой руке она несла по ведру, наполненному картошкой. Расположившись рядышком, она принялась чистить картофель.
— Это вы что, картошку сами на всю эту ораву чистите?
— Конечно. Что мне ещё делать. Сижу потихонечку и чищу.
— Мужики. Поможем?
— Инициатива всегда имеет инициатора. Приступай, солдат, — приоткрыв глаза, сказал сержант Синявский, глядя на Валерку.
— Да запросто, — Валерка подскочил к поварихе. — Ещё ножики есть?
— Есть. А что?
— У нас ещё тридцать минут отдыха. Да мы Вам эти два ведра мигом очистим.
— Вот спасибо, — она встала. — Вот вам, ребятки, на каждого по ножечку. А я вам за это назавтра оладьи сделаю да медку принесу.
Двумя группами, взяв в окружение ведра, ребята принялись чистить картошку. Да так ловко и быстро, что глаз радовался, глядя на них. Пока чистили картошку, не заметили, как в неизвестном направлении исчезли Поляк и Синий.
Подтянулись к машине. Возле неё уже сидел на бревне Птичкин. Смотря вдаль, он потянулся и встал.
— Ну что, покушали?
— Так точно.
— Тогда за работу. А где Поляк?
— Они с сержантом Синявским остались помочь на кухне. Там надо мясо порубить, дров наколоть, картошки почистить…
— Понятно. Отмазываете. Ну-ну. Ладно, по местам. Яванский, за руль. Поехали.
После такого обеда и работалось веселей. Валерка тихо довёз товарищей до нужного поля. Можно сказать, бережно, чтобы не растрясти их переполненные желудки. Питающиеся с того же стола студентки, разомлевшие и распаренные, поскидывали с себя рабочую одежду, оставшись в легких, раздуваемых платьицах. Благодать. Валерка где-то в глубине души позавидовал своим товарищам. Он крутил баранку и вспоминал Наташу. Её светлые волосы, раздуваемые ветром. Милую, почти детскую улыбку. Мягкую, парящую походку. Вспоминал их разговоры. Мысленно говорил с ней, рассказывая о себе и о службе. Так, отвлекаясь работой и мыслями о Наталье, он закончил ещё один день службы. Правда, какой-то необычный. Домашний, что ли. Насыщенный гражданской жизнью, где нет места «солдатчине».
Ещё несколько дней кряду они «служили» на славу колхоза «Ударник» и во благо своей части. Такая воинская повинность им нравилась больше всего. Каждый из них про себя мечтал: «Продлись, продлись, очарованье».
В завершение уборочной страды, уже в составе всей части, они убирали огромное картофельное поле. С этого поля картошка машинами перетекала в овощехранилище части. Закончилась эпоха «клейстера».
За три с небольшим месяца из гражданских юнцов наши герои превратились в настоящих солдат. Конечно, они познали не самую большую часть армейских тонкостей и премудростей. До матёрых представителей армейского братства им было очень далеко. Хотя, а оно им нужно? Пригодится ли им это в дальнейшей жизни?
Безусловно. Они научились жить в коллективе. Чувствовать локоть товарища. Всегда знали, что им в трудную минуту придут на помощь. Сломя голову бежали на помощь товарищам. Нигде, кроме армии, этому не научат. Только армия делает из мальчишек настоящих мужчин.
Рота после команды «Отбой» лежала в кроватях. Валерка смотрел в одну точку. Сон не приходил. Несмотря на раннюю осень, стояла невыносимая духота. Окна спального расположения были распахнуты. С близлежащих болот на запах человеческой крови летели комары. От этих писклявых тварей не спасали даже сетки, натянутые на окна. Приходилось с головой укрываться простыней. Малоэффективное средство.
Дневальный тихо позвал: «Дежурный по роте, на выход». «Наверное, пришёл дежурный по части. Мировой мужик», — подумал Валерий.
— Яванский, не спишь? — тихо в темноте спального расположения позвал знакомый голос капитана.
— Нет, не спится, — также шёпотом ответил Валера.
Капитан подошёл к кровати. Присел на краешек.
— О чём думаешь, солдат?
— Ни о чём. Просто не спится.
— Значит, не устал.
— Скорее, уже привык.
— Наверное, твоя правда. Завтра вас переводят в боевую роту.
— А кого куда, вы не знаете?
— Знаю. Всех твоих земляков и тебя в роту МТО. Тимофея и Ульяна переводят в Хабаровск. Будут под началом земляка служить, при штабе округа. Но я не о том хотел поговорить. Что же ты, Ява, такой неуёмный? Чего ты всё на рожон лезешь? Наверное, тебя жизнь ещё мало била, поэтому ничему не научила, — офицер вздохнул. Валерка слушал внимательно. — Я уже и с командиром части насчёт тебя договорился. От командира третьей роты радиотехнического батальона отстоял. Всё метил тебя в сержанты. Все о тебе хорошего мнения. Кроме одного — командира учебной роты. Вот ты его достал своими рапортами о переводе на Камчатку. Сегодня опять твою кандидатуру задели на совещании. Командир учебной роты наотрез отказался от тебя. Этим и воспользовался зампотех. Сразу зубами вгрызся. Сказал, мол, хорошие солдаты и в роте МТО нужны. Наш командир так и сказал: «Если нужны в роте МТО, вот и забирайте его с моих глаз долой». Эх ты, солдат. Проболтался бы в учебке ещё с месяц, а там и первые «сопли» получил. Теперь будешь баранку крутить. Хоть и темно, чувствую доволен, чертяка. Все вы об одном мечтаете, поскорей за руль и за пределы части. Кто знает… Наверное, это и к лучшему. Ладно, спи, солдат. Сегодня твоя последняя ночь в учебке, завтра уже в боевой будешь ночевать.
— Спасибо вам!
— Носи, пока не потеряешь, — капитан встал и пошёл на выход из спального расположения.
Валерка лежал и просто сгорал от счастья. Ещё бы, завтра они с ребятами покидают опостылевшую учебку. Скоро они получат машины и … Что будет дальше, он не знал, но ничего плохого для себя и для ребят он не видел…
— Рота! Подъём!
Валерка подскочил с кровати вместе со всеми. Одеваясь и выбегая в проход для построения, подумал: «Когда успел заснуть? Что-то и ночь быстро пролетела. Не выспался».
— Рота! Выходи на улицу строиться для утренней зарядки!
Бежали отделением. Старшим Серов назначил сержанта Зейналова. Пробежали ворота части и свернули на лесную дорогу.
— Шагом! На месте, стой! Упор лёжа принять! Десять раз отжаться! — Зейналову явно доставляло удовольствие командовать, а может, он измывался над ребятами, зная, что их сегодня переводят в боевую роту. — Встать! Бегом марш! Шагом! В полуприсяде марш! Бегом марш! На месте стой! Упор лёжа принять! Десять раз отжаться! Встать! Бегом марш!
— Мужики, нас сегодня всех в роту МТО переводят, вот он над нами, напоследок издевается, — сказал в полный голос Валерка. Так, чтобы и сержант слышал.
— На месте стой! Яванский!
— Я!
— Ты что сказал?
— То, что твои измывания над нами закончились, урод!
— Кто урод? — Зейналов сложил ладошки в кулаки и пошёл на Валерку.
— Сержант, не спеши… Наша очередь пришла… Зря ты нас с дороги в лес свёл, — ребята медленно, но уверенно окружили ненавистную личность, — для тебя зря.
— Вы что? На сержанта? Да я вас в роте всех по одному.
— Не кипи, батон. Мужики, по роже не бейте, а то потом не отмажемся.
Били сержанта не долго и не много. Так, каждый приложился по разику… кто два…
— Ну что, урод, понял, ху из ху? А теперь побежали, как все нормальные люди бегают. Три км. А хочешь, марш-бросок на пять км вокруг части? Только будем бежать молча и без лишних приседаний, отжиманий и всякой всячины, — спокойно проговорил Валерий, — ну, командуй, сержант.
— За мной! Бегом марш!
В полной тишине выбежали из леса на дорогу и преодолели положенные три километра. В роту входили взмыленные. Возле тумбочки дневального стоял Синявский.
— Быстро сегодня! Молодцы, бойцы!
Валерка заходил последним. Стоящий слева от входа Зейналов замахнулся и хотел влепить ему в скулу. Увидев кулак, солдат увернулся, и удар пришёлся в плечо.
— Ты чего, белены объелся? — возмутился Валерий.
— Бегом, солдат… Кровати заправлять и порядок наводить.
На лице Синявского было написано удивление.
Заправили кровати. Все вместе сделали влажную уборку на своём квадрате. Помогли дежурным своего взвода.
— Взвод, становись! Порядок проверять буду.
Зейналов проследовал мимо кроватей. Потер сапогом полы. И неожиданно для всех начал переворачивать койки, сбрасывая постельное бельё на пол.
— Сержант, ты что, совсем охренел? — закричал на него Валерка. — Если на меня злой, так нечего на всех отыгрываться. Хочешь сам порядок наводить? Так сейчас наведёшь, свинья…
— Яванский, за мной! Взвод, навести порядок! — и Зейналов быстро зашагал в сторону туалета.
Вошли в туалет. Здесь уже стоял сержант Синявский. «Будут бить», — пронеслось в голове Валерки. Зейналов пропустил его вперёд и сильно ударил между лопатками.
— Ява, что случилось? — спокойно спросил Синий.
— Ничего, просто этот урод перевернул все койки. Если хочет со мной разобраться, пусть разбирается. Зачем всё отделение наказывать? Конфликт-то больше личный, — выпалил Валерка.
— Зейналов, ты слышал? Конфликт личный. Вот и померяйтесь силами. Я посмотрю, кто кого.
— Ты чего, Синий? Мне драться с этим салагой?
— Во-первых, не Синий, а сержант Синявский. А во-вторых, не мне же с ним драться. У меня с ним личных счетов нет. За тебя заступаться? Ты не хиляк, чтобы я тебя защищал. Ну, будешь драться?
— Нет, я с ним драться не буду.
— Твоё дело. Ява, иди наводить порядок.
Что там было и как, ни Валерка, ни ребята не знали и не узнали. Только на утренней поверке все обратили внимание на слегка покрасневшее и опухшее левое ухо сержанта Зейналова.
Прощаний по поводу перевода в боевую роту не было. В конце концов, ребята оставались в той же части. Только переезжали в другую казарму. Личных вещей было немного. Шинели надели на себя, парадную форму взяли в руки, а всё остальное поместилось в солдатском вещевом мешке. Прощальных слов, цветов, слёз и поцелуев тоже не было. Прапорщик Жеволудов осмотрел бывших курсантов. Похлопал каждого по плечу.
— Напра-во! Вон отсюда, — на этом «торжественное» прощание окончилось.
В боевой роте знакомства как такового тоже не было. Все друг друга знали уже на протяжении нескольких месяцев. После вечерней поверки, когда старшина роты старший прапорщик Мороз убыл из расположения, началась ночная жизнь. Эта жизнь очень резко отличалась от ночной жизни учебной роты. Для «дедушек» и дембелей расторопная «молодёжь», в том числе и в первую очередь прибывшее пополнение из учебки, расставила табуреты в виде стола.
Из столовой окольными тропами были доставлены хлебные буханки. Они были горячими и парили. Из их внутренностей тянуло почему-то жареным. Как оказалось, внутренняя часть буханок, «мякишка», была удалена, а её место занимал жареный картофель, нарезанный соломкой. Хлебный «мякиш» был тут же на столе. В одной буханке была разогретая тушёнка, а в другой прожаренные куски мяса. Ко всему этому великолепию были добавлены нарезанные свеженькие помидорчики и огурчики, с перьями зелёного лучка. По волшебству на импровизированном столе появилась бутылка «Пшеничной».
— Дневальный! Ну-ка, построй молодёжь, — сказал один из сержантов.
Дублировать команду не пришлось, молодёжь быстро сообразила и стояла возле тумбочки дневального в узком проходе. Казарменное помещение роты МТО было маленькое. Вся казарма состояла из большого спального расположения и маленького прохода для построения роты.
— Дневальный! Я же просил построить молодёжь… Почему народ в трусах и майках стоит? По-полному. Во всём обмундировании. Да поживее. Водка стынет.
Молодёжь в считанные секунды облачилась в обмундирование, поразив «бывалых».
Против девяти молодых водителей последнего призыва стояли девять водителей, уже выслуживших свой срок и готовящихся к скорой отправке домой. Одним словом — дембеля.
— Кто-нибудь провёл обучение прибывшего пополнения для посвящения в «молодые»?
— Сейчас всё сделаем, — кто-то из услужливых подбежал к ребятам и начал быстро говорить, что да как. — Понятно?
Всё было предельно ясно.
К «салаге» подходил дембель. Он брался пальцами за тренчик на ремне возле бляхи. Резким движением дергал со всей силы, увлекая за рукой ремень и его хозяина. С первого раза сорванный тренчик сопровождался в полёте радостными возгласами. Не сорванный первым рывком тренчик так же висел на ремне, и смотрящие то на него, то на его владельца искривлялись в презрении. Однако посвящение не предусматривало второго срока, и нерадивый тренчик срезался или рвался несколькими тянущимися руками.
Хозяин сорванного тренчика вытягивался по стойке «Смирно!», зажмуривал глаза и, что было сил, кричал:
— Фанера трехслойная, бронебойная к осмотру представлена!
В эту самую «фанеру», то есть в грудь, летел товарищеский привет дембеля в виде кулака «Бах!». Устоявшему, посвящённому в «молодые», наливался гранёный стакан водки. Немного закусившего счастливчика отправляли спать. Того, кто не устоял, уже подвыпившие дембеля и «дедушки» тренировали в освоении военных премудростей. «Отрабатывались навыки» ползания по-пластунски между и под кроватями. Это называлось «вождением».
Сказать к чести наших героев, тех, кто не устоял, оказалось мало, но первое зерно раскола в их дружный коллектив упало. С первого дня в боевой роте каждый из них всё больше и больше начинал выживать в отдельности. Кто-то искал друзей среди дембелей, кто-то среди «дедушек», а кто-то среди «фазанов». Находились такие, которые не считали зазорным рассказывать всякие истории и сюжеты фильмов на ночь засыпающим старшим «товарищам». Практически все старались угодить своим землякам, таская для них что-нибудь вкусненькое с офицерских огородов или с очередного выезда за пределы части. Были и неугодные.
Те, кто не клеился ни к тем, ни к другим, продолжая жить обособленно, своим маленьким коллективом. Валерка принадлежал к таковым. Пока в роте дослуживали земляки, его и ещё нескольких «нерадивых» никто не трогал, но, как только они уволились, пошла совсем иная жизнь. Каждое возвращение в роту было равносильно каторге. Отдушиной были каждодневные поездки за пределы части.
Яванскому повезло. Услышав номер машины, за которой его закрепили, он чуть не запрыгал от счастья прямо в строю. И даже несмотря на то, что его старшим должен был быть начпрод старший лейтенант Птичкин. Валерку закрепили за «Зилком», который каждый день выезжал за пределы части для доставки продуктов питания и хлеба. Были, конечно, редкие исключения, когда машина не выезжала. Как правило, это были выходные и праздничные дни. Эти дни Валерка и ставший водителем командирского «уазика» Ромка стояли в нарядах.
Валера быстро изучил маршруты, привык к ним. Ловко ориентировался в Хабаровске и его окрестностях. Надо проехать на продовольственные склады, а где-то образовалась пробка. Не беда. Он мигом находил объезд. Машина всегда вовремя прибывала в нужное место. Птичкин использовал это обстоятельство в своих целях. Всё чаще и чаще он навещал своих немногочисленных городских подружек. Всё чаще и чаще Валерке приходилось врать, прикрывая его шалости то «проколом» баллона, то «отказом» того или иного узла или агрегата.
Это ему не нравилось, было противно, но куда денешься «Из двух зол выбирают меньшее». Или в роте терпеть оскорбления и унижения, или ездить с ненавистным, но молчащим и уже зависимым от него офицером. Частое враньё в совокупности с «рассказками» несчастного офицера, которому достался нерадивый водитель, порождают сомнения и недоверие. Чем дольше это продолжалось, тем сильнее Валерка ненавидел Птичкина и ждал удобного случая отомстить ему.
В декабре все проблемы отошли на второй план и отчасти забылись.
— Рота! Равняйсь! Смирно! — командир роты старший лейтенант Маховой имел очень торжественный вид на вечерней поверке. — Рядовой Яванский!
— Я!
— Выйти из строя!
— Есть! — Валерка, чувствуя торжественность, вышел из строя по всем правилам строевой подготовки.
— Вот образец солдатской удали. В ознаменование девятнадцатилетия, разрешите от лица всей роты поздравить рядового Яванского с днём рождения.
«Вот это да. Забыл про свой собственный день рождения. И ничего не прикупил для ребят к столу. Ой, как неловко. Вот осёл», — стоял и молча в сердцах ругал себя Валерка. Он настолько углубился в собственные мысли, что не слышал командира.
— Яванский! Валерка! Ты что, ошалел от счастья? Ты меня слышишь? — спрашивал старший лейтенант.
— А? Что? — его вопросы повергли роту в смех. — Я что-то прослушал?
— Ладно, в такой день я повторю, — тоже смеясь, сказал командир. — Во-первых, у тебя сегодня день рождения. Во-вторых, вот телеграмма из дома. У тебя тридцатого ноября родилась дочка. Пятьдесят один сантиметр и весом в три килограмма четыреста грамм. В-третьих, в ознаменование всего услышанного всеми я отпускаю тебя в увольнительную. Завтра с утра одевайся в парадку и гулять в Хабаровск. Увольнительная до двадцати двух ноль-ноль. Уяснил?
— Так точно! — уже радостно и счастливо улыбаясь, отчеканил Валерий. — Только мне в Хабаровске не к кому идти.
— Ничего, найдёшь, чем заняться и к кому идти. Прояви солдатскую смекалку. Рота! Вольно! Разойдись!
Окружившая Валерку рота многоголосьем поздравляла его. Рота, которая в одну секунду преобразилась. Стала домашней. В ней не было ни «дедушек», ни «фазанов», ни тем более «молодых». Всё смешалось и перевернулось. Армейский сленг пропал. Не было места злости и ненависти. Ребята несли подарки. Самые простые и банальные: брелоки, перочинные ножички, тетрадки, ручки, конверты. Все были радостные и счастливые.
Вечером был организован праздничный стол. Отовсюду к столу стекались самые разные продукты и сладости. Пели песни. Рассказывали анекдоты. Просто дурачились. Каптерщик вынес Валеркину парадку. Осмотр длился недолго. За тридцать минут она была переделана и дополнена элементами, подобающими солдату боевой роты. Шинельку достали другую. Отпаренную и начесанную. Шапку тоже поменяли, на время. К утреннему отправлению в увольнительную было всё готово.
Утром Валерка прибежал в роту после завтрака, переоделся и предстал перед старшиной.
— Ну-ну, уже приодели, — осматривал обмундирование старший прапорщик Мороз. — Хорошо, пусть всё будет так. Вот тебе на всякий пожарный городские телефоны части. Возвращайся лучше раньше. Так спокойнее и тебе, и нам. Ну, давай. Шагай, солдат. Поспешай, сейчас наш автобус пойдёт до ближайшего посёлка. Там пересядешь на рейсовый. Не потеряешься?
— Никак нет!
В ближайшем поселке на автобусной остановке Валерка простоял целых сорок минут. Декабрь в Хабаровске это не хухры-мухры. Мороз давит под тридцать пять градусов, да ещё ветер, пронизывающий насквозь. Валерка напялил шапку по максимуму, прикрыв уши и шею. Воротник шинельки, конечно, коротковат, но в сочетании с шапкой ничего, нормально. Пальцы ног в солдатских ботинках стали деревянными.
Приходилось приседать, плясать, прыгать и бить носками ботинок о каменный пристенок остановки. Когда появился свистящий «Икарус», на душе потеплело. В его салоне было тепло и уютно. Валерка занял место у окна. Прикрыл глаза и задумался: «Куда ехать? Для начала поеду на проспект К.Маркса. Прогуляюсь. Осмотрюсь. Зайду на главпочтамт и отправлю телеграмму. А дальше? Что делать дальше? Шарахаться по улице — замерзну. В кино пойти? Неинтересно. Сидеть в кафе? Много не насидишь.
О! Дрён батон. Поедем по гостям. Для начала северный микрорайон, учётно-кредитный техникум. А там посмотрим, куда кривая выведет. Решено. Надеюсь, девчонки взашей не выгонят. Авось накормят. Живы будем — не помрём».
Чтобы протянуть время, Валерка вышел на перекрёстке аэропорта. Пересел на троллейбус. День будничный, поэтому людей на улице немного. Вышел у здания краевой администрации и зашагал пешком, загоняемый и подгоняемый морозом и ветром. На главпочтамте долго разминал и растирал пальцы рук и обдумывал текст телеграммы. Ничего интересного в голову не пришло. Хотелось написать много и красиво, но финансы позволяли только коротко. Взял бланк телеграммы и написал:
«Спасибо за дочь. Люблю, целую. Всегда только твой. Валера».
Больше голову ничего не посетило. Выбрал красочный бланк телеграммы. Рассчитался и вышел на улицу. Со всей растяжкой время было только одиннадцать часов утра. «И что дальше? Куда вы намерены идти, молодой человек? Стоять на улице холодно и чревато последствиями. Чего доброго патруль. Надо ретироваться. Для начала в кафешку. Испить чайку с булочкой. Так сказать, утолить жажду и слегка согреть внутренности. Вдруг в гостях не встретят… или встретят недоброжелательно. Тогда… голодная смерть», — Валерка шёл к набережной, внимательно всматриваясь в даль.
Ему действительно не хотелось встречаться с патрулём. Не хотелось портить праздник.
В столь «ранний» час Ява нашёл открытое кафе. Повесил шинельку и шапку на вешалку у столика. Хотел заказать чай, но запах кофе внёс свои коррективы. Небольшая кружечка черного кофе, заварное пирожное, тихая приятная музыка и девушка за стойкой на время скрасили его одиночество. Пил и ел не спеша. Как можно дольше растягивал время: «Вдруг девчонки на занятиях? И в общаге никого нет?».
— Служивый, ещё что заказывать будешь?
— Нет, спасибо, — Валерка улыбнулся девушке за стойкой.
— Чего тогда сидишь? — из милой девушка превратилась в мегеру.
Неспоря, Валерий оделся. Заправился. Не сказав «спасибо», вышел из кафе, которое из-за грубого отношения стало неуютным и противным. Первое увольнение радости не приносило. Было бы лето… было бы тепло. А что зимой? Ходить холодно, стоять и сидеть холодно… можно околеть.
Дойдя до нужной остановки, Валера запрыгнул в автобус и покатил в северный микрорайон. Ехал долго. Даже сам не ожидал, что на автобусе это занимает столько времени. На нужной остановке выскочил в открывшуюся дверь и направился к общежитию.
— Здравствуйте, молодой человек. Вы к кому? — на Валерия смотрела пожилая вахтерша.
— Да вот, хочу у вас немножко пожить.
— Это к коменданту, — на его шутку серьёзно ответила женщина.
— А если временно, тогда тоже к коменданту? Или с вами можно договориться? — улыбаясь, начал он засыпать вопросами вахтершу. — А почем нынче обойдётся ночлег для одинокого солдата? Раньше можно было отработать? А по нынешним временам?
— Валерка! Валерка! — в общежитие вошла девушка и кинулась ему на шею. — Ты откуда?
— Увольнение дали. В честь дня рождения, — он подумал и добавил, — моего и моей дочери.
— Какой дочери? — девушка отступила и посмотрела ему в глаза.
— Моей дочери. Чего в этом странного? Мне сегодня исполнилось девятнадцать лет. Может у молодого человека, такого, как я, родиться дочь?
— Может. Только… Ты чего приехал?
— Извини, Катя, я, наверное, не вовремя. Пойду я… Просто я никого, кроме тебя и Надежды, не знаю в Хабаре. Вот и решил в гости заехать.
— Ну-у… Надежда тебе будет очень рада. Она в тебе души не чает. И «радостная» новость её не огорчит, — съехидничала Катерина.
— Зря ты так, Катюшка. Я же никому и ничем не обязан. Просто мы, как я думал, хорошие знакомые… друзья. Познакомились на уборке урожая. Так, что теперь…
— Да-а-а, а кто нас на машине катал?
— Катя… Ну, катать это же ещё ничего не значит. Правда? Вот дурёха. Ты чего вскипела?
— Хорошо. Оставайся. Не выгонять же тебя на мороз. Частушки будешь петь?
— Вместе и споём…
— Пошли. Я быстренько приготовлю покушать. Как раз Надюха придёт. Пошли…
— Куда пошли? А ну…
— Клавдия Ивановна, это мой гость. Только до вечера.
— Не положено.
— Клавдия Ивановна, хотите, я вам свой военный билет оставлю. У меня увольнительная до двадцати двух часов. С учетом дороги, я к вам очень долго ехал, мне надо выходить где-то в девятнадцать тридцать или двадцать часов. Ну что, устраивает такой вариант?
— Документ давай. В двадцать часов чтоб освободил помещение.
— Спасибо, — сказали ребята и пошли вверх по лестнице.
В небольшой уютной комнатке стояли две кровати. Матерчатой ширмой была огорожена небольшая кухонька, со столом, двумя стульями и небольшой одноконфорочной плиткой. На подоконнике стоял кассетник «Весна». Тут же три горшочка с домашними цветами. Цветы были и в небольших плетеных горшочках, закрепленных на стенах.
— Чистенько и уютно. Прямо как дома. А куда можно присесть?
— Где больше нравится, там и садись.
— Музыку можно включить?
— Включай.
— Какую кассету вставить? Извини, поставить?
— Слушай, а ты занудный, оказывается. Не отвлекай. Ставь, что понравится. Я хочу до Надиного прихода со столом справиться.
— Хорошо. Я не буду тебя отвлекать.
Валерка занял место на стуле у окна и начал перебирать кассеты. Одну за другой он вставлял их в магнитофон и немного прослушивал. Наконец-то ему надоело это занятие и он поставил играть «Битлов».
— Анекдот хочешь?
— Если не сильно пошлый.
— Первый отпал сам собой. Второй: «Какая разница между обладанием и самообладанием? Почти, никакой. Только после самообладания не с кем поговорить за наличные!» Ха-ха-ха! — рассмеялся Валерка.
— И что здесь смешного? — посмотрела на него Катерина.
— Проехали. Объяснять стыдно.
Открылась дверь и в комнату влетела Надежда. Она пробежала мимо Катерины и остановилась, удивлённо смотря на солдата.
— Валерка?! Ты, каким ветром?
— Не каким, а с каким, — уточнила Катерина. — У него дочка родилась. Вот, приехал, чтобы мы его поздравили.
— Здорово! Как назвали?
— Ещё не знаю. Это у мамы надо спросить, — просто сказал Валера.
— Молодец. Я всегда знала, что Валерка молодец. Вот и дочку успел сбацать. Дай я тебя поцелую, папашка молодой, — она подскочила и чмокнула его в щёку. — Ты счастлив?
— Очень!
— От твоего поцелуя или от рождения дочери? — съязвила подружка.
— Катька, ты сегодня прямо на себя не похожа. Слышь, Валерка, она ведь тебя ревнует. Вот умора…
— Никого я не ревную. Просто настроения нет.
— Так и запишем. У Катерины не было настроения. Ха-ха-ха! Потому, что у Валерки родилась дочка…
— Вот тебе и ха-ха. Давай, помогай накрывать на стол.
— Сейчас переоденусь и помогу.
— Ты что, при нём будешь переодеваться?
— А что тут такого? Чего он не видел? Шутка. Валер, отвернись или зайди за ширму. Я быстренько. Кать, а ты чего не переоделась?
— Валерку стесняюсь.
— Иди, переодевайся, я за ним посмотрю.
Как-то быстро и незаметно пролетело время. Ничего особенного, но о том, что надо будет уезжать, Валерка и не думал. Они ели нехитрую пищу. Смеялись. Шутили. Перебирали имена для дочери Валеры. Пели частушки и рассказывали анекдоты.
В двери тихо постучались.
— Да, войдите, — весело отозвалась на стук Надежда.
— Молодой человек, мне кажется, вы уже загостились. Не пора ли вам домой.
— Домой?! Я бы с превеликим удовольствием домой, но армейский долг, честь и совесть не велят. Спасибо, я уже собираюсь, — смеясь, поблагодарил Клавдию Ивановну Валерий, — вы мне документ отдайте.
— Будешь выходить, отдам, — дверь захлопнулась.
— Строгая она у нас, но до-о-обра-ая! — нараспев сказала Надежда. — Слышишь, Катерина, Валере пора ехать. Одевайся. Пойдём, проводим человека.
— Иди сама. У меня много дел. Я и так с вами засиделась.
— Вот так и приезжай к вам в гости, — изображая досаду, сказал Валерий.
— Приезжай, приезжай. Ты не смотри на неё. Обязательно приезжай, — защебетала Надя. — Не хочешь идти, так и скажи. Я сама его провожу.
— А я так и сказала, что у меня много дел.
Когда Валера с Надей выходили из комнаты, Катерина сидела за столом, на котором были разложены книги и конспекты.
— Видал, студентка, — съязвила Надежда.
— И на том спасибо. До свидания, Катюшка!
— До свидания, — не оборачиваясь, сказала девушка.
Надежда проводила Валеру до автобусной остановки. Когда подъезжал автобус, Надя поцеловала Валеру в щёку,
— Приезжай. С тобой легко и весело. Прямо как будто сто лет знакомы. На Катерину не обижайся. С ней такое бывает. Приезжай.
Автобус отъезжал от остановки, а Надежда стояла и махала ладошкой ему вслед. Вот так они расстались друзьями и больше никогда не встретились. Можно было бы, наверное, найти адреса Надежды и Катерины. Можно было бы написать им. Но… Наверное, это глупо, но Валерий не хотел продолжения их знакомства. В его памяти они остались милыми, молодыми и очень красивыми девчонками, которым он был очень благодарен за предоставленный во время первой увольнительной уют.
От остановки до части Валерка бежал не останавливаясь. С вечером и мороз крепчал, к тому же время поджимало. Когда заскочил в казарму, старшина невольно выдохнул:
— Фу-у-у! Где тебя черти носят? А ещё говорил, что идти некуда.
— Так я же вовремя успел. Время только двадцать один пятьдесят.
— Успел, успел. Переодевайся. Если хочешь есть, пошли в столовую.
— Нет, не хочу. Спасибо. Ушей не чувствую, — Валерка снял шапку. Стоя возле дневального, он держался за уши.
— А ну, покажи. Мать твою так. Отморозил. Бегом за мной.
Старшина и Ява выскочили на улицу. Мороз схватил в руки снег и сильно растирал вопящему Валерке уши.
— Терпи. Ещё чуточку потру, и пойдём спиртом растирать. Терпи, если хочешь с ушами остаться.
Увольнительная и праздники закончились тем, что Валерий сидел на кровати, прижимая к красным и невероятно опухшим ушам большие ватные куски, пропитанные спиртом.
— Ну что ты возишься. Быстренько, сынок. Быстренько. Тревога… это не шуточки, — подгонял подчинённых командир автомобильного взвода старший прапорщик Красненький. — Сынки, в парк. Бегом.
Первая отработка учебной тревоги в боевой роте. Зима. Утро. Мороз. Пронизывающий ветер. Из расположения парка должны быть выведены все транспортные средства. Горячей воды в бойлере на все машины не хватает. Основная масса машин и трактора стоят на улице. Горячую воду для проливки двигателей брали из системы отопления. Вода тут же замерзала. На льду поскальзывались и падали, обливаясь с головы до ног. Но с поставленной задачей справлялись. Со стороны могло показаться, что всё движется в парке хаотично. Но всё имело свой порядок.
Валерка завёл свою машину, вытянул тросик ручной регулировки заслонками и, подхватив вёдра, побежал заводить следующую машину. Пробегая мимо «зилка 131», он обратил внимание, что машина не работает, а водитель сидит на своём месте. Ява подскочил к кабинке и открыл водительскую дверцу. Водитель сидел задумавшись и смотрел сквозь лобовое стекло в ночную даль.
— Калибек, ты чего? Ты о чём думаешь?
— Стэпь думаю. Кон думаю. Дамой хачу.
— Ты машину заводил?
— Нэ заводыца, зараса.
— Воду залил?
— Да-а-а! Вода заливал Калибэк.
— Так что ты сидишь. Вылезай из кабины… Двигатель можешь разморозить.
Валерка прыгнул на освободившееся место и попытался запустить двигатель. Аккумулятор был явно истерзан частыми вращениями стартера и был глух к позывам замка зажигания.
— У-у-у! Посадил батарею. Беги на КТП за резервным аккумулятором! — закричал на сослуживца Валерий. — Стой!
Валерка бросился к ребятам. Прыгая за руль своей машины, закричал,
— Мужики, срочно водовозку в бокс… Мордой к батарее. Калибек двигатель разморозил.
Он вырулил со стоянки и задом подогнал машину к переднему бамперу водовозки. Калибек невозмутимо сидел за рулем. Ребята сцепили машины жесткой сцепкой.
— Пошёл!!!
Валерка максимально подтянул «зилок» к боксу. Убрали сцепку и втолкали машину в бокс руками, который сразу закрыли.
Из всего парка роты МТО не вышла по тревоге только одна машина — водовозка. Старший прапорщик Красненький сотрясал воздух перед взводом уже битых двадцать минут.
— Ты откуда родом, сынок? — взводный смотрел в глаза тупо улыбающемуся Калибеку. — С какого фикуса тебя сняли, мавпа ты несчастная? Кто же тебя из степи в учебный полк отправил? У кого поднялась рука твои погоны сержантскими лычками украсить? Ты кроме драной кобылы чем-нибудь управлять можешь?
Калибек качнул головой. Скорее инстинктивно, на вопросительную интонацию взводного. Он совсем не понимал, о чём идёт речь.
— Товарищ старший прапорщик, разрешите обратиться? — кто-то из ребят перебил взводного.
— Обратись. Попробуй, мать вашу. Ещё совести хватает перебивать старого больного прапорщика. Ну, где вопрос?
— Товарищ прапорщик, а это что, мавпа?
— Ни что, а кто… обезьянка есть такая, где-то в Африке живёт. Хватит мне тут умничать. Вы только посмотрите на эту рожицу улыбающуюся. Ну, разве не обезьянка? Взвод! Смирно! Слушай меня внимательно… впитываем бойцы… Калибека от руля отстраняю. Хорошо, сволочь, что двигатель не разморозил. Будешь, мавпа, лычками делиться. Сегодня рапортом буду ходатайствовать перед командиром части о понижении тебя в звании до младшего сержанта. И тем же рапортом ходатайствовать о присвоении звания ефрейтора Яванскому. Молодец, солдат. Вовремя сообразил. Если бы не он, пришлось бы тебе, Калибек, письмо домой карябать, чтобы мамка с папкой новый двигатель покупали. Вольно! Разойдись, — Красненький заложил руки за спину, ссутулился и пошёл на выход из роты. Остановился. Обернулся. — Яванский, заступай сегодня в наряд по КТП. Не эту же обезьяну ставить. Чего доброго, ещё ЧП какое наладит.
— Это поощрение? В дополнение к «сопле»? — засмеялись товарищи.
— Нет, это доверие. Ява, готовься в наряд.
Красненький убыл из роты. Все занялись своими делами. Скоро на завтрак. Встали в пять утра. Мороз и беготня дали о себе знать чувством подступающего голода. Ребята ходили по расположению и нет-нет подшучивали над Валеркой.
— Ну вот, дослужился до «собаки».
— Если так дело пойдёт, домой старшим сержантом уедешь.
— Бери выше… старшиной.
К несению службы в нарядах роты МТО всегда добавлялся наряд по контрольно-техническому пункту. Это небольшое здание, расположенное при въезде в автопарк части. Состояло оно из нескольких помещений: комнаты несения службы; проходного тамбура с вертящимся колесом и окошком для пропусков; комнаты отдыха; учебного класса и помещения, где имелось несколько резервных аккумуляторов на случай тревоги. Несение службы в наряде заключалось, в основном, в открывании и закрывании ворот. Вечером, естественно, наведение порядка в помещении.
Проверка и приём под охрану транспорта, боксов и хозяйственных помещений. Не так давно территория автопарка охранялась часовыми. Это был пост номер три. В учебной роте Валерка и сам не раз заступал на этот пост. В ночное время никто в парке не шарахался и через его территорию не проходил. Сейчас же за порядком на территории автопарка в ночное время приходилось следить дневальному, осуществляя обход. Вот и всё несение службы. Если ещё в качестве дежурного заступал «мировой» прапорщик, служба превращалась в мёд. Можно было выспаться или просто провести время в своё удовольствие. Писать письма. Читать книги.
Валерка заступал в наряд со старшим прапорщиком Николаенко. Они уже были знакомы по пятисоткилометровому маршу. Но не настолько, чтобы считать их друзьями. Дежурный по наряду не пугал и не радовал.
Спокойно отстояли развод и приступили к несению службы. Дежурные сделали соответствующие записи в книге приема-сдачи дежурства.
До двадцати двух каждый был занят своим делом. Валерка открывал ворота, впуская в парк прибывающие машины. Осматривал машину и заносил в журнал необходимые записи о её техническом состоянии. Принимал путевой лист. Проверял спидометр.
Аккуратно вносил его показания в путёвку и журнал. Ближе к вечеру, когда все убыли на ужин и парк опустел, Валерка опечатал печатью дежурного боксы и подсобные помещения.
Всё это время Николаенко то разговаривал с кем-то по телефону, прикрывая рукой трубку, то разговаривал с коллегами по службе, заходящими «на огонёк». Ближе к двадцати двум тридцати от него слегка тянуло спиртным.
— Товарищ прапорщик, идите спать… Я подежурю… Мне не привыкать.
— С чего ты взял, что я хочу спать?
— Просто предложил. Завтра целый день в этой конуре сидеть.
— Твоя правда, но, честное слово, спать и не хочется. Давай лучше поговорим.
— О чём?
— Да хотя бы о тебе. Я ведь о тебе ничего не знаю, а парень ты, видно, неплохой. Только в части ты как бельмо на глазу. Все о тебе что-то знают и рассказывают разное. Вот другой прослужил два года и уехал. О нём никто и не вспоминает, да и во время службы шибко не помнили. Такие, как ты, всегда на виду. Неуёмные какие-то. Ну, рассказывай.
— Чего рассказывать? Всё как у всех. Родился. В садик ходил, школу окончил, в техникум поступил. Женился, в армию загремел. Дочка родилась. Настенькой назвали.
— Ничего себе, и это ничего интересного? Да одним предложением кладезь информации… А теперь давай поподробнее.
Валерка начал рассказывать о себе. Так, как он мог. О чём-то умалчивал: о том, что было неприятно вспоминать, или о том, что могло навредить другим. В глазах Николаенко он видел неподдельный интерес. Прапорщик задавал вопросы, что-то уточнял… а в конце Валеркиного рассказа сказал,
— Ума не приложу, и чего тебя в этой роте держат? Ты же очень наблюдательный. А излагаешь всё предельно ясно… коротко и лаконично… Для наших штабных аналитиков, конечно, если тебя чуточку подучить, ты находка. Немногие остаются на сверхсрочную, кто срочную с аналитиками прошёл. Мало толковых. Вот я в своё время остался. Смотри, работа не бей лежачего… Нарядов мало. Своя двухкомнатная квартира. Полный, как говорится, пансион. И питание, и обмундирование. Двадцать лет календаря и домой, на Родину, с достойной пенсией. Вот перспектива. А что у тебя? Два года баранку покрутишь, а потом, дома, что?
— Не знаю. Там видно будет. Вернусь для начала на прежнее место работы. Хлеб тоже кому-то возить надо.
— Надо, конечно, оно надо. Но где рост? Где перспектива?
— Честно, меня карьера военного не прельщает, а крутить баранку меня вполне устраивает.
— Только запомни, я никогда не ошибаюсь, тебе недолго служить в этой роте. Обязательно со временем переведут в батальон. Толковыми ребятами у нас не швыряются.
— У меня мама говорит: «Не надо каркать», а тёща: «Не бздите, всё будет вери гуд!».
— Ты это к чему?
— Чего зря о батальоне чесать… если… может быть. Это теория вероятности. Только что обсчитываем? Судьбу не просчитаешь…
— Не веришь? Посмотришь, — спокойно заключил Николаенко.
— Товарищ прапорщик, а, правда, вы в Афгане воевали?
— Правда…
— Расскажите, что-нибудь.
— Что-нибудь… что?
— Например, как вы туда попали?
— Молча.
— Коротко и ясно. С меня в три жилы рассказы тянули, а про себя говорить неинтересно, — засмеялся Валерий.
— Не то, что неинтересно или интересно. Вспоминать не хочется. Но на разговор ты меня выманил. Если коротко, то я сам рапорт написал. Нет, не по глупости. Просто стоял перед выбором. Или в тюрьму, или на войну. Я выбрал второе.
— А что случилось?
— Любовь. Во всём виновата только она. Влюбился я в жену одного офицера. Ну, дело дошло до суда офицерской чести. Этот сморчок один на один разговаривать забздел, а на суде, перед офицерами, столько в мой адрес наговорил. Ну, я не выдержал и прямо при всех приложился к нему парочку раз. Да как-то неаккуратно… челюсть сломал. Свидетелей много. Командир части хотел замять… по-тихому, но этот ни в какую. Следствие, военная прокуратура. Перед самой передачей дела в суд командир с начальством как-то договорился, и передо мной встала альтернатива. Всегда хорошо, когда есть выбор. Вот я и выбрал. Знаешь, Валерка, я не жалею. Только вот солдат жалко, которые погибли из моего взвода. Таких за два с половиной года было два. И то для меня это много. Особенно, когда едешь их хоронить домой. Слёзы. Крики. Обвинения. Ух, аж мороз по коже, — лицо прапорщика посерело, налившимся свинцом. На глазах застыли капельки слёз. Он смахнул их и посмотрел Валерке в глаза. — Я, когда первого сопроводил грузом «200», сам себе сказал: «Всё, из моего взвода больше ни один солдат не сложит голову». Второй по глупости… обкурившись анаши… на фугасе подорвался. Чуть-чуть до госпиталя не дотянули. Скончался.
— А что ваш взвод делал? — осторожно спросил Валера.
— Мы дорогу держали с высотки. Да передвижения всякие фиксировали и контролировали. На нас снизу соваться боялись, а сверху нечем было. Да и наши вертушки им не давали.
Практически всю ночь они провели в беседах. Николаенко рассказывал про оружие. Взялся научить Валерку нескольким премудростям рукопашного боя. К концу несения суточного наряда они были настоящими друзьями, знавшими друг о друге всё.
Много раз после этого они несли совместно службу в нарядах. Друг к другу обращались только на «ты», даже в присутствии офицеров и прапорщиков.
Как-то, в очередном наряде на КТП, Николаенко пристально посмотрел на Валерку и спросил:
— Личные, чужие тайны хранить умеешь?
— Ну, это совсем лишнее. Столько знакомы, и «на вшивость» решил проверить?
— У меня к тебе серьёзный разговор. Нужна твоя помощь.
— Так бы и сказал. Слушаю.
— Тут у меня новая любовь наметилась. И, представляешь, опять жена офицера. Что-то меня на других баб не тянет.
— Опять судом дело завершится? — неудачно пошутил Валера.
— Сплюнь. Я уже умудрён опытом. Никаких судов не будет.
— Зная твой характер… не уверен.
— Не уверен, не обгоняй. Я себе цену знаю. Вот только без твоей помощи у меня вряд ли что получится. Точно налипну. Ну, в смысле, он застукает. Тогда точно: драка и суд. Судить, возможно, как участника боевых и там за всякие заслуги перед Родиной и партией не будут, но из армии турнут. Как пить дать.
— А если ближе к делу. Что от меня нужно?
— Вот. Твоя задача сделать так, чтобы он нас не застукал. Чтобы домой неожиданно не заявился.
— Слушай, не говори загадками. У нас в части офицеров больше, чем солдат. Я не телепат и мысли читать не умею.
— Ты издеваешься? Или действительно не понял, о ком я?
— Догадываюсь. О Птичкине. Видел я не раз его жену. Красивая женщина.
— Красивая — не то слово. Обворожительная! Обаятельная! Милая! Нежная…
— Э-э! Куда понёсся. Тормозни, — остановил Николаенко Валерка.
— Чего?
— Мне что, клаксон при въезде в часть включать и до самого КТП не отключать? Или вцепляться в него и держать, пока тебя не увижу в части?
— Зачем?
— А как я тебе сообщу о его прибытии? И как я его удержу от возвращения домой?
— Да всё очень просто. Я буду тебе перед выездом, когда надо, говорить, а ты будешь задерживаться в городе. Понял?
— Ну, слава богу, всё встало на место. Теперь понял.
Напакостить Птичкину было делом вполне нормальным. Валерку забавляла эта игра. Он придумывал всякие небылицы, хотя это было не столь часто, как бы ему хотелось. Львиную долю вранья брал на себя, как ни странно, Птичкин. Каждую поездку он заезжал к своим подружкам, оставаясь у них всё дольше и дольше. Это переходило все границы. Долго ждать зимой никакого бензина не хватит. Смешно, но об этом же побеспокоился и Птичкин. Он раздобыл у начальника ГСМ талоны на топливо.
Как гласит народная мудрость, сколь верёвочке не виться, а конец всегда придёт. Однажды произошла небольшая нестыковочка, и Птичкин пришёл домой не совсем вовремя. Нет, не так, чтобы очень. Всё в квартире было культурно, мирно и чисто. Даже старший прапорщик, который навёл хозяина квартиры на подозрения в нечистоплотности супруги.
Любовные утехи двух ловеласов были приостановлены. Причём ненадолго. Ровно на такое время, на которое старшему лейтенанту Птичкину хватило терпения не изменять и верить жене. Однако его подозрения не прошли. Время от времени, наверное, от скуки или от неудачных встреч с подругами, они лезли в его белобрысую башку.
Прапорщику, напротив, жилось вольготно. Он был всегда желанным гостем в квартире Птичкина с его молодой и, как оказалось, весьма развращённой женой. Сложившаяся ситуация забавляла и веселила Валерку.
Так подошло время Нового года. К празднику готовились всей ротой. На общий стол покупали всё необходимое. За время посещений армейских продовольственных складов, Валерка научился незаметно и ловко «приметать» банки с тушенкой, сгущенным молоком и разными кашами-малашами. Всё это многообразное великолепие спускалось в топливный бак. Тщательно проведённые проверки не имели ни малейшего успеха. По прибытии в автопарк ребята при помощи брючных ремней извлекали банки из бака и раскладывали их в шкафчики.
К новогодним праздникам повара договорились с начальником продовольственного склада. В роте было свежемороженое мясо курицы и свинины. Курятина, насаженная на пол-литровые стеклянные бутылки, на треть наполненные растительным маслом, запекалась в духовках. Свинина резалась большими кусками. Отбивалась специальными молоточками и прожаривалась на больших противнях.
Прапорщики и офицеры принесли к солдатскому столу домашних солений. Стол ломился от еды, но привыкшие к употреблению малого количества высококалорийной пищи желудки просто отказывались от поглощения всего этого великолепия.
Праздник прошёл очень скучно. Всё веселье заключалось в несметных пищевых богатствах и просмотре «Голубого огонька» по черно-белому телевизору. А часов в десять утра,
— Рота! Подъём! Тревога! Построение перед входом в казарму на улице с противогазами!
— Равняйсь! Смирно! Равнение направо! Товарищ старший лейтенант…
— Отставить! — командир, ещё не отошедший от праздника, злой, весь какой-то перекошенный, стоял перед ротой. — Ну, и кто употреблял спиртное? Почему меня беспокоят в Новый Год? Кто посмел ослушаться приказа? Значит так, мы уважаем отца родного, командира своего. Рота! Газы!
Все, как один, по команде вытащили из подсумков противогазы и надели их на головы.
— Рота! Напра-во! Бего-о-ом! Марш!
Пробежали немного, с километр, наверное. Остановились. Командир подходил к каждому, срывал противогаз и подносил его внутренность к своему носу. Простым и проверенным способом он провёл сортировку роты на употреблявших и не употреблявших. Первая категория продолжила праздник под руководством командира хозяйственного взвода старшего прапорщика Уньева, человека спортивного и непьющего. Уньев тренировал часть роты в беге, прыжках, отжиманиях и подтягиваниях на турнике. До тех самых пор, пока от всех перестало разить перегаром.
Так весело закончился первый новогодний праздник в режимной части… А обещанного ефрейтора Валерка так и не получил.
— На-та-ша! На-та-ша! На-та-ше-нь-ка-а! — семья Яванских и мама Наташи стояли под окнами родильного дома и громко, хором, кричали. Когда они в одном из них увидели Наталью, радостно стали скандировать,
— Ура! Ура! У-ра-а-а!
Шёл легкий, пушистый снег. На улице лежали огромные сугробы. Родственники, смешные, радостные, прыгали под окнами. Они махали руками. Подбрасывали вверх шапки. Из всего, что они кричали сквозь закрытое и законопачённое окно, Наташа слышала отдельные слова и обрывки фраз. Но радость членов семьи была и так ей понятна. Мама с Ниной Николаевной смешно пытались выяснить, на кого похожа новорожденная. Они тыкали пальцами себе в лица.
Потом стали тыкать в лица друг дружке и Владимиру Леонтьевичу. Чем сильно раздражали последнего, который начал от них отмахиваться. Он повернулся к Наташе и четкими движениями объяснил, что передал через приёмную много цветов и гостинцы. Почему-то его движения были более понятны, чем вопросительные и утвердительные движения рук женщин.
— Яванская. Родственники передали тебе цветы и продукты. В палату их нельзя. Цветы я поставила на подоконник в столовой, а продукты отнесла на раздачу. Что можно, девочки дадут за ужином, — сказала вошедшая медсестра.
Наташа только кивнула головой в знак согласия и повернулась к окну. Мамы начали интересоваться, когда было первое кормление и каковы успехи. Как кушает их маленькая внучка? Маришка прыгала рядом и тоже что-то пробовала спросить, но её оттесняли и спрашивали своё. Наташе стало очень тепло и весело. Она смотрела на родных людей и улыбалась. Сегодня она самая счастливая на всём белом свете.
Когда пришло время прощаться, Наташа быстро начала имитировать написание чего-то и, слегка расставив руки, показывать что-то напоминающее самолёт. Потом она тыкала пальцем куда-то вдаль. Пыталась что-то сказать, медленно и смешно двигая губами. Родные переглянулись.
— А-а-а! — первым понял невестку Владимир Леонтьевич. — Она просит отправить телеграмму Валерке.
— Уже отправили! Когда к тебе ехали! — как можно громче закричала Нина Николаевна. И она также, мимикой, попыталась показать это Наташе.
Наташа, несмотря на усталость, засмеялась от счастья. Родня замахала руками и, разместившись в салоне «Жигулёнка», уехала домой. Наталья прилегла на свою кровать.
Немного погодя в палату вошла медсестра с двумя вякающими младенцами на руках. Две молодые мамочки получили своих малышей и начали их кормить. Наташа вопросительно посмотрела на медсестру.
— Не волнуйся, сейчас твою принесу, — улыбнувшись глазами, сказала она. Её лицо закрывала марлевая повязка.
Наташа взяла с тумбочки марлевую повязку и закрыла себе лицо. Принесли ещё двух младенцев. Медсестра ловко передала Наташе её крошку. Смешное маленькое личико то сжималось, то разжималось. Его как будто что-то беспокоило. Наташа не торопилась кормить ребёнка, лицо которого было точной копией Валеркиного в миниатюре. Сжимание и разжимание прекратилось, и после секундной паузы из широко раскрывшегося ротика раздался пронзительный крик.
— Ух, ты, моя певица маленькая, — Наташа достала налившуюся грудь и прижала к ней дочь, которая жадно и смешно искала губками сосок.
Наташа улыбнулась и вспоминала, как незадолго до родов они всей семьёй сидели и придумывали имя ещё не родившемуся ребёнку. Кто будет у Валерки с Наташей, никто не знал. По этой причине имена перебирались и мужские и женские. По принципу «а если».
— Нет, нет и ещё раз нет, — командным голосом и очень твёрдо отвергала все предложенные варианты Маринка. — Имя для ребёнка надо подбирать тщательно. От имени зависит судьба человека.
— И что ты предлагаешь? — спросила Нина Николаевна.
— Я предлагаю взять книгу «Что значат ваши имена» и подобрать то, которое больше подойдёт.
Взяли книгу. Читали, листали, обсуждали. Узнали множество ранее не слышанных имён, но всё что-то не подбиралось нужного и единственного для будущего ребёнка. К тому же в книге имена были зависимы от месяца и дня рождения. Если с месяцем было всё ясно, то число…
— Давайте, если девочка, назовём Наташенькой или Александрой, а… — предложила Нина Николаевна.
— Да-а-а-а, — недослушав маму, возмутилась Маринка, — две Наташи в доме. Позвала одну, пришла другая или обе. Бардак какой-то получается. И с Александрой что-то не очень. Александра, конечно, красиво, но в сокращении словно собачку зовут: «Сашка! Сашка!»… а ещё «Шурка!»… Не знаю, но мне не нравится.
— Если тебе не нравится, это не означает, что всем не нравится, — возмутилась Нина Николаевна, — лучше у Наташи спросим. Наташенька, а тебе нравятся имена, которые я предложила?
— Нравятся, но я как-то не знаю, что лучше и правильнее.
— Назовём, как мою бабушку… Фёклой, — внёс свой вклад в обсуждение имени Владимир Леонтьевич.
— Ну, папка, предложи-и-ил, — засмеялась Маринка, — давай ещё Жучкой назовём. Мы имя ребёнку выбираем, а не собаке кличку.
— Так, по-твоему, твоя прабабушка была собачкой? — обиделся отец.
— Владимир, не рычи на дочку. Объясни ей спокойно. Не нервничай, — заступилась мама.
— Да ну вас всех, — папа махнул рукой и сел ближе к телевизору.
— Мам, а если мальчик родится, то, как назовём? — не успокаивалась Маринка.
— Мне нравятся имена Вася, Виктор, Дмитрий…, — мама искоса посмотрела на сердитого отца, — и Владимир.
— А мне нравится имя Михаил, — вставила Маришка. Наташа слегка улыбнулась.
— Наташа, а ты чего отмалчиваешься? — спросила Нина Николаевна. — Скажи своё мнение на этот счёт.
— А что говорить? Я думала, Валерка называть будет, а вон оно, как всё идёт.
— Как идёт? — не поняла Маринка.
— Не как у людей идёт, — Наташины руки перестали перебирать вязальные нитки, и клубок упал с её колен.
— Ну вот, доспорились. Довели Наташеньку до слёз, — посетовал Владимир Леонтьевич. — Не слушай ты их. «Ко-ко-ко» да «ко-ко-ко». Раскудахтались. Курицы облезлые. Как да как? Всех в доме обидели. Иди, дочка, садись со мной телевизор смотреть, а вы прекращайте этот спор. Вот родит, сама и назовёт. И точка.
Нина Николаевна и Маринка смотрели на него, широко открыв глаза и приоткрыв рот.
— Что-то с ним в последнее время неладное, — обратилась к дочери мама. — Отец, какая тебя муха укусила? Ты что это рычать в последнее время начинаешь… голос повышаешь?
— Сказал, точка. Значит, точка.
— Ишь, командир выискался. Не ходи к нему, Наташенька, телевизор смотреть. А то, что сама назовёшь, он, паразит, прав. Давайте мириться, а то что-то рассорились. Нехорошо это.
Вот так смешно и весело выбирали имя для будущего ребёнка. А всё решилось само собой, как и говорил Владимир Леонтьевич. В первую минуту рождения ребёнка, когда врач сказала: «Девочка!», Наташе в голову пришло имя — Настенька. Так она её и назвала. Правда, не очень радостно это имя встретил Владимир Леонтьевич. Просто маму Нины Николаевны звали Настя. Тёща и зять вечный конфликт.
За те пять дней, которые Наташа с Настенькой провели в родильном доме, их навестило много людей. Приходили женщины с Наташиной работы. Заходили бывшие школьные и техникумовские однокашники. Цветы, подарки. В эти же дни приходила работница ЗАГСа. Зарегистрировали дочку. Настенька получила свой первый документ, в котором она значилась как Яванская Анастасия Валерьевна.
От Валерки пришла поздравительная телеграмма на красивом бланке. Потом он прислал письмо, в котором писал много красивых и нежных слов. А главное, в этом письме не было ни одного слова о службе. Так… как будто он уехал ненадолго. Или… как будто он где-то рядом и вот-вот придёт к ним. На душе было тепло и приятно.
Из родильного дома уезжали шумно и весело. Двумя машинами. С брызгами шампанского. Одаривая медперсонал родильного дома цветами, коробками шоколадных конфет и просто шоколадками.
Привезённую, ещё спящую малютку уложили в кроватку. Слегка распеленали и долго любовались «куколкой». Все поздравляли Наташеньку.
И начались суровые будни. Бессонные дни и ночи. Хотя для кого как. Наташа с Настенькой спали в Валеркиной комнате. Маринка в своей. Родители в своей. Туго приходилось бабушке, которая хотела всё успеть и понянчиться с внучкой, и дать отдохнуть невестке. Ещё и работа, и домашние заботы, всё это лежало на её хрупких плечах. Иногда, правда ненадолго, приезжала бабушка Надя. Но это было так редко, что каждый приезд был словно праздник.
Своим чередом шло время. Настенька подрастала. Маринка училась. Родители работали и вели домашнее хозяйство. Пришёл Новый Год. К празднику особенно не готовились, так как в доме был грудной ребёночек. Незадолго до тридцать первого декабря проехались по магазинам. Купили продуктов. Подобрали тайком подарки друг другу. В канун праздника приготовили сообща стол. Приоделись понаряднее. И… Неожиданно начали сходиться гости. Приехали бабушка Надя и дедушка Серёжа с Наташиным братишкой. Затем, как бы извиняясь, скромно вошёл в дом кучерявый Мишка.
Так за столом собралось много людей, объединенных, одним словом семья. Большая и добрая. Весёлая и пёстрая. Гуляли всю ночь. Выходили гулять на улицу смотреть праздничный салют. С каждым залпом кричали «Ура!», провожая Старый и встречая Новый Год.
Валерка? Нет, его не забыли. Сыну, мужу, папе и зятю, отдающему священный долг Родине, собрали большую посылку. Правда, немного не рассчитали, и посылка пришла не в канун Нового Года, а лишь спустя неделю после праздника. Парадоксы жизни вносили свои коррективы.
После Новогодних праздников в часть приехали офицеры из особого отдела штаба округа. От штаба части волна проверок докатилась до солдатских казарм. Если кто-то наивно полагает, что в армии никто не борется с проявлениями «дедовщины», он крупно ошибается. Эта борьба идёт повсеместно. Так же, как и всё у нас в России, эта борьба заставляет бросаться из крайности в крайность. Практически всегда находятся виновные и, по большей части, страдают невиновные.
Валерка с ребятами прослужили всего лишь восемь месяцев, а в боевой роте чуть больше трёх. Да, дедовщина в боевой роте была бесспорным атрибутом армейской жизни. «Дедушки» и «фазаны» всячески провоцировали случаи для истязаний и унижений молодых. Примеры? Да сколько угодно.
Среди ночи к уху или носу спящего солдата подносили оголенные провода полевого телефона, предварительно накрутив ручку магнето. На радость истязателям, молодой не просто просыпался, а подскакивал как ошпаренный. Ещё бы, получить разряд тока в тридцать шесть вольт.
Можно спящего солдата для потехи облить ведром воды, прямо в кровати. И лишь только зато, что он слегка похрапывает во сне, чем очень сильно мешает спящим «товарищам». Нет, солдат потом не получит ни сухого нательного, ни сухого постельного белья. Его заставят спать в мокрой одежде на мокрой кровати.
Или идёт рота строем… чеканит шаг и горланит строевую песню. Молодые получают локтями в бок и кулаками в спину, в знак неудовлетворительного исполнения песни. «Дедушки» песню не поют вообще. Как бы молодые не пыжились, а всё одно, никому их пение не нравится, и в первую очередь… самим «дедушкам». Их неудовлетворенность сразу выражается в недовольстве «фазанов», которые тут же, в строю, на глазах у офицеров и прапорщиков, исподволь ставят подножки молодым или попросту бьют ногами по голени. Боль нестерпимая. Шаг нарушен. Строй нарушен хромающими и спотыкающимися. Возрастает недовольство офицерского состава. Офицеры тычут пальцами в прапорщиков. Прапорщики указывают сержантам роты, среди которых практически все «дедушки». Они выражают презрение и недовольство «фазанам», которые… Нет, они открыто не зуботычат. Они, как твари полуночные, выползают из своих нор и схронов на охоту после отбоя, по одному молодых «вежливо» приглашают в туалет. Днём они друзья, товарищи, армейские побратимы, а ночью…
— Ты что, урод, спотыкаешься в строю?
— Да мне кто-то…
Не договорив, молодому приходится уворачиваться, но всё равно получать свою порцию «товарищеских» зуботычин.
— Кто тебе виноват? Сам споткнулся, тварь. Из-за тебя нас командир наказал.
Снова порция увесистых зуботычин и пинков в тело, защищённое только нательным бельем и, если успел, блоками рук и ног.
— Почему не поёшь?
— Пою.
— Нет, не поёшь. Петь надо громко. Что, за тебя «дедушки» должны петь?
Новая порция «дружеских» подарков. И всё до тех пор, пока обмякшее тело не сползает по стенке на пол или не вылетает в казарменное расположение…
Итак, по одному… всех. Кто пытается сопротивляться, бьют от души. Иногда к экзекуции присоединяются «дедушки».
Валерке доставалось не слишком часто. Но доставалось. Почему так, он не знал. Однако нетрудно догадаться. Он всегда начинал на свой страх и риск давать отпор. Давно наплевав на себя и оставшись в одиночку, он сопротивлялся отчаянно, порой не помня, как оказался в кровати.
В один из январских вечеров Валерка после рейса поздно вернулся в роту.
— Ява, не раздевайся. Отнеси в кочегарку гитару. Ребята попросили, — сказал дневальный.
— Кто просил, тот пускай и отнесёт, — Валерка снял шинель.
— Ты чё, боец, не понял. Тебе сказано, схватил гитару и в кочегарку. Одна нога здесь, другая там, — оповестил грозный голос «дедушки» с кровати.
— Пускай твои холуи услуживают, — Валерка повесил шинель и прошёл к своей тумбочке.
К нему медленно подошёл грозный «дедушка»… «метр с пилоткой».
— Ты не понял, что я сказал, или хочешь снова получить.
— Разом больше, разом меньше… только крепче буду.
— Урод, схватил гитару и в кочегарку.
Валерка знал, что уйти в кочегарку значит ещё добрых часа три-четыре впахивать у котлов, забрасывая уголь вместо отдыхающих «фазанов». Работы он не боялся, но работать за кого-то и тем более после выполнения трудового дня. Нет, этого ему явно не хотелось. Для себя он сразу решил: «Лучше ещё раз бойня, чем очередное унижение»
— Ява, не ерепенься, тебя просили принести гитару ваши Панов и Тершин, — сказал со своей кровати прибалт, с которым у Валерки складывались нормальные отношения.
— Сразу бы так и сказали, — свои для Валерки по прежнему значили многое.
Он оделся. Взял гитару и нес пеша пошагал по морозу. Прошёл «горячие цеха» и открыл дверь комнаты отдыха ребят, служивших кочегарами,
— Кому гитару?
— О-о-о, Ява пришёл. Заждались мы тебя, — среди «фазанов» роты сидели Панов и Тершин. По их внешнему виду Валерка сразу определил цель вечерних посиделок. Они были «расстёгнуты» и приняты в «братство».
— Давай гитару…
— Ява, иди за мной, — сказал никто иной, а свой, Тершин, вставая из-за стола.
Они отошли от комнаты отдыха. Тершин остановился, развернулся и максимально приблизил своё лицо к Валерке. Пахнуло перегаром. Он небрежно скомкал в своей левой руке лацканы шинели Явы. Из-за его спины, как в зрительном зале, ухмыляясь и любуясь, смотрели новые «друзья».
— Ну что, довыдёргивался, чмо? Теперь будешь делать всё, что мы скажем. Понял? — Тершин попытался ударить земляка.
Валерка пришёл в себя быстро. Он перехватил кулак Сергея и оттолкнул его в сторону. Развернулся и пошёл на выход. Вслед ему что-то кричали, но он этого не слышал.
В ряды девяти камчатских ребят был брошен камень раздора. «Теперь каждый сам за себя. И точка!», — думал Валерка. Но это была далеко не кульминация, а только начало.
В роте Валерка разделся. Сходил привёл себя в порядок, умывшись и побрившись, лёг в постель и сразу заснул, так как очень устал за день.
Проснулся он от резкой боли в левом боку.
— Вставай, чмо. Пошли разговоры разговаривать, — в темноте Валерка разглядел одного из кочегаров.
Долго ждать и упрашивать себя он не стал. Сжав кулаки, вскочил с кровати и приготовился к драке прямо здесь, сейчас…
— Пошли, — слегка опешив, сказал «фазан».
Вошли в уже привычную «комнату пыток». Здесь были все из кочегарки. Огорченный «дедушка» и два его сподвижника.
— Ты как посмел поднять руку на «фазана», урод? — банально началась разборка.
— О ком речь? — спросил Валерка, не разжимая кулаков и осматриваясь в ожидании первого удара.
— Ты дурочку не включай. Что, слепой? Или при свете не видишь, что Тершин «фазан»?
— Ой, разглядел, — слегка улыбнувшись, воскликнул Валерка. — И что? Мне перед этой тварью извиниться?
— Для начала…
— А больше он ничего не хочет?
— Да что с ним базарить. Надо учить. Совсем зарвался, урод.
Драка. Когда один на один, ну, или толпа на толпу, тогда это драка… а вот когда на одного человек семь и все пьяные… это далеко не драка, а чистой воды избиение. Сопротивляться против обутых в кирзовые сапоги, которые только и мелькали в воздухе, Валерке долго не удалось. Как позже рассказывал дневальный, добивали уже лежачего. Утром сильно болело всё тело. Левый глаз заплыл от огромного синяка.
— Рота! На утреннюю поверку становись! — скомандовал дневальный.
Валерка встал во вторую шеренгу. Натянул на глаза шапку. Первая шеренга то и дело перемещалась волнообразными движениями походу шагов старшины роты, закрывая Яванского от глаз прапорщика.
На завтрак Валерка не пошёл. Он сразу рванул в парк готовить машину на выезд. Дежурил Николаенко.
— Ого! Это ты где и что поймал? — он с восхищением и любопытством рассматривал творение рук человеческих.
— Да так. Всё в норме. Дай путёвку. Я пойду машину готовить. Постараюсь, чтобы Птичкин до складов ничего не заметил, а там наплету, что со складскими подрался. Поверят?
— Поверят, если сейчас не узреют. Давай так, на путёвку и иди, готовь машину. Я сейчас приду.
Валерка заполнил путевой лист, пока прогревалась машина. Не выезжал из бокса до последнего, пока не пришёл Николаенко. Он залез в кабинку. В его руках была средних размеров коробочка.
— Давай…
— Что давай?
— Глаз давай. Повернись ко мне. Сейчас грим накладывать будем.
Прапорщик открыл коробочку. В ней стройными рядами были круглые места с гримом разного цвета, тюбики и кисточки. Он вначале подобрал необходимую краску и оттенки, а затем приступил к работе. Спустя пятнадцать минут он закрыл коробочку и вытер пальцы.
— Ну, смотрись.
— Здорово, только припухлость видно, — смотрелся в зеркало Валерка.
— Хватит надолго, если руками тереть не будешь. Старайся к Птичкину не поворачиваться. Езжай аккуратно. Встречи с ВАИ тебе не нужны. На складах тоже не шарахайся. Выскочил, открыл будку и в кабинку. Загрузили тем же путем, выскочил, закрыл будку и в кабинку.
— Да это всё понятно. Спасибо.
— Спасибом не отделаешься. Сегодня тебе придётся ездить долго. До глубокого вечера, чтобы всё выглядело взаправду. По приезде в часть делай что хочешь, но чтобы Птичкин увидел синяк. Расскажешь «сказку», а там по течению. Он сам шум подымет. Такой человек. К тому же проверка из особого отдела. Он скрывать сей факт не станет. Ну, ни пуха, ни пера.
— К чёрту!
Друзья пожали руки. Николаенко, выйдя из бокса, ушёл в столовую на завтрак. Валерка открыл бокс, выгнал машину, закрыл ворота и, подъехав к КТП, стал ждать Птичкина.
Целый день Валерка ездил с Птичкиным по продовольственным складам, каким-то конторам, и обязательно с заездами к подружкам. С поставленной задачей Валерка справился великолепно. Только в части при разгрузке он стёр руками грим, протёр лицо тряпкой, посмотрел в зеркало и предстал перед офицером во всей красе.
— Это что?
— Где?
— На лице… Что на лице? Грязное, что ли? — Валерка запрыгнул на подножку и посмотрелся в зеркало заднего вида. — Вот чёрт, синяк. Да вы не переживайте, товарищ старший лейтенант. У них синяки больше.
— У кого у них?
— У складских. Решили меня уму-разуму учить, а заодно заставить загружать машину. Трое на одного нечестно, но я за себя постоял, уж будьте уверены, — не моргнув, начал врать Валерка.
— В чём уверены? Ты знаешь, что сейчас будет? Мне же выговор, в лучшем случае, влепят.
— А вы тут при чём?
— Как при чём? Я же за тебя во время рейса отвечаю. Ой, что же будет? Что будет?
— Ничего не будет. Тихо доложите моему командиру роты, и всё. Я думаю, он командиру части не побежит докладывать. Мы всё равно с вами каждый день на выезде. Приезжаем поздно. Синяк со временем пройдёт, и всё забудется…
— Ты только ничего лишнего не сболтни. Будь здесь, я сейчас к вам в роту сбегаю. Только сядь в кабинку и не вылазь.
Птичкин убежал в роту МТО. Вернулся он быстро и явно довольный.
— Всё в порядке. Ваш командир мировой мужик. Обещал всё уладить.
— Вот видите… а вы переживали…
С души свалился тяжкий ком. Всё шло по плану. Поставив машину в бокс и слив воду из системы, Валерка направился в роту. Скоро вечерняя поверка и отбой.
— Привет! — сказал он дневальному, переступая порог.
— Тебя командир ждёт, — шёпотом процедил дневальный.
«Ещё бы. У подчиненного синяк. ЧП. Что он, спать должен? Интересно, что ему Птичкин наплёл?», — раздеваясь, думал Валерка.
Личный состав был в казарме, кроме нарядов и смен. Вчерашние герои с оглядкой смотрели в его сторону. «Боятся. Боятся, что я их выдам. Сами суки, и людей по-сучьи меряют. Спасибо, не убили вчера. Чтобы вы тогда думали?», — он прошёл к своей кровати. Открыл тумбочку. Достал умывальные принадлежности.
— Дневальный!
— Я!
— Яванский прибыл из рейса?
— Так точно!
— Ко мне.
— Рядовой Яванский, к командиру роты! — дневальный посмотрел виновато на Валерку и пожал плечами.
— Товарищ старший лейтенант, рядовой Яванский по вашему приказанию прибыл! — отчеканил Валерка, переступив порог канцелярии.
— Ну-ну! — Маховой смотрел на лицо солдата. — Где такие подарки раздают?
— Не поверите, но всё было так… — и Валерка принялся пересказывать придуманную на ходу «сказку».
Командир слушал молча. Иногда он вздыхал. Уточнял. Качал головой. Когда Валерка закончил свой рассказ, он поднял голову и вопросительно, посмотрел в глаза солдата.
— А вот у меня другие данные по факту украшений на твоём лице. Ладно. Иди, отдыхай. Там посмотрим.
Валерка развернулся и вышел из канцелярии. Всё время, пока он разговаривал с командиром, дверь канцелярии была открыта и все, находящиеся в казарме, всё слышали. Участники вчерашнего инцидента смотрели на него, кто вопросительно, кто с уважением и благодарностью. По их лицам прокатилась волна облегчения.
Прошла вечерняя поверка. Прозвучала команда «Отбой!», но командир не покидал расположения роты. К нему то и дело входили сержанты и солдаты роты. Дверь канцелярии не закрывалась. Все, кто не спал в ту ночь, внимательно вслушивались в вопросы и ответы. Валерка и не пытался слушать. Он повернулся набок, накрылся с головой одеялом и спал.
— Ява… Ява, — шёпотом позвал его чей-то голос.
— Чего? — Валерка приподнял одеяло.
— Ты про вчерашнее ничего никому не говорил?
— Нет!
— А как ты из части выехал, что никто не видел синяка?
— А его и не было, когда я выезжал из части.
— Как это?
— Очень просто… я спать хочу…
— Он спать хочет. Днём, почитай, всю роту через замполита части протащили. Там ещё офицер из особого отдела был. Кто-то про вчерашнее рассказал. Особист сказал, что по результатам сделает соответствующие выводы, и виновных отправят в дисбат.
— А я тут причём? — изобразив непонимание, спросил Валерка.
— Если ты промолчишь, ребят не посадят…
— Каких ребят… тех подонков, которые сейчас дрожат… Ого, или кто-то стал задумываться? А что, вчера думалка неисправная была?
— Не умничай. Что ты решил?
— То, что слышали… Иного я не скажу. Живите спокойно твари…
Валерка, не желая продолжать бессмысленный разговор, накрылся одеялом и закрыл глаза.
— Ява… Ява, — кто-то тряс Валерку за плечо, пытаясь его разбудить.
— Чего? — спросонья спросил Валерка.
— Тебя к командиру, — перед кроватью стоял дневальный. — Надень брюки и в канцелярию.
Он встал, надел брюки, вогнал ноги в тапочки и прошёл в канцелярию. На командирском столе горела настольная лампа. Кроме Махового в канцелярии сидел офицер из особого отдела штаба округа.
— Завидую тебе, солдат. Спишь крепко и спокойно, значит, совесть чиста, — начал разговор особист.
— У солдата совесть чиста настолько, что её не видно, — съязвил Маховой. — А вот у рядового Яванского совести, похоже, совсем нет. Так, солдат?
— Никак нет!
— Да, солдат, да. Мы тут целый день ведём дознание по факту нанесения ему побоев, а он нам сказки рассказывает. Ещё и Птичкина чуть не довёл до белого каления. Ну, что у тебя есть нам рассказать? Только правду, — особист испытующе посмотрел на Валерку. — Я жду от тебя, солдат, только правду.
— Я уже всю правду рассказал командиру перед отбоем, — потягиваясь, сказал Валерка.
— Вот, смотри, — командир роты поднял со своего стола лист бумаги, пробежался по нему глазами и повернул к солдату текстом, — читай. Узнаешь фамилии?
— Фамилии солдат и сержантов нашей роты, — Валерка с ужасом всматривался в список, который содержал всех вчерашних участников кулачной расправы.
— Правильно, солдаты и сержанты нашей роты. Но какие? Все, кто тебя бил? Правда?
— Никак нет! Я подрался с солдатами на складе продовольственного обеспечения в городе Хабаровске.
— Прекрати из себя целку строить! — закричал командир роты. — Они тебя избили и должны понести заслуженное наказание. Ты хорошо подумал?
— А что тут думать? Я всё сказал.
— Сними нательную рубашку, солдат, — попросил особист.
— Зачем?
— На побои посмотреть.
— А что, я обращался с какими-то жалобами, чтобы меня рассматривали, как статую?
— Ого, он ещё и дерзить умеет… Ну, у вас и порядочки, командир, — повернулся к ротному особист.
— Значит, говоришь, хорошо подумал?
— Так, точно.
— Тогда на… прочитай. Это показания твоих земляков. Двух земляков, — командир повысил голос, явно чтобы слышали в казарме. Он взял исписанные листы бумаги и протянул Валерке — Читай!
Спросонок, да ещё одним глазом читалось трудно. Буквы сливались и прыгали. Смысл прочитанного не сразу доходил до сознания. В какой-то момент Валерка что-то уловил и принялся снова внимательно перечитывать исписанные листы бумаги. «Ого! Ничего себе. Вот это да. А я, оказывается, и фарцовщик? Ну-ка, какие я часы продаю офицерам и прапорщикам? Ни хрена себе, японские. Интересно, где я их беру? Вот. Оказывается, мне их присылают бывшие однокашники по техникуму… на реализацию. Умно придумали… О! А это вообще интересно. Оказывается, я тиран роты. Всех бью. Издеваюсь. Ничего себе, меня в крысятничестве обвинили. Значит, я ещё и у товарищей вещи ворую. Нормально… Так, дальше. Ага, я в сговоре с Птичкиным. Мы, оказывается, бензин продаём. Птичкин… бедный Птичкин, он талоны получает у начальника ГСМ, а через меня их оприходует. Вот это оборот. Да здесь целая шайка преступная», — отмечал проснувшийся мозг. Тершин и Панов, спасая свои шкуры, решили перекинуть все земные и неземные грехи на него.
— Прочитал?
Валерка молча передал листы бумаги командиру. Посмотрел в глаза особиста.
— Понял, солдат, подставу?
— Понял, — Валерка молча снял нательную рубаху, — только всё мной сказанное остаётся в прежнем виде. Извините, товарищ старший лейтенант, но…
— В героя играешь? Играй дальше… Иди спать.
— Яванский! Спасибо, — сказал командир роты.
И какой после всего этого может быть сон? И какая после этого может быть дальнейшая служба? Вполне нормальная, только напряжённая до предела. Ещё недели две Валерку таскали по кабинетам: то замполит части, то начальник штаба, то местный особист, то сам командир части. И снова всё по кругу.
На третьей неделе Валерку сняли с машины, а на четвёртой с формулировкой по обвинению в «дедовщине» его перевели в первую роту радиотехнического батальона. Так закончился один из этапов борьбы с «дедовщиной», в которой виновные оказались потерпевшими, а потерпевшие виновными, которые понесли суровое наказание.
Во всей этой истории для Валерки страшным было потерять возможность управлять автомобилем. Это словно лишить человека рук или ног. Настолько сильно он переживал перевод в батальон, где водители видели машины только лишь при выезде на учебное развертывание, раз в полгода или раз в неделю во время парко-хозяйственного дня.
Валеркино прибытие в первую роту батальона для дальнейшего прохождения службы совпало с досрочным увольнением в запас военнослужащих срочной службы, которые не закончили обучение в высших учебных заведениях. Нет, конечно, для досрочно уволенных «студентов» это было, пожалуй, самое радостное событие в их жизни.
Но для оставшихся нести службу в боевых ротах, батальонах, частях, полках, соединениях и других воинских формированиях всего Советского Союза это было ничто иное, как трагедия. Судите сами, из ста процентов сержантского и рядового состава части, где служили наши герои, одним мгновением было уволено сорок процентов «студентов», а скоро наступала пора весеннего призыва и, соответственно, весеннего увольнения в запас военнослужащих, выслуживших установленный срок.
И так Валерка попал из огня да в полымя. Нагрузка легла на плечи тех, кто продолжал отдавать почётный долг своей Родине. Наверное, самые высокие чиновники решили, что так будет лучше, только кому и за счёт кого, они не подумали.
На боевых постах радиотехнического батальона солдаты и сержанты несли практически бессменное дежурство вплоть до вливания в роты нового пополнения из учебки.
Солдаты валились с ног. Некоторые отказывались идти в столовую, оставляя себе чуть больше времени на сон.
В учебной роте авральным порядком готовили специалистов, максимально сокращая учебный процесс. Подающих надежды курсантов, вопреки всем запретам, ставили на боевое дежурство дневных смен.
Кроме боевых дежурств, не хватало личного состава для несения службы в суточных нарядах. Количество заступающих было максимально сокращено. Из суток в сутки солдаты и сержанты меняли друг друга. Валерка, в наказание за проявление «дедовщины» в роте МТО, два месяца сутки через сутки нёс службу дневальным по роте.
Первая половина дня перед заступлением в наряд всегда была заполнена хозяйственными работами. Два часа на отдых, и снова наряд. В сложившейся ситуации офицеры и прапорщики с пониманием и заботой относились к личному составу. Но служба есть служба.
Нельзя обойти вниманием офицерский состав первой роты. На первый взгляд, он ничем не отличался от офицерского состава роты материально-технического обеспечения, но всё же… различия были. Во-первых, выправка и аккуратность во всём. Во-вторых, общение с личным составом всегда на «Вы» и в уважительной форме. В-третьих, прежде чем отдать солдату приказ, создавали все условия или предусматривали таковые для его правильного выполнения. Приказы отдавались чёткие… в них не было двусмысленности. Панибратства в отношениях между офицерами и солдатами не наблюдалось, но отношения были более человечными, несмотря на всю армейскую строгость.
Командиром роты был капитан Горбунков. Офицер лет тридцати пяти, среднего роста, с великолепной выправкой и так необходимым чувством юмора. Он всегда ходил с гордо поднятой головой. Ни разу за время службы Валерка не видел, чтобы он перед кем-либо лебезил или пресмыкался. Его лицо было тщательно выбрито, свисающие, как у запорожских казаков, усы были аккуратно пострижены и причёсаны. Жгуче чёрные волосы, усы и острый, проницательный взгляд придавали лицу некую строгость и волю. Пожалуй, так оно и было, но в душе это был совсем другой человек.
За его заботу и чуткость каждый солдат первой роты готов был порвать глотку любому, кто осмелится сказать плохо в его адрес. Никогда в присутствии своего командира ни солдаты, ни сержанты не выполняли приказов других, даже старших офицеров без одобрения капитана Горбункова. И никто из солдат не обижался на него за порой неординарное наказание виновных в совершённых проступках.
Под стать командиру, в роте были подобраны и остальные офицеры. С поправкой на замполита — молодого «Пинкертона». Он вечно совал нос, куда не следовало, из-за чего порой получал нагоняй от самого Горбункова. Но замполит есть замполит. Как говорят в народе «Горбатого могила исправит». Это в точности про замполита лейтенанта Марчука.
Самым ярким дополнением командиру был старшина роты, старший прапорщик Алексеев Алексей. Высокий, метра под два ростом, стройный молодой человек. Его речь была всегда мягкой, но достаточно требовательной. Он никогда не срывался на крик. Алексеев был образцом опрятности для всей части и того же требовал от личного состава первой роты, который можно было в любое время дня и ночи выставлять в качестве эталона Советского солдата.
Без слов понятно, что у такого старшины порядок в казарме и на прилегающей территории всегда был на самом высоком уровне… будь то зимняя стужа, летний зной, осенняя или весенняя слякоть. Причём в любое время дня и ночи Алексеев появлялся в роте в самую нужную минуту. Создавалось впечатление, что он всегда находится в ожидании.
Два долгих месяца солдаты работали на износ. Тяжеловато пришлось и «дембелям», первые из которых покинули часть в конце июня, а последние аж в конце июля. Но это всё будет потом, а сейчас…
— Дежурный по роте, на вы…. Ой! Смирн…. Ой! Товарищ капитан, за время несе…. Ой! Дежурный по роте, на выход! — в голове всё путалось. Мысли мешались.
Командир первой роты, вошедший в казарму, стоял, приложив правую руку к козырьку фуражки, и молча смотрел на Валерку. Дождавшись, когда прибежавший дежурный по роте отрапортует о состоянии дел, он опустил руку и продолжал смотреть на Валерку.
— Старание, терпение и чёткое исполнение Устава — вот, что от вас требуется сегодня в первую очередь. Не спать на тумбочке, а служить! Нести службу. Это что за каламбур. Дежурный, поменяйте местами дневальных. Яванский, на уборку, — слегка раздражённо отчеканил Горбунков. И уже более спокойно, разгладив морщины на лбу, — Потерпите немного… Ещё самую малость…
Командир прошёл в кабинет.
— Алексеев! Леша! — раздалось из канцелярии.
— Старшина роты, к командиру роты! — продублировал дневальный, сменивший Валерку на тумбочке.
— Ява! Мы все устали. Не зли командира, — сказал дежурный по роте.
— Отстань. Я и так стараюсь. Ноги уже не носят. Наводить порядок так наводить порядок. Не мешайся.
— Ты что, солдат, совсем потерялся?
— Мне глубоко с высокой колокольни на твои выводы. Уж хуже, чем есть, мне не будет. Беги, жалуйся. Только отвали в сторонку, пожалуйста, — Валерка принялся энергично натирать полы мыльной щёткой.
— Поумерь «борзометр», а то до греха недолго.
— Пугалка ещё не выросла меня напугать.
— Ра-бо-тай пока!
Валерка в новой роте по-прежнему быстро и чётко исполнял все поручения и приказы, но наряду с этим оставался независимым и держался обособленно, присматриваясь к сослуживцам. Постепенно, несмотря на затаенные злость, и, как ни странно, страх, ему всё больше и больше нравилось в этой роте.
Поначалу он нашёл общий язык с ребятами, с кем он прошёл учебную роту. Они быстро приняли его в свою среду. Появились общие интересы. Иногда исподволь, а иногда и прямо Валерка помогал своему призыву уклоняться от «фазанов» и «дедушек». Его расторопность, помноженная на связи с прапорщиками части, ответственными за продовольствие и вещевое имущество, помогли ему войти в доверие к «дедушкам». В роте всегда про запас были белоснежные простыни, идущие на подворотнички. Причём не только старослужащим, но всей роте.
«Дедушкам» вдвойне понравилось то, что у Явы всегда были припрятаны консервы. В любое время дня и ночи Валерка мог выкатить на общий стол консервированные каши, сливочное масло, сгущённое молоко, тушёнку, не забыв проспиртованные батоны. Как и в роту МТО, вечерами из столовой в первую роту, не часто, но и не редко, стекли термоса из хлебных буханок, наполненные жареным картофелем и тушёными кусками мяса.
Первыми старослужащими роты, которые заприметили и подтянули к себе Валерку, были водители. Им очень понравилось, что этот солдат назубок знал материально-техническую часть любого автомобиля, будь то машина с карбюраторным двигателем или дизельным. Валерка легко находил неисправность. Прозванивал, простукивал, прослушивал машину, словно больного, и прислушивался к ритму её «сердцебиения».
Бешеное течение ритма, со стороны, не отражалось на Валерке никаким образом. Хотя внутри Яванский чувствовал сильную усталость. Он уставал не только физически, стараясь везде и всё успеть, но и умственно. Его мозг переваривал массу информации. Анализировал. Сопоставлял. Делал выводы и принимал решения.
Через два месяца наступила небольшая передышка. Боевые роты пополнялись молодыми солдатами, прошедшими учебную роту. Число нарядов заметно поубавилось. Ребята с боевых постов слегка расслабились и получили значительную порцию долгожданного отдыха.
— Ну что, Яванский? Как служба в батальоне? — Валерка вытянулся во фронт, подскочив со стула. Он сидел в ленинской комнате и строчил письмо. Увлёкшись, не заметил, как вошёл замполит роты. — Да ты не суетись. Присаживайся. Просто поговорим.
— Вообще-то мне не о чем с вами разговаривать, — насторожился Валерка. Мозг начинал работать быстрее, определяя заинтересованность его персоной замполитом.
— А мне есть. Ты в нашей роте уже два месяца, а всё одно человек новый. Новый глаз всё видит и отмечает недостатки. Репутация у тебя ни шаткая, ни валкая, а о твоей способности предвидеть, замечать незаметное уже байки складывают. Я во всё это не верю. Хочу с тобой сам поговорить. Определить, где, правда, а где ложь. Согласен?
— А у меня есть выбор?
— Правильно, выбора у тебя нет. Итак, где тебе больше нравится, в прежней роте или здесь?
— Честно?
— Честно.
— Везде служить надо.
— Согласен. А всё-таки? — допытывался Марчук.
— Вы понимаете, товарищ лейтенант. В батальоне как-то груз ответственности больше, — Валерка начал говорить аккуратно, всматриваясь в офицера. — Если в роте МТО у меня сломалась бы машина, то на линию вышла бы другая. Есть вариант замены. Здесь такого нет. И, если по тем или иным причинам во время тревоги у меня сломается машина, я подведу всех. Я полагаю, так думают все водители в роте. Но на сегодняшний день, вы это знаете, от меня мало что зависит.
— Почему? — уже заинтересованно и без пафоса спросил замполит.
— За мной не закреплена машина. Это во-первых. А во-вторых, я не закреплён ни за одним из взводов роты. Так, болтаюсь в подвешенном состоянии. Куда качнут, туда и падаю.
— Об этом уже разговор состоялся. Как ни странно, каждый взводный мечтает видеть тебя в своём взводе. Но я буду рекомендовать тебя в третий радиопеленгаторный, — с важностью заявил лейтенант, хотя от него в этом вопросе мало что зависело. Всё уже было решено на уровне командира части, при самом активном участии зампотеха.
— Спасибо, — улыбаясь внутри и серьёзно смотря в глаза замполита, поблагодарил Валерка.
— Не забывай мою заботу, — уже выходя, сказал офицер.
«Еще бы. Как забыть. Все вы одним миром мазаны. Только стукача из меня не сделаешь. Видели мы таких ухарей. За год службы я с вашим братом наговорился. Мягко стелете, товарищи замполиты. Так на чём я закончил?», — Валерка углубился в написание весточки домой.
В начале июня, спустя год службы, Валерку действительно причислили к третьему взводу первой роты и закрепили за ним «Урал». Машина — зверь, но очень огромная.
В первую же неделю выехали на развёртывание. Учились, разбившись по номерам, устанавливать антенны, расставляя их в строго точном порядке и расстоянии от постов, находящихся в тринадцатитонном прицепе. Валерка, кроме того, что работал со всеми, ещё был ответственным за дизель-генератор. Учился его запускать и подавать напряжение в ручном и автоматическом режиме.
Первое развёртывание показало низкую подготовку личного состава. Поэтому каждый день весь взвод, освобождённый от несения службы на постах и в нарядах, усиленно тренировался. За неделю тренировок достигли желаемых результатов и уложились в отведённые нормативы. Взвод работал слаженно, как один механизм.
После недели тренировок старенький «Урал» списали. Валерка был счастлив, получая новую технику — трехмостовый «КамАЗ 4310». Сразу же с командиром взвода устроили обкатку машине, разместив «антенное поле» в кузове. Зацепили прицеп и выехали на новое развёртывание уже в составе батальона, который ярко выделялся новой техникой. Взвод показал высокие результаты выучки в боевой подготовке. Измождённые, но счастливые солдаты приступили к выполнению боевой задачи раньше установленного срока.
После учений Валерка мыл и чистил «КамАЗ». Провёл небольшое техническое обслуживание. Сейчас он служил в дружном коллективе. Ява был по-своему счастлив. Служба наладилась и пошла своим чередом. В ней появился смысл, а главное, была цель, достигнуть которой каждый из первой роты стремился изо всех сил. Эта цель — быть лучшими не только в пределах роты и батальона, но и во всей части!
— Как служба, Ява? — Николаенко «дежурил» по столовой. Его лицо озаряла дружеская улыбка. Он сжимал Валеркину руку и смотрел ему в лицо.
— Благодарствуем, барин! — шутливо ответил солдат и, перейдя на шёпот, добавил, — Боюсь сглазить… всё просто замечательно.
— Помнишь, в наряде по КТП я тебе говорил, что не за горами тот день, когда ты попадёшь в батальон? Знаю, что пришлось нелегко, но всё наладилось. На ребят и офицеров МТО зла не таи. Людям свойственно паскудничать, спасая свои шкуры. Ладно, лирикой потом займёмся. Кто у вас старший наряда?
— Сержант Семёнов, товарищ старший прапорщик, — подскочил сержант первой роты.
— Приступайте к принятию наряда.
— Есть!
Пошла череда слаженных действий по принятию наряда. Потом доставка продуктов. Затем ужин, уборка и… собственно, ужин для наряда по столовой. Повар Яшка уже не казался таким огромным и сердитым. Он ходил и улыбался ещё больше, при этом суживая раскосые глазки. Поварята стали своими ребятами. В роте МТО Валерка видел их крайне редко, так как они постоянно жили в столовой.
Когда ужинали, все вместе за одним столом: и наряд, и повара, к ним подсел Николаенко. За шутками-прибаутками прошёл ужин. Усталости никто не ощущал. В роту идти не хотелось. Кто-то решил поиграть в карты, кто-то в нарды.
Николаенко подошёл к Валерке:
— Ты у меня как-то просил посмотреть фотографии… из Афгана.
— Да, но ты сказал, что не любишь их показывать.
— Иногда что-то находит, а поделиться не с кем. Пошли в поварскую, посидим, поболтаем.
— Так ты их сюда принёс? Пошли, конечно.
В комнатке, где отдыхали повара, Николаенко из-под кровати достал полиэтиленовый пакет, а из него извлёк фотоальбом, корочки которого были обшиты бархатной материей.
— Чего стоишь? Падай, где удобно.
Валерка присел на табурет. Николаенко положил альбом и раскрыл его на первой странице.
— Вот это мой взвод. Все. Это нас офицер сопровождения сфотографировал. Они колону с продуктами мимо нас катили. Вот, к нам на точку заскочили.
С фотографии на Валерку смотрели улыбающиеся лица его ровесников. Молодых ребят. От него, нынешнего солдата, они отличались наличием автоматов в руках… а так солдаты и солдаты. Только вот сквозь улыбки просматривалась тревога и усталость.
— Вот на этих снимках… видишь? — Николаенко описал пальцем границы. — Это наша высотка. Ребята постарались снять её как можно лучше, чтобы всё было видно.
На фотографии были чем-то наполненные и выложенные по периметру небольшой площадки мешки.
— В мешках всё, что смогли накопать на высотке: пыль, земля с камнями, песок, глина.
В середине окружности был небольшой блиндаж. Его крышей служили бревна, на которых лежали мешки.
— Блиндаж сверху маленьким кажется, а внутри просторно. Небольшой кабинетик, койки, стол, лавочка и, конечно же, буржуйка. Всё это настолько абстрактно, — Николаенко засмеялся, — а для нас всё было именно так.
— А трубы не видно…
— Её вывели в сторону, чтобы дым глаза не разъедал. Поехали дальше.
— А это что? — возле блиндажа стояла станина со стволом. — Миномёт?
— Молодец. Миномёт, а здесь станковый пулемёт. Ещё у нас был гранатомёт, две снайперские винтовки, куча гранат и всякая всячина. Не забивай голову пустым. Мы смотрим фотографии.
На одной из них остановились. Николаенко показал пальцем на парнишку, который стоял, вытянув руку с автоматом, а другой смешно подбоченясь.
— Васька. Василий. Василёк. Погоняло Леший. Отец лесничий. Вот он с ним по лесам сызмальства. Как начнёт рассказывать… заслушивались. Вот и прозвали Лешим.
— Ты чего?
— Это первый из двух, которых я потерял в Афгане. Начальство отправило меня его хоронить. Пока ехали, вроде нормально. Хотя чего нормального?! Дома тоже нормально, но как-то натянуто. Пока до кладбища не доехали. Метелили нас с военкоматовскими родственники и близкие Василька… И женщины, и мужики.
Представляешь, я настолько себя считал виновным в его смерти, что даже не сопротивлялся. Да и сейчас с себя вины не снимаю… Просто принимал «расплату», как должное. Били, пока один из офицеров военкомата не закричал: «Он тоже оттуда. Он с вашим сыном служил. Что вы делаете?». Только тогда и перестали бить. Наверное, буду помнить всю оставшуюся жизнь… Всё, поехали дальше, а то опять хандра наступит.
Досматривали альбом в полной тишине. На Валерку фотографии и особенно рассказ Николаенко произвели огромное впечатление. Странно, но его воображение рисовало ясную картину происходящего там, в Афганистане, с теми ребятами, которых он видел на фотографиях. В этот год советские войска покинули территорию дружественной республики, но ещё на десятки лет застыла в человеческих сердцах боль, вызванная смертью родных, близких и товарищей по оружию.
До конца наряда Валерка был под впечатлением увиденного и услышанного. Распрощавшись с Николаенко, он в составе наряда вернулся в роту. В такие минуты в голове крутилась строка из обязанностей солдата «Солдат должен соблюдать личную и общественную гигиену». Зная Устав, можно грамотно мотивировать цель и достигать желаемого результата. Валерка легко уговорил прапорщика, ответственного за баню, в необходимости проведения личной гигиены путём помывки всего тела, от которого несло запахами столовой, помноженными на пот.
Собрав всех, кто нёс суточный наряд первой роты, Валерка построил их в колонну по три и, перемещаясь тихо и, по возможности, незаметно, привёл в баню. Блаженство. Кто не испытывал такого, тот не поймёт всей прелести этого слова. После бани ребята облачились в свежевыстиранное нижнее белье, в повседневную форму и, наведя порядок, пошли в роту.
Год службы говорил сам за себя. Валерка очень быстро приготовился к завтрашнему утреннему осмотру и сидел в ленинской комнате. Он читал подшивку журналов «Советский воин».
— Ява. Иди сюда, — от чтения его оторвал парнишка из второго взвода.
— Отстань.
— Да иди скорее. Тебя зовут.
— Сейчас дочитаю. Тут немножко осталось. Про выживание коммандос рассказ читаю.
— Со своими коммандос ты всё на свете профукаешь. Ну, давай быстрее. Ждать не будут.
— Кто ждать не будет?
— Да Слон тебя зовёт.
Слон — это кличка «дембеля», водителя первого взвода. Можно было пренебречь, но что-то остановило Валерку. Он встал, заложил фантиком от ириски нужную страничку журнала и вышел в казарменный проход.
— Ну, и где он меня ждёт? Чего суету наводишь?
— В каптерке они тебя ждут.
«Они», интересно. Нет, действительно, Валерке стало интересно. Он был слегка заинтригован. Открыл дверь в каптерку и заглянул.
— О, Ява! Ну, сколько можно ждать. Заходи, — в каптерке было четверо «дембелей». Они смотрели на Валерку, как-то странно улыбаясь, в предвкушении чего-то. А чего?
— Дверь закрой на ключ и проходи к нам, — это уже дружески попросил Слон.
— Ну, солдат. Сколько служишь? Как служишь? Есть ли жалобы? Недуги? Может, есть к кому потуги? Или други? Аль подруги? — начал нести околесицу Бодя, когда Валерка приблизился к «дембелям». — Во-о-о-от, вопросов накопилось. Есть вопрос, ответа нет.
Валеркина грудная клетка поймала первый удар кулаком. С лица слетела улыбка. Удары сыпались и сыпались. Он уворачивался, как только мог в этом узком помещеньице. В голове крутилось только «За что? Да когда же это закончится? А? Я им. Вот уроды».
— А-а-а-а!!! — Валерка начал отчаянно махать руками и ногами.
— У, бля… Больно!
— Ява, ты что, ошалел?
— Всё, хана. У меня в штанах яичница. Прекращай заготовками размахивать.
— Ява, тебя что, не предупредили?
— О чём? — Валерка застыл, тяжело дыша.
— Тебя же на торжественное мероприятие пригласили.
— Нормально. Это что, торжественное избивание или официальная часть завершена? — недоумевал Валерка.
— Ты кого за ним посылал? — обратился Бодя к Слону.
— А ты чё, не видел? Я его угандошу, падлу.
— Ребята, вы хоть толком объясните, — попросил Валерка.
— «Расстёгивать» мы тебя позвали. Чего зенки вылупил. Мать твою, — Слон слегка выпрямился, но руки держал в районе паха. — Убил бы.
— А-а-а! — наконец-то понял Яванский. — Ну, простите тогда.
— Про-о-сти-и-ите! — передразнил его Петля. — Становись к окну передом, а к нам задом, и чуть-чуть пригнись. Да зажми хозяйство между ног, а то… Мало ли что.
— Это ещё зачем?
— Будешь задавать вопросы — останешься до конца службы «застёгнутым».
Каждый из присутствовавших «дембелей» съездил по Валеркиной заднице бляхой солдатского ремня. От боли казалось, что кожа лопается, как земля от засухи. Но, что поделаешь ритуал, есть ритуал. В завершение «торжественной» части, под радостные возгласы и бурные овации присутствующих, Слон разорвал воротник Валеркиной гимнастерки, да так что составляющие крючка разлетелись в разные стороны, а подворотничок повис на ниточке.
«Перешли к выступлениям в прениях». Каждый изо всех сил пожимал Валеркину руку и говорил «напутственные» слова.
— Спасибо, — просто сказал Валерка. — Только объясните, зачем терпеть столько боли, чтобы сорвать крючок?
— Это чтобы ты шибко не зазнавался и без надобности никого не бил, помня свою боль, — пофилософствовал Бодя.
— Коротко и ясно.
— Краткость сестра таланта. О! — заметил Петля. — Приглашаю всех к столу. Так сказать, начинается банкетная часть нашего мероприятия.
Немножко выпили, слегка закусили. Особой радости и торжественности Валерка не ощущал. Наверное, из-за того, что всё произошло неожиданно и как-то быстро. Только чуточку с плеч спал какой-то невидимый груз. Нет, легко не стало, но и тяжести не ощущалось.
Началась совершенно новая армейская жизнь. Валерка внутри не был подлым и мстительным. Он не особо пользовался своим нынешним положением. Не орал на молодых и тем более не применял к ним физической расправы. Мог высмеять тот или иной недостаток, но не более. Помня свою боль, он не хотел причинять её другим, пусть порой наглым, но всё-таки людям. Людям много слабее его. Однако надо отметить, чего греха таить, ему нравилась «новая» жизнь. И без этого к нему относились с уважением, а сейчас. Возможно, это ошибочное мнение, но…
Глава 45
Перед дальней дорогой
— Рядовой Яванский! К командиру роты!
— Товарищ капитан, рядовой Яванский по вашему приказанию прибыл.
В канцелярии кроме командира роты и замполита находился зампотех части.
— Ну что, сынок, соскучился по дальним поездкам? — спросил зампотех.
— Немножко…
— Не юли, не красит, — засмеялся полковник. — Я, таких как ты, за годы службы знаешь сколь видел? Отвечай прямо, без утайки.
— Так точно!
— Что так точно? — переспросил зампотех.
— Очень сильно соскучился.
— Ну вот. Правда красит человека. Присаживайся, разговор есть. Да не робей. Старший офицер приказал.
Валерка не шелохнулся, смотря на капитана. Лицо офицера расплылось в улыбке.
— Присаживайся, — разрешил командир роты.
— Ну, у тебя, Горбунков, и порядки. Так вот, сынок, — полковник повернулся к сидящему солдату, — есть у нас на тебя виды. Не дергайся, не о том думаешь. Знаем мы твой нрав и характер. Это с замполитами дергайся, — полковник искоса посмотрел на Марчука, — а со мной это не требуется. Я боевой офицер. Я Родине служу, а не разговорами солдатам головы забиваю про партию и правительство.
— Товарищ полковник, я считаю… — подскочил со стула замполит.
— Мне совершенно неинтересно, что вы считаете. Я с солдатом беседую. И вообще, Горбунков, что здесь делает замполит? Что, в роте других дел нет? Пускай идёт готовиться к политзанятиям или к политинформации.
— Товарищ полковник, я буду вынужден доложить замполиту части, — выпалил покрасневший Марчук.
— Лейтенант, называй вещи своими именами. Не доложить, а заложить, вы хотели сказать. Вон отсюда, сопляк. Он ещё старого полковника уму-разуму учить будет.
Такими офицеров Валерка ещё не видел. Ему сделалось как-то не по себе. Что-то неуютно он себя почувствовал, оказавшись невольным свидетелем обращения старшего офицера к младшему. Хотя это и не его дело, но он слегка оробел.
— Вот, сынок, — лицо полковника разгладилось, гнев прошёл, — мы посоветовались с командиром части и решили поставить перед тобой боевую задачу. От её чёткого выполнения зависит и твоя, и моя дальнейшая судьба. Конечно, для выполнения этого задания можно использовать «Уазик», но туда, куда надо доехать, будет израсходовано много бензина. Убыточно. «Уазик», возможно, привлекает внимание, тем более военный и тем более с неместными номерами. «КамАЗ» кушает солярку.
Наверное, по количеству её уйдёт чуть больше, но дешевле. К тому же солярку проще раздобыть, не обращаясь на автозаправочные станции. Правильно?
— Так точно! — в Валеркиной голове постепенно вырисовывалась картинка предстоящего задания.
— Теперь самое главное. В кузов твоей машины можно нагрузить что угодно. И рейс осуществляется с целью, ну, скажем, сдачи металлолома. Правильно?
— Так точно! А как далеко ехать?
— Разумный вопрос. Уссурийск, Хасан, Артём и, возможно, Владивосток. Одним словом — Приморье.
— Ого!
— Вот и ого! От нас до Хабаровска добрая половина сотни километров, а там ещё о-го-го. Но задача очень ответственная. Как думаешь, справишься?
— Так точно! — не задумываясь, отчеканил Валерка, которому понравилась идея дальней поездки.
— Ну и молодец. Запомни только одно, ни при каких условиях ты не должен покидать машину. Ночевать в кабинке. Приём пищи в кабинке. Ни при каких обстоятельствах. Понял?
— Так точно!
— Пока старший не даст добро, только в туалет, и то если офицер остаётся в кабинке. Сейчас командир роты даст соответствующее указание. С кузова разгрузят антенное поле. Перегонишь машину в парк части. Загрузите два дизеля для сдачи в ремонт. На обратном пути примете груз для части. Таким образом, цель командировки отправка дизелей с электростанции в ремонт и доставка материально-технических грузов для нужд части. Ясно?
— Так точно!
— Завтра в девять часов ноль-ноль минут в дорогу. Путевой лист и необходимые документы, а также талоны на топливо получишь утром на КТП. Старшим едет старший лейтенант Воробей. Удачи, сынок, — полковник протянул правую руку и пожал Валеркину кисть.
Разгрузили антенное поле. Перед тем, как перегонять машину, Валерка под колючей проволокой пролез на открытую площадку склада ГСМ, где набрал в дорогу масла для двигателя, гидроусилителя, наковырял немного литола. Дорога дальняя, всё может случиться.
Перегнал машину в парк части и поставил под погрузку. Задрал тент, сместил дуги. Загрузили огромные дизеля. Дуги и тент на место. И всё. А так сильно хотелось прямо сейчас рвануть, оставляя синеватый след выхлопных газов.
Надо было себя чем-то занять. Валерка подумал, что надо бы приготовить запасную форму, чистые подворотнички, наверное, про запас сапоги. В дороге всё пригодится. Тем и занялся, да так, что под вещи пришлось у старшины роты выпрашивать старый чемоданчик. Зато в его чрево легли две новенькие, чистенькие формы: ХБ и ПШ.
Другими словами, летняя и зимняя. Новая пилоточка. Новый кожаный ремень с начищенной до зеркального блеска бляхой. Добрый кусок белоснежной простыни на новые подворотнички. Разноцветные ниточки, калиброванные иголочки, носовые платочки и расчёска.
Столь тщательные приготовления не остались незамеченными среди личного состава роты.
— Ява! Ты куда собираешься?
— В командировку.
— Куда?
— Не знаю. Говорят, старший точно знает. Моё дело баранку крутить.
— А что загружали в кузов?
— Дизеля с электростанции для сдачи в ремонт. Кстати, кто знает, где их ремонтируют? Вот туда я и еду.
— А надолго?
— Дней на пять.
— Классно. Вот счастливчик. Отдохнёшь, на мир посмотришь, себя покажешь.
— Про товарищей не забывай.
— Не забуду. Разве вас можно забыть?
После вечерней поверки и отбоя, Валерка лежал в кровати и в уме прокладывал маршрут движения: проезжал через посёлки и города, леса и степи. Постепенно мысли переключились на дом. Из писем он знал, что там всё хорошо, но беспокойство застряло где-то под ложечкой. Так хотелось домой! Даже больше, чем в командировку. «О! А может, за успешно выполненное задание отпуск объявят? Жди! Держи карман шире! Объявят. Как же. Спасибом обойдутся. Служи солдат и не рассуждай. Отпуск он захотел. Но, с другой стороны, ребята же ездят в отпуск. Единицы, но всё-таки. А я что, рыжий? Нет, не рыжий. Значит, будем стремиться», — засыпая, рассуждал Валерка.
Весна выдалась пасмурная и дождливая. Весь май через день лил дождик. Наталья редко гуляла с Настенькой. Большую часть суток они проводили дома, иногда минут на двадцать-тридцать выбегали прогуляться. Настеньке было уже шесть месяцев, и она исследовала квартиру деда с бабкой, смешно, но быстро перемещаясь на четвереньках. Иногда она делала первые попытки вставать на ножки, держась за дверцы столов, тумбочки и кресла. Она различала всех родственников и приветствовала каждого только предназначенным ему или ей звуком.
Маринка заканчивала восьмой класс. Кроме домашнего задания, она каждый день готовилась к сдаче экзаменов. По этой причине у неё совсем не оставалось времени для игр с племянницей. Родители всё чаще задерживались на работе. Новые экономические перемены докатились и до Камчатки — коллективный подряд, хозрасчёт, индивидуальная трудовая деятельность. Деление на общества и товарищества не прошло мимо строительного комбината. Начался распад большого предприятия на мелкие, разрозненные и самостоятельные. Начинались рыночные отношения. Отчасти эти нововведения коснулись и Валеркиных родителей. На работе всё чаще подолгу проводились то профсоюзные, то производственные, то выборные, то перевыборные собрания.
С работы они приезжали усталые и озлобленные. Закрывались в своей комнате, долго обсуждая прошедший день. Иногда они просто ругались, обвиняя друг друга. Нервозность родителей негативно сказывалась на общем спокойствии семьи. Владимир Леонтьевич стал чаще и чаще выпивать. Понемногу к нему в помощницы записалась и Нина Николаевна. Талонная система и борьба с пьянством по всей территории Советского Союза толкнули людей, ранее и не помышлявших, на самогоноварение. И в доме Яванских появилась фляга, бурлящая брагой. Иной раз, употребив спиртное, они резали правду-матку без стеснения. В народе недаром говорят: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». Не раз доставалось и Наталье. То она сына на себе женила, с умыслом забеременев. То она плохо ждёт мужа из армии, то недостаточно уважает его родителей. Доставалось и Маринке за то, что ничего не делает по дому, не помогает отцу с матерью и невестке. Семейные склоки не только отвлекали, но и мешали.
Насмотревшись вдоволь на выходки бабушки с дедушкой, Наталья поставила ультиматум: или они прекращают издеваться над своим здоровьем и измываться над семьей, или она переезжает жить к матери. Невероятно, но это подействовало. Постепенно в семью вернулись и порядок, и взаимопонимание. Если работа мешает жить семье нормально, то надо либо её поменять, либо уйти в отпуск. Второе было более логичным, и родители ушли в отпуск. Взяли только его часть, чтобы после использовать проезд. К тому же надо было готовить к посадочным работам дачный участок.
С утра до позднего вечера, а иногда и сутками Яванские работали на даче. Накрывали теплицу, перекапывали землю и набивали грядки, покупали рассаду. Женская половина сажала грядки. Чистили и удобряли кустики клубники. Чистили от старых веток кусты смородины, крыжовника. Подвязывали рядами малину. Вечерами разводили мангал. Готовили шашлыки или просто над угольным жаром подогревали ужин и подпекали сосиски. Бывало, в протекающей недалеко от дачного поселка речушке Наталья с Владимиром Леонтьевичем вылавливали от трех до десяти средних размеров гольчиков. Они шли на приготовление двойной ухи.
Пока сдавала экзамены, Маринка жила то дома, то на даче. После последнего экзамена всей семьёй ездили по магазинам и ателье, готовя дочь к выпускному балу. Готовое платье она надевала в своей комнате, а вся семья сидела в ожидании. Распахнулась дверь, и на пороге… на пороге стояла маленькая принцесса. Среднего роста, худенькая, с милым детским личиком и большим бантом. В розовом пышном платье она была просто как Мальвина.
— Ух, ты-ы! — вырвалось у отца.
— Как человека меняет одежда. Ты как куколка, дочка.
На выпускном бале были всей семьёй. Маленькая Настенька рассматривала людей своими большими глазками. Родители жадно смотрели на сцену актового зала в ожидании выхода Маринки за свидетельством о восьмилетнем образовании. Когда произнесли их фамилию, и дочь поднималась по ступенькам, они хлопали в ладоши, и громко скандировали «Ма-рин-ка! Ма-рин-ка!».
Отпуск, дача, успешная сдача экзаменов и выпускной бал Маринки преобразили родителей. Нина Николаевна и Владимир Леонтьевич отвлеклись от всех проблем.
Теперь почти не выезжали с дачи. Запаслись продуктами и жили, наслаждаясь тишиной, свежим воздухом и работой на земле.
— Маринка, ты что-нибудь решила с дальнейшей учебой? — начал разговор Владимир Леонтьевич.
— Я, наверное, в техникум, где Валера с Наташей учились, поступать буду. Только хочу учиться на бухгалтера.
— И чего молчишь? Надо же документы ехать сдавать.
— Успеется, ещё всё лето впереди. Не поступлю, так пойду в девятый. После десятого класса пойду поступать в институт.
— Главное иметь чёткую цель, — съязвила Нина Николаевна и посмотрела на мужа. — В какой институт? Ты сама кем быть хочешь?
— Экономистом или бухгалтером.
— Видишь, цель у нашей дочери есть, — вступился за Маринку отец.
Женская половина сажала грядки. Настенька сидела в коляске, что-то гукала и аукала. Дедушка за разговорами успевал помогать прихлопывать засаженные участки и перемещаться с фотоаппаратом в руках, снимая членов семьи за работой.
— Сейчас вас нафотаю, и Валерке отправим. Пускай любуется. Особенно на нашу маленькую Настеньку, — не обращаясь к кому-либо, дедушка выбирал ракурс, чтобы сфотографировать внучку.
— А зачем отправлять? — спросила Нина Николаевна и как-то лукаво посмотрела на Наталью.
— Как зачем? — не понял Владимир Леонтьевич. — Чтобы смотрел, какие мы стали. Как дочка выросла. Как жена расцвела. Сестрёнка подтянулась.
— Я не о том…
— А о чём?
— Мы в отпуске. За Настенькой кому присмотреть есть. Почему Наталье не съездить к Валерке на недельку.
— Как это? — явно увлечённый своим занятием с фотоаппаратом, не хотел понимать сказанного Владимир Леонтьевич.
— Очень просто, — рассердилась Нина Николаевна. — Билет рублей шестьдесят в один конец. Туда и обратно сто двадцать. Маринка дома, мы дома. Надо воспользоваться моментом.
— А мы справимся? Всё-таки Настеньке всего седьмой месяц. Ещё маленькая.
— Можно подумать, что с ней будешь нянчиться ты. Справимся. Ребёнок постоянно с нами вместе. Она к нам привыкла. Дня два или три на отлучку от сиськи и переход на детское питание. Вот и всё. Через неделю Наталья может лететь.
— Я согласен. Наташа, ты как? — спросил свекор у невестки.
— Только «За!».
— Итак, решено, — поставила точку свекровь.
— Только его оповестить надо, — сказал свекор. — Телеграмму отправить, а лучше переговоры заказать. Мало ли что. Вдруг у них учения или ещё что. Армия всё-таки.
— Правильно отец говорит. Да и насчёт размещения Валерка что придумает.
Так июньским летним днём было принято решение, и появилась новая забота. Два дня кряду Наталья с утра до вечера уезжала домой к матери, а семья Яванских занималась воспитанием Настеньки и приучала её к детскому питанию. Первый день сравним был разве что с каторгой. Ребёнок плакал, капризничал, никого не слушал и звал маму. Дедушка, бабушка и тётя бегали вокруг Настеньки.
Они её чем только не отвлекали. Читали книжки. Пели песенки. Забавляли игрушками. Даже ездили в магазин за новыми покупками. Носили девочку на руках, катали на качелях и в коляске. В какой-то момент даже хотели отказаться от самой затеи поездки Натальи и собирались ехать за ней к Надежде.
Вечером, когда Настенька наконец заснула, Яванские испытали истинное блаженство. От наступившей тишины звенело в ушах. Пришла и навалилась усталости от дневных забот. Когда Наталья вернулась домой, Маринка с Настенькой спали, а папа с мамой сидели на кухне.
— Как вы? — спросила Наталья, смотря в их уставшие лица.
— Каторга, — одним словом охарактеризовал прошедший день свёкор.
— Может, мне завтра не уезжать?
— Завтра будет много легче, — заметила Нина Николаевна, — тебе надо ехать покупать билеты. Бери сразу туда и обратно. На какие числа смотри сама. Сейчас лето, отпуска, может сложиться так, что билетов на ближайшие дни не будет.
— Надо было вначале о билетах побеспокоиться, а потом ребёнка мучить, — сказал Владимир Леонтьевич. — Ничего. Если что не сладится, у меня есть знакомые в аэропорту. Билеты будут. Не надо раньше времени волноваться.
— Вот и хорошо. Пойдёмте спать. Что-то я устала, — сказала свекровь.
На следующий день, рано, чтобы маму не застала дома Настенька, Наталья собралась, взяла документы и поехала в аэропорт. Возле авиакассы была нескончаемая толпа народа. Пришлось занимать очередь и терпеливо дожидаться своего часа. Только к обеду подошла её очередь. Ближайший рейс на Хабаровск, где нашлось одно место, был только в начале июля, через две недели. Делать нечего, лучше чуть позже, но всё-таки она сможет увидеть и обнять Валерку. С обратным билетом проблем не было. Получалось, на всё пребывание в гостях у мужа Наталье отводилось ровно шесть дней.
Теперь она могла идти на переговорный пункт и заказывать разговор с Валеркой. Телефонистка долго выясняла, как можно пригласить Наташиного мужа на ближайший переговорный пункт. Наконец-то она оформила заказ и выдала Наталье талон. По нему она должна была прибыть на переговорный пункт через три дня в двадцать один ноль-ноль. У Валерки получалось семь часов вечера.
Валерка уже третий день колесил по Приморскому краю. Покинув пределы части, они со старшим лейтенантом Воробьём приехали к штабу округа в город Хабаровск. Здесь офицера инструктировал какой-то генерал-лейтенант, худощавый, небольшого роста старичок. Валерка сидел в кабине и видел их, идущих в направлении площадки, где стоял «КамАЗ». С солдатом генерал не разговаривал, просто посмотрел ему в лицо сквозь лобовое стекло. Внимательно посмотрел, будто запоминал или оценивал. Пожал руку офицеру. Воробей вскочил на подножку.
— Ну, кажись, всё с инструктажами и вводными. Поехали. До чего я не люблю все эти нюни и слюни. Туда не лезь. Там не ходи. Прямо детский сад какой-то.
Это, пожалуй, было всё, что сказал Воробей до самого Бикина.
— Скоро покинем просторы Хабаровского края и вторгнемся во владения Приморского, — произнес офицер.
Старший лейтенант был явно несловоохотливый и немногословный. Так и от скуки можно помереть. Валерка в душе уже не раз посетовал на судьбу, которая подкинула ему такого старшего.
Где-то между Кировским и Спасск-Дальним офицер опять показал свой талант в разговорном жанре,
— Скоро будет площадка. Смотри внимательнее. С левой стороны. Там должны «дальнобойщики загорать». Это их площадка. Возле неё родник бьёт. Вода холоднючая, зубы сводит. Но вкусная и полезная. Минут десять на отдых и вперёд.
Действительно, через несколько километров в сгущающихся сумерках показалась площадка, достаточная для небольшого дорожного кемпинга. Остановились, прижавшись к борту контейнеровоза. Здесь были и роспуски, и лесовозы. Машин десять, не больше. В сторонке был навес, под которым стоял вкопанный стол и лавочки. Здесь сидели водители. Рядом в мангале горел огонь. Над огнём стояли чайник и кастрюлька.
— Я за водичкой, а ты сиди. Из машины не выходить. У тебя ёмкость с крышкой есть?
— Так точно. Солдатский…, — Валерка протянул офицеру литра на два термос.
— Нормально. И сейчас попить, и в дорогу.
Воробей выскочил из кабинки. Пробегая навес, задержался, перекинувшись несколькими фразами с сидящими за столом; пройдя немного вдоль обочины, он скрылся из виду, спустившись куда-то вниз. Через минуту его фигура вновь появилась на обочине, и он быстрым шагом направился к машине.
— Держи, попробуй водичку. Только аккуратно, резко не глотай. Холодная, — весело сказал Воробей, запрыгнув внутрь кабинки.
Валерка отвинтил крышку и пригубил прохладную жидкость.
— Ух! Холодная. Бр-р! Вкусная. Будто сахарная, — произнёс солдат. По телу пробежал холодок.
— Помчались, — откинувшись на сидушку, сказал офицер.
Валерка включил передачу и нажал на газ. Начал накрапывать лёгкий дождик. Ближе к Уссурийску уже лил настоящий ливень. На весь путь от Хабаровска до Уссурийска затратили одиннадцать часов. Лишь с одним десятиминутным перерывом на «роднике». Ночевать решили в Раздольном, где у Воробья в одном из многочисленных воинских формирований служил товарищ.
Приехали в Раздольный. Валерка разместился на ночлег в кабинке «Камаза», а Воробей пошёл ночевать к товарищу.
С первыми лучами солнца к машине прибежал Воробей.
— Двадцать минут на приём пищи и в путь. Сегодня напряжённый день. Всё зависит от того, как быстро и чётко сделаем работу. Успеем за один день, вернёмся в часть на день раньше или, — он лукаво, но пристально посмотрел на Валерку, — останется время на отдых. Ты как?
— Положительно, — спокойно ответил солдат. Валерка не выспался.
— Есть предложение позавтракать в столовой автобата, но надо кушать по очереди. Что думаешь?
— Вы идите в столовую, я обойдусь сухим пайком. После где-нибудь отобедаем.
— Хорошо, я быстро, — и Воробей убежал на территорию автобата.
Часов в восемь утра поехали в Артём. На территории складов простояли впустую, как показалось Валерке, битых два часа. Воробей где-то бегал. Валерка ждал его в кабинке, наблюдая за солдатами и офицерами, находящимися на территории.
К половине одиннадцатого Воробей вернулся в машину, уставший. В его руках были какие-то накладные. Подъехал «уазик», и из него вылез тот самый генерал-лейтенант, который инструктировал старлея возле штаба округа. Воробей пулей выскочил из кабинки и предстал перед генералом. Немного спустя он повернулся к кабине «Камаза» и, помахав рукой, позвал Валерку. К такому повороту событий солдат не был готов. Предстать перед генералом в шерстяных носках и кроссовках, да ещё в тельняшке под кителем это был верх наглости. Воробей более требовательно замахал рукой и состроил такую гримасу, что Валерка, не думая о возможных последствиях, выпрыгнул из кабинки и подбежал к группе офицеров.
— Говоришь, за одиннадцать часов докатил от Хабаровска? — с блеском в глазах спросил генерал.
— Так точно! — что было сил закричал Валерка, вытянувшись перед старшим офицером, как струна.
— Молодец, сынок. Пришёл с запасом, опередив график. А мои помощники ввели, получается, меня в заблуждение, — он повернул голову к офицерам, стоящим за его спиной. — Вот, товарищи офицеры, на таких солдатах и на их самоотверженности вся армия держится. Благодарю, сынок, за выполнение боевой задачи.
Генерал пожал Валерке руку, хлопнул пару раз по его плечу, улыбнулся и ушёл с остальными офицерами. Валерка стоял и молчал. За что спасибо? За что все эти похвалы и благодарности? Какое задание? Одни вопросы, а ответов не было.
— Поехали, — хлопнул Валерку по плечу старлей.
— Куда едем? — запуская двигатель, спросил Валерка.
— В Уссурийск, на танкоремонтный завод. Дизеля сдавать. Завтра опять сюда — получать обеспечение, будь оно неладно, для приёмного центра части. Но на завод мы должны успеть сегодня.
— Вперёд.
На танкоремонтном заводе сдавали дизеля до самого вечера. От знойной жары хотелось спрятаться. Хотелось спать. Хотелось отдохнуть. А, главное, очень сильно хотелось кушать, и желательно чего-нибудь наваристого и мясного. На ночлег опять вернулись в Раздольный. Он, как-то удачно для командированных, располагался в центре объектов, которые им необходимо было посетить.
Валерка расположился на спальнике. Ломило всё тело. Воробей ушёл к товарищу. Немного отлежавшись, Валерка вылез из кабинки, помыл руки, полив себе из солдатской фляжки. Умылся. Забрался обратно и начал перебирать сухой паек, раздумывая, чем бы поживиться на ужин. Опустилась ночь. Он сидел и пережёвывал разогретую на двигателе тушёнку под проспиртованный батон. Запивал простой родниковой водичкой, которая была тёплая и немного противная.
После ужина, скорее по привычке, сходил к ближайшему дереву. Вырыл ямку. Сложил в неё пустую банку, использованную салфетку. Перекурил. Кинул окурок рядом с банкой и закопал её. Остаток спиртованного батона зацепил за ветку дерева. Пускай птички тоже покушают. Вернулся в кабинку, запер дверцы и лёг на спальник. Тело расслабилось, глаза закрылись, и наступил сон.
Бум! Бах! Трах! Бум! Кто-то отчаянно бил в кабинку руками.
— Ява! Валерка, мать твою. Спишь, что ли? Вставай, — сыпалось из пьяной глотки старлея.
— Что случилось? — Валерка опустил боковое стекло и высунул голову.
— Открывай дверь. Поехали.
— Куда?
— Надо.
— Я устал. И никуда до утра не поеду. Что случилось, товарищ старший лейтенант?
— Да я тут поспорил, что ты лучший водитель. Прикинь, а здесь целый автобат. Их это заело. Надо один спор выиграть.
— Кому надо?
— Нам. Тогда и нормальный ночлег, и жратва человеческая. А главное шаровое дизельное топливо, полные баки.
— И что делать будем?
— Там узнаешь. Поехали. А?!
— Давайте попробуем, — смилостивился Валерка.
Отъехали от места стоянки и буквально рядышком повернули направо, въехав на небольшой пустырь. Ночь. Темнота. Ни одного фонаря наружного освещения. В свете фар стоят пьяные офицеры, щурятся и прикрывают ладошками глаза. Один отделился и, шатаясь, подошёл к машине со стороны водителя.
— Фамилия? — довольно сносно сказал он.
— Чего? — не понял Валерка. Воробей выскочил из кабинки и, обойдя машину, подошёл к упрямо повторяющему офицеру,
— Фамилия? Фамилия?
— Ява, скажи ему свою фамилию.
— Яванский.
— Звание? Звание? — как заводной, повторял офицер.
— Ява, ну что ты ерепенишься. Делов-то на пять минут.
— Рядовой Яванский!
— О! Молодец, — офицер удовлетворенно отошёл от кабинки. В стороне он поднял обыкновенное полено, поставил между кучкой офицеров и машиной и крикнул — Давай!!!
— Что надо? — спросил старлея Валерка.
— Надо максимально близко подъехать колесом к бревну и остановиться. Но так, чтобы его не сбить и расстояние чтобы было как можно меньше, — перейдя на просительный тон, сказал Воробей.
— И всё?! — удивился Валерка. — Дело-то плёвое.
Включив передачу и газанув пару раз, Валерка уверенно направил машину прямо. Ориентиром служили и офицеры, согнувшиеся и смотрящие то на полено, то на колеса машины, и боковой свет от фар, в котором отражалась тень полена. Тормоз. Пш-ш-ш! По радостным возгласам офицеров, по их одобрительным выкрикам Валерка понял, что всё, что от него хотели, он сделал, на радость всем, и отстоял честь своего нерадивого старшего.
— Ява, молодец. Умница. Ты знаешь, что сделал? Ты меня спас от позора. Я больше никогда не буду спорить, пока у тебя не спрошу. Жди. Сейчас в кабак поедем. Гулять будем.
В кабинке «Камаза» кроме Валерки разместилось шесть офицеров. Поехали «гулять в кабак». Офицеры действительно гуляли, временами выходя для перекуров на улицу. Валерка сидел в машине. Сон не шёл. Он курил сигареты, практически одну за другой. Пачка закончились. Взять не у кого, а купить только в баре. Он закрыл кабинку и забежал в кабак. Поприветствовав бармена, протянул ему деньги и попросил пачку «БАМа». Бармен отрицательно покачал головой и протянул солдату две пачки. Поднял указательный палец вверх и налил кружку черного кофе,
— Деньги спрячь. Я всё им в счёт включу, — он махнул головой в сторону гуляющих офицеров.
— Спасибо.
— Носи, пока не потеряешь, — улыбнулся бармен, — сколь до «дембеля»?
— Год.
— Уже немного. Садись за стойкой и пей спокойно. За машину не переживай. Рядом с этим баром никто ничего не тронет.
Выпив горячего кофе, Валерка вышел из бара, залез в кабинку и уснул, положив голову на баранку.
Уже под утро развезли весёлую компанию. Воробей спал на спальнике. Валерка позавтракал. Погулял возле машины и принял решение. Запустил двигатель и потихонечку поехал в сторону Артёма. А чего время терять?
День для старлея прошёл сумрачно. Ещё бы, кутить всю ночь, а днём дела делать. Хочешь, не хочешь, а надо.
— Второй день к закату. Теперь осталось только ждать. В автобатальон должны от генерала кинуть сообщение. Берём почту и сразу обратно. Только вот когда они созреют? — Воробей бубнил себе под нос. Его просто прорвало.
Валерка слушал молча, не перебивал. Хотелось сильно спать, да и от дороги отвлекаться нельзя. Как ему казалось, главная задача выполнена: приехали вовремя, разгрузились, загрузились. А тут ещё какая-то почта нарисовалась? Да ещё и приказа какого-то ждать надо.
В Раздольном Валерка завалился спать и проспал, пока Воробей, уже навеселе, не вернулся в машину.
— Поехали кутить.
— Нет. Мне за три дня выспаться надо, а то до беды недолго.
— Правильно. Сегодня отсыпайся. Завтра свободный день. С утра едем на природу. Будет тебе отдых на целый день. Шашлыки и здоровый сон.
Следующий день действительно был выходным. С утра Валерка «загрузил» в кузов «Камаза» с десяток офицеров, мангал, дрова, два ведра маринованного мяса, фрукты, овощи и три ящика водки. Всё это богатство было вывезено на отдых в лес. Пока офицеры гуляли и что-то праздновали, Валерка выспался, погулял по лесу, и в первый раз за три дня поел от пуза. Одним словом, отдохнул на славу.
Ему даже на мгновение показалось, что он не в армии, а так, гражданский водитель, которого знакомые ребята попросили свозить в лес. Никаких тебе приказов, криков, окриков. Никакой муштры. Если бы ещё на офицерах не было формы — полная гражданка. Все Валерку звали по имени или, подхватив от Воробья, Явой. Раза два они просили солдата сгонять в ближайшую деревню за водкой, которой катастрофически не хватало. С этой целью Валерку даже приодели в гражданское.
Мало ли, вдруг ВАИ. Не день, а сказка. Вот так бы все два года. Блаженство.
Суровая действительность наступила утром. Прибежал дневальный по КПП автобата и сообщил, что старший лейтенант должен срочно связаться с тем-то и тем-то. Воробей убежал. Валерка, предчувствуя дорогу, наскоро позавтракал, привёл себя в порядок, проверил машину и сел ждать. Кстати, топлива было полные баки, да ещё две полные канистры про запас.
— Поехали через Уссурийск, — запрыгнув в кабинку, скомандовал Воробей. Он был серьёзен. — У тебя есть чем побриться и привести себя в порядок?
— Так точно.
— У первой речки тормознёшь.
На приведение себя в порядок ушло чуть более десяти минут. Зато два восседающих в кабинке военнослужащих выглядели словно баклажаны. Гладкие и выбритые до синевы.
Проехали весь Уссурийск.
— Какой маршрут? — спросил Валерка.
— Сибирцево. Там скажу.
— Есть! — улыбаясь, отчеканил Валерка.
Когда забрали «почту», Воробей ещё более посуровел.
— Маршрут движения Хабаровск.
— Есть!
Вот и вся командировка. Как одно мгновение. И оно пролетело. Опять в часть. Опять наряды. Опять муштра. К хорошему быстро привыкаешь, и с ним тяжело расставаться. В душе Валерка чуть не плакал. Он крутил баранку и про себя пел свою любимую песню:
А для звезды,
Что сорвалась и падает,
Есть только миг,
Ослепительный миг.
Поздней ночью въехали в Хабаровск. Валерка подрулил к штабу округа.
— Спи. Я надолго, — приказал Воробей.
Валерка опустил голову и, несмотря на усталость, не мог заснуть. Душа просто разрывалась и ныла. Вместе с дорогой пять дней в командировке. И будет ли ещё? Очень хотелось ещё и ещё…
Когда Воробей вернулся в машину, Валерка сопел, положив на баранку голову. В солнечных утренних лучиках, пробивающихся от горизонта, старший лейтенант увидел на лице солдата улыбку. Простую, но счастливую. «Пускай поспит», — тихо сам себе сказал офицер. Вылез из кабинки и прикрыл дверцу. Сел на бампер и закурил:
«Задание выполнено. Можно не спешить. Всё равно уже дома. Чуть меньше сотни и в части. Пускай отдохнёт».
В часть въезжали также молча, как и покидали её. Каждый был занят своими мыслями.
— Валерка! Яванский! Чертяка, успел, — подбежал командир третьего взвода старший лейтенант Мезеня. — У тебя сегодня переговоры. Уведомление пришло. Камчатка вызывает.
Небольшого росточка, чуть ниже Валерки, кругленький, как колобок, подпрыгивал на своих коротких ножках офицер. Создавалось такое впечатление, что не Валерке звонили, а ему, и он очень сильно радовался. Его раскрасневшееся лицо озаряла самая счастливая улыбка. Не офицер, а ребёнок, облаченный в военный мундир.
— Во сколько? — поинтересовался Валерка из кузова машины, подавая вниз очередную коробку.
— Сегодня вечером, в девятнадцать ноль-ноль местного времени.
— А как я доберусь до переговорного пункта?
— Это я беру на себя. С командиром роты мы уже всё обговорили. Поедем с ветерком на моём мотоцикле. Давай разгружай машину, мой и отгоняй её в парк. Ближе к вечеру встретимся. Ух, прокачу! — залихватски прокричал офицер и пошёл от складов.
Мезеня был известным в части лихачом на своём «чезете». Где он на нём только не ездил. И по полям, и по пересечённой местности, в дождь, грязь, иногда выезжал даже зимой. Немножко чудаковатый, но его любили и уважали в части все. Тяга ко всему техническому, умение отремонтировать всё, что уже давно пришло в негодность, переходили из уст в уста и славили его скромную личность. Именно скромную. Ему было чуждо тщеславие и самовосхваление. Он был готов прийти на помощь любому.
Ближе к шести часам вечера командир взвода прибыл в роту.
— Дневальный, Яванского на выход.
— Рядовой Яванский, на выход! — продублировал громко дневальный.
— Ты ещё не готов? — увидев солдата, удивился Мезеня. — Нет, так дело не пойдёт. Уже надо ехать. Вдруг раньше соединят. К тому же дорога. Бегом приводи себя в порядок и поехали.
— Командиру роты будем докладывать?
— Он давно в курсе. Поехали. Возможно, до ужина успеем.
До ближайшей деревушки километров пять. Они были преодолены в одно мгновение. Вошли в здание почты.
— Держи уведомление, — сказал офицер, — садись и жди. Я по делам отлучусь. Без меня никуда не уходить. Жди.
Валерка прождал чуть больше часа.
— Солдатик, ты Камчатку ждёшь?
— Да!
— Заходи в кабинку. Соединяю.
Вбежав в кабинку, Валера закрыл за собой дверь и схватил трубку. В ней слышался треск и жужжание. Вдруг что-то щёлкнуло, и женский голос сказал: «Соединяю!».
— Алло! Валерка, ты меня слышишь? Алло! Алло! Девушка, вы уже соединили или нет? Он не отвечает.
— Хабаровск. Ответьте Камчатке, — раздался в трубке голос телефонистки.
— Да! Да! Я слушаю! — что есть силы, закричал Валерка.
— Не кричите. Говорите, — что-то щёлкнуло, и опять в трубке раздался родной голос Наташи. У Валерки перехватило горло. Он хотел сказать много, много слов, но горло предательски хрипело, и слова не слетали с губ.
— Милый! Родной! Любимый! Ты меня слышишь? — Наташа всхлипнула.
— Да, солнышко, я тебя слышу, — наконец-то совладал с чувствами Валерка.
— Любимый, я взяла билеты. Еду к тебе в гости. Встречай, — вот так ошарашила мужа.
— Когда? Какой рейс? — мозги начали шевелиться: «Куда? Где размещать? Снимать комнату в деревне или искать возможности в части? Вот радость свалилась, а, как и что?».
— Я прилетаю через полторы недели… — в трубке что-то захрипело, — … номер рейса… Хр-р-р.… пятого июля вечером. Ты понял?
— Да! Пятого июля вечером. Этого достаточно.
— Валера, тебя плохо слышно. Приед… говорим. Целую. До свидания. До встречи.
— Я тебя тоже целую. До встречи, — в трубке щёлкнуло, и раздались прерывистые гудки.
Валера повесил трубку на рычажки аппарата и вышел из кабинки. Ещё минут пятнадцать он ждал офицера.
— Ну, как? — поинтересовался Мезеня.
— Нормально. Только не знаю, что делать дальше.
— А что?
— Жена в гости прилетает. Где её селить, ума не приложу.
— Когда приезжает?
— Пятого июля.
— Грубо неделя есть на раскачку. Не боись, что-нибудь придумаем. Садись, поехали в часть. Ещё на ужин успеешь.
На пятачке части Мезеня остановил мотоцикл.
— Спрыгивай и дуй в роту, а то командир будет волноваться.
— А что ему волноваться? Он же сам нас отпустил…
— Ещё бы! Это я нас сам отпустил. Так что никто и не знает, что мы ездили в деревню. Самоволка. Ха-ха-ха!
Валерка смотрел на смеющегося Мезеню и улыбался: «Вот беспечная душа. Ну не может, чтобы всё как у всех. Ему обязательно надо по-другому».
— Спасибо, командир! — Валерка подошёл к старшему лейтенанту и пожал протянутую руку.
— Насчёт размещения не переживай. Что-нибудь обязательно придумаем. — Двигатель мотоцикла взревел, и офицер уехал.
После ужина Валерка мучился только одной мысль: где селить жену.
— Ява, что делаешь? — подошёл каптёрщик.
— Ничего. Думаю.
— То же надо иногда, — засмеялся Андрей. — У меня к тебе предложение. Ротный собрался в отпуск, а командир части поставил условие, что отпустит его только после косметического ремонта в казарме. Как ты на это смотришь?
— На что?
— На то, чтобы войти в строительную бригаду. Я думаю, за неделю вдвоём мы справимся. Максимум за две.
— Почему жребий пал на меня?
— Старшина роты посоветовал. Говорит, после командировки тебе отдых нужен. А тут чем не отдых? Махай кистью. То побелку размазывай, то краску намазывай. В спальне мастику сдирать и новую намазывать будем всей ротой. Нам остаются окна, стены, плинтуса, потолок, полы в трёх помещениях, двери и туалет с умывальником.
— И это всё?
— Всё!
— Действительно чуть-чуть. Думаешь, за неделю справимся?
— Справимся.
— Тогда записывай в свою команду. Когда начинаем?
— Завтра получаем краску, кисточки, валики, известь на складе и приступаем к побелке потолков в спальном помещении.
— Хорошо. Андрей, а старшина в роте?
— Да, в каптёрке сидит.
Валерка подошёл к каптерке, постучал и приоткрыл дверь,
— Товарищ старший прапорщик, разрешите?
— Входи, Валера.
— Если можно, у меня к вам небольшое дело личного характера. Нужен совет.
— Конечно, только скажи, Андрей к тебе уже подходил?
— Да, я дал своё согласие. Завтра приступаем.
— Итак, какой тебе нужен совет?
Валерка в подробностях рассказал о состоявшихся переговорах. Посетовал на то, что не знает, где и как поселить жену. Будут ли его к ней отпускать каждый день, или отпустят встретить и проводить?
— И что ты скис? Всё в порядке. Ротный идёт в отпуск. Увольнительными буду заниматься только я. Поселиться можно и в части. К тому же сейчас период отпусков. Подберём квартирку. Всего-то на недельку. Встречать можешь не ездить. Встретишь жену в части. Попроси Николая, завпродскладом. Он задержится в Хабаровске, встретит жену и привезёт её в часть. Не кипи. Как в сказках, утро вечера мудренее. Вот и отдыхай. Завтра всё на свои места само встанет.
На следующий день, притащив со склада необходимое для косметического ремонта, Андрей и Валера приступили к работе. Горбунков время от времени приходил в спальное расположение и смотрел на работу. Ребята старались всё делать основательно, чтобы не переделывать, и быстро, чтобы не задерживать командира с отпуском.
К вечеру потолок спального расположения, самый большой по площади, был полностью побелен. Горбунков стоял в казарменном проходе и любовался работой. Он раскачивался из стороны в сторону. Поднимался на носки, перекатывался на пятки.
— Если закончите ремонт за неделю, напишу представление на отпуск. Каждому на десять суток, не считая дороги. Осилите за неделю?
— Так точно, товарищ капитан.
— Работайте, — офицер развернулся и ушёл в канцелярию.
— Слушай, Ява, а он, кажись, не шутит. Давай авралом поработаем.
— Что предлагаешь? Закончить спальное помещение в ночь? А где рота спать будет?
— Зачем спальное помещение, давай ленинскую комнату начнём. Побелим после ужина потолок. Там всё в плакатах и фанерных щитках, красить только окна и пол. Думаю, часам к двенадцати ночи справимся.
— Давай работать, — Валерку не покидали мысли о приезде жены. Ничто его не отвлекало. Он думал и думал об этом. В голове созрел план. После ужина он хотел его частично реализовать. Придётся во время ужина.
— Андрей, я на ужин не пойду. Поговори со старшиной. Мне надо кое-куда сбегать. Решить одну проблемку. Хорошо? А после ужина начнём работать в ленинской комнате. Замполиту леща подкинем.
— Давай так. Я старшине скажу. Только не теряйся надолго.
Когда рота колонной следовала на ужин, Валерка бежал домой к Николаенко. Звонок не работал, пришлось стучать. Как ни странно, в столь ранний час прапорщик был дома.
— О, каким ветром? — пожимая Валеркину руку и пропуская его в квартиру, спросил Николаенко.
— Попутным. Времени очень мало. Нужна помощь.
Выслушав Валерку, прапорщик, недолго думая, изложил видение данного вопроса,
— Правильно присоветовал Алексеев. Николая я беру на себя. Поговорю с ним прямо сегодня и накануне прилёта твоей жены. Жить без всяких разговоров будете в моей квартире. Правда, у меня обстановочка… Чего хочешь, холостяцкая конура. Ну, порядок я наведу малость. Магазин рядом. Уж сам тут разберёшься и покажешь ей, что и где. Всегда рад помочь хорошему человеку.
— Спасибо.
— Пока не за что. После скажешь спасибо, когда жена улетит.
— Ладно, я побежал в роту. Не хочу старшину подводить.
— Беги, — пожали руки, и Валерка выбежал из квартиры. Вот так в одни сутки были решены все проблемы.
Работа по косметическому ремонту в казарме побежала веселее. Андрей не поспевал за Валеркой, который был готов работать целыми сутками, воодушевлённый приездом любимой.
К пятому июля в казарме оставалось привести в порядок только канцелярию и бытовку. Целый день ребята очищали стены канцелярии и бытовки от старых обоев, шкрябали оконные рамы, скребли полы, смывали грязь с потолков и морили сырость купоросом. К вечеру пятого числа Валерка был весь на иголках. Он предложил Андрею часов до десяти вечера клеить обои. Всё было готово. С обоев отрезана окантовка. Сами они под рисунок нарезаны ровными кусками от потолка до плинтусов. Клей давно разведён. Мажь да наклеивай. К девяти часам вечера оклеили бытовку. Силы просто покидали ребят. Хотелось спать. Горбункову разрешили уйти в отпуск.
Пока Андрей с Валеркой помылись и привели себя в порядок, наступило десять часов. Валерка перезвонил на КПП: машина ещё не возвращалась из рейса. Он волновался. Андрей завалился спать, а Валерка оделся и засел за чтение журналов в ленинской комнате.
— Ява, к телефону, — сообщил дневальный, где-то уже к полуночи.
— Слушаю.
— Ява, машина пришла. Жена на КПП. Приходи, забирай.
— А что, Николай не мог до пятачка довезти?
— Не знаю.
— Беги скорее, а то дождик начинается.
— Я…
— Иди, все в курсе. Никто не кинется, — перебил Валерку улыбающийся дежурный по роте.
— Я к подъёму приду.
— Хорошо.
Валера выскочил из казармы и, окрыленный предстоящей встречей, побежал на КПП.
Наташа сидела скромно на краешке стула в комнате посетителей на КПП. Сквозь толщу темноты она заметила промелькнувшую фигуру и услышала шаги в помещении. Сердечко забилось с бешеной силой. Казалось, оно вот-вот выскочит из груди. Открылась дверь, и на пороге… стоял Валерка. Но не такой, которого она провожала больше года назад в армию. Худой, стройный, в военной форме изменившийся до неузнаваемости.
В секунду она отметила, что внешний вид мужа был просто великолепен: отглаженная, наверное, отпаренная форма, острые стрелки, до блеска начищенные сапоги. Странно, но тех солдат, которых она видела дома, нельзя было поставить в один ряд с Валеркой или с ребятами, дежурившими на КПП.
Валера чуть остановился и рванул к привставшей Наталье. Он так сильно её обнял, что у неё перехватило дыхание и она взвизгнула. Валерка её обнимал и целовал, целовал, целовал.
— Да успокойся ты, — попросила Наталья. — Мы здесь будем жить?
— Нет! Конечно, нет, — Валерка смотрел на жену и не мог налюбоваться. — Где твои вещи? Пошли. У тебя зонтик с собой есть? На улице дождик пошёл.
— Зонтик в сумке. Я сейчас его достану.
Валерка подхватил сумку и небольшой чемоданчик, Наталья раскрыла зонтик, и они пошли в квартиру Николаенко. Ещё с вечера прапорщик принёс Валерке в роту ключи от квартиры. Сам он временно переехал жить к своему товарищу, у которого жена с детьми уехала к родителям.
Переступив порог квартиры, Валерка отпустил поклажу и набросился на жену. Он с жадностью обнимал и целовал Наташу. Его руки уже по несчётному кругу обследовали её тело, расстёгивая, развязывая и освобождая его от одежды. Подхватив Наталью на руки, он пронёс жену в спальню и бережно, не переставая целовать, положил на кровать. Пышущее теплом и свежестью тело, полные упругие груди, её запах помутили его разум. Как разделся сам, Валерка не помнил. Они слились в единое целое. Перекатывались по кровати, хрипели, сопели, кричали. И сколько это продолжалось, им было безразлично. Они наслаждались и любили друг друга. Немного отдохнув, Валерка снова любил жену, а она безропотно отдавалась ему, наслаждаясь его нежностью и любовью.
К первым предрассветным лучам они угомонились. Лежали, обнявшись, слегка обессиленные.
— Ха-ха-ха! — вдруг разразился смехом Валерка.
— Ты чего? — приподнявшись, посмотрела на него Наташа.
— Представляешь, сколько мы шума наделали, а Николаенко закоренелый холостяк, — Валерка смеялся и продолжал, — представляешь, что соседи сейчас думают? Ведь на территорию части постороннюю женщину провести очень сложно, а если провёл, много шума создавать не будешь.
— Да ладно тебе, — немного обиделась жена.
— Нет серьёзно. Вот они сейчас лежат, слушают и гадают, чью жену Николаенко привёл в свой дом. Кто-то завидует, наверное, а кто-то осуждает его.
— А мы что, много шумели?
— Нет, моё солнышко, мы были просто как два ангелочка. Но тихо у нас не получилось. Слишком долго мы тянулись друг к другу.
— А я и не заметила.
— Ничего страшного, Николаенко выкрутится, а через месяц всё само собой забудется.
— Валера, а тебя насколько отпустили?
— Пока до утренней поверки. Но это недолго, — Валерка посмотрел на часы. — Я через полтора часика уйду и ближе к одиннадцати приду обратно, а там посмотрим. Ты высыпайся и отдыхай. На кухне в холодильнике продукты. Я с продовольственного склада притащил всего понемножку. Кое-что прикупил в магазине. Думаю, нам хватит. Старшина обещал увольнительную. Так что погуляем по Хабаровску. Посмотрим город, сходим в кино, погуляем по набережной Амура. Жить будем здесь. Не волнуйся, сюда никто не войдёт. Если кто постучится, не открывай и не отзывайся. Прапорщик просто не успел всех предупредить, что живёт у Ковальчука. Ну, рассказывай, как вы живёте? Что родители? Как Маринка? Как растёт Настенька? Наверное, уже что-то лопочет по-своему, топает?
Наташа засмеялась и стала потихонечку рассказывать о семейных делах и неурядицах. Она показывала Валерке несколько фотографий, где были мама, папа, Маринка и Наташа с дочерью. Валерка слушал, разглядывал фотографии и улыбался. Иногда он переспрашивал, просил больше рассказывать о Настеньке, крутя в руке фото дочки. Так незаметно пробежали полтора часа. Валерка встал, оделся и, нежно поцеловав Наташеньку, ушёл в роту. Ушёл нарочно пораньше, пока офицеры и прапорщики, соседи Николаенко, не пошли на службу. Конспирация.
В роте Валерка разделся и юркнул в кровать. До подъёма оставалось полчаса.
— Рядовой Яванский, к замполиту роты! — после завтрака возвестил дневальный.
— Где замполит? — у тумбочки спросил Валерка.
— В бытовке.
Подходя к бытовой комнате, Валерка услышал, как замполит уже распекал Андрея.
— Товарищ лейтенант, рядовой Яванский по вашему приказанию прибыл!
— Это что такое? — Марчук указал на стены, оклеенные обоями.
— Обои, наклеенные на стену.
— Сам вижу, что обои. Я спрашиваю, что это такое, — он подошёл к стене и указал на вспученные листы.
— А-а-а, вы про то, что обои взбучились?
— Именно. Перестань паясничать. Смирно! Я жду объяснений.
— Зачем так нервничать и переживать, товарищ лейтенант? Обои ещё мокрые, они сохнут и постепенно разглаживаются. А вот то, что вы открыли настежь дверь и создали сквозняк и перепад температуры, это может повлиять куда серьёзнее. Обои могут отвалиться.
— Не умничай.
— Я и не собирался. Просто я сам лично не один раз клеил обои. Делюсь опытом и наблюдениями. Мы однажды дома поклеили и открыли форточку, чтобы они быстрее высохли. И что вы думаете? Утром открыли дверь, а обои ровными рядами лежат на полу. Отвалились из-за сквозняка и перепада температуры. Вот сейчас я и копейки не дам за то, что обои приклеятся нормально. Из-за вашей поспешности они могут отвалиться.
— Ты меня смеешь обвинять?
— Никак нет, товарищ лейтенант! — Валерка артистично вытянулся во фронт и задрал кверху нос. Опустив на лейтенанта взгляд, добавил. — Если отвалятся, доложу Горбункову по его прибытии из отпуска.
— Вон отсюда… Оба.
Солдаты переоделись и приступили к наклеиванию обоев в канцелярии.
— Жена приехала? — спросил Андрей.
— Приехала.
— Давай постараемся до обеда наклеить обои, и иди к ней. Я сам окно покрашу в бытовке.
— Договорились. А я вечером приду и покрашу окно в канцелярии, а завтра в две кисточки покрасим полы в бытовке и канцелярии.
— И ремонт завершён…
— Немного не уложились в недельный срок, — продолжали разговор ребята, разглаживая первый лист в канцелярии, — хотя Горбунков с отпуском погорячился. Не отпустит он нас.
— А я верю ему.
— А я нет.
К двенадцати часам с обоями в канцелярии было покончено. Ребята закрыли кабинет на ключ от любопытных глаз замполита. Андрей пошёл красить окно в бытовку, а Валерий направился в спальное расположение переодеваться.
— Смирно! — возвестил дневальный о прибытии в роту старшего офицера.
Валерка выглянул в казарменный проход. Дежурный докладывал прибывшему старшему лейтенанту Шляху, который на время замещал Горбункова. Вообще-то он командир первого взвода. Мировой офицер и свой в доску.
— Где Яванский? — громко спросил Шлях, заглянув в бытовку. Что ему ответил Андрей, Валерка не слышал.
— Я здесь, товарищ старший лейтенант, — пришлось выйти в спальный проход.
— А-а-а! — Шлях направился к Валерке. — Жена приехала? Встретил?
— Так точно!
— И что ты тут делаешь?
— Так работа.
— Дурак. Отпускаю до вечерней поверки. После поверки ближе к двадцати четырем опять иди к жене. Утром придёшь и после завтрака свободен. Устраивает график?
— Так точно! — весело отчеканил Валерка.
— Давай беги, счастливчик. Послезавтра увольнительную на целый день получишь. Старшина суетится.
— Спасибо.
— Пожалуйста. Смотри, не налипни. Командование батальона пока не знает. Надеюсь, до завтрашнего дня.
Валерка выскочил из роты и бегом, как когда-то «салагой», помчался к жене.
— Ты что так долго? — встретила его Наташа. — Я уже соскучилась. Кушать будешь?
— Буду. А что у нас на первый день?
— Так, макароны с тушенкой.
— Мировая еда. Ух!
Наташа сидела и смотрела, как Валерка быстро, жадно и с огромным аппетитом расправляется с макаронами.
— Добавку будешь?
— Нет, а то лопну. Ты чего не кушаешь?
— Не хочу. Потом, — Наталья лукаво улыбнулась, — а то выдавишь.
— А-а-а! — Валерка сгреб в охапку жену и уволок её в спальню.
— Такое впечатление, что ночью ничего не было, — уже отдыхая, сказала счастливая Наталья.
— Я на балкон. Покурить.
— Я с тобой. Посмотрю. Ни разу же не видела, как ты куришь, — вышли на балкон. Валерка закурил, выпустил дымок в открытое окошко, а Наташа, улыбаясь, смотрела на его смешные движения. — Я утром смотрела, как солдатики на зарядку бегали, а тебя не видела.
— Я в казарме сидел.
— Потом смотрела, как строем солдаты туда пошли, — Наташа указала в сторону штаба, — а потом обратно.
— Нет, в ту сторону заступающая смена ушла, а обратно ребята, которые ночью стояли.
— Но я не про то. Когда ночью увидела тебя, подумала, что ты начистился и нагладился меня встречать. Оказалось, что у вас все солдаты так ходят, не то, что у нас дома. Какие-то грязные.
— У нас такие то же есть, только за частью. Стройбат. Когда работают грязные, когда не работают, от наших практически не отличишь. Вот и дома, наверное, когда идут на работы или с работ грязные.
— Наверное.
— Что будем до вечера делать?
— Наслаждаться. В перерывах смотреть телевизор и чай пить со сладостями. Завтра тот же график, а послезавтра мы едем в Хабаровск. Наташа, ты привезла мне что-нибудь из гражданской одежды?
— Да. Рубашка, легкий пуловер, брюки и летние туфли.
— А большего и не надо. Пошли.
— Куда?
— На «полигон любви». Что-то я всё позабывал. Надо наверстывать упущенное.
— Половой гигант, — смеясь, пошутила Наташенька.
Так прошёл первый день и, почти ничем не отличаясь, второй. Валера и Наташа наслаждались друг другом. Наверстывали упущенное, как выразился Валерка. Иногда муж убегал в казарму, а жена с нетерпением ждала его возвращения. Офицеры роты не требовали от Валерки обязательного присутствия на всех построениях. Даже замполит перестал к нему цепляться. Вероятно, с ним поговорил Шлях, объяснив, что к чему.
Рано утром третьего дня Валера в полном парадном обмундировании и Наташа в лёгком летнем платье шагали в сторону КПП. К сожалению, наряд на КПП несла не первая рота. Пришлось после предъявления дежурному увольнительной, минуя КПП, идти, обливаясь потом, пять километров до придорожного сарая. Раньше он, наверное, использовался под склад удобрений. В нём валялись пустые и наполненные каким-то порошком мешки. Валерка аккуратно юркнул во внутренности сарая и переоделся. Форму он сложил в большой полиэтиленовый пакет и, мало о ней заботясь, повесил тут же на гвоздик, словно в раздевалке.
На дорогу к Наталье вышел гражданский человек. Если бы ещё прическа подлиннее. Хотя, может, молодой человек отслужил положенный срок и вернулся домой. Кого это волнует? Наверное, только Валерия и Наталью. Но первые минуты, проведённые в салоне автобуса, мчащего их в сторону Хабаровска, показали, что на них никто не обращает внимания. Едут себе и едут молодые люди. Много обнимаются, целуются. Дело молодое. На всех не насмотришься. Всеми не налюбуешься.
В кино не хотелось. Был такой прекрасный, солнечный день. Попусту прожигать его, сидя в душных помещениях, было бы глупостью.
Молодые супруги гуляли по городу, изредка заходя в магазины. Выбирали незамысловатые подарки родственникам. Высматривали какие-нибудь диковинные игрушки Настеньке. Обнявшись, они гуляли по центру города. Любовались памятниками. Вышли к краеведческому музею. Посидели под зонтиком летнего кафе. Ели большие порции мороженого. Прошли на набережную. Прогулялись до речного вокзала. Посмотрели на загорающих и отдыхающих.
— Жаль… а купальник я не взяла, — посетовала Наталья, — сейчас бы искупаться. Душно.
— Нормально. Если бы ты взяла купальник, я что, в солдатских трусах тут прыгал бы? — посмеялся Валерий.
— Нет, конечно, без трусов. Ну что ты, в самом деле? Я бы и тебе плавки взяла.
— А за чем дело стало? Пошли в магазин и купим, — предложил Валера.
— Вот ещё, тратить деньги на всякую ерунду. Я лучше фруктов и овощей наберу да покормлю тебя чем-нибудь экзотическим. Нет, Валерка, купаться отпадает. Дома в ванной покупаемся.
— Тогда пошли потихонечку на рынок.
— Пошли, только куда спешить. Всего два часа дня.
— А рынок до пяти вечера. Пока дойдём. Пока посмотрим. Пока что прикупим.
Неторопливым шагом они направились в обратный путь через центральный рынок. Вместе выбирали свежие овощи, фрукты, мясо, обсуждая блюда, которые Наталья приготовит. В рыночной толчее проходили до самого вечера. Перекинув ремень сумки через плечо, и подхватив пакеты с продуктами, молодая пара, никуда не спеша, прогуливалась в сторону Большой, где они могли дождаться своего автобуса. Немножко не рассчитав, попали в час «пик». Решили прогуляться по парку, чтобы скоротать время.
Уже в сгущающихся сумерках вышли на своей остановке. Пройдя под «своды» придорожного сарая, Валерка превратился из гражданского в военного человека. Шли, переполняемые счастьем, обдуваемые вечерней прохладой.
Валера проводил Наташу домой, помог разобрать сумки и побежал в казарму. Доложил старшине о своём прибытии, переоделся, отстоял вечернюю поверку и рванул к жене, уже как к себе домой. Наташа приготовила лёгкий ужин, состоящий в основном из салатов.
Утром, когда Валерка вернулся в казарму, его встретил дежурный по роте.
— Тебя командир батальона спрашивал. Велел после завтрака к нему явиться.
— Хорошо.
После завтрака Валерка вышел из душного помещения столовой на улицу.
— Яванский! Подойдите ко мне, — позвал его замполит части.
— Товарищ полковник, рядо…
— Да ладно, — перебил солдата офицер. — Не на плацу. Чего жену от народа прячешь? Почему не доложил?
— Извините, товарищ полковник, кому и что я должен докладывать?
— О приезде жены. О её размещении на территории режимной части… Докладывать в первую очередь мне.
— Я отлично знаю Устав. И доложил, как положено, по команде. Или вы узнали о приезде моей жены не от моих командиров?
— Всё верно, от них и узнал. Только вот хотелось бы встретиться с ней и переговорить…
— Кому хотелось бы встретиться?
— Мне, как замполиту части и твоему прямому начальнику.
— А мне бы не хотелось, чтобы вы, мой прямой начальник и замполит части, встречались с моей женой. Любая попытка встретиться и переговорить с моей женой без моего согласия будет расценена как неблагоприятное для вас стечение обстоятельств. Это я вам говорю не как подчинённый командиру, а как мужчина мужчине.
— Ого?!
— Разрешите идти!
— Идите!
— Есть! — Валерка развернулся, щёлкнув каблуками. Отчеканив три шага, отошёл от замполита. Настроение испортилось.
По прибытии в роту он сказал дневальному, что идёт к командиру батальона.
В штабе батальона царила тишина. Только из кабинета командира раздавались приглушенные голоса разговаривающих людей. Валера постучался и вошёл в кабинет.
— Товарищ майор, рядовой Яванский по вашему приказанию прибыл!
— Подождите меня на лавочке перед штабом.
Выйдя на улицу, солдат присел на лавочку и закурил. Из штаба вышел майор Северцев. Валерка вскочил на ноги, метнул окурок в урну и вытянулся по стойке «смирно». Командир батальона махнул рукой.
— Присаживайся. Ява, ты нам не доверяешь или считаешь нас своими врагами? — начал разговор командир.
— Я вам доверяю, товарищ майор, — слегка удивлённо ответил Валера.
— Так в чём же дело. Приезжает жена. Ты никого не ставишь в известность. Договариваешься о жилье с какими-то прапорщиками. В части столько квартир. Могли бы решить этот вопрос без проблем. Неужели мы тебе не помогли бы? — майор прямо смотрел в глаза солдата.
Валерке почему-то стало немного не по себе. Честно говоря, он действительно никому не верил. А с чего? Мало, что ли, у него было случаев, когда он служил верой и правдой, а офицеры его наглым образом выставляли то виноватым, то дураком, то вообще подонком. Но сказать правду Северцеву он не решился.
— Товарищ майор, извините меня, пожалуйста, если я вас подвёл. Я не хотел. Честное слово. Просто всё как-то само собой решилось, и мне не пришлось у вас просить помощи. Я знал, что вы сможете мне помочь, но… Спасибо вам за заботу, — выкручивался и врал Валерка, отчего ему стало противно.
— Когда жена уезжает?
— Послезавтра. В четырнадцать тридцать.
— Хорошо. Подойдёшь к старшему прапорщику Алексееву и скажешь, что я приказал оформить тебе увольнительную до восемнадцати часов на послезавтра. И ещё. Хватит бегать туда-сюда. На сегодня и завтра я тебя освобождаю от необходимости являться в роту, — офицер подумал и добавил, — вплоть до восемнадцати часов послезавтрашнего дня. Можешь идти.
— Есть! — Валерка вытянулся перед майором Северцевым и приложил правую руку к виску. Майор встал, коротко отдал честь и вошёл в помещение штаба батальона.
Валерка прибежал в казарму очень довольный. Он доложил Шляху и Алексееву, сидящим в каптёрке, о состоявшемся разговоре с командиром батальона.
— Видишь, как всё решилось хорошо, — только и сказал Шлях, расплывшись в улыбке. — Беги к жене. Да, если что срочное, я за тобой дневального отправлю. Никуда не отлучайся.
— Валера, — обратился к солдату старшина, — помоги, пожалуйста, Андрею сносить весь инвентарь и остатки красок в сарай. Я не думаю, что на это уйдёт много времени.
— Есть!
После того как весь инвентарь и краски были перенесены в сарай, Валерка прибежал к жене. Он рассказал ей обо всех разговорах и встречах. Порадовал, что с этого момента и до самого её отъезда он будет с ней. Остаток четвёртого дня и весь пятый они провели, не покидая границ кровати. Только вечерами, когда опускалась тьма, Валера и Наташа прогуливались по части, наслаждаясь свежим воздухом. Им казалось, что так будет вечно, что никогда не наступит день расставания…
Наталья собрала сумки. Присели на дорожку и отправились в аэропорт. Уже привычно в придорожном сарае Валерка скинул военную форму, особенно сейчас ненавистную, и облачился в гражданское. До пересадки на троллейбус ехали молча, обнявшись на заднем сиденье. Сердца разрывались на части.
В аэропорту выяснилось, что вылет рейса на Камчатку задерживается до девятнадцати часов. Гуляли по привокзальной площади. Валерка показал место, где год назад была гостеприимная шашлычная. Он рассказывал жене, как они, призывники, кушали шашлык и пили водку. Про капитана, который привёз их в часть. Время неумолимо бежало вперёд. Ему надо было возвращаться в часть, так как увольнительная только до восемнадцати часов. Никто не предполагал задержки рейса.
Делать нечего, в семнадцать часов, немного не дождавшись начала регистрации, Валерка попрощался с женой и запрыгнул в троллейбус. Они махали друг другу. Наташа с привокзальной площади, а Валера через заднее стекло.
Наташа провожала взглядом троллейбус, увозивший мужа, и тихо плакала.
— Что плачешь, красавица? Давай погадаю, всю правду скажу, что было, что есть, что будет. Разгоню грусть-печаль, отведу тоску. По ком плачешь? Зачем плачешь? Немного возьму. Давай ручку, погадаю, — рядом с Натальей возникла фигура пожилой цыганки, от которой почему-то веяло покоем и уверенностью. — Хочешь? На картах всю судьбу расскажу.
Когда-то Валерка, ещё ухаживая за Наташей, говорил, что нельзя гадать больным, военным и влюбленным. Судьба ломается. Сейчас об этом Наташа не думала. Ей просто хотелось с кем-нибудь поговорить, отвлечься. Она протянула руку цыганке.
— Ой, вижу всю жизнь твою на твоей ладони. Будешь жить долго, счастливо и безбедно. Дай двадцать копеек, скажу, что было.
Наташа, не задумываясь, дала цыганке монетку в двадцать копеек.
— Рано влюбилась. По-настоящему влюбилась. Избранник твой тебя любит больше всего на свете. Свадьбу сыграли. Родители ранний брак не одобрили, но смирились. Дочку родила. Красавица. На папу похожа. Муж твой далеко от вас. Ты к нему в гости приезжала. Сейчас домой едешь. Дай двадцать копеек, всю правду про мужа расскажу.
Наташа отдала цыганке ещё монетку в двадцать копеек.
— Муж хороший у тебя. Молодой, красавец. Вы ровесники. Не пойму, служит, что ли?
Наташа кивнула головой.
— Нелегко ему пришлось. Сейчас вроде наладилось. Жизнь по-новому складывается. Всё у него будет хорошо. Товарищей у него много. Уважают его. Только вот…, — цыганка остановилась и посмотрела девушке в глаза, — на сердце не ты одна у него. Есть у него ещё одна любовь…
Наташа отдернула от цыганки руку. Посмотрела в глаза гадалке, себе на ладонь.
— Неправду говоришь…
— Как неправду? Разве про то, что было, хоть слово утаила? Хоть чуть неправду сказала?
— Нет, всё равно… врёшь…
— Сейчас и тогда правда. Все они, красавица, такие. Живут с одними, а любят других.
— Внимание! Начинается регистрация…, — по аэровокзалу разлилась речь из громкоговорителей, оповещая о начале регистрации на камчатский рейс.
Наташа пошла занимать очередь на регистрацию. Из головы не выходили слова цыганки. Всё делала, словно в тумане, будто робот. «Значит, не врут люди. Значит, они все такие, и Валерка такой, как все, — думала она. — А как это может быть? Ведь он так сильно меня любит. Целовал, обнимал. Он же от меня ни на шаг не отходил. Слова хорошие… красивые говорил. Без конца повторял и повторял, что любит. Как? Неужели?» Прошла регистрация, началась посадка в самолёт, а Наталья всё не могла забыть слова гадалки. Слова, которые потрясли, которые запали в самую душу и не хотели её покидать.
Тем временем Валерка достиг нужной остановки, переоделся в сарае и зашагал в часть. Он шёл и вспоминал свою любимую Наташу. Её глаза, волосы, нежную кожу, высокую грудь, руки, ноги. Всю. Ему было приятно и горько одновременно. Приятно осознавать, что Наташа любит его искренне, нежно. Горько, что до их встречи остаётся ждать ещё целый год. Нет, чуть меньше года, но всё-таки ждать. Терпеть и ждать.
Почти неделя, а время пролетело словно миг. Но минуты счастья, проведённые вместе, запомнятся на всю жизнь. И перечеркнуть эти мгновения нельзя ничем и никогда.
Через неделю всё пришло в норму. Тоска перестала грызть душу. За косметический ремонт в казарме Андрею и Валерию объявили благодарность. Обещанный отпуск переносился на неопределенное время. Замполит Марчук был немножко незаметен.
Особенно когда обои в бытовке и канцелярии высохли и, натянувшись, разгладились. О том, чтобы извиниться перед солдатами за своё нетактичное поведение, речи идти не могло. Просто в армии это не принято. Кто такой солдат, чтобы перед ним распинался в извинениях офицер? Солдат — это просто ноль. Рабсила и не более того. Сила, которую можно использовать где угодно.
В сентябре, с наступлением бабьего лета, Валерку вызвал командир части. Это был уже третий командир части за его короткий период службы в армии. Чуть выше среднего роста, плотно сбитый, косая сажень в плечах, полковник. Строг, но справедлив. «Морозоустойчивый», как его в следующую зиму будут называть в части из-за его несгибаемости в самые лютые морозы. Всю зиму его голова была покрыта только фуражкой. Никаких шапок или папах он не признавал. Лицом он отдалённо, а может, прямо, напоминал то ли якута, то ли бурята.
— Товарищ полковник, рядовой Ява…
— Заходи, солдат, садись где удобно.
В кабинете командира части, большом и просторном, уже сидели зампотех, командир первой роты и капитан Воробей.
Валерка выдерживал паузу и в присутствии старших по званию не присаживался. Второго приглашения не последовало.
— Завтра в командировку. Подготовьте машину. Пойдёте без груза. Вечером перегоните машину в автопарк части. Старший капитан Воробей. Всё. Приступайте к выполнению приказа.
— Есть! — Валерка развернулся и вышел из кабинета.
В одно мгновение стало легко и весело, как будто за плечами выросли крылья. Валера прибежал в казарму, доложился командиру взвода, собрал рабочую группу и вместе с ней убыл в парк батальона. Разгрузили антенное поле и перегнали «Камаз». Валерка закрыл машину и убыл в роту.
— Ява! Ты снова в командировку? — перед Валеркой стоял Женька из второй роты. Через месяц-два ему придёт время демобилизоваться. Призывался он из города Артёма Приморского края.
— Ага!
— У меня к тебе просьба небольшая.
— Ну?!
— Заедь ко мне домой, завези шмотки. Не хочу с ними тащиться.
— Добро. Завезу.
— И ещё. Хочу тебе подарок сделать. У тебя же в машине нет магнитофона или радио?
— Нет, — Валерка смотрел на Евгения с интересом.
— Я тут смастерил кассетник. Работает от двенадцати вольт.
— У меня на «Камазе» двадцать четыре.
— Это не страшно. Я тебе небольшой адаптер прилажу.
— Спасибо.
Женька ушёл и ближе к вечеру вернулся в казарму. В его руках был фанерный ящик, чем-то отдаленно напоминающий почтовый, но не совсем.
— Вот! — он бережно передал Валерке свою ношу.
— Это что? — Валера принял из его рук тяжёлый ящичек.
— Открываем крышечку, и … — Женька приподнял крышку ящика. Внутренности были кассетным магнитофоном. — Просто я нормального корпуса не раздобыл, вот в ящик и оформил. Вот здесь адаптер. Проводки от него присоединишь к питанию и наслаждайся. Иногда, правда, подтягивает. Тряхнёшь слегка, и нормально.
Женька показал ещё несколько секретов своего детища. Присоветовал, как и куда правильно присоединять провода. Куда можно приспособить магнитофон в кабинке, чтобы меньше привлекать внимание чужих глаз. Подарок был великолепный. С молчаливым Воробьём это был подарок «в самое яблочко».
— Ну, Женька, спасибо. Теперь я твой должник.
— Ты шмотки домой завези, должник. Большего мне и не надо. Ну, там, если будешь ещё, когда в командировке, заезжай в гости. Всегда буду рад встрече.
— Давай вещи, я отнесу их в машину. Заодно и магнитофон прилажу.
Валерка подхватил ящик-магнитофон, сумку с Женькиными вещами и побрел в автопарк. Женькины вещи он разместил на спальнике. Тут же приспособил и магнитофон. Вывел провода к контактам плафончика-ночничка и опробовал технику. «Аппарат» работал чудесно.
Ещё раз Валерка сбегал в казарму и принёс свой чемоданчик с вещами в дорогу. Всё было готово.
Утром, когда рота строилась на зарядку, в казарму вошел Воробей.
— Ява?! Ты что, ещё не готов? Нам уже выдвигаться пора. Ну, ты, брат, даёшь.
— Так зампотех сказал, что выдвигаемся после завтрака.
— Зампотех тебя ждёт с документами. Одевайся и в парк. Оттуда в столовую, завтракать и едем.
В парке Валерку ждал зампотех.
— Вот путевой лист. Вот талоны на солярку. В дороге поаккуратней. На обратном пути заберёте наши дизеля с завода. Беги, завтракай и поезжайте. Ни пуха, ни пера.
— К черту, — и Валерка побежал в столовую.
Словно в первый раз подъехали в Хабаровске к штабу округа. Прошли инструктаж и рванули в Приморский край. Ночевали опять в Раздольном. Валерка в кабинке, а Воробей у товарища.
Три дня колесили по Приморскому краю. От Уссурийска до Владивостока. От Раздольного до Краскино. Сутки провели в Барабаше. По дороге во Владивосток Валерка заехал в Артём. С помощью Воробья нашёл частный дом, в котором жили родители и старший брат Женьки. Передали вещи. Родители Евгения долго не хотели отпускать сослуживцев сына, уговаривая их отужинать и переночевать. Валерка был не против, но посмотрев на лицо офицера, понял, что у того свои планы. Пришлось тактично отказаться и пообещать обязательно заехать и погостить в другой раз.
На четвёртые сутки стояли на территории танкоремонтного завода. Дизеля были отремонтированы и даже упакованы в подобие деревянных ящиков, но что-то или кто-то не успевал сделать или оформить. Одним словом, волокита не позволила получить имущество части сразу.
— Зампотех сказал не ждать получения дизелей и возвращаться в часть, — сказал Валерка капитану.
— Это он в части говорил, а сейчас по телефону сказал, что, раз они отремонтированы, то и забирайте. Когда ещё будет следующая командировка? Их только загрузить.
— А чего тянем с погрузкой?
— Документы не готовы, а человек, ответственный за их оформление и выдачу, уехал во Владик. Будем ждать. Может, к вечеру приедет.
Был тёплый пятничный вечер. Отработав положенное время, закрывались цеха, ставились на место машины, отключались механизмы, люди покидали рабочие места и, выйдя через проходную, разъезжались по домам.
— Эй, солдатики, — к кабинке подошёл пожилой вохровец. — Вы ещё долго будете загорать? Мне пора ворота на замок. Освобождайте территорию.
— Да мы завсклада ждём, а его всё нет и нет, — посетовал Воробей. — Хотелось бы забрать свой груз… домой возвращаться пора.
— Сегодня уже навряд ли дождётесь. Приезжайте в понедельник. Давай, сынок, заводи двигатель и выезжай с территории. Если хотите, можете перед воротами постоять, подождать.
Ждали ещё час, пока прилегающая к заводу территория не опустела. Казалось, что из всех людей остался только пожилой вохровец, сидевший за стеклом своей будки.
— Поехали.
— Куда?
— Отдыхать. Два дня впереди.
— Нет, я понял, что отдыхать. А куда едем?
— Для начала в Раздольный. Там видно будет.
Скукотища. Валерка уже три часа ждал Воробья. Он успел сходить познакомиться с дежурным и дневальным по КПП батальона, перед которым «загорал». Принёс к ним нехитрый сухой паёк. Вместе посидели, попили чай, поели консервы. Обменялись впечатлениями о службе. Выкурили не одну сигарету. Но Воробей не появлялся. Ближе к полуночи капитан в сопровождении старшего лейтенанта вошёл в помещение КПП. Оба еле стояли на ногах. За километр разило спиртным.
— Ты как встречаешь старшего по званию, — старлей шмякнул дежурного по уху. — Почему на КПП посторонние? А, это ты, Ява. Чего делаете?
— Анекдоты травим, чай пьём, — попытался перевести разговор в шутку Валерка, покосившись на дежурного, растирающего покрасневшее ухо. — Поехали куда-нибудь. Товарищ капитан, я вас битых пять часов жду. Да и пожрать чего-то хочется… Надоели консервы.
— Ява, ты иди в машину, нам с этими двумя хмырями пообщаться надо, — зло сверкая пьяными глазами, произнес капитан.
— Воробей, погнали отсюда. Что тебе от них надо? Солдаты службу тащат, а ты… Кто ты в этом батальоне? На жопу приключений ищешь? Так сейчас найдёшь. Поставишь синяк или, чего доброго, кому челюсть свернёшь. И где ты после этого? Чего зрачки таращишь? Пошли в машину. Не занимайся ерундой, поехали отсюда, от греха подальше, — уже спокойно добавил Валерка изумленному Воробью.
— А Ява молодец, — похвалил Валерку старлей. — Сразу видно человека. Не бздит, когда страшно. Слышь, Игорёк, а он прав, повалили отсюда, чего доброго, натворим делов… О, поехали в Барабаш. Там у моего другана днюха. Вот голова дырявая, совсем вылетело. А вы… Яву благодарите. Если бы не он… Но я всё равно с вами разберусь.
Валерка и не думал, что он сможет так подействовать на пьяных офицеров. И день рождения кстати подвернулся. Перед выездом из Раздольного заехали в бар. Капитан со старлеем купили выпивки и какую-то безделушку в подарок имениннику. Проехали мост, и Валерка вдавил педаль газа. Набирая обороты, машина пошла в подъём. Недолго проплутав по перевалу, подъехали к шлагбауму. Солдат, дежуривший на контрольном пункте, посветил фонариком.
— Чего пялишься? Что, военную машину не видишь? — закричал старлей. — Открывай…
Солдат поднял шлагбаум.
— Ява, сейчас слушай меня. Я буду дорогу показывать, — сказал старлей. — Езжай прямо. Возле поста ВАИ повернёшь направо. Вон, видишь, трехэтажки стоят. Сейчас я сбегаю к одному крендельку, возьму кассеты на видик. Может, и он с нами поедет.
Ждали его недолго. Теперь в кабинке сидело трое офицеров. Звание третьего он не знал, так как тот был в спортивном костюме.
— Знакомься. Это наш мировой водила… Ява… Валерка, а это мой кореш, капитан и просто отличный парень. Зовут Виктором. Витёк, Ява свой в доску. Скажи, Игорёк.
— Ага! — подтвердил до сего момента молчавший Воробей.
— Куда едем? — спросил Валерка.
— Витёк покажет. Теперь его слушай. Они сегодня на хате справляют с семьей, а с утра поедем на природу. Завтра праздник для всех офицеров.
— Выезжай к посту ВАИ и по трассе направо. Как на Славянку ехать.
— А как на Славянку ехать?
— Ты чего, не местный?
— Нет, они с Воробьём из Хабары приехали, — сказал старлей.
— А-а-а! Ну, езжай прямо, я тебе скажу.
Весь путь Витёк показывал Валерке дорогу, иногда вступая в разговор с товарищами. Воробей с другом что-то очень бурно обсуждали, вспоминая учёбу в военном училище. Наконец-то приехали в посёлок. Проколесили по улочке частного сектора, пока Виктор не скомандовал: «Стой!».
— Ява, подожди пока в машине, мы на разведку.
«Разведка» длилась слишком долго. Валерка обследовал близлежащий ландшафт и загнал машину в проулочек, убрав её с дороги. Заглушил двигатель и, укрывшись солдатским одеялом, вытянулся на спальнике. Из динамика магнитофона тихо лилась песня в исполнении группы «Сектор газа». Валерка засыпал.
— Ява! Ява! Ты что, спать завалился? — Валерку за плечо сильно, но не больно тряс Воробей. — Пошли в дом. Хоть по-человечески поспишь.
— Да мне и здесь неплохо, — зевнув, сказал встающий солдат.
— Брось. Пошли, — Воробей был как бы слегка протрезвевший. — Там тебе уже и поесть готовят. Отдельную комнатку отвели с телеком и видиком. Возьмёшь кассету, посмотришь. Поешь и ложись спать. Завтра на природу поедем. Повезём ребят из морской пехоты. Уже договорились. Давай, закрывай кабинку и в дом. Я пошёл.
В доме было много народа. Играл магнитофон. Пели и смеялись женщины. Царило веселье. К Валерке подошла молодая женщина.
— Это мой водитель Валера, а это жена именинника Ирина, — представлением занимался Воробей.
— Иди за мной, — улыбнувшись и подмигнув капитану, сказала Валерке Ирина. — Вот на сегодня твоя комната. Сейчас я принесу покушать.
Валерка осмотрелся. Небольшая спаленка. Маленький, но отдающий уютом топчанчик с чистым постельным бельём. Столик, на котором стояли видеоплейер и маленький телевизор. Рядом лежали видеокассеты. Валерка выбрал боевик с Сильвестром Сталлоне и вставил кассету в гнездо плеера. Сделал достаточный звук, так, чтобы не мешать остальным, и сел на пол.
— Ты чего на полу расселся? Располагайся на кровати, — в комнатку вошла Ирина. В её руках был столовый разнос, на котором исходила паром тарелка красного борща, плоская тарелочка с жареным картофелем и куском отбивного мяса.
Она поставила разнос прямо на кровать и вышла. Валерка приступил к поглощению приятного во всех отношениях борща. Ел и смотрел кино.
— Ну, как? — спросила вошедшая Ирина.
— Спасибо. Вкусно.
— Вот тебе на десерт красной икорки и кофе. Ну, сам справляйся. Как поешь, крикни, я приду, заберу посуду. Хочешь, смотри кино. Хочешь, ложись спать. За машину не переживай. Тут кругом одни военные. Ничего с ней не станется, — как бы прочитав Валеркины мысли, добавила Ирина.
— Спасибо.
— Вот заладил! Да, пожалуйста, — она засмеялась и вышла к гостям.
Когда Валерка поел, он никого не звал. Тихо, чтобы не беспокоить своим присутствием гостей и хозяев дома, отнёс посуду на кухню. Помыл руки, всласть умылся. Обтёрся домашним полотенцем и ушёл в отведенную комнатку. Кино ещё не закончилось, а Валерка, застелив чистое постельное бельё пледом, растянулся сверху и уже засыпал.
Проснулся он рано. Лежал и долго не мог понять, что же его разбудило в столь ранний час. Ну, конечно, как ему сразу в голову не пришло. Сквозь приоткрытую форточку до его слуха со двора доносилось петушиное пение. Чья-то заботливая рука ночью накрыла Валерку одеялом. Та же рука выключила телевизор и видеоплеер. Валерка лежал и наслаждался надрывным криком петуха, который старательно возвещал о начале нового дня.
Немного понежившись, он вышел на улицу. Чувствовалось приближение осени. Было прохладно. Достал из пачки сигарету. Прикурил. Вдохнул, втягивая в лёгкие порцию табачного дыма. Выдохнул.
— Классно!
Валера открыл кабинку машины и влез внутрь. Осмотрелся. Всё на месте. Включил свечи накаливания, подождал, пока погаснет лампочка, и повернул ключ зажигания. Монотонно заработал дизель. Выхлопная труба выпустила клуб синего дыма.
— Ты чего так рано подорвался? — со стороны водителя снизу вверх смотрел на Валерку Воробей.
— Выспался.
— А-а-а! Дай сигаретку.
Валера протянул пачку сигарет и зажигалку. Игорь прикурил и начал медленно, с наслаждением вдыхать и выдыхать сигаретный дым.
— Когда поедем?
— Через час. Пока все проснутся, приведут себя в порядок… тогда и поедем. Пошли завтракать. Там Иришка уже на кухне варганит вкусненькое.
После завтрака попрощались с гостеприимной хозяйкой. Загрузили в кузов продукты. Виктор разместился на спальнике кабины, пассажирские сиденья заняли Воробей, именинник и их общий друг.
— В Ба-ра-ба-а-ш!!! — возвестил старлей, тыча перст указующий в утренний туман.
Доехали быстрее, чем вчера, а может, Валерке показалось. Вначале заехали к Витьку. Потом проехали к расположению полка морской пехоты. Все разбежались.
— Что, устал ждать? — в кабинку влез старлей.
— Немножко. К тому же делать-то нечего. Товарищ старший лейтенант, а как ваше имя, а то как-то всё по официальному. Вы меня по имени.
— Да всё нормально. Юркой меня кличут. Разрешаю на ты и по имени. Ява, а тебе когда на «дембель»?
— По весне.
— Скоро уже. Кто знает, может, не свидимся. Всякое бывает. Я сейчас.
Юра выскочил из кабинки и умчался на территорию полка.
— Вот, — сказал вернувшись. Он протянул Валерке ладонь, на которой лежали три белые коробочки, чуть больше спичечных, — дарю на память.
Валера взял коробочки и открыл одну. В ней был настоящий латунный гвардейский значок.
— Зачем? Я же не в гвардейской части служу. Для форсу? Да ну… я не такой.
— Бери. Не себе, так кому из ребят подаришь… или продашь. Не тащиться же назад. К тому же это подарок… от меня, — с обидой в голосе сказал Юрий.
— Не обижайся. Спасибо, — Валерке как-то стало неловко. Он аккуратно сложил коробочки в свой походный чемоданчик.
Скоро пришла большая группа офицеров. Все что-то несли. Кто продукты, кто ящики с водкой, кто одеяла и различные вещи. Загрузились и поехали.
— Куда сегодня? — весело спросил Валера.
— Краскино и немного дальше. Почти на границу. Был когда-нибудь на границе?
— На сухопутной нет, а на морской да. Даже пересекал один раз на катере.
— Это как?
— Просто. Сели на катер и пошли ловить рыбу. Вышли из бухты. Прошли терводы и пересекли государственную границу…
— Здорово, а я вот ни разу не плавал на пароходах.
— Плавает только …
— Знаю, — обиделся Юра, — не ходил и не катался, а хочется иногда…
— Живёшь рядом с морем и не осуществишь свою мечту? Стой, — Воробей, улыбаясь, смотрел на друга, — а кто на пароме до Владивостока шарахался?
— Так это паром, а я про океанские суда говорю. Так, чтобы берега не было видно. Прикинь, красотища.
— Помечтай.
Так, разговаривая переехали через перевал и начали спускаться к поселку. Миновав его, свернули влево и углубились в лес. На небольшой поляне уже стояло несколько «уазиков» и два автобуса «пазик» и «кавзик».
— Юра, — позвал Валера офицера, когда рядом не было посторонних, — слушай, на день рождения что-то это сборище не похоже.
— А, сразу несколько дат решили отметить. И звания, и день рождения, и перевод товарища в другую часть. Куча праздников. Ладно, отдыхай. Это до вечера.
Валерка познакомился с водителями других машин. Ожидая своих старших и тех, кто с ними приехал, играли в картишки, рассказывали армейские шутки и приколы. На Валерку нашла какая-то блажь, и он, не краснея, начал врать,
— А у нас в части был вот какой случай. В роте МТО дело было. Казарма маленькая, десять на десять. Тумбочка дневального, а вокруг кровати двухъярусные. Понятное дело, дверь открыл и носом к носу с дневальным. Ну… уже не помню точно… какой-то праздник был. Натащили в роту пойла. Как водится, стол ломится от жрачки. Все хмельные, а скучно. Тут кто-то: «Давайте за «тёлками» сгоняем». «Как сгоняем?», — спрашивают. «А просто. Кто-нибудь дежурного с КТП отвлечёт, а я на «УАЗ» и в деревеньку. Знаю там девчонок, безотказных на всякие шалости и развлечения». Сказано, сделано. Отправили молодого с пойлом отвлекать дежурного, а смазливый, что вызвался за «тёлками» сгонять, прыг на «УАЗ» — и газу.
Естественно, не через КПП, а задними тропками. Ночь… глаз выколи, а он без фар, чтобы не запалили. Долго не было. Видно, по темноте не на ту дорожку выскочил, поплутал малость. Ну, вернулся с двумя девахами. Кровь с молоком. Не тощие щепки, а то, что надо. Каждая грудь что дыня. Попки… у-ух. Одним словом, девки хоть сейчас, хоть потом. Всё одно желанны. Ну, веселуха пошла. И танцевали. И в разные догоняшки-убегашки играли. И в карты на раздевание. Налапались. Нарезвились.
Тут кому-то в голову стукнуло девчонок тех солдатским премудростям обучить. И начали вначале с отбой-подъёма. Нахохотались. Девчонки умаялись. Но довольные, смеются. С койки на койку прыгают, сиськами трясут. Дух захватывает, горло душит, ноги вырывает с корнями, но насильничать ни-ни. Пьяные-пьяные, а с умом. Забегая вперёд, скажу, что, кому хотели, девки сами дали. Вот! А напрыгавшимся девчонкам надоела эта муштра. Захотелось им спокойной «службы». А что спокойнее несения наряда по роте? Ничего на тот момент и не придумали. В разгар гудежа слышим, первая дверь тамбура хлопнула. Идёт кто-то. Все по койкам.
Одеяла натянули до подбородков, лежат, смотрят, что дальше будет. Девчонки вошли в раж, и страха нет. Открывается вторая дверь, на пороге дежурный по части, а ему в нос девка голая во все горло: «Дежурный по роте, на выход!» Дежурный по части стоит, глазами лупает, девку рассматривает. Нагая кукла с распущенными волосами стоит, приложив правую ладошку к виску, и мило улыбается во все тридцать два зуба. Из одежды только пилотка, ремень со штык-ножом и повязка красная на руке.
Дежурный было рот открыл, наверное, собирался крик поднять, а из-за коек к нему вторая русалка нагая выскакивает и, приложив ладошку к пилотке, кричит: «Товарищ, дяденька, у нас всё в порядке!» Дежурный, как стоял, так и свалился на спину. Пока он в себя приходил, девок из казармы нагими с одеждой в руках выпроводили. Наскоро порядок навели в казарме, и все спят. Крик, шум. «Рота, подъём!» Всех застроили, а девок нет. Искали… не нашли. Всё перерыли. За пьянку, конечно, влетело, но тот офицер ещё долго ходил и приставал к солдатам роты, мол, правда «тёлки» были, или ему показалось. Вот такая взаправдашняя история была в нашей части.
— Вот врать мастак, — хватаясь за животы, смеялись новые знакомые.
— Не верите, так ваше дело, а всё правда. Ни словечка не выдумал. Ни толики не придумал. Всё как есть правда.
Вот так за шутками-прибаутками и шёл день. Офицеры загулеванили до такой степени, что и про солдат забыли. Голод не тётка, пришлось «разведчиков» посылать. Незаметно притащили хлебушка, картошечки и мясца с колбаской. Валерка из неприкосновенного запаса выделил каждому по банке тушёнки. Слегка попировали. Из ближайшей речушки водички испили и разбрелись по машинам кимарить.
Стемнело. Офицеры начали собираться домой. Грузились самостоятельно, кто до какой машины дошёл. К Валерке в кабинку сделали попытку влезть два в хлам пьяных офицера. Выпихнув их, он закрыл дверцу изнутри. Завел двигатель и, для острастки остальных желающих занять не свои места, сделал прогазовку.
— Ява! Открывай дверцу, — справа от машины стоял и махал руками в клубах выхлопного газа Воробей.
— Ну, ты и надымил, — занимая место на спальнике, сказал Юрка. — Фу, хоть полежать.
— Все, или кого ждать будем? — спросил солдат.
— Погоди, сейчас Витёк прибежит.
— А те, что с нами в кузове приехали?
— Они на автобусе доедут. Просто трезвые не помещались, а сейчас в самый раз разместятся, — смеясь, добавил старлей.
Прибежал Виктор. В его руках была какая-то небольшая сумка.
— Поехали, Ява! — скомандовал Игорь.
Выехали из леса.
— Куда едем? — спросил Валерка.
— В Барабаш, Витька высаживаем, а потом посмотрим, куда кривая выведет.
Виктора высадили возле дома и распрощались. Отъехав несколько метров, обнаружили сумку, которую принёс Витёк. Заглянули внутрь…
— Спирт?! Нет, Игорёк, точно спирт, — откупорив фляжку и понюхав горлышко, воскликнул Юрий. — Чего будем делать?
— А что ты предлагаешь?
— Слушай, порулили в Посьет на дискотеку. Валерка, ты как насчёт дискотеки?
— Ровно, — спокойно ответил солдат.
— Ну, командир, командуй, — весело сказал Юра, подтолкнув локтем друга.
— Вперёд! Ура!
Ехать быстро по неизвестной дороге, да ещё ночью, сложно. Продвигались не спеша. Неожиданно дорога пошла резко вниз и вправо. Валерка притормозил. Передние колёса стояли на понтонном мостике. Он был короткий и узкий, как раз на ширину грузовой машины.
— Фу-у-у! — вырвалось у Валерия.
— Ты чего, Валерка? — спросил Игорь. — Испугался?
— Предупреждать надо. Что, вы не знали? Или прикалываетесь? Вот был бы прикол, если бы слетели вниз. Ха-ха-ха! Смешно как.
— Дальше будет спуск, а потом пойдём по перекату устья реки. Мелкое, но широкое. Буду тобой руководить. С первого раза не попадёшь в нужный съезд с переката. Чего доброго, нас в море-океан вывезешь, — смеясь, добавил Юрий.
Через перекаты Валерка ехал аккуратно, старался высмотреть возможные ямки или застрявшие в них стволы деревьев.
— Так бери левее. Вот. Нормально. Ага! Вот, видишь проезд между деревьями. Как раз здесь и дорога.
Поехали быстрее.
— Не боись, можешь давить на гашетку. Больше неожиданностей не будет.
Въехали в большой посёлок на берегу моря. Под руководством старлея Валерка уверенно направлял машину по улочкам. Проехали какие-то фундаменты и выехали с тыльной стороны красивого одноэтажного здания. Обогнув его справа, зарулили на освещённую площадку, на которой гуляла молодёжь. Включив воздушный сигнал, который издал гудок, подобный тепловозному, Валерка направил «Камаз» прямо к парадному входу здания, которое оказалось клубом. Из динамиков лилась громкая музыка. Фасад украшали огни разноцветной гирлянды.
Валерка выключил свет фар и двигатель.
— Прошу, господа. Конечная «Клуб».
— Спасибо, Берримор, — чуть не в один голос ответили офицеры и рассмеялись. — Сиди в машине, мы на разведку.
— Разведчики, — сквозь зубы процедил солдат.
Первая вылазка разведгруппы была очень удачной. Каждый из «разведчиков», держа под ручку, привёл к машине «языка». Они были в коротеньких юбочках и глубоком декольте.
— Знакомьтесь, — начал разговор Юрий, — это наш друг и водитель Валерий. Для удобства можно просто Ява. Это девушки из Барабаша, Виктория и Анна. Знакомьтесь.
— Очень приятно. А можно свет в кабине включить, рассмотреть вашего Яву.
— Пожалуйста, — сказал, улыбаясь, Валера и щёлкнул тумблером включателя.
— О-о-о! А мальчишечка ничего. Молоденький и симпатичненький.
— Но-но. Это кто к вам первый подкатил? Я вас сюда что… привёл с Валеркой знакомиться? Ява, а где наша волшебная сумочка.
— На спальнике…
— Оп-па! — движением факира Юра извлёк сумку со спальника и переместил её себе на ноги. — Угощайтесь, девочки.
— А где капитан? — спросил Валера.
— Он насчёт уютного гнёздышка суетится. Получится с гнёздышком, получится и со всем остальным. Правда, девчонки?
— Валерка, ну и шустрые у тебя командиры, — сказала Виктория.
— Шустрые и больно ушлые, — улыбаясь, добавила Анна.
— Возможно. Только вместо того, чтобы делом заняться, лясы точат.
Кабинка заполнилась смехом девчонок вперемешку с басовитым гоготом Юры, который, не теряя времени, раскрутил крышку фляжки, разложил на панели продукты. Достал из бардачка стаканчик и налил в него спирта ровно на глоточек. Покрутил по сторонам головой:
— Ява, а запить чем есть?
— Конечно, — Валерка сунул руку под водительское сидение и извлёк солдатский термос с водой, — держи.
— Девочки, стаканчик один, пьём по кругу. Начали, — он передал стакан девчонкам и налил в крышку термоса холодной воды.
После первой и разговор пошёл веселее. Шутки, прибаутки, всякие веселые истории, но больше армейского юмора на темы секса и любви, извергаемого Юрой и пришедшим Игорем. Как-то о Валерке все забыли, увлекшись друг другом. Он придвинулся к водительской дверке, опустил пилотку на лицо, скрестил на груди руки и закрыл глаза.
— Что-то наш солдатик заскучал, — с неподдельной жалостью в голосе сказала Анна.
— Валерка, слышишь? Ты спирт будешь? — заговорщическим шепотом спросил старлей. — Или ты не пьёшь?
— Всё, что горит… пью! — уверенно сказал Валерий, уже изрядно уставший быть извозчиком шумных компаний. Он перевёл пилотку на затылок, выровнял осанку и окинул присутствующих взглядом. Игорь опять куда-то исчез. — Нали-и-ивай.
— Ого! Не ожидал. Давай быстрее, пока Игоря нет, — Юрий налил спирт и передал стакан.
Валера пил спирт только однажды в гараже, до армии. Тогда видавшие виды водители учили его этому «искусству». Он демонстративно и изящно отвёл в сторону правый локоток, выдохнул весь воздух из легких и залпом вогнал в горло горючую жидкость. На вдохе одновременно залил горло холодной водичкой и спокойно посмотрел на притихших «зрителей».
— Может!
— Школа! — не скрывая гордости, с фарсом ответил Ява.
— На, закуси, — предложила Виктория.
— После первой не закусываю, — отчеканил Валерий.
— Так… без проблем, — наполняя емкость, сказал Юрий. Он передал солдату следующий стакан и внимательно посмотрел на него.
Без лишнего фарса Ява опрокинул в горло спирт и залил его водичкой.
— Теперь можно и закусочкой побаловаться, — протягивая руки к продуктам, заключил Валерий.
Обжигающая жидкость пробежала в пустой желудок и растеклась теплом по телу. В голове зашумело. Стало легко… воздушно. Закусив, Валера открыл боковое стекло и закурил. Потом он принял самое активное участие в «светской» беседе с присутствующими дамами. Из него на свет лилось множество анекдотов и частушек. Он придумывал на ходу всякие смешные истории. Перекладывал свою жизнь на чужих, а чужую на себя. Что-то приукрашивал, а о чём-то умалчивал. Время шло своим чередом, но казалось, на всё про всё остается катастрофически мало времени.
В какой-то момент хохотавшие девчонки о чём-то зашушукались между собой.
— Слушай, Ява, а тебе среди нас не скучно?
— Нет?!
— Давай, мы тебя с девчонкой познакомим. Очень хорошей.
— Нет, не надо.
Отказ только возбудил их интерес к своей затее.
— Сейчас посмотрим. Включи фары, — попросила Вика. Она смотрела на молодежь, освещённую светом. — Нет, здесь нет. Где же она? Я вроде её сегодня видела. Аня, ты не видишь её?
— Нет!
Они смотрели по сторонам и кого-то явно искали. В это время с двух сторон машину обходила большая группа девчонок и мальчишек.
— Да вот же она, — Вика перегнулась через Юрия и в открытое боковое окно позвала. — Ольга! Ольга! Не туда смотришь. Подойди к машине. Да, да, я здесь.
— Ой! Привет, девчонки. А я смотрю, и понять не могу, кто и откуда меня зовёт.
— Иди к нам.
— Нет, не хочу. Я со своими.
— Да брось. Пошли. Мы тебя с мальчиком хорошим познакомим.
— Нет, нет…
— Заходи с другой стороны, — сказал приподнявшийся Валерка, чтобы увидеть, с кем разговаривают Виктория и Анна. В его лицо смотрели большие глаза милого детского личика.
— ???
— С моей стороны. Обходи машину.
Девчонка обошла машину и остановилась. Ява открыл дверцу и, как пушинку, на руках поднял её к себе на сиденье. Ей было лет шестнадцать-семнадцать, наверное, не больше. Так определил Валерий. Оказалось, немного ошибся, восемнадцать. Но её детская внешность вводила его в такое замешательство, что хотелось её оберегать, как сестрёнку. Он отвернулся от своих прежних знакомых и всецело был поглощен разговором со своей новой знакомой.
— Ты Ольга, а меня зовут Валера.
— Здорово.
— Что здорово?
— Имя красивое, — она искренне и прямо смотрела на него, как бы изучая. — А ты откуда приехал?
— Из Хабаровска.
— Ты там живёшь?
— Нет, служу.
— А где живёшь?
— Совсем близко. На Камчатке.
— Это совсем близко. Вот Москва далеко. А у тебя есть девушка?
Вопрос поставил Валерку в тупик. Сказать правду значило прервать разговор, отвергнуть от себя человека. Опять сидеть одному и скучать в присутствии весёлой компании. Или катать их по ночным дорогам. Наврать? Врать ему не хотелось. Он не любил врать. Пришлось изворачиваться:
— Есть.
— А она красивая?
— Чем-то на тебя похожая. Давай о тебе поговорим?
— Хорошо, — легко согласилась девушка.
Пришёл Игорь, и в без того тесной кабинке стало ещё теснее. Пошли сравнения с селедкой в банке.
— Пошли погуляем, — предложил Валера. — Покажешь посёлок. Я здесь в первый раз. Может, больше никогда и не приеду.
— Пошли.
Ольга и Валера покинули кабинку. Они пошли, разговаривая между собой, по ночному посёлку. Сделав круг, снова вышли у клуба. В кабинке их явно заждались.
— Ну, где вы бродите? Ява, поехали в Барабаш.
— Мы сюда вернёмся, или…?
— Вернёмся, — уверенно сказала Вика. — Ольга, поехали с нами, прокатишься. Мы хотим домой съездить. Покушать взять.
— Поедешь? — спросил Валера, смотря в глаза Ольги.
— Ага!
Разместились в кабинке, как только было возможно. Юра с Викой заняли спальник. Остальные расселись на сидениях.
В Барабаше застряли надолго. К компании прибавилось ещё два офицера. Валерке было уже неудобно управлять машиной. Он тихо, но настойчиво возмущался по этому поводу.
— Залезай на спальник, а я буду рулить, — ни с того ни с сего предложил капитан.
— Ты же пьяный?!
— А ты?!
Вот и поговорили. Валерка подумал и, как ему показалось, из двух зол выбрал наименьшее. Он забрался на спальник, где их уже сидело четверо. Игорь сел за руль и они, промчавшись пулей мимо поста ВАИ, на котором солдат с белыми ремнями махал жезлом, умчались обратно в Посьет. Зачем ездили туда-сюда, Валерка так и не понял. Да и думать о чужих проблемах не хотелось. Только вот передавать руль капитану он зарёкся. Нет, ничего не случилось, просто было страшно смотреть на дорогу и жалко машину, которая бешено подпрыгивала на кочках.
Прибыв в Посьет все разбрелись в разных направлениях. Местом сбора была определена площадка перед клубом через два часа. Валерка с Ольгой остались одни.
— Ты умеешь управлять машиной? — первое, что пришло на ум, спросил Валера, наводя порядок в кабинке.
— Немножко. Папа учил на «уазике» ездить.
— Значит, навык есть. Делать всё равно нечего. Хочешь на «Камазе» проехаться?
— А можно?
— Ну, на ближайшие час-полтора я единоличный хозяин машины и в полном твоём распоряжении. Командуй.
— Поехали…
Выехали за посёлок. Поменялись местами. Валерка объяснил, как переключается коробка передач. Выключил раздатку, и Ольга попробовала на месте переключать скорости, включая и выключая сцепление. Теоретический курс был завершён.
Ольга выжала педаль сцепления и включила передачу. Слегка прыгнув, машина плавно поехала вперёд. Выехали на перекаты. Достигли понтонного моста.
— Тормози.
— Как?
— Ё-моё! Выжимай сцепление. Смотри вперёд. Не газуй.
Машина плавно взошла на понтонный мост и проехала по нему. Ольга уверенно выжала сцепление и выключила скорость.
— Куда нажимать, чтобы остановиться?
— Уже не надо, — Валерка смотрел на неё, переходя от ужаса к восхищению. Он дернул рукоятку ручного тормоза. «Камаз» встал как вкопанный.
— Если честно, я думал, сейчас свалимся с моста.
— А мне понравилось. Давай ещё покатаемся.
— Нет. Хватит. У меня сейчас сердце выскочит. Извини, но я, правда, перепугался.
— Хорошо, — опять же просто согласилась она, — давай меняться местами.
Менялись, не покидая кабинки. Ольга решила перелезть через Валерку, ловко развернулась и села ему на ноги. Прижалась всем телом и поймала его губы своими. Валерка не возражал, но опешил. Никогда ещё девчонка не проявляла инициативу первой, да и отнёсся он к Ольге не как к девушке, с которой можно пофлиртовать, а как к сестрёнке. Оцепенение прошло. Девчонка целовала и целовала его. «Ну, уж нет, — подумал Валерий. — Того не будет, чтобы надо мною верховодили». Он обнял Ольгу, перехватил её губы, и они перевернулись на сиденьях. Совсем от себя того не ожидая, он принял условия игры и принялся гладить, щупать и тискать её тело. Медленно, но уверенно он продвигался под легкой одеждой.
— Ой! Валер, дальше не надо.
— Здрасьте, а кто начал?
— Нет, я не про поцелуи. Я девочка. Не надо. Хорошо?
Валерку как током прошибло: «Да что я делаю. Мать твою». Перед лицом промелькнуло лицо Натальи. Ему стало больно и стыдно. Отстранившись от Ольги, Ява занял водительское место.
— Извини, — опустив взгляд, сказал он.
— За что? — спросила она. — Я сама захотела. И мне очень понравилось. Можно, я тебя ещё поцелую.
— Потом, — Валерка повернулся к Ольге.
Секунду они смотрели друг на друга, а потом долго смеялись. Валера проехал немного вперёд и развернул машину.
— Тебя к дому подвезти или пешком проводить?
— Лучше пешком, а то родители вопросы задавать будут.
— Ну, вот и всё, — когда ребята подошли к калитке, сказал Валера. — Всё хорошее быстро заканчивается.
— Ты ещё приедешь к нам?
— Не знаю, — честно ответил Валера. — Вот что, если захочешь, можешь написать мне письмо. Мне будет очень приятно.
— А какой у тебя адрес?
— Да это разве проблема, — Валера извлёк из кармана солдатский блокнот с ручкой, набросал на листочке адрес и передал его Ольге. — Адрес простой. Пиши.
— Обязательно напишу. Ладно, я побежала. Сколько времени?
— Через пять минут четыре.
— Ну, я пошла? — спросила Ольга… подошла к Валерке поближе, обняла его и поцеловала. Валеру словно током прошибло.
— Беги. Мне тоже уже пора. Наверное, мои вернулись, а машина закрыта, — он приобнял девчонку, поцеловал её маленькие губки и пошёл прочь не оборачиваясь.
Всю дорогу до Барабаша Валерка молчал и не обращал ни на кого внимание. Спать остался в машине, забравшись на спальник и укутавшись с головой в солдатское одеяло.
Разбудил его стук по кабине. Такой волевой и настойчивый стук. Валерка приоткрыл веки. Уже рассвело. С улицы его не видно. На сидениях кто-то зашевелился. Приподнялась голова Воробья, который смотрел на улицу.
— Что надо?
— Выйдите из машины, — голос был требовательный.
— Что случилось? — уже присев на сидении, переспросил капитан.
— К машине, капитан, или вы старшего по званию не уважаете?! — голос стал срываться на крик.
«Ого! Сейчас кто-то нам будет вливание делать. Только за что?», — подумал Валерка про себя и прислушался к голосам на улице.
— Вы что, товарищ капитан, пьяны?
— Никак нет.
— А где ваш водитель?
— Отдыхает, товарищ подполковник.
— Что он себе позволяет в вашем присутствии? Почему вы ночью не подчинились требованиям инспектора ВАИ? Чуть мне солдата не угробили. Всю ночь колесите туда-сюда. Кто вам позволил так себя вести в военном гарнизоне? Приводите себя в порядок и подъезжайте к посту ВАИ, будем смотреть ваши документы… разбираться с вашим начальством.
— Есть!
Воробей запрыгнул в кабинку. Валерка сквозь шторку видел, что подполковник сел в «уазик» и уехал.
— Ява, вставай.
— Я и не сплю.
— Всё слышал?
— Конечно, всё.
— Что будем делать?
— Он у вас взял какие-нибудь документы?
— Нет, — как-то приободрившись, сказал Воробей.
— Значит, что-нибудь придумаем. Заводимся и едем.
Все дороги, как ни крути, вели через пост ВАИ. Деваться некуда. Решили действовать на авось. Подъезжая к посту на малой скорости, обратили внимание, что их уже встречают. Перед входом в помещение стоял довольный подполковник и что-то говорил солдатам, указывая пальцем в сторону «Камаза».
— Ну, товарищ капитан, молитесь, чтобы нас на въезде выпустили и не пришлось сшибать шлагбаум. Задерживаться нам здесь нельзя. Задание не выполнено, — Валерка посмотрел на пост ВАИ. — Все их машины стоят на площадке. Пока откроют ворота, заведутся, паника, шок, мы уже будем за шлагбаумом, а там главное… место под хорошее укрытие…
— Что ты задумал? — внимательно вслушиваясь в слова солдата, спросил Воробей.
— Держись.
Валерка, мило улыбаясь, не подавая вида и не делая никаких резких движений, газанул, перевёл рычаг на вторую скорость и дал полный газ. Обдав стоящих на улице клубами выхлопных газов, «Камаз» промчался мимо поста, набирая скорость. Разогнать трехосник тяжеловато, но, разогнав, только притапливай педаль газа, он сам полетит.
— У них рожи вытянулись, — крикнул капитан, — дави на газ.
— О, зашевелились, — смотря в зеркало заднего вида, заметил Валера. — Теперь не подвёл бы солдат на шлагбауме.
Когда до шлагбаума оставалось метров шестьдесят, Валерка нажал на сигнал и моргнул фарами. Солдат выскочил и отпустил верёвку. Шлагбаум вовремя взлетел вверх. Игорь показал ему руками дружеский жест и замахал, чтобы тот опускал шлагбаум. Уходя за поворот, в зеркале заднего вида в клубах пыли и выхлопных газов они увидели, что «уазики» резко остановились перед шлагбаумом.
— Вот… Теперь они ещё несколько секунд потеряют, а мы на приличной скорости заберёмся на сопку. Им с места по этим ухабам, да ещё в горку, долго… выходить на нужную скорость. Конечно, если за рулём одной из машин не сидит такой же придурок, как я, — заключил Валера. — Где-то здесь должен быть съезд влево… вот он…
Машина притормозила и резко вошла в поворот, почти не оставив следов торможения на гравийной дороге. Только стена пыли продолжила движение по инерции над дорожным полотном, растекаясь по сторонам.
— Сейчас пыль осядет, и следов вообще не будет видно, — посмотрев на лицо капитана, сказал Ява.
Между деревьями вниз они проехали на достаточное расстояние, чтобы машину не было видно с дороги. А здесь ещё и местечко под танк разыскалось, как раз по размеру. Валерка заглушил двигатель и выскочил из машины. Внешний вид «Камаза» был ужасен. Весь в грязи и пыли. Ветки, трава и чёрт знает что. Номерные знаки, что на переднем бампере, что на заднем были заляпаны грязью. Осмотрев машину, солдат побежал вверх, к дороге. Заняв удобную позицию, он наблюдал за дорогой. След в след в сторону Раздольного, промчались три «уазика». Валерка посмотрел на часы: «Девять часов двадцать минут. Весь день впереди. Ждать их возвращения бессмысленно».
— Ну что, будем спать? Здесь нас никто не потревожит, — вернувшись к машине спросил Валера.
— И сколько будем спать?
— До вечера. Потом приедем в Раздольный. Надо будет договориться и помыть машину на территории автобата. Приведу её в порядок. Осмотрю. Там же переночуем и раненько поутру двинем на танкоремонтный за дизелями. Оттуда в часть… Или нам ещё куда надо?
— Нет. Всё, что надо, заберём там же.
— Есть хочешь? — Валерка взял со спальника сумку с продуктами.
— Нет, не хочу. Пить есть?
Валерка разложился на траве и принялся есть. Он передал Воробью термос с речной водой. Перекусив, они легли спать. На свежем воздухе сон крепкий.
В восемнадцать часов, успешно достигнув Раздольного, машина прибыла на территорию автобата.
В семь часов утра следующего дня Воробей и Ява стояли у ворот завода. Без какой-либо спешки загрузили дизеля. Капитан получил то, что он должен был забрать по указанию командира, и поехали в свою часть.
— Какие «фазаны»? Да в моей роте — «фазаны»? Кто развел «дедовщину»? Да я из вас не связистов, а танкистов сделаю. Ефрейтор Денисов, выйти из строя! — первая рота была построена на улице. Горбунков ходил перед строем из стороны в сторону, заложив руки за спину, и делал очередное вливание. — Вышел? Ну-ну! Вот, полюбуйтесь… «офазаневший фазан». Другими словами, оборзевший ефрейтор. Что, Денисов, мы уже командира батальона ни во что не ставим? Его приказы вам не указ? Старшина! Алексей! Где ты, мать твою. А-а-а! Выдать Денисову ОЗК, пару больших ведер… и в люки. На неделю. Сам прослежу. Вы поняли поставленную задачу, ефрейтор Денисов? Вернее, танкист Денисов?
— Так точно!
Так началась очередная волна борьбы с «дедовщиной». Танкистами Горбунков делал самых-самых ему ненавистных подчиненных своей роты. Это значило, что накопительные емкости фекальных вод очищались посредством ведра, лопаты и такой-то матери солдатом, облаченным в защитный костюм ОЗК. Люк был один. Его очистка производилась раз в неделю специальной машиной. Солдат же, черпая вонючую жижу, вручную выносил её метров за сто от казармы и поливал заросшее травой поле.
Емкость постоянно пополнялась, и надо было хотя бы удержаться на одном уровне, чтобы вся эта «прелесть» не переполнила допустимый предел. Адский труд, но это было самым суровым наказанием, которое время от времени применял Горбунков.
— Итак! — проводив взглядом Денисова, бегущего облачаться в «танковый мундир», продолжил разбор полётов Горбунков. — Кто у нас в роте ещё — фазан?
— Я!
— Я-ава-а?! Яванский, ты?
— Так точно, товарищ капитан!
— И с каких пор?
— С момента перевода из роты МТО в первую роту.
— Та-а-ак! Кто ещё?
— Я! — громом прокатилось от строя.
— Андрей? Осин? Ты тоже? — капитан смотрел на каптёрщика. Командирское лицо вытянулось, усы обвисли. — Хватит. Мои нервы не выдержат. Замполит, возьми с них объяснения.
— Есть, товарищ капитан, — молодецки отчеканил старший лейтенант Марчук. — Яванский, Осин, за мной.
Настал час расплаты. Марчук сиял от возможности досадить этим двум «зарвавшимся» солдатам. Но, когда он прочитал их объяснения, застыл в недоумении и растерянности, осматривая две мило улыбающиеся физиономии.
— Вы что, совсем охренели? — только и смог выдавить он. — Пошли к замполиту батальона.
Этого только не хватало. Замполитом батальона был никто иной, как бывший замполит учебной роты старший лейтенант Дёмин. Что было бы с Валерой и Андреем, неизвестно, не вступись за них командир батальона.
— Это что за крики, товарищ старший лейтенант?
— Вот, товарищ майор, раскрыли ячейку из двух зарвавшихся старослужащих. Скоро «дедушками» станут. Уже молодых солдат гоняют, издеваются. Думаю, надо подключать особый отдел штаба округа и передавать материалы в военную прокуратуру для возбуждения уголовного дела.
— Эка, куда завернул. Сегодня на дворе не тридцать седьмой? Или книжек начитался да фильмов насмотрелся? Выслужиться хочется? Карьерного роста захотелось? Кто вам дал право кричать на подчинённых? Если проводите дознание, так проводите по всем правилам… А теперь доложите, в чём дело.
Дёмин с Марчуком наперебой излагали результаты своей работы. Майор изредка смотрел в сторону солдат первой роты, которые тихо стояли плечом к плечу и, улыбаясь, смотрели на двух старлеев.
— Дайте их объяснения, — майор взял два исписанных листочка и углубился в чтение. — А что, у нас запрещено солдату иметь личное мнение по тем или иным вопросам?
Замполиты смотрели на него с недоумением. Солдаты слегка приободрились. Их улыбки были уже демонстративными, от уха до уха.
— Яванский и Осин, выйдите из кабинета, — распорядился Дёмин.
— Отставить! Почему нарушаете субординацию, товарищ старший лейтенант? Кто старший офицер в данном помещении? Чему вы учите личный состав? — повернувшись к солдатам, он уже спокойно добавил. — Ну, кто первый пояснит свою точку зрения?
Ребята переглянулись и пожали плечами.
— Осин, так как ты у нас младший сержант, начинай первый.
— Товарищ майор, я думаю… в том, что мы… Вернее, что нас «расстегнули»… В общем, ничего плохого нет. Это определённое доверие со стороны старших товарищей. Вот и всё. А то, что мы над кем-то издеваемся, так это всё домыслы старшего лейтенанта Марчука. У нас с ним был конфликт, вот он и мстит сейчас. В объяснении я так и написал.
— Всё?
— Так точно!
— Хорошо. Яванский!
— К тому, что сказал Андрей, могу добавить следующее, — медленно начал Валерка, посмотрев в глаза майора. — Во-первых, «дедовщина» в Вооруженных Силах Советского Союза появилась с шестидесятых годов, когда на срочную службу начали призывать бывших осуждённых за мелкие преступления.
— Интересно. Продолжай. Хорошо излагает. Правда? — Северцев посмотрел на замполитов.
— В результате они, прошедшие исправительные учреждения, принялись насаждать в армейских рядах, видоизменяя, зоновскую «академию», приводя её к стандартам новых условий. То есть вводили свою иерархию подчинённости, на принципе доверия большинства. Только не во главе с «паханом», а с «дедами», как самым «старым» слоем срочной службы. Во-вторых, как это ни странно, данное обстоятельство устраивало сильно загруженных работой офицеров среднего звена, командиров взводов и командиров рот. Частично их работу с личным составом уже выполняли те или иные категории «дедов». Со временем и сержантские должности раздавались тем, кто пользовался большим авторитетом среди личного состава. Не всегда, но… Я не высказываю своего мнения о нашей части, я говорю в общем. Хотя и у нас имеются перегибы. Говорить о том, что в нашей части, и конкретно в первой роте, имеются проявления «дедовщины», нельзя. Имеются отдельные вспышки, но, как известно нашим замполитам, они гасятся руками тех же замполитов при содействии стукачей.
— Не стукачей, а осведомителей, — поправил Валеру Дёмин
— Одно и то же… в рассматриваемом вопросе. Вот и всё. А в заключение…, если вы позволите, товарищ майор?
— Интересно!
— Считаю, что в ротах недостаточно сержантского состава. Например. Выходит группа на какие-нибудь работы. Кого назначать старшим? Естественно, старшина или взводные знают, кто в этой команде «фазан» или «дедушка» и кто из них пользуется большим авторитетом у личного состава. Всё просто, именно такой человек и назначается старшим. Поставленная задача выполняется в установленные сроки. Если поставят старшим, мягко говоря, не того, то и работы не будет… приказ не будет выполнен. Вывод: в нашей роте полное отсутствие «дедовщины», а укоренившаяся за несколько десятилетий армейская иерархия присутствует в антикварном приложении.
— Немного длинновато, но достаточно вразумительно. И что в этих объяснениях крамольного? — майор опять повернулся к замполитам. — Я ничего противозаконного не вижу. Все живы и здоровы. Никто не жалуется. В чём, собственно, проблема?
Теперь уже, в свою очередь, переглянулись и пожали плечами замполиты.
— Если не знаете, считаю, что Осиным сделан правильный вывод… вы, и только лично вы, старший лейтенант Марчук, мстите своим подчинённым. Это вас не красит ни как офицера, ни как человека, — Северцев повернулся к солдатам. — Можете быть свободными. Горбункову доложите, что всё в порядке и попросите его зайти ко мне. Свободны.
Вторая волна «охоты на ведьм» прокатилась рядом, слегка задев Валерку. Хотя как посмотреть. Авторитет ребят вырос, а вот замполитов, слегка потускнел, даже в глазах ротных офицеров. В этот же период к Валерке подошёл секретарь партийной организации и предложил возглавить комсомольское бюро батальона. Недолго думая, взвесив все за и против, Яванский согласился, найдя в этой общественной нагрузке свои положительные стороны. Обязанностей было мало, а вот возможностей… Только то, что у секретаря комсомольской организации батальона был свой кабинет, и ни где-нибудь, а в клубе части, давало широкие возможности. Этот кабинет стал и кабинетом для проведения собраний, и комнатой отдыха, и фотолабораторией, и художественной мастерской.
Самое главное, в неё никто из посторонних был не вхож. Солдаты и сержанты в спокойной обстановке занимались любимым делом, без нажима сверху. Валерка быстро наводнил бюро энтузиастами. Привлёк любителей художественного слова, графики и рисунка. Фото- и киномехаников. Работа была налажена так, что никто и ни за кем не бегал, каждый делал то, что умел, хотел и любил. Но в срок.
С середины октября бушевали дожди. Нет, они не шли каждый день. Так через день или два, сильным ливнем и надолго. Валерка зачастил в наряды, так как на улице практически не было работы. По роте, КПП и столовой старшина назначал его только старшим. Не находя для себя каких-либо занятий, скучая по дому, Валерка просил старшину вносить его в график через два дня. Так хоть немного отвлекаешься от всяких мыслей. Вот только в караул по-прежнему он ходил часовым.
В сезон дождей, заступая в караул, солдаты всегда брали с собой костюмы химической защиты Л-1. В очередной наряд Валерка заступил слегка простуженным. Чувствовал себя вяло, но не придавал этому значения. Первую смену отстоял нормально. Накрапывал лёгкий дождик. Солнышко скрылось за горизонтом, и стало темно. Луна еле просматривалась сквозь толщу сгустившихся туч. Сменившись и прибыв в караульное помещение, Ява перекусил. На столе был салат из свежих огурцов, помидоров, лука и укропа, заправленный настоящей сметаной.
Овощи и зелень были добыты на офицерских огородах, а сметану прикупили через водителей роты МТО в ближайшей деревне. Добавкой к салату служил большой тазик, наполненный варёной кукурузой, которую срезали на колхозных полях и целый час протомили в кипятке. Были и суп, и жаркое из свежего мяса, которое ещё перед караулом бегало и кудахтало в одном из сараев.
Валерка чувствовал себя настолько отвратительно, что, немного поковырявшись в салате, достал из аптечки аспирин, сглотнул его, запив водой, и пошёл спать. Караул в боевой роте — это не то, что в учебной: никто зря не потревожит. Он проспал вплоть до заступления на новую смену. Второй раз заступал с двух ночи до четырех утра.
Одна из самых тяжёлых смен. Дождь усилился и лил как из ведра. Заступив на пост, Валерка приладил автомат под накинутую поверх Л-1 плащ-палатку, радиостанцию перевёл из-за спины на грудь и прохаживался из конца в конец длинных складов. В одну сторону приходилось брести около ста метров. Большие дождевые капли барабанили по капюшону. Били, словно по голове, многократно усиливая боль. Съежившись, сжавшись, Валерка начал согреваться. Идя прямо, сбавил темп и уже еле передвигал отяжелевшие ноги.
Вдруг перед ним возникло небольшое озеро. На его берегу два мужика готовились отчалить на деревянной лодке, порыбачить. Валерка приблизился к водной кромке, когда один уже сидел в лодке, прилаживая вёсла, а второй сталкивал лодку с отмели.
— Мужики, — позвал Валерка.
— О, солдатик. А ты откуда взялся-то? — обернулся к нему мужичок, сталкивающий лодку.
— Да вот… хожу… охраняю объект.
— Какой объект? Здесь верст на пятьдесят ни одного объекта.
— Да как же? Вот мой объект, а вы на его территорию зашли.
— Ну, так бы и сказал. Извини, не знали. Сейчас исчезнем.
Второй мужичок ловко запрыгнул в лодку, обернулся к солдату и помахал рукой.
— Мужики, погодите, — позвал Валерка.
— Чего тебе?
— У вас курить есть?
— «Прима». Будешь?
— Буду.
— Иди, бери.
Мужик, стоящий на носу лодки, достал помятую пачку «Примы» и протянул руку. Валерка быстрым шагом зашёл в воду и потянулся к руке, в которой были зажаты сигареты.
— Ё-о-о! — Валерка пришёл в себя оттого, что прямо лицом вниз падает в большую лужу между двух складов.
Выкинув правую ногу вперёд и дернувшись всем телом, удержал равновесие.
— Фу ты, — вслух произнёс он, — заснул. Вот чёрт. Точно, заснул. Это же сон был.
Он запрыгал и пробежался. Резко разворачивал корпус тела вправо и влево. Приседал. Грязь от его ног разлеталась в разные стороны. Костюм был испачкан, но сон прошёл. Запыхавшись, он начал ходить, меняя маршрут движения, чтобы не привыкать и не замыливаться.
— Мать моя женщина! Это же надо, заснул на посту! Впервые за время службы. Бывало и хуже, а заснул сейчас, — Валерка поймал себя на том, что разговаривает в полный голос: «Шиза. Всё, крыша поехала окончательно. Уже разговариваю сам с собой. Это ненормально. Всё, психоз обеспечен. Нет, это шизофрения. Раздвоение. Что будет дальше?»
Посмотрев на часы, Валера положил руку на станцию и нажал на тональный. Затем, нажав на вызов, отрапортовал, что происшествий не случилось. Опять посмотрел на часы. Всего час отстоял. Наверное, поднялась температура. Действие таблетки закончилось. Валерка шёл и сопел забитым носом. Периодически он прочищал «форсунки» и шёл дальше.
В конце склада длительного хранения лежала большая куча шлакоблоков для строительства нового помещения. Что-то сверкало. Справившись с первым лучиком солнца, который слепил глаза, Ява пошёл дальше.
— Эй, вы, что делаете на посту? Кто вам сюда разрешил? — он обратился к солдатам своей роты, которые передавали из рук в руки шлакоблоки, складывая их в ровные стопки.
— Командир приказал. Ты чего, Ява, мы же с разводящим пришли. Ну, ты даёшь.
— Действительно, что-то я себя неважно чувствую. Наверное, заболел. Эй, малый, — он обратился к молодому солдату, которого никогда не видел, — сбегай постой на фасаре. Курить охота. Я с ребятами покалякаю. Если что, свистни и беги к нам.
— Ага! — сказал солдат и побежал к началу склада.
Валерка присел на кирпичи. Один из сержантов протянул ему пачку сигарет «БАМ». Ява ловко выдернул сигаретку. Чья-то рука поднесла зажигалку, и палец крутанул колёсико.
«Да что такое? — Валерка недоумевал. — Что со мной сегодня?» Он сидел на кирпичах, подмяв под себя плащ-палатку. Автомат лежал на коленях. Станция почему-то мокла под дождём. Захотел встать, но отяжелевшее тело не слушалось.
Превозмогая боль и пересиливая себя самого, он с трудом встал на ноги. Посмотрел на часы… время доклада. Не поднимая станцию, взял тангетку и доложился.
Немного постояв, подождал, когда пройдёт лёгкое головокружение и восстановится зрение. Навесил на себя станцию. Накинул на плечо автомат и потихонечку пошёл, прибавляя шаг. Постепенно боль и слабость прошли. К приходу караула он уже чувствовал себя сносно и облегченно выдохнул, когда сдал пост.
— Ты чего? — спросил разводящий.
— Всё в порядке. Просто устал.
— А-а-а!
Когда пришли в караулку, дежурный посмотрел в лицо солдата,
— Ты белый… как мел. Плохо?
— Никак нет. Устал.
— Иди, герой, спать. Там видно будет.
Опять спал до новой смены. Встал через три часа отдохнувшим.
— Ну вот, другое дело, — дежурный всматривался в Валерку. — Ты чего раскис, Ява? Держись. Дождик закончился. Солнышко вышло. Л-1 можешь не одевать, но на пост на всякий случай возьми. Это касается всех. Караул, на выход.
Смена с десяти до двенадцати. Действительно, дождик прекратился. Сквозь разбегающиеся тучи, подгоняемые холодным осенним ветерком, пробивались солнечные лучи. Идти было тяжело, так как на сапоги налипали большие куски грязи. Чтобы не таскать лишнюю тяжесть, Валерка повесил сумку с Л-1 и станцию на замочные петли ворот, как раз посередине поста, чтобы слышать вызов. Перемещался уже не так далеко, как ночью. Старался не выходить на открытые площадки, избегая встречи с порывистым ветром. Лучи солнца согревали. Становилось жарко и хорошо. Валерка щурился и улыбался.
Выйдя между складами, Яванский увидел, как к воротам подъезжает «уазик». Машина остановилась. Валерка перевел автомат из-за спины и вскинул его штык-ножом вперёд. Из машины вышел прапорщик и уверенным шагом направился к воротам.
— Стой! Кто идёт?! — чётко и громко произнёс Валерка.
— Не видишь, что ли? Или ослеп, солдат? — прапорщик приблизился к границе поста и протянул руки к навесному замку, закрывающему ворота.
— Стой! Стрелять буду! — Валерка перевёл предохранитель на одиночную стрельбу и передёрнул затвор.
— Ты чего, солдат, оху…. Вызывай разводящего. Сменишься с поста, я с тобой поговорю. Из какой роты? Чмо. Да как ты смеешь?
— ??? — Валерка левой рукой сжал цевье автомата, а указательный палец правой руки положил на спусковой крючок. Упёр приклад в правое плечо и зафиксировался для стрельбы стоя.
— Товарищ прапорщик, он сейчас будет стрелять. Это Ява. Он не шутит, — убегая от машины со скоростью зайца, закричал водитель «уазика».
Прапорщик, пригнувшись и зачем-то закрывая голову руками, побежал в сторону караульного помещения.
Часовой спокойно отстегнул магазин и отвел затворную раму. Патрон вышел из патронника и упал на его ладонь. Бережно погладив гильзу и пулю, Ява вставил патрон в магазин, который пристегнул на место. Перевел предохранитель в верхнее положение и автомат за спину. Запищал тональный на радиостанции.
— Пост два, ответьте караульному помещению.
— Караульное помещение, пост два.
— Сейчас будет открыт пост. Доступ к складу номер четыре. Охрана объекта с вышки.
— Есть. Пост вскрыт. Охрана с вышки.
Спокойно повесив на себя радиостанцию и сумку с Л-1, часовой уверенным шагом проследовал к вышке. Взобравшись по внутренней лесенке, он созерцал территорию поста с высоты десяти метров. Всё хорошо, только ветер продувает, как ни встань. Пришлось надеть резиновую куртку от Л-1. Когда на пост въехал «уазик», из которого на Яву смотрел сморщенный прапорщик, Валерка заулыбался. Настроение было прекрасное. Он всегда следовал врезавшемуся в голову армейскому лозунгу «Живи по Уставу — завоюешь честь и славу!».
Последнюю смену еле достоял, чтобы не свалиться с ног окончательно. Ломало всё тело, болела голова, першило горло, нос не дышал. Прямо из караульного помещения Валерка пошёл в лазарет. Начальник медслужбы осмотрел солдата и определил его в стационар, поставив диагноз «грипп».
С октября, в течение месяца, Валерка не получал писем от жены. Он очень сильно переживал по этому поводу… Места себе не находил, гадая, что могло произойти. Писал домой каждый день. Коротко, но настойчиво, каждый раз требовал объяснений. Всё тщетно. Писем, кроме редких родительских, которые тоже ничего не писали о жене и дочери, он не получал.
Старшина видел, что с Явой творится неладное. Он стал рассеянным, замкнутым, слегка меланхоличным и апатичным ко всему окружающему. Прапорщик пытался отвлечь солдата большими нагрузками, но это не помогло. Валерка чах на глазах.
Товарищи по службе и даже молодое пополнение, прибывшее из учебной роты, старались всячески развеять его тоску. Много позже командир роты Горбунков признается Валерке, что он уже был готов к тому, что Ява самовольно уйдёт из части и предпримет отчаянную попытку возвращения домой.
Самое поразительное, в этот период отметили все: и солдаты, и офицеры — Ява, напрягшийся до предела, держал свои чувства в узде, благодаря самообладанию и силе воли. Он не позволял себе вымещать свои страдания на младших товарищах. Всё, что ему поручалось, исполнялось в предельно короткие сроки. Те, кто работали с ним, также молча и быстро исполняли поручения. Это касалось и несения службы, и выполнения хозяйственных работ. Как ни странно, но нашёлся тот, кто воспользовался этим состоянием Яванского. Это был никто иной, как замполит роты Марчук. Он давал Валерке всё новые и новые поручения. Задания выполнялись быстро и, когда он приходил с проверками, солдаты отдыхали.
— Ява, объясни, как это у тебя получается? — доставал старший лейтенант.
— С людьми надо уметь работать. Не орать, а работать, — философски замечал Ява и курил, курил, курил одну сигарету за другой.
— Да меня в училище тому и учили, чтобы работать с людьми, а у тебя лучше моего получается.
— Меня тоже четыре года учили, не просто работать, а руководить коллективом. Пусть небольшими, но… Трудовыми сообществами производственного участка, — Валерка свистнул и поднял руку. — Конец перекуру, пошли работать. Извините, товарищ старший лейтенант, нам надо заканчивать. Осталось немного, и в роту. Как раз и ребятам время на себя останется.
Не дожидаясь ответа замполита, он медленно отвернулся и пошёл к своей команде. В роту вернулись за час до обеда. Все ребята из его команды были очень довольны. Ещё бы, лучше в роте посидеть, чем на продуваемом со всех сторон ветре работать.
— Ява! К аппарату.
— Слушаю, — Валерка взял трубку.
— Ява, к тебе жена приехала, — на другом конце послышался весёлый голос Димки Ольгина, его друга, несущего службу в наряде по КПП.
— ???
— Нет, серьёзно. Только я никуда больше не докладывал. Беги сюда. Сам посмотришь, — весело смеясь, тараторил товарищ, который видел Валеркину жену.
— Димка, если это шутка, то она жестокая и, несмотря на всё моё к тебе дружеское отношение…
— Ява, я не шучу, но по аппарату объясняться больше не могу. Иди сам и посмотри. До обеда ещё есть время.
— Я на КПП, — положив трубку, сказал Валера дневальному. — К обеду если не успею, шум не подымай. Позвони на КПП.
Накинув бушлат и заправившись, он вышел из роты. Поднял воротник, закрываясь от ветра, побрёл окольными тропами на КПП. Когда вошёл в помещение, увидел идущего навстречу Димку. Его лицо светилось. Он был на грани истерического смеха, но как-то сдерживался.
— Ява, я не знал, что ты многожёнец, — сказал он шёпотом, почти в ухо товарищу, и тихо засмеялся, прикрываясь руками.
В комнате посетителей, как совсем недавно его Наташа, скромно на краешке стула сидела… Валерка опешил. Он не верил своим глазам. Как это вообще может быть? На него смотрели большие, как чистое небо, голубые глаза на милом детском личике. Да… это была Ольга.
— Ты? Как? — Валерка присел на стул и в замешательстве не зная, что сказать и как себя вести. Где-то за его спиной в комнате дежурного тихо смеялся Димка.
— Привет! — весело поприветствовала его Ольга. — Извини, пришлось наврать, что я твоя жена. Они всё допытывались, кто и по какому вопросу? Правда, ничего страшного? Ты не будешь на меня обижаться?
— Нет! Извини… нет, не буду обижаться, — словно робот, отчеканил Валера.
— Ты что, болеешь?
— Нет. Не болею. Оля, подожди, всё так неожиданно. Я просто растерялся. Честное слово, даже не знаю, как себя вести. Сейчас я приду в себя. Рассказывай, как учёба? Как ты вообще в Хабаровске оказалась? Как меня нашла?
— Ой! Про учёбу пока не буду. Я тебе в письмах о ней много писала. В Хабаровск я приехала с папой. Он сюда по делам, ну, и я с ним напросилась. А тебя нашла очень просто. Взяла такси, показала водителю адрес и вот, как видишь, я здесь.
— Умница, — слегка пришедший в себя, сказал Валерка. Он улыбался, слушая её приятный голосок и немножко наивные рассуждения: «А всё-таки она права. Главное, что она приехала. Миленький, маленький ребёнок, если бы ты знала, что у меня творится в душе. Да как я могу не радоваться твоему приезду? Аленький цветочек. И чего я сижу, как истукан?»
Валерка встал и подошёл к Ольге. Она поняла его намерение, тоже встала и, мило улыбаясь, всплеснула руками. Они обнялись и слились в поцелуе. За спиной послышался лёгкий шорох. Дверь чуть скрипнула. Валерка сжал левую кисть в кулак и перевёл за спину. Дверь чуть скрипнула и закрылась.
— Валера! — позвал Димка из-за двери.
— Что?
— Выйди, пожалуйста. Старшина роты тебя просит к аппарату.
— Олечка, извини, я сейчас, — Ява выскочил в комнату дежурного и взял трубку. — Яванский, товарищ прапорщик.
— Ты там надолго?
— Не знаю.
— Кто приехал?
— Родственница… Проездом через Хабаровск… Вечером улетает.
— А мне Ольгин доложил, что жена приехала.
— Да это они её вопросами закидали. Наверное, заигрывали, — Валерка посмотрел на лицо друга. Дмитрий скромно опустил голову. — Вот она и сказала, что жена.
— А-а-а! Ну, тогда всё ясно. К обеду не ждём. В семнадцать чтобы был в роте.
— Есть! Спасибо, — Валера положил трубку и пошёл в комнату посетителей. — Димка, поставь чайник, пожалуйста.
— А с чем чай пить будем?
— Пойдёшь на обед и что-нибудь по дороге купишь в магазине или «Чипке».
— А деньги?
— За деньги и дурак купит, ты без денег купи, — засмеялся Валерий. — Дам я тебе деньги…
— Вопросов больше нет.
— Чай будешь? — спросил Валера у Ольги.
— Буду. У меня пирожки домашние есть. Я тебе варенье привезла. И так, всего понемножку.
— Димка, магазин отменяется, — закричал другу Валера и уже Ольге, — Давай накроем на стол. В роту тащить всё не хочу, а здесь вместе с ребятами и попируем. Ты не против?
— Нет, конечно. Даже здорово. Устроим небольшой праздник.
— А повод?
— Наша встреча и знакомство с твоими товарищами.
В комнате посетителей через двадцать минут уже был настоящий праздник. Наряд нёс службу, по очереди присоединяясь к Валерке и Ольге. Сослуживцы уже давно не видели Яву таким весёлым и жизнерадостным. Он словно вновь народился. Вернулось хорошее настроение и весёлый нрав. Из него сыпалось несметное количество уже ранее слышанных и новых шуток, в которых он явную пошлость заменял «ляляканием» или присвистыванием. Не отставали от него и Дима с помощником. Время пролетело весело и быстро.
— Слушай, Оля, а как и на чём ты обратно поедешь? — неожиданно спросил Валера.
— Дойду до остановки и на автобусе или на такси.
— Нет, это не годится. Одна на остановке. Мало ли что случиться может. Я волноваться буду. Дим, у нас по разнарядке машины вечером будут?
— Только автобус, но он в восемнадцать тридцать пойдёт. И то только до деревни и обратно.
— Попроси своего дневального, чтобы свистнул, если из части машина будет выезжать.
— Да мы и сами увидим. Я только пересяду, чтобы дорога была видна. Вот… Нормальненько.
Ближе к семнадцати часам со стороны пятачка к КПП стал приближаться «уазик».
— Интересно, чей? — сам себя спросил Валера, всматриваясь в приближающиеся номера. — О, зампотех. Точно, и он сам на переднем сиденье. Дневальный, не открывай ворота. Ольга, я сейчас. Собирайся.
Валерка выскочил на улицу и подбежал к машине со стороны пассажирской дверцы.
— Товарищ полковник, разрешите обратиться? — не дожидаясь, когда зампотех откроет дверцу, затараторил Валера.
— Давай, только быстро, в аэропорт надо успеть.
— Товарищ полковник, подвезите до Хабаровска мою родственницу. Она проездом, вот решила меня навестить. Не бросать же её. Скоро вечереть начнёт. Одна на остановке. Всё такое. Мало ли….
— Застрочил. Надо, значит надо. Прощайся и пускай занимает место.
— Спасибо, — Валерка побежал в помещение.
Машина выехала за пределы части и остановилась на обочине.
— Ну вот, мой маленький человечек, настало время прощаться.
— Ага, — шмыгнув носиком, сказала Ольга.
— Ну, не расстраивайся. Доведётся, встретимся. Кто знает, как жизнь повернёт. Правда? Главное, верить в лучшее. Помнишь, как в песне «Новая встреча лучшее, средство от одиночества». А я тебе просто друг, старший товарищ. Не надо так расстраиваться. Хорошо?
— Я расстраиваюсь, но несильно. Мне просто не хочется так быстро расставаться. Может, я попозже пойду. Ну что со мной случится?
— Нет, ты поедешь сейчас. И не капризничай. Так будет лучше. Тебя довезут прямо до города, а там, на троллейбус и к отцу. Обязательно напиши, как добралась…
— Обязательно напишу.
— Ну и молодец. Побежали, а то зампотех в аэропорт торопится.
— Вот здорово, а там и до папиных знакомых недалеко.
Валерка и Дима проводили Ольгу к машине. С двух сторон они поцеловали девушку в щёчки и, встав по стойке «Смирно!», отдали честь. Смеясь, Ольга заняла место на заднем сидении «уазика», закрыла дверцу, и машина тронулась в путь.
— Классная девчонка. Дашь адресок?
— Ещё чего? Я порядочная сволочь, но не до такой же степени. Привет в письме передам. Если разрешит, дам адрес, и переписывайтесь на здоровье. Ну, братишка, тащи службу. Тебе ещё часок постоять, да полчасика продержаться, а мне в роту пора. Старшина уже, наверное, волнуется.
В прекрасном расположении духа Ява пришёл в роту. Доложился удивленному старшине и проследовал в спальное расположение. Скинул бушлат и пилотку на табуретку. Обратил внимание, что возле окна, уткнувшись лбом в стекло, стоит солдат. В его руке был сжат конверт. Плечи подрагивали. Валерка, минуя двухъярусные кровати, пошёл к окну
— Это что за мокрота? Ты чего плачешь? — Валерка подходит к солдату и улыбается. — О, точно плачет?! Здоровенный детина, защитник Отечества, в военной форме армии-освободительницы всего прогрессивного человечества, стоит, и слюни на кулак наматывает. Что случилось? Ну? — Ява тронул плечо солдата. — Кто-то умер? Да не молчи ты. Что стряслось, Петренко?
— Да лучше бы кто умер, чем это, — солдат повернулся лицом к Яве. По его щекам текли слёзы. Он показал сжатый конверт. — Ява, ну скажи, как это может быть. Обещала ждать. Люблю, говорила. Провожала, плакала, не отпускала. Ждать буду, только тебя одного любить всегда буду. Только год прошёл, а она замуж выскочила.
— И в чём суть трагедии? — спокойно, но твердо спросил Валера.
— Ик! А?! — Петренко смотрел на товарища вопросительно, перестав всхлипывать и подергивать плечами.
— Что, а? Я спрашиваю, в чём проблема? Она что, жена тебе была? Тут жёны уходят, мужей бросают, а его девушка не дождалась. Значит, не любила. Значит, врала. Не сдюжила. Сломалась. Но тебе сломаться я не дам. Ты кто? Солдат. Солдат ОСНАЗа. Ты Родину защищаешь. Сколько на твоём счету воздушных целей? Ты отличник боевой и политической. Для кого-то, как эта, которая не смогла рассмотреть в тебе личность, ты ноль, ничто и никто. А благодаря тебе и таким, как ты, над ней мирное небо. Сколько «Аваксов» лично ты запеленговал и провёл вдоль границы? Сколько постов ПВО и сколько летчиков ВВС должны сказать тебе спасибо, что они не пропустили врага на нашу территорию? Ты об этом думай, а не о той, которая предала и бросила, растоптав твои к ней чувства и твою любовь. Оторви и выбрось, как ломоть дерьма. Выбрось из головы. Мало, что ли, на земле отличных девчонок ходит? Отслужишь и найдёшь свою единственную. Распишетесь и нарожаете много маленьких девочек и мальчиков. Этот день и это письмо ты ещё не раз с улыбкой вспомнишь. И, может, с благодарностью, что не остался жить с предательницей. Так хоть по-честному. Извини, разлюбила, полюбила другого, вышла замуж. Могла и по-другому, без выхода замуж. Понятна мысль? И чтобы без этих слёз. Ясно?
— Да, — Петренко смотрел на Яву уже без слёз, даже слегка улыбаясь.
— Если хочешь, у меня, наверное, десятка три адресов разных девчонок и фотографии есть, бери и переписывайся. Хоть от мыслей дурацких отвлечёшься. И ещё, официально предупреждаю, — Валерка поднёс к носу солдата кулак, — если хоть одна мыслишка о самоубийстве залетит в твою светлую голову, я лично изрежу тебя на ремни.
— Валера, да я и не думал.
— Это хорошо. Они того не стоят. А то был у нас такой один, когда мы год отслужили. Получил письмо и под утро пошёл в туалет. Дневальный внимания не обратил. В туалет так в туалет. Только кинулись поздно. Думали, запор, а у него мозговой затор. Зашли в туалет, висит над унитазом на брючном ремне. Кинулись откачивать. Да уж поздно. Преставился. Когда личные вещи проверяли, нашли письмо от его девушки. Один в один твоё «Прости, полюбила другого». Пройдёт время, и ты найдёшь другую. Видишь, а он не захотел другую. Из-за какого-то каприза жизни себя лишать. Ну, давать адреса и фотографии?
— Конечно. Валера, а историю для меня придумал?
— Нет, такое не придумаешь. Рота потом неделю убитая ходила. Все были просто в шоке. Вся изюминка истории того парнишки в том, что ему было девятнадцать, а ей двадцать восемь. Уже взрослая женщина. Ей жить надо, детей рожать. Ну не с ним же, который ей в младшие братики годился. Хотя кто знает? Чего старое ворошить? Держи, — Ява извлёк из тумбочки общую тетрадь и протянул её товарищу. — Посмотришь, выберешь и обратно мне в тумбочку положишь. На фотографиях с обратной стороны написаны имена и фамилии, по ним найдёшь адреса.
Валерка уже и забыл, зачем подошёл к своей тумбочке. Выходя, накинул на плечи бушлат, надел пилотку, извлёк сигаретку и на улицу. Закурил. Затянулся. «Такое настроение было. И вот всё насмарку. Одного вылечил, а себя залечил. Почему моя не пишет? Готовит письмо прощальное или ещё что? Наташка, Наташка, что же ты молчишь?», — курил и думал Валерий. Его лицо снова посерело. Улыбка сошла с губ. Вернулась лёгкая меланхолия.
Через неделю Валерка заступал в караул, но уже разводящим. Прибыв в роту после развода, чтобы взять боеприпасы, он подошёл к старшине.
— Товарищ прапорщик, письма были?
— Да.
— А мне?
— Да, — не отрываясь от составления графика, ответил старшина.
— А можно взять? — у Валерки учащённо забилось сердце.
— Нет!
— Почему?
— Валера, ну не тебе же объяснять? Ты заступаешь в составе караула. Письма караулу выдаются только после наряда. Правильно?
— Правильно. Но вы же меня знаете. Я что, какие глупости творить буду?
— Я тебя знаю, но установленный порядок нарушать не буду. Валера, отстань, веди караул. Если тебе станет от этого легче, письмо от жены.
— Спасибо хоть на этом, — Ява зло сверкнул глазами и развернулся. — Караул, на выход.
Томительно бежали минуты несения наряда. Валерка не спал сутки. Он мучился ожиданием. Он с нетерпением ждал той минуты, когда сможет разорвать конверт и прочитать письмо любимой. Такого с ним ещё никогда не было. Он нёс службу в соответствии с Уставом и Инструкциями. Проводил смену часовых. Инструктировал караульных. Несколько раз за ночь отрабатывал вводные по охране караульного помещения и по нападению на посты. Как только мог, отвлекал себя, но…
Прибыв в роту после несения караула, сдали оружие и боеприпасы. Изменив своим принципам, Ява, вместо того, чтобы решить вопрос с баней, примчался к старшине. Прапорщик протянул конверт. Валера уединился в самом дальнем углу казармы, чтобы его никто не тревожил. Извлёк из конверта двойной тетрадный листочек, исписанный родным почерком. Он жадно пробежался по строчкам и улыбнулся. Оторвался от чтения и осмотрелся, показывая наблюдавшим за ним солдатам, что всё хорошо.
В письме Наташа извинялась за долгое молчание. Она целый месяц прожила в доме у своей мамы. Помогала ей по хозяйству. За домашними заботами было некогда писать. Когда приехала домой к Яванским, то обнаружила целую стопку писем, в которых был только один вопрос «Почему не пишешь?». Она, как могла, успокаивала мужа. Много писала о Настеньке, о её первых самостоятельных шагах и новых попытках что-то говорить. Рассказывала про родителей. Хвалила Маришку, которая поступила в техникум на факультет бухгалтерского учёта.
Валерка читал и читал. Сидя в одной позе, он уже перечитывал письмо в пятый раз, как будто выискивая в нём что-то недописанное или недосказанное. Наконец-то успокоившись, Ява аккуратно свернул письмо и вложил его в конверт. Облегченно выдохнул. Обратил внимание, что в спальном расположении никого нет: «Странно. Только что все бегали и шебуршились, как в муравейнике». Выйдя в проход, замер на месте. Весь наряд стоял в две шеренги, терпеливо дожидаясь его. Валерка улыбнулся.
— Наряд, смирно! Вольно! Справа по одному на выход, шагом марш!
«А всё-таки жизнь прекрасна! Как же всё-таки она прекрасна!», — выходя из роты, думал Ява.
— Жизнь пре-к-ра-а-сна-а! — крикнул он в никуда. — Наряд, шагом марш!
Всё наладилось само собой. Служба не мёд, но всё же и не дёготь. Как мало надо для полного счастья… доброе слово, весточка из дома, признание любимого человека, полевой цветочек, пение лесной птички или журчание ручейка. А это всё вокруг. И это всё на виду. Его не надо искать. Его надо просто видеть и наслаждаться. Жить и любить. Жить настоящим, задумываясь о будущем и вспоминая только хорошее из прошлого. А любить всегда: и вчера, и сегодня, и завтра. Иначе, зачем тогда жить?
В декабре Валерка отметил своё двадцатилетие и первый день «стодневки», то есть обратный отсчёт ста дней до приказа о демобилизации. Положенные на завтрак и ужин граммы сливочного масла отдавали «молодым» — «масло съели, день прошёл, старшина домой ушёл…». Ява и его призыв стали «дедушками».
Числа двадцатого вызвал к себе Яву и Воробья зампотех части. Посмотрел он на них, вздохнул:
— До новогодних праздников необходимо осуществить срочную командировку, — в его голосе не чувствовалось армейской суровости, наверное, по причине лёгкой простуды.
— Товарищ полковник, надо… значит, сделаем! — бодро отозвался Валерий.
— Оно-то, конечно, так, но меня беспокоит зимний период и участившиеся нападения по трассе на дальнобойщиков. У вас груза нет, так машину заберут.
— Это с какой стати мы её отдадим? — вмешался Воробей. — Военные мы или как?
— Что вы предлагаете, товарищ капитан?
— Получим оружие, согласуем со штабом вопрос получения соответствующего пропуска и вперёд.
— Так-то оно так. Штаб разрешит. Будут у вас пропуск и оружие. Получите перед самым убытием. Всё одно на душе кошки скребут.
— Когда выход?
— Послезавтра.
— Какой груз на Приморье?
— Никакого. Только почта. Указания получите в особом отделе штаба округа. Готовьтесь. Чует моё сердце, что я слягу с этой простудой. На всякий случай… Ява, поаккуратней на трассе. Зима. Да и дорога ошибок не прощает. Помни, что ты дурак, а вокруг тебя умные. Целее будешь. Свободен. Воробей, останьтесь.
Валерка вышел из штаба. Весть о командировке всегда действовала на него благоприятнейшим образом. Он становился не в меру весёлым и ещё более доброжелательным.
Следующий день провели в парке батальона. Перегрузили антенное поле из кузова машины.
Вторую половину дня посвятили благоустройству бытовых условий при работе на открытом воздухе. Зима в Хабаровском крае суровая, а в парке батальона ни бытовочки с буржуйкой, ни иного тёплого помещеньица. Правда, в самом углу стоял старенький прицеп с кунгом. Освободив его от всякого хлама, привели в порядок наружную и внутреннюю обшивку. Кто-то вспомнил, что среди брошенных сараев, возле котельной, видел старенькую буржуйку. Кто-то принёс ещё вполне сносную трубу.
Пока пробивали в обшивке кунга отверстие и устанавливали буржуйку, самые ловкие в лесочке за парком рубили и пилили дрова. Другие уже невесть откуда тащили старую мебель: диванчик, кресло и пару стульев. Третьи мастерили из ненужных досок лавки. К тому моменту, как начали топить печку и тепло заполнило внутреннее пространство кунга, в нём было по-домашнему уютно. Из арматуры и проволоки устроили даже места для просушки валенок, сапог и верхней одежды.
Вечером Валерка перегнал «Камаз» в парк части. Уже по привычке перенёс в машину свой походный чемоданчик, магнитофон и, на всякий случай, тёплые вещи.
Утром следующего дня, когда солнечные лучи только пробивались сквозь ночную тьму, Валерка и капитан Воробей ехали в штаб округа. В правом нижнем углу лобового стекла стояла любовно прикреплённая табличка с буквенными обозначениями и гербовой печатью. Она давала право беспрепятственного проезда мимо постов ВАИ и ГАИ. Под расстёгнутым бушлатом Воробья виднелись ремни скрытой кобуры, из которой торчала рукоятка пистолета.
После штаба округа первой остановкой должны были быть военные склады в Сибирцево. По причине гололеда и снежных перемётов к складам подъехали поздним вечером. Делать нечего, такая их доля, терпеливо ждать. Заночевали прямо в машине, поставив её так, что она подпирала передним бампером стенку одного из складов, чтобы не выдувалось тепло из кабинки, и не продувался радиатор. Всю ночь монотонно молотил дизель и работала на максимуме печка. Однако пришлось накрываться двумя солдатскими одеялами.
От холода сон был чуток; Валерка следил, чтобы выхлопные газы не шли в сторону кабины, а так же время от времени прогазовывал дизель. Абсолютно невыспавшиеся и голодные, они к девяти часам были уже в административном помещении складов. Каково же было удивление военнослужащих, которые обнаружили на охраняемой территории постороннюю машину, да которая к тому же простояла здесь всю ночь, молотя и временами рыча дизелем. Оказалось, что Валерка зарулил ночью на территорию складов, когда охранник выскочил по малой нужде. Бывают же такие казусы. Как бы то ни было, но к одиннадцати часам, когда были выяснены полномочия одних и других, Воробей завершил все дела и, с чувством выполненного долга, Ява гнал машину в Раздольный.
При въезде в Уссурийск, на первом же посту ВАИ, инспектор в звании старшего прапорщика поднял жезл и потребовал остановиться. Валерка посмотрел на капитана. Тот в знак одобрения только кивнул головой. Сказывалась суточная усталость.
Когда машина остановилась, инспектор подошёл к кабинке со стороны водителя:
— Документы, — с легким украинским акцентом потребовал он.
— Подойдите к старшему, — попросил Ява через приоткрытое боковое окошко.
— Солдат, документы! — требовательнее сказал прапорщик, раздражаясь.
— Товарищ старший прапорщик, подойдите с моей стороны, пожалуйста. И обратите внимание на нижний правый угол лобового стекла, — вступил в разговор капитан, стараясь сдерживать себя.
— Ну и что? Табличка, коих множество. А что она говорит, поди разберись? Вас много, а я один. Я должон проверить документы, посмотреть груз. У меня инструкции.
— Товарищ старший прапорщик, ещё раз внимательно посмотрите на пропуск, — уже повышая голос, произнёс Воробей.
— Ну вот, на тебе. Уже на меня кричать. Я человек маленький, при исполнении. Если каждый покрикивать будет, то что? Не желаете документы давать, проедем к нашему управлению. Подвигайся, старшой, я рядом присяду.
— Мне запрещено пускать в кабину посторонних. Скажите, куда следовать, или езжайте на своей машине впереди нас.
— Не положено. Документы не даете, значит, я с вами должон ехать.
— Следуйте впереди, прапорщик. Исполняйте приказания старшего по званию. Я буду вынужден доложить по команде о вашей вопиющей расхлябанности и полном отсутствии уважения к офицерскому составу Советской Армии.
— Добре! Добре! На месте посмотрим, капитан, как вы со старшим по званию будете общаться.
— Поезжайте.
— Может, плюнем на него, да по своим делам? — спросил Ява.
— Нельзя. Шум подымут. До выяснения задержат, а у нас чёткие инструкции, и задание необходимо выполнить.
— Тогда прокатимся.
Приехали к управлению ВАИ. Валерка остановил машину на обочине перед зданием. Прапорщик выскочил из «уазика» и указал Яве на ворота арестплощадки. Солдат покачал отрицательно головой. Тогда прапорщик подскочил к капитану и стал ему что-то объяснять. Воробей отмахнулся от него рукой и вошел в здание. Немного погодя он вышел и занял своё место:
— Заезжай на площадку. Нас за прошлые прегрешения, это когда убегали из Барабаша, арестовали. Номер не весь запомнили, только часть. Сейчас пытаются навязать нам наши прегрешения. Отмажемся. У них ничего против нас нет. Сейчас свяжутся со штабом округа, я им дал телефон. Пускай выясняют кто, чего и зачем? Заезжай, они вон уже и ворота раскрыли. Любезные вы наши. Я пошёл.
Он выскочил из машины, а Валерка запустил двигатель и аккуратно въехал на площадку. Задним ходом заехал между «уазиками», заглушил дизель и расслабился на сиденье, предварительно зафиксировав рукоятки, чтобы снаружи не открыли дверцы.
— Э-э-э! Выходи из машины, — сквозь лобовое стекло на Валерку смотрел сержант с натянутой улыбкой. — Здесь нельзя в машинах сидеть.
— Слышь, сынок, ты какого призыва, чтобы со мной, как с быдлом, разговаривать? — приоткрыв боковое стекло, спросил Ява. — Если мало гоняли, то я только с превеликим удовольствием погоняю тебя по этой площадке, засранец. Или хочешь в воздухе пируэты выписывать да обсираться от страха? Ну, что жало спрятал, фраерок задрипанный? Пшёл от машины вон! Всю прелесть жизни своим видом портишь, говнюк.
Дослушав Валеркино выступление с открытым ртом, сержант удалился «со сцены». Ява спокойно достал со спальника большую банку китайской тушенки, открыл её и принялся пережёвывать мясо, закусывая батоном. До блеска вылизав банку, Валерка не почувствовал сытости и достал банку с кашей. Когда и она блестела своими пустыми внутренностями, солдат отметил, что слегка переборщил. Выкидывать банки на площадку он не стал, аккуратненько сложил их в пакетик.
— Солдат, ко мне! — перед кабинкой нарисовалась фигура старшего прапорщика.
Валерка лениво поднял правую руку. Согнул её в локте и прибил ребром левой ладони в районе локтевого сустава правой руки. Для пущей убедительности он возмущающемуся прапорщику показал язык. Весело, больше наигранно, чем от желания, расхохотался и, натянув шапку ниже бровей, примостился ко сну. Что кричал прапорщик, он не слышал и даже не прислушивался. Дневное солнышко согрело кабинку. Не спавший целые сутки солдат закрыл глаза и ушёл далеко от этих мест и проблем.
Проснулся Ява оттого, что стал замерзать. Солнышко уже клонилось к закату. Валерка закурил. Осмотрелся. Что-то долго не было Воробья? На площадке тоже никого не было. Хотелось в туалет, но он решил не испытывать судьбу.
— Фу, наконец-то разобрались, — начал прибывший капитан. — Всё о кей, но одно не ладно. Обязали нас привести машину в соответствие с требованиями к военно-транспортной технике.
— И всё? — удивился Валерка.
— А что, этого мало? — в свою очередь удивлённо посмотрел на солдата капитан.
— Делов-то. Сейчас приедем в Раздольный. Разместимся в автобате. Возьмём у ребят белой краски, поролон, трафареты… Это всё находится в любом гараже с избытком, и намалюем, что надо, — увидев, что дневальный солдат открывает ворота, Валерка запустил дизель, врубил передачу и начал выезжать с площадки.
Валерка часов до трёх ночи один подкрашивал усы на переднем бампере. Вырисовывал номерной знак на заднем борту и трафаретил букву «Т» в треугольнике. Воробей, по своему обыкновению, урулил к другу. Ещё его огорчил вид пустых консервных банок, лежащих в пакете под ногами. Он так и сказал: «Я там сидел голодный и боролся за нас, а ты тут в тихушку обжирался». Ява только удивлённо посмотрел на него и ничего не сказал. Своё незаметно. Как всё-таки чиста совесть у военных!
Справившись с работой, Ява поставил машину и лёг спать в кабинке. Правда, сон опять долго не приходил, а если и был, то часто прерывался.
Весь следующий день они колесили между Уссурийском и Владивостоком. Куда-то надо было очень срочно попасть. Где-то кого-то ловили. Опять голодные и уставшие возвращались в Раздольный.
— Товарищ капитан, давайте к Женьке в Артём заедем. Поужинаем, как люди. В тепле посидим. Они нас приглашали. Так что всё в рамках приличия. А?
— Давай, — немного подумав, согласился Воробей. — Только без ночёвок. Нам сегодня ночью надо до Краскино добраться.
Валерка развернулся, и они направились по знакомому адресу. Женька и его родные встретили Валеру и Игоря, как своих самых близких. Предлагали остаться переночевать и в баньке попариться, но Воробей, сославшись на службу, согласился только на ужин. Пока ели, Женька время от времени где-то пропадал. Когда вышли на улицу перекурить, он потащил Валерку из веранды в сарайчик.
— Вот это всё заберёшь в часть, ребятам к столу.
Женька натащил банки с маринованными и солёными овощами и грибочками, банки с домашним вареньем и компотами. А главное, две бутылки водки, бутылку домашнего «первача» и полулитровую бутылку спирта.
— Ну, ты даёшь? Зачем так много? — удивился Валера.
— Вас там больше… это как кот наплакал на всех.
— Поможешь?
Они вдвоём перетащили продукты в кабинку и уложили на спальнике, чтобы ничто не гремело и не звенело.
— А у тебя старший мировой мужик. Он моим ещё в первый раз понравился. Оставались бы переночевать. Утром встали да по делам.
— Никак нельзя, Женька. Ты не обижайся. Нам ещё ночью в дорогу.
— Раз нельзя, так… Ты весной, когда «дембельнёшься», обязательно к нам приезжай. Аэропорт рядом. Погуляем, отметим, а потом и отправим тебя домой.
— Ты не первый, кто предлагает заехать в гости, — засмеялся Валера. — Причём из Приморья. И в Уссурийск зовут, и в Раздольный, и в Лесозаводск, и в Посьет, и в Краскино, и во Владивосток. Всех не перечислишь. А сколько по Союзу в гости зовут!
— Ты ещё не бросил своего хобби письма писать? — в свою очередь засмеялся Женя.
— Нет, пока рано. Ближе к дому и брошу.
Уже через тридцать минут Валерка гнал машину через Раздольный и Барабаш в Краскино. Воробей, слегка захмелевший, подобрел и что-то рассказывал Яве. Валера думал о своём. Когда ехали через перевал, пошёл снег, пушистый, большими хлопьями. Ехать стало труднее из-за плохой видимости. Вдруг что-то сверкнуло.
— Ракета? — посмотрел он на капитана.
— Молния, — спокойно ответил Игорь.
— Зимой? В декабре? Молния?
— А что здесь такого? Молния как молния. Сейчас с перевала спустимся в Краскино, посмотрим, что там.
— А что там может быть?
— Лето… Чего смотришь? Лето среди зимы.
Спускаться тоже было сложно. С одной стороны обрыв ни конца ни края, с другой — отвесная скала. Крутые повороты. Скользкая дорога. Что такое? Снег сменился настоящим проливным дождём. Валерка затряс головой и посмотрел на старшего. Воробей наблюдал за ним с милой улыбкой.
— Ну! Я же говорил тебе!
— Мы что, в сказке?
— Нет, в Краскино.
Въехали в посёлок. Ни тебе снежинки, ни сугробика. Льёт дождь. Валерка остановил машину и вышел на улицу. Такого он ещё не видел. Зима должна быть зимой, а лето летом.
— Мистика! — сказал он вслух, подставляя руки и лицо тёплым дождевым каплям. На улице была плюсовая температура.
— Насладился летом? Поехали.
Покидая «летнее» Краскино, Валерка был готов голову на отсечение отдать, что своими глазами видел зелёную траву и кое-где на деревьях листья. Такое яркое и неизгладимое впечатление произвели на него природные катаклизмы.
Перед отъездом в Хабаровск решили потратить день на подготовку машины. Валерка загнал «Камаз» в бокс автобата и целый день что-то подкручивал, подтягивал, смазывал и регулировал. К вечеру договорился с гэсээмщиком. Заполнил один бак до горловины топливом. Прапорщик клялся чем угодно и на чём угодно, что солярка «Арктическая». Тем лучше для топливной системы и многочисленных фильтров.
В сгустившихся сумерках попрощались с гостеприимным автобатом и взяли курс на Уссурийск. В зеркале заднего вида Валерка увидел легковушку. Она держалась на почтительном расстоянии, но не отставала от «Камаза» и не обгоняла.
— За нами какая-то иномарка чешет. Не приближается и не обгоняет. Я снижаю скорость… и она снижает. Я набираю обороты… и она набирает.
— Не бери в голову. Я смотрю, зампотех напугал тебя, так ты всю дорогу следишь за теми, кто нас не обгоняет. Едут себе люди, не спешат. У тебя машина большая, им ничего впереди не видно, вот и тянутся за нами.
При выезде из Уссурийска Валерка свернул на автозаправочную станцию.
— Сейчас дозаправимся и в путь. Чтобы на топливо не отвлекаться.
Идя к окошку диспетчера, Ява обратил внимание, что иномарка остановилась на обочине, как раз напротив заправки. «Странно? Чего им надо?», — подумал он. Рассчитавшись, вставил пистолет колонки в бак и нажал рычажок. Топливо хлынуло из пистолета. Валерка подставил под струю палец. Сгустков не было. Топливо зимнее.
— Товарищ капитан, обратили внимание? — обратился к офицеру Ява, когда занял своё место, и качнул головой в сторону иномарки.
— Обратил. Что-то мне тоже это всё не нравится. Дай-ка я прогуляюсь. Чуть что, гаси их на всей скорости.
Игорь вышел на улицу и направился к иномарке уверенным шагом, расстегивая бушлат и вынимая из кобуры пистолет. У легковушки зажглись фары, и она потихонечку начала двигаться задним ходом. Офицер присел на колено и вытянул вперёд руки, в которых держал пистолет, как бы прицеливаясь. Иномарка резко набрала скорость, лихо развернулась, и через несколько секунд её габаритные огни исчезли из поля зрения.
— Вот и все дела. Помчались. Нам всю ночь пилить. Хочешь, я за руль сяду? Отдохнёшь немного.
— Да я не устал.
— Не забудь остановиться возле ёлочки. Помнишь место?
— Да до неё ещё пилить и пилить. Конечно, помню.
На душе стало спокойнее. Валерка давил на газ, Игорь, прислонившись головой к дверке, кимарил. Отъехали от Уссурийска километров на десять — и… Неожиданно дизель заглох, руль словно деревянный, а педаль тормоза уходила вниз только под давлением обеих ног.
— Что за чёрт? — непонимающе сам себя спросил Ява. Он повернул ключ зажигания. Стартер раскручивал маховик, как пропеллер, но дизель не запускался. Валерка попробовал нагреть топливо свечами накаливания и запустить двигатель, но результат был таким же.
— Что случилось? — спросил капитан.
— Честно говоря, не знаю.
— Может, топливо замёрзло?
— Да как оно может замёрзнуть, если в Раздольном залили бак «Арктической» соляркой, а на последней заправке в Уссурийске, второй бак зимней соляркой? Пойду, проверю.
Он вышел на улицу. Мороз давил такой, что дыхание перехватило. К морозу прибавился ветер. Жуть. Валерка открыл горловину левого бака, опустил руку и замер. Топливо было желеобразное. Он быстро перебежал к правому баку — результат был тот же.
— Никому верить нельзя. Сволочи. Что теперь, в этих полях смерть моя бродит? — Валерка психовал, матерился и нёс чушь несусветную. В этом был и свой положительный момент. Как ни странно, но он согрелся, и мысли стали выравниваться.
Со стороны Уссурийска показались огни. Когда они приблизились, у Явы затеплилась надежда. Это шёл дальнобойщик, «Камаз». По периметру его кабины светилось множество разноцветных огней. Поравнявшись с военной машиной, дальнобойщик остановился. Водитель выскочил из кабинки и подбежал к солдату.
— Замёрз?
— Да! Топливо налили летнее.
— Не горюй. Задирай кабину. Я сейчас.
Водитель приготовил паяльную лампу. Валерка наковырял желеобразной солярки из бака в ведро, эту массу разожгли лампой и поставили ведро под бак.
— Не взорвётся? — спросил капитан.
— Это кто? — в свою очередь, спросил водитель, поворачиваясь к Валерке.
— Мой старший.
— А-а-а! Не мешай, старшой.
Солярка в баке уже кипела, когда дальнобойщик и солдат разогретое топливо закачали ручным насосом. Валера опустил и зафиксировал кабину. Запустил дизель. Он, рыкнув, монотонно заработал.
— По машинам! — весело закричал Валера. — Спасибо большое.
— Гони, сынок, пока горячая солярка.
Дальнобойщик ушёл вперёд, пока Валерка вытирал руки и газовал, прогревая уже успевший остыть двигатель. И вот они уже как и прежде летят к своей части. Проехав десять или пятнадцать километров, «Камаз» остановился. Дизель не работал.
Всю ночь, на протяжении ста километров, отделяющих Сибирцево от Уссурийска, Валерке несчётное количество раз приходилось разогревать солярку. Он не чувствовал ни рук, ни ног. Всё тело болело. Голова болела и предательски шумела, отказываясь думать. Все его действия и движения были отточены до автоматизма, но делал он всё «на автопилоте». Подъезжая к первой автобусной остановке и железнодорожному полотну, машина в очередной раз встала колом. Обессилевший Валерка опустил голову на руль.
— И что, будем спать? — спросил капитан, съежившись на сиденье.
— ???
«Человек, который за всю ночь ни разу ничем не помог, — зло подумал Валера, — пытается мной руководить. Странно. Интересно, а если бы я тоже ничего не делал, через какое время нашли бы наши окоченевшие трупы? Он, поди, об этом и не думал. Мразь».
Слева раздался скрип тормозов. Валерка повернул голову налево и открыл боковое окно. В противоположную сторону стоял «Камаз», полуприцеп. За его рулём сидел водитель уже в годах, улыбающийся во весь рот. Уши его кроличьей шапки закинуты вверх, словно уши зайца.
— Ну что, боец, замёрз? Сколь протянул?
— От Уссурийска. Всю ночь, — слабо соображая, начал Ява.
— Молодец! Не каждый сможет. Другие бросали прямо на трассе и попутками добирались до ближайшего населённого пункта. Молодец! Смотри, — водитель ткнул вперёд себя пальцем. — Видишь, вдалеке справа склады торчат. Это наш гараж. Сейчас разогревай топливо, заводись и в обратную сторону поворачивай. Через пятьсот метров увидишь поворот. Подойдёшь к заправщице, она тебе пару вёдер керосина даст. Зальёшь в каждый бак. Давай, боец, дерзай. И нос не вешай.
С появившейся перспективой у Валерки нашлись силы. Он по-прежнему бегал и прыгал вокруг машины. Запрокинул кабину вместе с капитаном. Разогрел и закачал топливо. Опустил кабину и запустил дизель. Ведро с горящей соляркой ловко перевернул, погасив пламя о снег. Закинул ведро в кузов, занял своё место и, развернувшись, помчался в указанный гараж. За всеми действиями солдата молча и с интересом наблюдали местные жители, стоявшие на остановке в ожидании автобуса.
Когда «Камаз» заехал в гараж, Валерка обнаружил заправочную станцию. Он припарковался рядом и, взяв два ведра, вошёл в небольшое помещение. Сигаретный дым стоял коромыслом, но на это Валерка даже не обратил внимания. Здесь было тепло.
На вошедшего с интересом смотрели несколько пар человеческих глаз.
— Кочегар! — сказал кто-то из курящих.
— Нет, «камазист», — невозмутимо сказал Валерка, чем поверг всех присутствующих в хохот.
— Ты чего такой чёрный?
— Ты себя в зеркало видел?
— Откуда ты?
— Солярка замёрзла, мне бы пару ведер керосина, — как бы оправдываясь, пролепетал Валерка.
— Керосин дать не смогу, — вступила в разговор женщина, — а вот один полный бак нормальной соляркой заправлю. Отъезжай в сторонку и сливай жижу.
— Чтобы быстрее выходила, сбегай в боксы и попроси паяльную лампу, — подсказал пожилой водитель.
Подойдя к машине, Валерка закинул ведра в кузов. Как ни странно, но «Камаз» работал. Отогнав машину к забору, куда ему указала вышедшая на улицу заправщица, Валерка заглушил двигатель и открыл сливные пробки обоих баков. Пока медленно вытекало топливо со сгустками, он пошёл в боксы за паяльной лампой.
Так и не раздобыв лампу, Валерка шёл обратно, ругаясь и посылая проклятия всем тем, кто отказал ему в помощи. Когда увидел свою машину, остановился как вкопанный. Кабинка была запрокинута. На двигателе сидели трое мужиков и, весело переговариваясь, что-то крутили. Воробей стоял рядом с удивлёнными глазами.
— Мужики, вы это чего? — подбежал к машине Ява.
— Ты кто — водитель этого «Камаза»?
— А мы думали, кочегар! — смеясь, двое из них подхватили Валерку и подняли на колесо. — Смотри…
Они рассказали Валерке, что уже давно слили топливо из баков, закрыли сливные пробки и в один из них набрали ведро солярки. Сейчас они прикручивали на места все ранее снятые трубопроводы, которые любовно прочистили и продули. Закачав топливо, они дали Валерке команду к запуску. Дизель работал, словно часики, радуя слух.
— Подъезжай к заправке. Ты сейчас на левом баке. Когда заправишься, зайди к нам.
Залив бак под горлышко зимней соляркой, Валерка зашёл поблагодарить людей, которые помогли ему в трудную минуту. Но никто не хотел слушать слова благодарности.
— Есть во что переодеться? — мужики весело смотрели на молодого.
— Есть!
— Бери чистые вещи, пошли в котельную, под душем помоешься. Машина пускай молотит, ничего ей не будет. А твой офицер где?
— В кабинке, греется.
— Ну и пускай греется.
В котельной Ява скинул с себя грязное белье и оставил его на куче угля. После душа он переоделся в чистые вещи.
— Другой табак. Держи краба, — так просто его встретили и одновременно проводили водители. — Прощай, солдат.
Когда Валерка выруливал с территории гаража, Воробей смотрел на него с неподдельным восхищением.
— Спасибо! — сказал он.
— Пожалуйста! — просто ответил Ява.
Без особых приключений они добрались ночью до штаба округа. Ёлочку, которую они заприметили по дороге в командировку, кто-то срубил до них, и у Воробья упало настроение. Отчитавшись в штабе, Игорь, слегка расстроенный, вернулся в машину.
— Ты чего скалишься? — спросил он у Валерки, который просто светился от счастья.
— Да так. Чуть позже скажу.
Валерка никогда не думал, что так обрадуется возвращению в часть. Казалось, он прибыл домой. Душа ликовала! На дворе было двадцать седьмое декабря. Всего ничего до Нового года.
— Товарищ капитан, вы ёлочку забыли! — хитро улыбаясь, смотрел на Воробья Ява, когда офицер собрался идти домой.
— ???
— Да, в кузове лежит. Я сейчас достану.
Солдат ловко нырнул под брезент кузова и вынес на свет небольшую пушистую ёлочку.
— Откуда? — изумлённо смотрел капитан.
— Ругаться не будешь? — шёпотом спросил Валерка.
— Не интригуй…
— А, пока вы в штабе были, я возле него и подмел её. Вашей жене и ребёнку в радость. Да и мне приятно. До свидания, — обдав офицера, застывшего на месте, выхлопными газами, машина двинулась по направлению к первой роте.
Новый Год! Наверное, это самый весёлый праздник для всех живущих на планете Земля! Второй новогодний праздник в армии навеял на Валерку грусть и печаль. И это несмотря на все приготовления, в которых он принимал самое активное участие.
В двадцать четыре часа, с двенадцатым ударом курантов, рота грохнула троекратное «Ура!». Весь личный состав разместился за большим праздничным столом.
Через пять минут Валерка лежал поверх солдатского одеяла, прямо в одежде и сапогах, на своей кровати. Он вспоминал дом, жену, родителей, семейные праздники, отчего всё больше и больше им овладевала хандра. Ребята уже несколько раз звали Яву в каптёрку отметить праздник рюмкой-другой спиртного напитка, но Валера отказывался.
Продолжая лежать в одной позе, он то вздыхал, то что-то бормотал себе под нос. В какой-то момент его лицо озарила улыбка, глаза сверкнули, и, перевернувшись, он спрыгнул с кровати:
— Дневальный!
— Я!
— Рядовых Спицына и Тужанина в спальное расположение.
Дневальный, стоящий на тумбочке, продублировал команду Яванского, а второй дневальный забежал в ленинскую комнату к столу, чтобы ускорить выполнение требования «угрюмого дедушки» в Новогоднюю ночь.
— У меня к вам просьба, — начал Валерий, когда ребята вошли в спальное расположение, — на ваше усмотрение. Если нет, то нет. У меня небольшая идея… поздравить с праздником детей наших офицеров и прапорщиков. Только никому. Ладно?
Ребята кивнули, переглянулись и с большим вниманием слушали Яву.
— Я сейчас сбегаю в одно местечко. Есть костюм Деда Мороза и Снегурочки. Вы, я знаю, учились в театральных училищах. Есть какой-нибудь новогодний репертуар?
— Есть! — в один голос сказали артисты, улыбаясь белыми ровными зубами.
— Вот и здорово. Ждите меня, я быстро, — Ява убежал во вторую роту, где у каптёрщика позаимствовал два костюма.
Спицын — парень высокий, метр девяносто, худощавый, осанистый. Валерка решил нарядить его Снегурочкой. Тужанин — прямая противоположность Спицыну, небольшого роста, метр шестьдесят, полненький, как колобок с отвисающими щеками. В костюме Деда Мороза он смотрелся великолепно!
В своей каптерке Ява позаимствовал огромных размеров мешок красного цвета. В него были собраны конфеты, печенье, пряники и другие сладости с солдатского стола. Короткими перебежками, чтобы не возбуждать интереса сослуживцев, Дедушка Мороз, Снегурочка и Ява, минуя тумбочку дневального, выскочили на улицу.
— Ява, вы куда? — следом выскочил дежурный.
— Детей поздравлять. Не волнуйся, ненадолго. Всего на минут тридцать с небольшим.
Дежурный махнул рукой. С Явой спорить было бесполезно. Троица направилась к первому дому офицерского состава, где жили замполит Марчук и старшина Алексеев. Подходя к подъезду, артисты готовили небольшой импровизированный сценарий, но всё пошло по-иному.
— Ого! Дед Мороз и Снегурочка. Ява?! Ява, ты, где их раздобыл? — на лестничной площадке первого этажа стояли, дымя сигаретами, подвыпившие офицеры и прапорщики.
— Артисты! Я с ними по квартирам хожу, детей с праздником поздравляем, подарки дарим.
— Чудак человек, все дети уже спят. Давайте к нам. Лучше наших жён поздравите. Это ты, Ява, молодец. Здорово придумал.
Оттеснив Валерку, Деда Мороза и Снегурочку поставили перед дверью. Нажали на звонок и с любопытством стали ждать. В дверном проёме показались две девушки.
— Ой!
— Ах! Дед Мороз!
— Девчонки, к нам Дед Мороз пришёл и Снегурочка.
Артистам ничего не оставалось, как «завести пластинку», перебивая и дополняя друг друга, что вызвало смех и веселье,
Нам праздник весёлый зима принесла.
Зелёная ёлка к вам в гости пришла.
Она в тепле растаяла, расправила иголочки,
И с песнями весёлыми пришли мы к вам и ёлочке!
Хочется нам, девочки, разглядеть игрушечки,
Рассмотреть и вас, и ёлочку снизу до макушечки.
Закончив общее, вступила Снегурочка,
Как у вас здесь хорошо!
Ярко! Весело! Светло!
А у нас в казарме тихо,
Всех по койкам разнесло,
Белым мехом замело!
Дед Мороз с интересом посмотрел на импровизировавшую Снегурочку и вступил в свой черёд,
С Новым Годом! С Новым Годом!
Поздравляю всех хозяев,
Поздравляю всех гостей!
Был у вас я год назад,
Снова видеть всех я рад.
Подросли, большими стали,
А меня-то вы узнали?
Лестничную площадку и пространство квартиры разорвало дружное «Да! Да! Да!».
— Вот и прекрасно! — подхватила эстафету Снегурочка,
Притомился Дед Мороз. Устал.
Так он весело играл.
Пусть на стульчике присядет
И подарки вам раздаст!
Дед Мороз посмотрел снизу вверх из-под широких бровей на Снегурочку и невозмутимо продолжил,
Льдинки, снежинки, сосульки и град.
Снежинки, превратитесь в подарки для ребят.
Он начал колдовать и ворожить над огромным красным мешком, извлекая на свет его содержимое и щедро одаривая всех присутствующих конфеткой, печенькой или пряником.
Все подарки получили?
Никого я не забыл?
А теперь пора прощаться
И мне в роту возвращаться.
Снегурочка поняла намёк Дедушки,
У нарядной ёлки пела ребятня,
Но прощаться с вами
Мне пришла пора.
До свиданья, тёти, дяди!
Весёлых вам потех!
До свиданья мамы, папы!
С Новым Годом всех!
Дед Мороз и Снегурочка попятились назад. Они оборачивались и искали глазами Яву, который стоял на лестничной площадке.
— Куда? Нет, так дело не пойдёт. Вы нас поздравили. Теперь наш черёд вас чем-нибудь угостить.
Ребят стали увлекать к праздничному столу.
— Нам нельзя! — Спицын повернулся к Яванскому, тот утвердительно качнул головой и показал один палец.
Дед Мороз и Снегурочка выпили по рюмочке водочки, закусили и, сославшись на необходимость поздравить остальных в части, попятились к выходу.
— Вас уже ждут на втором этаже.
Так, переходя из одной квартиры в другую, из одного дома в другой, ребята поздравляли всех с Новым Годом. Изрядно приняв на грудь, они уже не были столь скромными, как в первой квартире. Из них, как из рога изобилия, лились стихи, песни, анекдоты. Ява был всегда рядом с ними и принимал самое активное участие. Офицерские жёны, не знавшие Валерку, принимали его за переодетого прапорщика. Чтобы не получить за спаивание молодых солдат, Ява принимал их алкоголь на себя. Возвращались в роту, взявшись за руки и поддерживая друг друга. Ява шёл по центру и, с трудом волоча ноги, старался удержать солдат.
— Ё-моё! Вы откуда? Ява, ты что, сдурел, а если проверка?
— Тс-с-с! — приложив указательный палец к губам, прошипел или просвистел Ява. — Не шуми. Нас никто не видел. Пацанов спать. Дневальный, помоги ребятам. И не шуметь на них. Мне крепкий чай в ленинскую комнату и чего пожрать. Костюмы во вторую роту.
Валерка включил телевизор, убавил громкость и уставился в экран.
— Ява, вы, где были? — зашёл дежурный по роте. В его руках была кружка с горячим чаем.
— Спасибо, — спокойно ответил Ява, — за чай. Посиди. С ребятами мы ходили офицеров и прапорщиков поздравляли. Получилось великолепно. Извини, но в каждой квартире наливали. Все думали, что они приезжие артисты. Если тебе интересно, расскажу подробней, но когда выпью чай.
Дежурный и Ява сидели в ленинской комнате и смотрели «Голубой огонёк». Праздничное настроение ушло и осталось только в воспоминаниях.
Ранним утром второго января объявили тревогу. Такого никто не ожидал. Ещё один праздничный день. Но солдат на то и солдат, чтобы быстро принимать правильные решения и чётко выполнять приказы. Как гласит народная мудрость «Для солдата праздник, что для лошади свадьба — голова в цветах, а круп в мыле!»
Валерка со своей командой, напрягая мышцы и кряхтя от непосильной ноши, тащили в парк батальона, пробираясь по снежной целине и не замечая сорокаградусного мороза, аккумуляторы и горячую воду в баках и флягах. Разводящий открывал замок ворот парка.
— Чего копаешься? Мать-перемать, — закричал Валерка, таща на себе «Камазовский» аккумулятор, — открывай быстрее.
— Замок замёрз, — тоже криком посетовал разводящий.
— Лохмат, зачерпни горячей воды из фляги и залей этот чертов замок.
— А если…? — испугался разводящий.
— Об этом после подумаем, сейчас запуститься ещё надо и на марш выйти. У нас ровно двадцать минут. И ни одного офицера. Спят они, что ли?
Солдат зачерпнул из фляги горячей воды и налил на замок.
— Крути ключом! Чего стоишь? — Ява терял терпениё.
Замок легко открылся. Разводящий повернул дужку и освободил проушины ворот.
— По командам, согласно расписанию, разберись! — заорал Валерка и кинулся к аккумуляторным местам своего «Камаза». Следом подскочил второй солдат с аккумулятором. — Ставь его на снег и беги к «66-му». Помогай проливать двигатель и запускаться. Я сам справлюсь. Бего-о-ом!
Парк ожил. В темноте бегали солдаты. Прибыли водители второй и третьей роты. Всё кипело. Одна за другой заводились машины. Валерка запустил свой «Камаз» и побежал помогать ребятам. Двигатели уже были пролиты, и система охлаждения заполнена горячей водой. Под масляными картерами работали паяльные лампы.
— Запускай! — крикнул Валерка.
Стартер рыкнул, и двигатель заработал. Опустили на свои места кабинки шестьдесят шестых и крышки капотов сто тридцать первых. Но паяльные лампы ещё пять минут продолжали жужжать, разогревая картеры и редуктора мостов.
— Собрать инвентарь в бытовку, — печка бытовки уже топилась. Из её трубы вился лёгкий дымок. — Излишки воды вылить за парком. Живее! Живее!
Ява посматривал в сторону удаляющейся к казармам и ДОСам дороги, но никто из офицеров не бежал. Он посмотрел на часы. С момента объявления тревоги прошло ровно двадцать минут. Можно было начинать движение, выдвигаясь к месту построения колонны, но офицеров не было. Медлить нельзя.
— Принимаю команду на себя! — крикнул Валерка и встал перед машинами. Он поднял правую руку вверх и чётко отдал команды на включение ближнего света фар и выдвижение всего парка следом за его машиной. Вскочил в свою машину, выжал педаль сцепления и включил передачу. Вдруг из-за поворота складского здания показалась высокая, до боли в сердце знакомая и ставшая за время службы родной фигура зампотеха части. Он бежал, спотыкался, махал руками и что-то кричал. Валерка перевёл рычаг коробки передач в нейтральное положение и выскочил офицеру навстречу.
— Отставить движение! Стоять на месте! Кто отдал приказание?
— Я! Я, товарищ полковник, рядовой Яванский!
— А где офицеры? — слегка опешив, спросил полковник.
— Никого нет, вот я и принял команду на себя. Тревога! Товарищ полковник, в боевых условиях промедление смерти подобно.
— Правильно, сынок, правильно. Сливайте воду и «консервируйтесь».
— Есть! — бодро ответил Ява и отдал честь офицеру. Крутанувшись на каблуках кирзовых сапог, он побежал в парк. Опять движениями рук отдал команду заглушить двигатели, выключить свет фар и построиться водителям.
— Аккумуляторы снять! Воду из системы охлаждения слить! Проверить навесное оборудование, натяжку ремней, масло и опечатать машины! Разойдись! — отдал команды Валерка и пошёл к своему мирно урчащему «Камазу».
Наконец-то в парке батальона появились первые офицеры и прапорщики. Капитан Горбунков перебегал от машины к машине и отдавал команды. Зампотех молча наблюдал за ним, присев на подножке передвижной бытовки.
— Капитан Горбунков, ко мне! — скомандовал полковник.
— Рядовой Яванский, ко мне! — скомандовал капитан.
— Товарищ полковник, разрешите обратиться к товарищу капитану, — подбежал к офицерам солдат.
— Обращайтесь!
— Товарищ капитан, рядовой Яванский по вашему приказанию прибыл!
— Яванский, кто оборудовал на территории парка батальона бытовку?
— Я, товарищ капитан!
— Цель? — спросил полковник.
— Зимой очень холодно. Руки примерзают к металлу, а погреться негде. Вот, работаем по очереди, одни греются, потом другие. К тому же, если какой ремонт провести того или иного агрегата или узла, лучше проводить в тепле, а не на открытом воздухе при сорокаградусном морозе.
— Смирно! — полковник встал, а капитан и солдат застыли перед ним. — Товарищ капитан! Сегодня на вечерней поверке объявить перед личным составом роты о присвоении рядовому Яванскому звания младший сержант Вольно! Яванский свободен.
— Есть?! — немного опешивший, через секунду ответил солдат и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, отошёл от офицеров.
О чём говорили офицеры, естественно, ему никто не рассказал. Да и в сложившейся ситуации Яве это было совсем не интересно. Неоднократно за период службы ему приходилось слышать, что его представили к званию, то ефрейтора, то младшего сержанта, но всегда лычки пролетали мимо погон. Как-то ему взводный Мезеня, за работой в парке, рассказал, что вопросы с присвоением звания повисают в воздухе из-за характеристик военкомата и техникума. «Чего ты им там напакостил? Не знаю, но с такими характеристиками даже в зону не берут, — говорил офицер. — Они однозначно ставят вывод, что тебя нельзя ставить на младшие командные должности и присваивать сержантское звание».
Про военкомат Валерке всё было ясно. Его заявление об отсрочке настолько взбесило полковника Ременного, что он ему и здесь отомстил, испортив характеристику. Но вот насчёт военрука техникума он так ничего и не понял. По начальной военной подготовке Валерка получал только «отлично». Он выезжал на полигоны, участвовал в военно-патриотических соревнованиях, получил третий взрослый разряд по стендовой стрельбе. С помощью и при поддержке военрука поступил в ДОСААФ. Это всё как-то не вязалось с той характеристикой, которую он дал Яванскому.
После наведения порядка в парке водители вернулись в казарму. Вторую половину дня Ява ходил в ожидании минуты, когда ему перед всей ротой объявят о присвоении звания. Эти мысли были приятны, но что-то беспокоило.
Ещё сильнее сердце забилось во время вечерней поверки. Капитан Горбунков отсутствовал. Валерка засомневался в словах старого полковника. Нет, ни на вечерней поверке, ни после неё Валерка не услышал о присвоении звания.
После команды «Отбой!» Ява лежал и мучился в догадках: «Неужели опять прокатили? Да сколько можно издеваться? Хватит! Решено!» Валерка встал с кровати, надел брюки и уверенным шагом пошёл будить Андрея Осина.
— Андрей! Андрюха! Да проснись, соня.
— Чего? Дай поспать.
— У тебя галун есть?
— Есть! Давай до утра, а?
— Нельзя до утра. Мне галун сейчас нужен.
Нехотя Андрюха встал с кровати, вытащил из кармана брюк ключи от каптёрки и передал их другу.
— В столе у старшины, в верхнем ящике. Отрежь, сколько надо. Ключи положи мне в брюки.
— Спасибо.
Целых два часа Ява потратил на то, чтобы аккуратно, с большой любовью посадить галун на полиэтилен, прогладить утюгом и пришить погоны. Несколько минут он стоял перед большим зеркалом и смотрел на творение рук своих. Затем, для контроля, взял линейку и ещё раз перемерил расстояния.
— Отлично, — сказал он сам себе и, свернув погонами внутрь шинель и китель, ушёл спать.
Утром, после команды «Рота, подъём!», Валерка необыкновенно долго валялся в кровати. Потом с ленцой встал и начал одеваться, повернувшись спиной к роте.
— Ява! Тебя одного ждём. Чего ты сегодня так долго?
Валерка повернулся и направился в строй. Все смотрели на него с удивлением.
— Валерка, ты чужой китель надел! — смеялся кто-то, но Ява даже не обратил внимание. Застегнул ремень, надел шапку и встал в строй к сержантскому составу своего взвода.
— Когда присвоили? — спросил кто-то сзади шёпотом.
— Вчера, — также тихо ответил Ява.
— Рота! Равняйсь! Смирно! Надеть шинели и выходи на улицу строиться для утренней прогулки. Яванский, зайди в каптёрку, — старшина наблюдал за Валеркой. — Когда присвоили звание?
— Вчера, после отбоя тревоги, — начал Валерка.
— Бывает, только до объявления приказа нельзя, — выслушав подчинённого, заключил старшина. — Поздравляю!
Весь день Валерке задавали вопросы, а он отвечал на них, придумывая всё новые и новые небылицы, приукрашивая вчерашние события. Ближе к вечеру в расположение казармы прибыл командир роты.
— Дневальный! Младшего сержанта Яванского в канцелярию!
— Товарищ капитан… — начал Валерка, но офицер махнул рукой.
— Поздравляю! — Горбунков протянул руку и пожал солдатскую ладонь. — Не скрою, если бы ты сегодня так не поступил, то не видать тебе этих лычек. Зампотех отстоял. Давай военный билет. Завтра принесу с необходимыми отметками. Да, и ещё для тебя одна новость. Ты назначен на должность начальника контрольно-технического пункта автопарка части. Прапорщик совсем плох в госпитале, его будут комиссовать. С почками нелады. Вот, вместо него будешь командовать. Но в наряды будешь ходить как все, — засмеялся капитан и шёпотом добавил, — по праздникам и выходным.
На следующее утро возле штаба было общее построение части. Командир по неизменной привычке стоял перед строем в фуражке. Мороз не отпускал, ветер свистел. А командир гордо поднял вверх голову и смотрел на подчинённых. Завершая построение, перед прохождением колон торжественным маршем он сказал:
— Спасибо всему личному составу. Во-первых, за празднование Нового Года. Обошлось без ЧП. Во-вторых, за высокую боеготовность части, которую весь личный состав показал на отработке вчерашней тревоги. Особо хочу отметить личный состав первой роты радиотехнического батальона за проявленную смекалку и находчивость во время празднования Нового Года, — улыбаясь, он посмотрел на Горбункова, который косился в сторону Явы и сжимал кулак, — но про командира части в следующий раз не забывайте. Всех поздравили, а меня забыли, — улыбаясь, добавил он.
Так за очень короткий период Валерка был отмечен трижды: получил благодарность за Новый Год, ему присвоили звание младшего сержанта и назначили начальником КТП.
Теперь после подъёма вместо зарядки Ява спешил в автопарк выписывать путевые листы и смотреть за подготовкой техники к выходу на линию. Здесь он совестливо работал, а в казарме отдыхал. Валера стал ближе к своим камчатским ребятам. Со временем забылись старые обиды и возобновились дружеские отношения.
От нечего делать Валерка вышел с инициативой и принял самое активное участие в оборудовании учебного класса на КТП. Он своими руками сделал макет части Хабаровска от остановки Большая до набережной. По памяти, а иногда и с подсказкой своих товарищей восстановил дорожные знаки, дорожную разметку и светофоры. Макет получился огромных размеров и занимал почти всю площадь класса. Макеты машин двигали указками.
Но и о службе Валерка не забывал, строго подходя к вопросам выпуска и приёма техники. Следил за порядком в автопарке. Не давал спуску никому, ни своим, ни «молодым», делая только то, что ему было положено.
За проявленное служебное рвение в День Советской Армии и Военно-Морского флота Яванскому и Осину наконец-то был объявлен отпуск сроком на десять дней. Ребята долго смеялись над этим, а, взвесив все за и против, приняли предложение замполита, который предложил увольнение в запас на десять суток раньше, если ребята откажутся от отпуска.
Служить осталось два месяца.
Хорошее настроение было омрачено полученными письмами из дома. Одно писала Наталья, а другое Маринка. Хотя девчонки не сговаривались, но смысл сводился к одному. Владимир Леонтьевич и Нина Николаевна очень плотно присели на «горькую», чем вызывали обеспокоенность. И жена, и сестрёнка рассказывали, как родители постоянно ставят бражку и гонят самогон. Описывали их ссоры по этому поводу. Если Наталья молча собиралась и с Настенькой переходила временно жить к матери, то Маринке некуда было деваться.
Валерка пришёл к Горбункову и показал два письма.
— Что там? — спросил капитан.
— Прочитайте, пожалуйста, — попросил его Валерка.
— Не люблю читать письма, тем более чужие. Объясни на словах, что случилось.
Валерка, сбиваясь из-за того, что ему было крайне неприятно говорить на эту тему, рассказал о ситуации, складывающейся дома.
— Дрянь дело. Что думаешь?
— Товарищ капитан, поговорите, пожалуйста, с командиром части. Мне необходимо съездить домой. Отпуск у меня есть. Правда, перед замполитом неудобно…
— Неудобно брюки через голову надевать. Тут совсем иное. Тебе действительно надо ехать. Хотя, что ты можешь сделать?
— Да немного шухеру наведу. Припугну чем… Так сказать, зарядку на два месяца сделаю, а там и на «дембель». При мне они такого никогда не делали.
— Хорошо, Валера. Я поговорю с командиром… сегодня поговорю. Иди.
Вечером того же дня капитан передал Яве положительное решение командира части.
— Завтра в Хабаровск едет командир второй роты. Он тебе возьмёт билеты. В штабе оформят отпускные документы, и…
— Большое спасибо, товарищ капитан.
— Пожалуйста. Только не дури. Тебе два месяца осталось. Зачем портить прекрасную биографию и размениваться на пустяки? — Горбунков смотрел в Валеркины глаза. Он прожигал их, пытаясь дойти до самого сознания своего подчинённого.
— Неужто я такой дурак?
— Я этого не говорил.
Через день у Явы были все документы на руках и он сидел в аэропорту, ожидая регистрации. Домой телеграмму не давал. Посчитал лишним. Да и хотелось, чтобы его приезд был полной неожиданностью.
В аэропорту Петропавловска-Камчатского он, минуя назойливых таксистов, запрыгнул в автобус. Вышел на своей остановке и пошёл домой.
— Иду, иду! Да кто там такой нетерпеливый, — за дверью на Валеркины звонки раздался возмущённый голос мамы.
Открылась дверь. На пороге она застыла в удивлении, смотрела на солдата. Глаза заблестели от слёз.
— Здравствуй, мама!
— Сыночек! — мама кинулась сыну на шею и принялась его целовать. Валерка почувствовал запах спиртного.
— Мам, домой-то впустишь?
— Конечно, конечно! Заходи, сыночек! — она пропустила Валерку в квартиру и закричала. — Отец, Маринка, Наташа! Идите сюда! Валера приехал!
В прихожую выбегали и кидались Валерию на шею родные его сердцу люди. Но самый главный человечек, которого он любил больше всех и ещё ни разу не видел, сидел на руках у жены и с интересом рассматривал его большими глазами.
— Настенька, иди к папе на ручки! Доченька, ну?!
— Она тебя ни разу не видела, поэтому боится, — Наталья подошла вплотную к мужу. Валера обнял их и поцеловал. Настенька зажмурилась и отвернула в сторону личико.
— Ха-ха-ха! — рассмеялся Валерка.
— Ну, что мы на пороге? Валера, раздевайся, сынок. Пошли в квартиру. Мать, давай, накрывай на стол. Да поскорее, он, наверное, голоден? Будешь есть? — суетился отец.
— Мам, пап, не беспокойтесь. Дайте с дочкой познакомиться, а за стол ещё успеется, — в его душе всё пело.
Семья расселась за столом. Настенька терпеливо, хотя и напряженно, сидела на руках родного папы и озиралась по сторонам. Смотрела. Смотрела. И вдруг неожиданно выдала слово, отдаленно напоминающее «дядя», чем повергла семейство в смех.
— Сынок, ты до какого домой? Или уже насовсем? — спросил отец.
— Нет, только в отпуск. Двенадцатого марта необходимо быть в части. А там ещё самую малость и уже насовсем.
— Так! Значит, если ты не будешь возражать, сегодня устроим небольшой ужин, а завтра пригласим Надежду и Сергея… и уже всей семьей отметим твой отпуск?
— А обязательно устраивать праздник? Приеду после службы, вот и погуляем.
— Ну-у-у! Это не по-людски, — вставила мама. — Может, для тебя не праздник, а для нас самый что ни на есть праздник.
— Хорошо. Только сегодня без спиртного. Вам завтра на работу. Возьмёте отгул, а там и выходные. Согласны? — в свою очередь спросил Валерий.
— Да, да, конечно, — поспешно ответила мама, — только я… Как бы… ушла с работы. Я сейчас не работаю.
— Как? Отец, это как? Сокращение или что?
— Сынок, это временно. Скоро мама выйдет на новое место. На цементный завод, — начал объяснения отец.
— Ну, тогда ладно. А то я подумал, что всему виной ваши увлечения спиртным.
— ??? — родители с удивлением посмотрели на сына, а потом на Маринку и Наталью. Что-то в их взгляде просматривалось недоброе.
— Да, понимаешь… — начал отец, — проблемы на работе. То, другое. Да всякое. Вот нервы и не выдерживают.
— Отец, я не про то. Кто глава семьи? Кто должен за порядком смотреть? Ты чему меня всегда учил? А тут что, сдался? Сломался? — сын смотрел прямо отцу в глаза.
— Давай, чтобы этот разговор больше не повторялся. Если вернусь с армии, и ничего не изменится, не обессудь, заберу жену с дочкой и уйду. Временно к тёще, а там видно будет. Ноги, руки есть, голова тоже на месте. И ещё. Маришка уже невеста. Смотри… сами её можете на глупости толкнуть. Потеряете, поздно будет. Посмотрит она на ваше житьё, и будет искать отдушину в чужих людях. Поверь, да ты и сам знаешь, найдёт очень быстро, и жить в другую семью переедет. Останетесь одни. Вот где проблемы. Люди и хуже живут, но рук не опускают. Устали? Собирайтесь в отпуск. Лето не за горами. Задайтесь какой-нибудь целью. Ты же сам учил меня всегда, что без цели в жизни нельзя. Всё, батя. Мне самому этот разговор неприятен и тебе, смотрю, тоже противен. Яйца курицу не учат. Верно?
— Спасибо, сынок. Вразумил. Хоть и стыдно, но глаза открыл. Никто правды вот так, как ты, прямо… не говорил. Да и не скажет никогда. Спасибо, — у отца на глазах появились маленькие капельки слёз. Он их вытер и заулыбался внучке, которая потянулась к нему ручками.
Валера всю дорогу домой думал, с чего начать, а вот ведь, разговор как-то сам и начался, и закончился. Правда, ему было очень неудобно перед отцом. И, тем не менее, на то время, что Валерий находился дома и продолжал дослуживать, родители взяли себя в руки.
Каким большим ни кажется отпуск, а десять дней тоже быстро заканчиваются. Как и планировали, на второй день устроили грандиозный праздник в доме у тёщи. Смеясь, сравнивали его со свадьбой. Гуляли до утра.
Перед празднованием восьмого марта Валера, Наташа, Маринка и Настенька съездили в техникум. Повстречались с преподавателями, благодаря которым у Валеры и Наташи уже была профессия, а Маринка её только осваивала…
Несмотря на раннюю весну, ездили гулять по берегу Авачинской бухты и берег Тихого океана в районе Халактырского пляжа. Всей семьёй выезжали отдыхать в Паратунку и Малки.
Накануне Валеркиного отъезда вновь собрались большой семьёй. Все понимали, что Валерке осталось всего ничего, но веселья всё как-то не получалось. Пили чай с пирогами. Играли в карты. Родители не помышляли о выпивке, они были увлечены планированием отпуска с выездом на материк. Отец настаивал на отдыхе в Приморском крае, а мама мечтала о Крымском полуострове. Валерка смотрел с любовью на дорогих сердцу людей. И в то же время ему никак не хотелось возвращаться обратно, а в голове всё отчетливее крутились слова ротного.
— Ява?! Яванский! Валерка! А я иду, смотрю, ты или не ты. Молодец, слово держишь, — Валерке навстречу шёл командир роты. Их пути пересеклись как раз на пятачке. Командир шёл со стороны штаба, а Ява от КПП. — А где усы? Зачем сбрил? Знал бы, что усы сбреешь, ни за что не отпустил бы в отпуск. Если честно, я переживал. Думал, не вернёшься. Молодец. Ну, пошли в роту, устроим твоей объёмистой сумочке небольшой досмотр на предмет наличия экзотических напитков, — улыбался Горбунков.
— Да какой алкоголь? Обижаете, товарищ капитан! — сержант лукаво улыбнулся. Он, ещё минуя КПП, оставил две бутылки «Пшеничной» в небольшом тайничке. — Так, только копчёной рыбки привёз. Немножко балычка и тёшки вам, да к столу, так сказать, немного посолониться.
— Порядок есть порядок. Алексей! Старшина! Иди сюда и ножичек прихвати, — уже в канцелярии роты позвал старшину командир. — Смотри, какую вкуснятину под свежее пивко Ява привёз. Жалко, что он не догадался пивка прикупить в аэропорту и солдатам мало деликатесов привёз.
Командир ополовинил привезённые деликатесы и разложил их на кучки по числу офицеров роты. Он взял одну тёшку и нарезал её на кусочки.
— Для пробы! Старшина, угощайся. Ну, как дома?
— Спасибо, хорошо! Больше надуманного, чем правды. Самое главное, с дочкой познакомился. Она же родилась, когда я полгода только отслужил. Представляете, вместо папы дядей меня называет.
— Сколько ей сейчас? — спросил старшина.
— Один год и три месяца.
— Ну, ещё маленькая. Приедешь домой, быстро обвыкнется. К тому же, кто её постоянно окружает? Бабушки, дедушки. Вот она их правильно и называет. Ладно. Товарищ капитан, давайте его отпустим. Пускай идёт переодевается.
— Конечно!
— Подойди к Андрею. Возьми свои вещи в каптёрке и сдай парадку.
— Разрешите идти?
— Иди! — уже полуофициально ответил командир. Валерка крутнулся и покинул канцелярию.
Войдя в спальное расположение, Яву окружили сослуживцы. Все задавали массу вопросов. Но два тревожило всех: «Когда будем пробовать рыбу?» и «Водка где?».
— Рыбу можно прямо сейчас попробовать, и на вечер хватит, — сказал Валера. — Водочка в тайнике на КПП. Только молодых посылать не надо, пускай кто-нибудь из своих сбегает.
— Я сейчас… туда и обратно… мигом, — выскочил Димка Ольгин. — Сколько там?
— Ну не ящик же. Две бутылочки.
— Донесу. Я быстро, — Дима убежал на КПП.
Действительно, он бегал недолго. Пока Ява переодевался и сдавал парадную форму, развешивая её в каптёрке, Димка передал Осину на хранение свою ношу. Затем, удалившись на самый дальний подоконник спального расположения, ребята, кто был в роте, нарезали маленькими кусочками балык и, смакуя, принялись его дегустировать. Валерка смотрел на своих товарищей. Ему было несказанно приятно. Он видел их довольные, улыбающиеся лица, измазанные рыбьим жиром. «С этими ребятами прошли два года моей жизни. Наверное, расставаться будет тяжело. Интересно, а мы потом когда-нибудь встретимся?» — впервые поймал себя на таких мыслях Ява.
В марте вышел приказ о демобилизации солдат, сержантов, матросов и старшин срочной службы, подписанный Министром обороны СССР. Во всех ротах был праздник по этому поводу. Теперь Валеркины сослуживцы могли себя с полной уверенностью назвать «дембелями». Непередаваемая радость переполняла их души. Все готовились домой. Кто-то украдкой перешивал парадную форму. Кто-то оформлял «дембельские» фотоальбомы.
Прошла апрельская капель. Кое-где набухли и раскрылись на деревьях почки. Появились первые листочки, начала тянуться к солнышку молодая травка. Природа оживала от зимней спячки. Высоко в небе пели жаворонки. Воробьи и ласточки гонялись за первыми насекомыми. Природа прибавляла радости и уверенности в завтрашнем дне.
Пожалуй, как и все военнослужащие срочной службы, ждущие отправки домой, Валерка чувствовал сильное желание вернуться к своей семье. Он, как только мог, отвлекал себя от мыслей о доме, чтобы окончательно не сойти с ума. Если днём он находил себе развлечения, то с наступлением ночи голову всё сильнее и сильнее терзали мысли о возвращении. У него совсем пропал сон. Для организма было достаточно на отдых часа или двух в сутки. После первой партии «дембелей», отправленных домой, Валеркина душа разрывалась от тоски и не находила себе места. Так дальше продолжаться не могло.
Первой попыткой отвлечься было чтение. Чтение всего, что попадалось под руку. Перечитав в ленинской комнате от корки до корки все подшивки газет и журналов, Ява просил офицеров и прапорщиков приносить книги из дома. Ночи хватало, чтобы «проглотить» детективный роман в триста страниц. Уже все офицеры батальона знали о Валеркиной бессоннице. Когда ночью в роту приходил дежурный по части, он прямо заходил в ленинскую комнату, где Ява читал очередную книгу.
— Опять бессонница?
— Так точно!
— Сиди, чего подрываешься? О чём книга?
— Детектив. Как всегда, кто-то убегает, а кто-то догоняет.
— Ну, читай. Только недолго, и чтоб порядок был! — говорил дежурный.
Скоро чтение стало приедаться, да и глаза уставали. Надо было срочно искать что-то новое. Это «что-то» Валерка нашёл, однажды блуждая по казарме и зайдя в бытовку. Он подошёл к коробочке с небольшими отсеками, в которых лежали рассортированные пуговицы. Взяв в руки большую изнаночную пуговицу шинели, Валерка лукаво улыбнулся. Покрутил её немного в руке и опустил в карман.
Взял иголку, вдел в неё нитку и пошёл в спальное расположение. Немного погодя он вышел оттуда очень довольный и в бодром расположении духа.
Утром при построении Яванский внимательно следил за дальним углом первого взвода, где, прыгая с закрытыми глазами, на ощупь одевался его друг Димка. Напялив брюки и ловко намотав портянки, он опустил ноги в сапоги. Накинул китель. Закинул ремень на плечо. Набросил пилотку и, следуя в строй, стал застегивать пуговицы. Справившись с кителем, он долго возился с гульфиком. У него явно что-то не получалось.
— Ольгин, в чём дело? Всю роту задерживаешь! — возмутился старшина.
— Да пуговичка не застегивается. Зараза, — посетовал Дмитрий.
— Так посмотри на пуговичку, — подсказал, сам того не ожидая, старшина.
Димка посмотрел. Оторвал взгляд от своей ширинки и осмотрелся вокруг. Увидев Валеркины глаза и его улыбку, он всё понял.
— Ява! Падла!
— В чём дело? — старшина подошёл к солдату.
Дима раздвинул полы кителя и показал старшине ширинку. На месте средней маленькой пуговички была пришита большая пуговица от шинели. Вся рота повалилась со смеху. Старшина смеялся и смотрел на невозмутимое лицо Явы.
Вот с этих самых пор у Димки началась беспокойная, но чертовски весёлая жизнь.
Нет, Валерка не подшучивал над ним постоянно. Через сутки-двое он придумывал что-то новенькое и осуществлял свое «злодейство».
Как-то утром встали в строй, Димку из задней шеренги хлопнули по плечу,
— Дима, у тебя пилотка задом наперёд надета.
Дмитрий потрогал пилотку со стороны спины и развернул её звёздочкой вперёд.
Кто-то его вновь хлопнул по плечу,
— Ольгин, у тебя звездочка назад смотрит.
Дмитрий потрогал пилотку со стороны спины и развернул её звёздочкой вперёд.
Сзади его вновь тронули за плечо,
— Димка, да поправь ты пилотку!
Ольгин сорвал пилотку с головы и стал вертеть её в руках. С обеих сторон были приколоты, причём намертво, красные звездочки.
— Ява! Падла! — перекрикивая старшину, раздался голос Димки.
— Ольгин! Наряд вне очереди!
— За что? Это всё Ява.
— Тогда вместе с Яванским по нарядику.
Стоя в наряде, Ольгин поклялся отомстить Валерке. Как он потом ни пытался, но сон его одолевал первым, а Валерка осуществлял свои новые пакости. Утром Дима надевал форму, осматривая её.
Проснувшись в очередной раз, он осмотрел брюки и пилотку. Зачем-то похлопал сверху по форме и начал одеваться. Только вот опять незадача. Застегивая китель, он стал громко материться, нешуточно развеселив весь личный состав. Оказалось, что между основными пуговицами кителя заботливая рука Явы пришила ещё по одной, да так, что не оторвёшь. С этих пор Димка потерял сон. Его обуревало желание отомстить. Он не спал до тех пор, пока Валерка не начитается и не ляжет в кровать. Но, подкрадываясь на цыпочках к кровати товарища, он всегда слышал одно:
— Что, Димка, тоже не спится?
Ольгин сплевывал, разворачивался и шёл к своей кровати. Через три ночи мучений он наконец-то заснул, и Валерка не преминул этим воспользоваться. Как известно, солдаты спят между двух простыней. Ява посидел рядом с товарищем. Посмотрел на его спящее лицо. Достал иголку с длинной ниткой и пришил простыни друг к другу так, что Димка оказался в мешке. Посмотрев на творение рук своих, Валерка улыбнулся, смерил расстояние от нижней койки до пола и пошёл спать.
После команды «Подъём!» казарменную суету разорвал грохот падения чего-то тяжелого и душераздирающий крик:
— Ява-а-а-а! Па-ад-ла-а-а!
Все по одному бегали смотреть, что случилось. Казарма разразилась гомерическим хохотом. Ольгин, выбравшись из мешка, побежал к обидчику, но Валерка уже ушёл из роты на КТП, немного раньше подъёма.
Пошутив в последний раз, Валерка приклеил клеем «Момент» сапоги товарища к полу. Ольгин потерял сон окончательно. Теперь они вдвоём по ночам пересматривали свои армейские фотографии и расклеивали их в альбомы. Валерка помогал Дмитрию с оформлением парадки. Однажды глубокой ночью или очень ранним утром они собирались ложиться спать. Но… всё спальное расположение разрывалось мощными импульсами нездорового храпа сослуживца их призыва из второго взвода. Ява подошёл к койке «храпуна» и потряс товарища за плечо. Попытался его перевернуть набок. Свистел ему в ухо. Зажимал нос. Все попытки были тщетны. Вместе с подошедшим Димкой они смотрели на взрослого детину.
— Сейчас, — шепнул Валерка. — Давайте, аккуратно снимаем койку, только не уроните, и не делайте резких движений, поднимаем, — говорил он шепотом дневальным и Димке.
Они сняли потихонечку кровать второго яруса с крепко спящим «храпуном» и маленькими шажками понесли его в умывальник.
— Несите табуреты, — сказал Валерка дневальным, когда кровать стояла по центру помещения, — да свет выключите, а то проснётся. Оставьте дежурный в туалете. Вот, нормально. Димка, пошли в ленинскую комнату.
— Зачем?
— За цветами.
Дневальные принесли табуреты и поставили их по сторонам кровати. На табуреты были расставлены цветы из ленинской комнаты. Замкнутое пространство умывальника разрывалось храпом.
— Всё, пошли спать, — выходя из умывальника, сказал Ява и прикрыл дверь. — Не шумите, а то разбудите человека.
Пожурив слегка дневальных, друзья ушли спать. Утренняя тишина минут за десять до подъёма была взорвана криком. Не разобрав услышанное, все посчитали, что это команда дежурного «Рота! Подъём!». Быстро одевшись, рота начала строиться, кто-то забегал в туалет через умывальник и выскакивал оттуда, обливаясь слезами от смеха. На кровати, среди цветов, освещённый дежурной лампочкой, сидел здоровенный «дембель» и спрашивал у всех: «Где я? Что это? А???». Потом он долго смеялся над шуткой товарищей. Храп у него прекратился, а крепкий сон не пропал.
Шутки шутками, но ребята никогда не позволяли себе шутить над молодыми солдатами. Наоборот, пресекали все попытки отдельных недоносков своей роты в проявлении «дедовщины». Пошутить над равным — шутка, а над слабым или младшим — «дедовщина». С тем и жили. Хотя, надо отдать должное правде, не во всех ротах соблюдали это правило.
Тринадцатого мая уже одной ногой стоящих за пределами части «дембелей» огорчил приказ Министра обороны СССР. Из него следовало, что все местные, то есть Дальневосточники, продолжают выполнять свой священный долг до особого распоряжения и будут уволены не ранее первого июля. Шваркнули, так шваркнули по нервам и душе. Обозлённые «дембеля» крушили и метали всё, что только можно.
Собирались мелкими и большими группами на проведение митингов под лозунгом «Как дальше жить и что делать?». И это после того, как из части ушла первая партия из трех старшин срочной службы. Чем остальные хуже? На митингах была создана инициативная группа представителей из сержантского состава. Группа, возглавляемая Яванским, ровной колонной, чеканя шаг, направилась в штаб к командиру части.
Но их перехватили и стали обрабатывать замполит части и замполит батальона, унижая и упрекая в отсутствии пролетарской сознательности. Как бы то ни было, но к командиру части группа не попала.
У всех «дембелей» собрали военные билеты и сдали их на хранение в спецчасть.
Вечером Ява пришёл в учебную роту. По сложившейся традиции штабной писарь спецчасти квартировал в учебной роте от начала и до конца службы. Он был одного призыва с Валеркой. Так что его приход не вызвал ни малейших подозрений.
— Привет!
— Здорово!
— Как сам?
— Спасибо, вашими молитвами. А ты?
— Да как сказать и с какой стороны посмотреть. Разговор есть, помощь твоя нужна.
— Деликатный разговор?
— Очень. И по этой причине предлагаю удалиться.
— Пойдем покурим на улицу.
— Дело состоит в следующем, — начал Валерка, когда они оказались в курилке, — очень хочется домой, но, как ты знаешь… Ты не местный, на тебя сие не распространяется. Одним словом, нужен военник с девяти утра до пяти вечера.
— Ага! А как я это сделаю?
— Незаметно. Я тебе его перед ужином возвращаю. После ужина кладёшь его на место, а на следующий день я начинаю действовать.
— Хорошо. Я завтра на завтраке его тебе передам. В восемь в столовой.
Ребята пожали друг другу руки и разбежались. Утром следующего дня Ява, по обыкновению, готовил путевые листы и проверял ход подготовки техники к выходу на линию. К восьми часам он ушёл в столовую.
Из зала навстречу вышел писарь и незаметно передал военный билет.
— Привет!
— Привет!
— До вечера!
— До вечера!
Позавтракав, Валера прибыл в парк и приступил к своим обязанностям. Он знал всех, кто были старшими на машинах. Ява подошёл к старшему лейтенанту.
— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться?
— Обращайся, Валера. Только что так официально?
— Дело государственной важности. Можно попросить вас в сторонку.
— Что за дело? — спросил офицер, когда вокруг никого не было.
— Иван Вячеславович, окажите любезность. Отклонитесь от маршрута. Заскочите в аэропорт или авиакассу в городе.
— Зачем?
— Мне нужен билет до Камчатки.
— Чтобы меня потом командир части на британский флаг порвал?
— А кто узнает, если я сам не скажу? По-моему, вы меня хорошо знаете.
— И что ты с ним будешь делать?
— Пойду к командиру и поставлю его перед фактом.
— Да-а-а! А он вот так возьми и разреши тебе. Чудачишь?
— Просто хочу домой, к жене и дочери. Все два года рвался перевестись поближе к дому, а тут на самом финише такая подляна. И кто мне гарантирует, что нас всё лето в части не продержат? Или ещё что?
— Хорошо. Давай документы и деньги.
Валерка протянул офицеру военный билет и сто рублей.
— Спасибо.
— Ты только встречай меня. По плану мы в пятнадцать должны вернуться, но, с твоей просьбой, где-то в шестнадцать.
— Обязательно встречу. Ради такого весь день в парке просижу.
На ужине также незаметно, как и утром, только уже Валерка передал писарю военный билет.
— Ну, как?
— Порядок!
— Когда?
— Девятнадцать.
— Зайдёшь?
— Обязательно, — и разбежались.
Девятнадцатое мая выпадало на воскресенье. Валерка решил не играть с судьбой и подойти к командиру части во второй половине пятницы. Конечно, чтобы подойти к командиру части, надо испросить разрешения у командира роты, а потом у командира батальона. Не нарушая субординации, Ява ближе к вечеру семнадцатого мая вошёл в канцелярию роты.
— Товарищ капитан, разрешите обратиться! Младший сержант Яванский!
— Давай попозже.
— Позже никак нельзя.
— В чём дело? — Горбунков оторвал глаза от тетрадки.
— Вот, — Валерка подошёл к командирскому столу и протянул авиабилет на своё имя.
— Ты когда успел? — капитан поднял глаза на сержанта. — Ты что предлагаешь?
— Разрешите обратиться к командиру части по данному вопросу.
— Сиди в роте и никуда не рыпайся, — Горбунков взял Валеркин билет и удалился.
Мучительно долго бежали минуты ожидания. Валеркино сердце билось, разрывая грудную клетку. Он не находил себе места. Ни с кем не разговаривал.
— Младшему сержанту Яванскому подойти к тумбочке дневального!
Валерка выбежал из спального расположения и выхватил из рук солдата трубку полевого телефона.
— Младший сержант Яванский! Слушаю вас! Да! Да! Так точно! Есть! Есть! Уже бегу.
Валера положил трубку на аппарат.
— Пожелай мне ни пуха, ни пера, — сказал он дневальному. — Я в штаб части.
— Ни пуха, ни пера, — прокричал ему вослед дневальный.
— К черту! К черту! — уже набирая обороты, бежал Ява.
— Куда? — строго спросил дежурный по штабу.
— К командиру части!
— Минуту! Товарищ полковник, к вам младший сержант Яванский. Пропустить? Есть! — и, повернув голову в Валеркину сторону. — Проходи. Ждёт тебя командир.
— Товарищ полковник, младший сержант Яванский по вашему приказанию прибыл!
— Присаживайся. Да не робей. Присаживайся, Валера, — перед командиром на столе лежал авиабилет. — Что же ты вот так? Ни с кем не посоветовался. Ни к кому не обратился. Некрасиво всё это. Родина попросила ей ещё немножко послужить. А ты? Ну, что прикажешь мне с тобой делать? А не отпущу я тебя. Забирай билет и, как покупал, так и сдавай. Вот тебе мой сказ. Свободен.
Валерка встал и не знал, как поступить и что делать. Он смотрел то на командира, то на билет.
— Никак нет! — наконец-то выдавил он.
— Что никак нет? — удивился командир.
— Я не буду сдавать билет. Хотите, сдавайте его сами. Я прошу вас отпустить меня домой. Меня ждёт семья, — и, переходя на крик, — люди вы, в конце концов, или кто?
— Присаживайся. Люди мы, как видишь. Подумай и оставайся в части на сверхсрочную. Должность начальника КТП. Девятая сетка. Звание прапорщик. Через год присвоим старшего. Отдельная квартира на территории части. Жене работу подберём. Садик и школа в деревне, рядом. Хочешь дачу, стройся, выделим участок. Валера, подумай и оставайся. Давай домой, отдохни, осмотрись и возвращайся. «Камаз» за тобой оставим, командировки и всё такое. Что ты там сейчас на гражданке делать будешь? В стране не пойми что творится, а в армии хоть какая стабильность.
— Извините, товарищ полковник, я по дому соскучился. По краю своему. Зачем мучиться самому и семью мучить. У нас вся родня на Камчатке. С домом и дачей как-нибудь разберусь. Вернусь на прежнее место работы. Что-нибудь да придумаю.
Они ещё долго разговаривали. Командир нет-нет, да и начинал Валерку уговаривать на сверхсрочную, но Ява стоял на своём.
— Хорошо. Завтра с утра тебе подготовят необходимые документы. Спасибо, солдат, за службу.
— Служу Советскому Союзу!
— Если не встретимся, помни, что ворота части и дверь моего кабинета всегда для тебя открыты. Не стесняясь, обращайся. Чем можем, поможем, — командир нажал кнопку на селекторе. — Писаря ко мне. Найдите начальника штаба и командира батальона, пускай со мной свяжутся.
— До свидания, товарищ полковник.
— Да прощай уж. А кто меня постригать будет? — полковник засмеялся, подошёл к солдату и обнял его. — Зря! Зря не остаёшься! Ещё вспомнишь мои слова. Ну, бывай, у меня работа.
В роту Валерка вернулся самым счастливым человеком.
— Тебя ротный ждёт, — оповестил сержанта дневальный.
— Товарищ капитан, раз….
— Да, заходи. Ну?
— Разрешение получено. Завтра с утра будут готовы все необходимые документы, а послезавтра «Под крылом самолёта о чём-то поёт…».
— Только и остаётся, что петь, — улыбнулся Горбунков. — Старшину на вечерней поверке предупреди. Отдыхай.
Весь следующий день Валера с писарем штаба бегали по офицерским огородам, собирая необходимые подписи в военном билете и штабных документах. Все желали Валерке счастья и звали оставаться служить дальше. Потом с Мезеней передавал машину новому водителю.
Фотографии всех девушек, с которыми переписывался, он решил оставить в части. Но не рвать и не выбрасывать. Ява аккуратно вырезал лица девушек и наклеил их на ветряки в кабине своей машины. Старший лейтенант Мезеня в силу своего характера смеялся над ним, но делу не мешал.
После ужина Ява собрал гражданские вещи, взял банные принадлежности и ушёл в кочегарку. Долго мылся под душем. Попил с ребятами чайку, угостил их «дембельской» сигаретой и пришёл после отбоя в роту гражданским человеком. Аккуратно собрал постельное бельё. Сложил его и форму отдельной стопочкой на табурете. Скатал матрац с одеялом и подушкой к ногам. Освободил тумбочку, переложив её содержимое в свою сумку. Туда же положил свой ремень и пилотку, как подарок для младшего брата жены. Окинул спящую роту взглядом и начал совершать «дембельский» марш по части.
До самого утра он обошёл все роты. Побывал на приёмном центре, заглянул к ребятам на посты. Разбудил Воробья, попрощался с ним. Забежал к старшему прапорщику Николаенко. Побывал в караульном помещении. Везде обязательно выпивал по кружечке чаю и одаривал всех «дембельской» сигареткой, где было можно, курил, вспоминая с ребятами самые весёлые случаи из своей службы.
Только к подъёму Ява пришёл в свою роту, предварительно побывав в роте МТО у своих камчатских ребят. После утренней зарядки и приведения себя в порядок рота построилась для отправки на завтрак. Валерка попросил слово у старшины.
— Спасибо вам всем. Огромное спасибо. Служите, как я служил. Помните, что каждого из вас дома ждут мамы и папы, сестрёнки и братишки, кого-то невесты, а кого-то и жёны с детьми. Возвращайтесь к ним здоровыми и счастливыми. Не поминайте лихом, помните только хорошее. Если кого чем обидел, простите. Не со зла. Кому-то прощайте, а кому-то до свидания. Рота, разойдись!!!
Рота обступила Валерку. Прощались, как и подобает настоящим мужчинам. Никакой сентиментальности, никаких слёз. Валерка каждому пожимал руку, кого-то хлопал по плечу и всем раздавал «дембельские» сигареты.
— Рота, выходи на улицу строиться! — прокричал дневальный.
Валерка накинул на плечо сумку и вместе со всеми покинул казарму. Навсегда.
На улице его ждали командир роты Горбунков, командир взвода Мезеня, замполит роты Марчук, командир взвода Шлях. Окружив вчерашнего солдата, они медленно, переговариваясь, шли по центральной аллее. Слева приближалась вторая рота, идущая по большому кругу в столовую. Офицер, сопровождавший колонну, занял место в её голове и скомандовал:
— Рота! Смирно! Равнение направо!
Чеканя строевой шаг, повернув головы направо, вторая рота отдавала честь солдату, убывающему домой.
Следом за второй ротой строевым шагом, «разрывая» асфальт, с криком «И-и-и… р-ра-а-аз!», повернув головы направо, отдавая ему, Валерке Яванскому, честь, прошла первая рота. За первой прошла третья, за ней — учебная, за учебной — рота МТО. Все приветствовали Валерку и прощались с ним одновременно. Сердце сжалось. Дыхание замерло. По щеке Явы стекла слезинка. Валера смотрел вслед удаляющимся ротам. Он сегодня прощался с ними навсегда.
На пятачке стоял автобус. Зелёный «Кавзик». За его рулем сидел улыбающийся Сережка Тершин.
— Прыгай, «дембель». Прокачу.
— Ты сегодня куда?
— На четырнадцатый километр.
— Я на посту ГАИ выскочу. Там остановка есть. Ну, что? Прощайте, отцы командиры. Спасибо вам. Многому научили. Школу прошёл хорошую. Постараюсь в грязь лицом не ударять, чтобы вам за меня не было стыдно. Прощайте.
Все, кто присутствовал, пожали Валеркину руку и обняли его.
— Повторю твои же слова, — улыбнулся Горбунков. — Не поминай лихом! Помни только хорошее.
— Ява! Ява! Погоди, паразит, — раздался голос, когда Валерка поставил ногу на ступеньку автобуса. К нему бежал командир роты МТО Маховой. — Чего не пришёл? Я в наряде по штабу был и не зашёл. До свидания. Не держи на меня зла. Правы, не правы, время рассудит. Даст Бог, свидимся.
Они пожали друг другу руки, и Валерка запрыгнул в салон автобуса. Офицеры, кто был в форме, отдали Валерке честь. Автобус тронулся. Серега довёз товарища до обещанной остановки.
— Ну, что, до встречи?
— Конечно. Адреса есть. Обязательно свидимся.
Дождавшись своего автобуса, Валерка доехал до развилки, а от неё на троллейбусе до аэропорта Хабаровска. Светило яркое весеннее солнышко. Пели птички. По аэровокзалу сновали толпы цыган и добывали монетки. Валерка остановил одного мальчонку-цыганёнка и насыпал в его ладошки большую пригоршню мелочи. Он был счастлив и хотел, чтобы его настроение передалось остальным. Всем, кто его окружает.
«Наш самолет произвёл посадку в аэропорту города Петропавловска-Камчатского. Температура за бортом…», — через громкоговоритель щебетала стюардесса. Валерка сидел в кресле и смотрел в иллюминатор. Он дождался полной остановки самолёта и команды: «Пассажиры второго салона приглашаются к выходу!». Спустившись по трапу, он прямо от самолёта уверенно пошагал к воротам с аркой «Добро пожаловать!».
— Молодой человек! Молодой человек! Дождитесь автобуса! Вы куда?
— До-о-омо-о-о-й!!! — нараспев, смеясь, закричал Валерка.
— До-о-омо-о-о-й!!!