Соломон Соломонович опаздывал на свою лекцию.

Торопился. Как мог быстрее ноги в лакированных туфлях переставлял, полы белого халата развевались на ходу в стороны…

За каким лешим его на консультацию пригласили?

Ну, понятно, прихватило большого человека из обкома…

Главный врач областной больницы всех на ноги поднял, на уши поставил…

В палате кого только не было — и заведующий кафедрой госпитальной терапии, и доцент от невропатологов, заведующий-то там уже так — для вида, давно он без соображения, но профессор, доктор наук с мохнатой лапой в Москве — такого с занимаемого места ломом не выкорчуешь… Инфекционист, нейрохирург присутствовали в степенях и званиях… Его-то, заведующего общей хирургией, зачем было сюда тащить?

Всех собрали, кого надо и не надо…

Только патологоанатома там не хватало…

Ну, так-то понятно — главный со всех сторон обставиться хочет, в истории болезни человечка социально значимого будут вписаны консультации кучи специалистов… Вертели мол, крутили со всех сторон, исследовали аппаратно и лабораторно…

Больной не понятный… Совсем… Но, не наш, не хирургия у него, не наш, не наш…

Случись что плохое с обкомовцем — слетит со своего места главврач. Так под ним кресло уже шатается… Говорят, новый человек на замену давно подобран…

Ну, как у нас всегда водится, больше бумажек — чище одно место… И под защитой… Сделал что — запиши, не сделал — запиши два раза… Эх, развели бюрократию…

Соломон Соломонович посмотрел на часы. Точно ведь — опоздает…

Экзотика какая-то у обкомовца. В Африку он с делегацией из столицы катался. В виде бесплатного приложения. Что-то там перенимал. Вот и наперенимался. Что-то у него, скорее всего вирусное. Ну, так инфекционист с кафедры шепнул когда с ним перекуривали в ординаторской…

Кстати, не нашей жизнью инфекционист живёт. «Мальборо» покуривает.

Давно пора парткому им заняться…

Вот и нужная аудитория. Дверь немного приоткрыта. За ней — тишина. Ну, а как иначе.

— Здравствуйте, коллеги!

Это — Соломон Соломонович всем. Кому — по праву, а кому — авансом.

Коллега — это товарищ по профессии.

В аудитории все со своих мест вразнобой вскочили, поприветствовали профессора.

Бардак…

Хуже даже…

Нет, это вам не ВМА, где Соломон Соломонович в своё время медицинскую науку постигал. Там курсанты… Тут…

Так, первый ряд лекционного зала почти весь сотрудниками кафедры занят…

Хм… Опять Вальки нет… Игнорирует, сука… Ничего, скоро ей по конкурсу проходить… Будет ей конкурс…

Профессорская лекция — это праздник! На нём все должны присутствовать!

Второй ряд — аспиранты и ординаторы.

Третий — интерны. Им тоже полезно послушать…

Дальше уже — студенты. Все в халатах, шапочках… Попробуй кто из них без шапочки на кафедре появиться…

За диапроектором — старший лаборант. Никому он этот агрегат не доверяет. Аппарат ГДРовский, импортный, дорогущий, на нём числится.

Слайды-то, как в прошлый раз, не перепутаны? С него станется…

Соломон Соломонович занял место за кафедрой. Перед ним — стопка листов с текстом сегодняшней лекции. Он её наизусть помнит, но — так положено. Содержание излагаемого сегодня материала на заседании кафедры рассмотрено, проректором по учебной работе утверждено и должно быть в наличии для любого проверяющего. Хотя, проректор отпечатанный на машинке в трёх экземплярах текст и не читал. Так, не глядя подмахнул. Всё равно он в хирургии мало что понимает. Однако — положено ему автограф оставить.

Справа от стопки бумаг — в тонкостенном стакане, украшенном антикварным серебряным подстаканником, чай. Ну, ещё там кое-что есть… Так речь легче льется и слова лучше связываются.

Профессор глоточек из стакана сделал. Голова внезапно что-то разболелась…

Вон у тех, что на последнем ряду аудитории в карты играют, у них, голова точно пока не болит. Пока. Думают, что ему это не видно…

Один, кстати, внук старинного друга. Ванька. Оболтус. Давно бы его уже отчислили, если бы не Соломон Соломонович. Позвонить Василию Ивановичу опять надо, пусть он Ваньке трёхведерную клизму из перекиси с битым стеклом организует… Опять на Ваньку в деканате профессору на днях жаловались. Лекции пропускает, отработок нахватал…

Хорошо декан у Ваньки — бывший студент Соломона Соломоновича. Можно иногда к нему с особыми просьбами подойти.

Ванька — обалдуй. Вот дед у него — хороший человек, друг старинный. Василий Иванович и Соломон Соломонович плечом к плечу воевали, до Берлина дошли. Потом вместе учились. Врач, кстати, Василий Иванович — от Бога…

Нет, картёжнику этому клизмы с перекисью мало будет, нужна уже со скипидаром…

Голова у профессора болела всё сильнее…

Как и учебный материал сегодня прочитать?

Дело, кстати, плохо было. Обкомовец всех сегодня, кто его консультировал, подарочками наградил. Привёз он домой из Африки злого-презлого вируса, советской медицинской науке неизвестного. Дорогой, пока на корабле через океан шли, тот вирус в теле ответственного партийного работника мутировал. Второй раз изменился уже сегодня утром. Это у них, вирусов, очень редко, но бывает.

Сам член обкома партии сильно хворал, а ещё и в окружающую среду тот вирус выделял. Воздушно-капельным путем.

Прав был сотрудник кафедры инфекционных болезней. Экзотика у пациента имелась. Вирусная. В отечественных учебниках не описанная, поэтому и в форме диагноза сегодня в палате не прозвучавшая.

Заражены были сейчас и заведующий кафедрой госпитальной терапии, и доцент от невропатологов, инфекционист, нейрохирург в степенях и званиях… Соломона Соломоновича тоже не минула чаша сия.

Только пока у патологоанатомов было в отделении всё нормально. Пока. Временно. По вентиляционной системе областной больницы вирус уже во все отделения путешествовал, скоро и до этого структурного подразделения доберется.

Заведующий кафедрой обшей хирургии невидимого врага всего рода человечества сейчас на лекцию притащил и выдыхал в аудиторию.

На сотрудников своей кафедры.

На аспирантов.

На ординаторов.

На интернов.

Да, ещё на субординаторов-хирургов. Они тоже на профессорской лекции присутствовали.

На студентов, в том числе и на Ваньку, который на последнем ряду в карты с дружками играл.

Мария Васильевна, уборщица, когда полы пришла мыть через отдельный вход с улицы в той аудитории, всех там и нашла уже не дышащих. От маститого профессора, до раздолбая Ваньки. Студента третьего кура лечебного факультета.

На крики её прибегать было некому. В корпусах областной больницы стояла тишина. Мёртвая.

— Рота, подъём!

Что Мишка-то так орёт… Будильник же для этого дела есть… А, нет — будильник мы вчера того… Раскокали главного врага рода человеческого…

Я натянул одеяло на голову. Спрятался.

— Ванька, вставай! На лекцию опаздываем!

Опаздываем… Ну и ладно… В первый раз что ли…

Глаза не желали открываться. Голова болела.

— Ванька! Вставай! Мухой!

Не отстанет ведь… Одеяло ещё стащил…

— Всё, всё, встаю…

Так, водички надо выпить. Холодненькой… Сушнякс, господа присяжные заседатели…

Вроде немного легче стало… Хорошо вчера посидели… Душевненько… Не на лекцию бы ещё, придавить минуток триста…

— Ванька! Староста вчера сказала, что сегодня отмечать на лекции будут! Так отработок вагон…

Что есть, то есть… Вагон и маленькая тележка… Запросто отчислить могут… Тогда, здравствуй, непобедимая и легендарная…

Так, а где вторая тапка? Под кроватью? Нет, кроме пустых трёхлитровых банок там ничего не наблюдается… Вчера полные были, а сегодня вот пустые… Правильно, что сюда убрали… В медовской общаге трёхлитровая банка — вещь нужная и дефицитная… Без неё за пивом как сходишь?

— Ванька! Опаздываем!

— Всё, всё, пошли…

Дипломат мой где? А, вот он… Халат, шапочка, сменная обувь… Всё на месте… Без халата не пустят…

Соломон сегодня лекцию читает…

Друг деда…

Затейник, дедушка…

От друзей и подруг меня сюда перевёл…

Дома де, я совсем избалуюсь…

Благодетель…

На лекцию Ванька и Мишка успели. Областная больница — прямо через дорогу от общежития. Частенько сейчас там они бывают, всё же — уже третий курс.

Староста их в бумажку свою записала, потом её старухе-лаборантке с кафедры отдала. Та стоит рядышком, контролирует, чтобы никого лишнего в той писульке не оказалось. Появятся теперь в журнале посещения напротив фамилий Ваньки и Мишки крестики. Не будет за пропуск лекции отработки.

Место сейчас надо правильное занять. Подальше. Тогда и вздремнуть можно. Лекция, а что лекция — учебник имеется…

Ванька как положено с парнями за руку поздоровался, место в последнем ряду аудитории занял, дипломат на коленях разместил, локтями на него опёрся, голову ладонями подпёр. Пусть теперь Соломон читает что угодно, а он немного отдохнёт.

Чёрт! Что-то совсем заплохело… И ведь не выйдешь сейчас… Нет, глаза лучше больше не закрывать — вон как мутит… Попробуем послушать, авось поможет…

Соломон ещё где-то задерживается…

Пора бы уже начинать…

Эх, поспать ещё можно было…

— Не спи — замёрзнешь.

Мишка, сволочь здоровая, локтем в бок как заехал…

Так и рёбра сломать можно…

Десантник…

— Ванька, у нас четвёртого нет.

Что, в карты?

Ну, хоть так немного отвлечемся…

Соломона-то пока всё равно в поле зрения не наблюдается…

Так, чёрта только вспомни… Тут он и появится…

Только играть начали…

Карта хорошая на руках…

Авось — не заметит…

— Тема сегодняшней лекции — острый аппендицит, — старенькая акустическая система аудитории посвистывая донесла до Ваньки хорошо поставленный голос лектора.

Ванька оторвал глаза от карт. Мазнул глазами по импозантному возрастному мужчине за кафедрой.

Франт…

Халат накрахмален…

Грива львиная…

Очки…

Да, такая оправа хороших денег стоит.

Пожалуй, не меньше трёх стипендий.

Не, больше — четыре степухи как минимум.

Мысли в голове Ваньки постепенно становились менее тягучими, без многоточия. Как-то даже чуть-чуть реанимировало его излагаемое профессором с возвышающейся перед аудиторией кафедры.

Слова Соломона Соломоновича в одно ухо Ваньки влетали, из другого вылетали, но мозги от похмелья на удивление чистили.

Соломон Соломонович был хорошим врачом. От слов, им сказанным, пациентам всегда становилось легче.

Вот и Ванькиной голове полегчало. Есть вдруг даже захотелось. Сонливость как рукой сняло.

Как Мишка, друг Ваньки, говорит — кончилась борьба со сном, началась борьба с голодом.

Мысль в Ванькиной голове даже появилась, что надо пирожков перед следующей парой перехватить.

Побаловать себя пирожками у Ваньки не получилось.

Соломон Соломонович вдруг пошатнулся, руками взмахнул и падать начал.

У Ваньки из рук карты выпали.

Третьекурсник вскочил, помочь дедову другу бросился, но не добежал до кафедры, сам свалился.

Кругом тоже падали.

Сотрудники кафедры…

Аспиранты…

Ординаторы…

Субординаторы…

Студенты…

Одному ГДРовскому проектору было всё нипочём.

Он как работал, так и продолжал.

Я открыл правый глаз. Чуть позже и с некоторыми затруднениями — левый. Одновременно тот и другой — почему-то не получилось. Бинокулярное зрение вернулось, но всё равно было что-то не то. Опаньки! Здравствуй жопа — травка зеленеет, солнышко блестит! Я заморгал, опять же асинхронно, то одним глазом, то другим. Со стороны если посмотреть — уморительное, наверное, зрелище. Где это я? Вроде, только что на лекции у Соломона Соломоновича находился, а сейчас? Так. Пить надо меньше. Кроме проблемы с глазами, ещё и провал в памяти! Серьезный причём. Как сюда попал? Своими ножками? Принесли? Я ничего не помнил. От слова совсем. Есть такая нехорошая вещь — ретроградная амнезия. Вот, она со мной и случилась. Сидел на лекции, с мужиками в карты играл и всё — как здесь очутился не помню.

Я полежал, поморгал. Точно что-то со зрением! Таксист, сука, палёнку впарил! Точно там метилка была! После метилового спирта зрение и нарушается. Слепнут даже. В нашей уже ночью купленной бутылке её видно не много было, но цветовосприятие я себе всё же попортил! Догнались называется! Пиво водочкой полирнули! Как это горе называется — не знаю. Офтальмологию мы ещё не проходили. Голубизной какой-то всё вокруг отдает. Трава вокруг — вроде и зеленая, но с голубоватым оттенком. Солнышко на небе — как будто дымкой подёрнуто, маленькое какое-то и смотреть на него даже можно. Правда, не долго. Я тут же решил вечером в общаге к ординаторам с глазных болезней забежать, были у меня там знакомые. Пусть посмотрят, что со мной. Сами не разберутся — на кафедре договорятся кому хорошему показать.

Всё — с пьянкой завязываем. Глаза — ладно, я испугался провала в памяти. Так ведь и не доучишься, спишут по дурке. Родители — ладно, для деда это удар будет, такого он может и не пережить. С отцом не получилось, так он из меня врача решил сделать. Я ещё полежал, мысли в голове поперекатывал. Повспоминать попытался. Глухо. Дыра полнейшая между нахождением в институте и открытием глаз здесь.

Я пошевелил пальцами на руках. Надо самодиагностику провести — нет ли ещё каких новостей, кроме проблем со зрением и памятью. Нормально — шевелятся все десять, от большого до мизинца, боли не ощущается. Так — теперь пальчики на ногах проверим. Там тоже всё хорошо. Я сжал кулаки. Затем разжал. Нигде не ёкнуло. Покрутил стопами в голеностопах. Объем движения полный. Ощупал левую руку правой. Повторил ту же процедуру левой с правой, согнул руки в локтевых суставах. Затруднений это не вызвало. Плечевые суставы тоже работали. Ноги в коленях и тазобедренных суставах проблем не имели. Я пока руками-ногами двигал, к тельцу любимому тоже прислушивался. Вроде в порядке всё. Живот руками помял, подышал глубоко. Теперь и сесть можно.

Посидел, по сторонам поозирался. Куда это меня занесло? Я тут не разу не был. Поляна какая-то. Вокруг её деревья высоченные. Вдали горы виднеются. Горы! Какие горы? Это где же я? Ну пацаны! Вернусь — покажу, мало не покажется! Сюда я своим ходом точно бы не добрался… Тут я на халат свой внимание обратил. Был белый, стал — серый. То ли в золе, то ли ещё в какой гадости. Прожжен опять же местами. По каким это кострищам меня волочили, средневековую инквизицию устраивали? Хоть убей, я ничего такого не помню. Тут я встал. Сиднем много не высидишь. Голова кружилась, но терпимо.

Надо отсюда как-то домой выбираться… До людей дойти, машину поймать… Поесть купить… Перво-наперво я решил ревизию своих карманов провести — без тех же денег кто меня на машине повезёт? Автобусные билеты тоже бесплатно не раздают. В правом кармане брюк нашлась новенькая красненькая десятка с портретом Владимира Ильича, пятерка и пара мятых рублей, полтинник, три гривенника и копеечка. И всё? Вчера же стипендия была, её и отмечали. От сорока рублей всего семнадцать осталось! Хорошо погуляли, широко… Как теперь целый месяц жить? Опять на ликероводочном ящики с водярой грузить? Что делать — видно придётся. Я засунул деньги обратно в карман. Что в левом? Перочинный ножик. О! Нормально! Теперь мне никакой местный медведь не страшен — я его этим ножиком раз… Комсомольцу ножик положен. Какой комсомолец без ножа? Правильно — липовый. Кстати, комсомольские взносы у меня уже за пару месяцев не плачены, профсоюзные — тоже. Комсорг и профорг группы рычать уже начинают, староста — тоже. Надо, как дома буду, долги эти закрыть. Я повертел ножик в руках и убрал его обратно. Теперь — рубашка. Моя любимая, байковая, румынская. Самая настоящая импортная. В левом накладном кармане, ближе к сердцу, презервативы обнаружились. Пересчитал. На место вернул. Тает запасец, пополнить надо… Карман лучше на пуговичку застегнуть — так они целее будут, не потеряются. В этом же кармане ещё и носовой платок нашелся. Я им лицо вытер, сложил аккуратно и обратно поместил. Постирать, кстати, платок теперь надо — где-то я сильно отчумазился. В правом кармане рубашки трёшка обнаружилась. Когда я её туда и засунул? Растёт моя казна! Там же был и студенческий проездной. За прошлый месяц. Его я три дня перед стипендией в общественном транспорте и показывал. Несколько раз даже прокатывало.

На левой руке на своём законном месте часы поблёскивали. Я тут же озаботился посмотреть сколько на них уже натикало. Дело, оказывается, к вечеру, то-то жрать мне хочется. Булочки-пирожки в обозримом пространстве никто не продавал, придётся малёхо потерпеть.

Я ещё раз прошёлся по карманам. Ничего нового не нашлось. Так, а спички и сигареты где? А, в кармане халата. Теперь и перекурить можно. Я закурил и ещё раз огляделся. Ни дымка, ни, какого-другого признака человеческого присутствия. Автомобильного гула с дороги тоже не слышно. Может тут где она и есть, но далеко. Или близко, но никто по ней сейчас не едет. Инверсионных следов на небе опять же не наблюдалось, только на три часа от меня высоко-высоко какая-то птица парила. Я сейчас с ней был не прочь местами поменяться, с высоты всё тут оглядеть и с направлением движения определиться. Куда идти-то? Прямо? Налево? Направо? Повернуться на сто восемьдесят градусов и зашагать? На юг? На север? Кстати, где этот север? Восток? Запад?

Я решил дойти до деревьев. В своё время как-то читал, что там на стволах мох должен быть. Причем, с южной стороны. Найду мох — с югом определюсь. Напротив юга расположен север. Если к северу лицом встать, то слева окажется запад, а справа — восток. Это, если я ничего не путаю. Что мне это даст? Будет ли правильно на юг идти? Или выйду быстрее к людям, если на восток двинусь? Хрен его знает… Да, ситуёвина…

Почесал затылок. Я вспомнил, что на физиологии препод как-то рассказывал, что если затылок почешешь, то в головном мозгу улучшится кровообращение и соображать лучше получается. Правду он говорил, или подшучивал? Я всё же почесал. Решение осталось прежним — к деревьям идти и мох искать. Хоть знать буду, где юг находится.

Дошёл. Ну и что? Мха этого тут — как у дурака махорки. Со всех сторон стволы деревьев им облеплены. Понятно — не у всех, а на тех, где он имеется. Что тут — везде юг? А напротив его южный север? Я не знал, что и думать. Сами деревья мне были совершенно знакомы. Вот — ёлочки и сосенки, вот — осина, а там рябинка выросла. Как её сюда занесло? Деревья вокруг совсем не экзотические, я точно не в питерском ботаническом саду. Кора у деревьев — самая обычная. Это если мох с дерева содрать. Стоп. Кора тоже голубеньким отдает! Опять меня глаза подводят? То вот травка голубым отливала, то здесь тот же коленкор… Обязательно надо зайти к ординаторам-офтальмологам в общаге… С глазами будущему врачу шутить нельзя.

Так… Куда идти то?

Я думаю — это монопенисуально. Куда не пойду, всё равно куда-то выйду. Не пустыня же здесь Сахара. По тенечку-холодочку под кронами деревьев я и направился куда глаза глядят. Может как раз на этот самый южный север.

Так, так, так… Я посмотрел в очередной раз на свою «Электронику». Третий час уже почти ноги без отдыха переставляю, а ни единого следа присутствия человека. Хоть бы где бутылка пустая попалась или старая заброшенная делянка. Ни одной просеки на моём пути не было. Закрыли здесь в округе, так получается, все лесничества? Хоть бы геодезический знак где какой… Ничего. Да не бывает такого.

Всё.

Шабаш.

Передохнуть надо.

Я осмотрелся. Правильных пеньков не наблюдалось. Ну таких, которые получаются если дерево спилят. Пеньки были, но от сломанных непогодой стволов. На таком долго не посидишь, но штаны точно порвать можно. И попить бы, кстати, не мешало. Был по дороге ручеек, но он не внушил доверия. Чуть ли не каракатицы в нём плавали. Напьешься из такого — точно теленочком станешь. Или козлёночком? Я попинал ногой по лежащему стволу. Вдруг под ним какая змея спряталась? Испугается и уползёт, а я на дерево и сяду. Змеи и прочей гадости не оказалось. Я сел и с удовольствием вытянул ноги. Хорошо-то, как будто с родственниками в дальнем краю повстречался.

Вечерело. На небе звёздочки начали появляться. Во! Я вспомнил, что по звёздам ещё со сторонами света определяются. Эээ… А как? Да уж… В данном вопросе моё невежество имело огромную глубину. Я встал, несколько шагов вправо сделал — там деревья пореже росли и небо лучше будет видно. Задрал голову вверх. Интересно! Когда на первом курсе осенью в колхозе картошку убирали, там звёзды совсем другие были. Тут они яркие какие-то, там же были более блёкленькие. Ну, а созвездия те же самые. Я отыскал Большую Медведицу, Малую, Млечный Путь… Ну, а толку? На небе из звёздочек слово юг никто сложить не удосужился. Даже значка, что север обозначает, не нарисовал.

Я вернулся к стволу упавшего дерева. Сел. Куда это всё же меня занесло? Где я? Тут кто-то застонал будто. Не громко. На пределе слышимости. Ага, вот ещё раз. И ещё. Я замер, встал, сделал пару шагов в сторону звука. Остановился, прислушался. Тихо вроде. Больше ничего не слышно… Показалось… Нет, вот опять. Уже чуть громче. Я сделал ещё пять шагов, десять, пятнадцать. Стонали совсем рядом. Голос был больше похож на детский или на женский. Высокий, не мужской. Ещё пара шагов…

На земле лежал ребенок. На вид — лет десяти, может двенадцати. Едва ли старше. Не совсем уже малыш. Что он тут делает? Заблудился? А, чего лежит? Стонет? Вроде — мальчик, но темно сейчас, может и девочка. Волосы то вон какие длинные. Я зажег спичку. Всё же — мальчик. Одет несколько странновато. Скорее — старомодно. Такую одежду люди в деревне в царские времена носили. Так, по крайней мере в фильмах показывают. Я почти каждый день кино смотрю — люблю это дело.

— Что с тобой?

Лежащий не ответил, но голову всё же от земли оторвал, и на меня посмотрел. Тут моя спичка догорела и погасла. Ещё и пальцы я обжёг.

— Эй, парень! Что с тобой? Помочь чем?

После того, как огонёк погас, ещё темнее стало. Совсем почти ничего не видно. Ничего, сейчас мои глаза адаптируются… Так, вроде что-то он про ногу свою сказал. Чуть я и расслышал, но вроде — про ногу. Стонет ещё, слова разобрать трудно.

— Нога? Что с ногой? Какая нога — правая, левая?

Ага, правая. Ну хоть что-то.

— Что с ногой?

Я опять еле-еле разобрал ответ. Парень сказал, что упал. То ли со скалы, то ли с большого камня. Говорит, как будто иностранец какой-то и русский язык для него не родной. Акцент к тому же странный. У нас в меде кто только не учится — настоящий интернационал. Наслушался я за три года разнообразного коверканья родного и могучего. Как они его только не извращают.

Так. Нога болит. Ступить на неё нельзя. Речь лежащего стала как будто более разборчивой, я начал понимать её лучше.

— Давай, я ногу-то посмотрю. Что с ней такое.

Согласился. Головой вон закивал. Ну, что — приступаем к авантюрной травматологии.

Интересненько… Он ещё и босой… Осень на дворе, вторая уже её половина… Это, кстати, мне даже хорошо — на надо его голеностоп от обуви освобождать. Парень-то на него и жаловался. Говорил, что там хрустнуло, а потом сразу очень больно стало. Идти не мог, полз только почти целый день. Сюда добрался, а тут и все силы у него закончились. Чёрт, ничего не видно! Спички тоже надолго не хватает. Придётся на ощупь…

— Потерпи сейчас, я ногу твою потрогать должен. Если чего — кричи, ну, когда больно будет.

Травматолог из меня, конечно, аховый. Но, делать-то нечего. Помогать парню надо. Я осторожно провёл пальцем по коже над суставом. Правильно, не правильно я делаю — не знаю. Буду руководствоваться здравым смыслом. Кость наружу не торчит. Открытого перелома точно нет. Этот диагноз отбрасываем в сторону. Сейчас дифференцировать будем — закрытый перелом, вывих, это или растяжение. Три раза ха-ха! Посмотрите на великого дифференциального диагноста — третьекурсника Ваньку Жукова! Парень орёт, ногу толком пощупать я ему не могу. Одно в тьме кромешной выяснил — сустав у него деформирован и увеличен в размерах. Как выяснил? На здоровой левой ноге голеностоп ощупал. Эх, рентгена нет… Сразу бы многое понятно стало! В любом варианте иммобилизировать сустав надо и на своем горбу парня тащить. Куда? Сейчас проясним ситуацию…

Я задал парнишке вопрос о его месте жительства. Оказалось — не так и далеко. Километра два. Он, правда, сказал, что версты. Какая разница — километра, версты… Значит — я немного до людей и не дошёл. Чуть-чуть мне осталось. Сейчас палки найду — в лесу же находимся. Лучше бы, конечно что-то типа штакетин, но здесь они не наблюдаются. Палки я отыскал подлиннее — тут необходимо ещё и коленный сустав обездвижить. Пол коробка спичек при поисках извёл. Ничего — куплю в магазине, какое-то сельпо у них там должно иметься.

Тут я похвалил свою жабу. Ну, которая не дала мне в конец испорченный белый халат выбросить. Разорвал я его на полосы и ими найденные палки к ноге парня и примотал. При этом он даже почти и не орал. Терпеливый малец мне попался.

— Ну, поехали…

Я выступал сейчас в роли лошади Буденного. Не легко ей приходилось! Парнишка совсем не пушиночкой оказался — кость видно имел широкую. Никогда бы не подумал, что дети такими тяжелыми бывают. А Василий-то Иванович ещё потяжелее был, взрослый мужик всё же. Так я размышлял шагая в указанном мне направлении о горькой лошадиной доле. Груз с каждым шагом становился всё тяжелее. Нет, пить надо бросать и спортом заняться, нормы ГТО сдавать и вести здоровый образ жизни. В голове между тем по ассоциации всплыла уже давным-давно забытая детская песенка…

Что там было дальше с медведем — я запамятовал. Было что-то. Точно было. Что? Леший его знает…

Я уже думал, что не дойду. Что-то эти два километра какие-то длинные. Парнишка становился всё тяжелее и тяжелее, воздух я в себя как насос втягивал… Пот глаза заливал, а руки заняты — мальца не бросишь. Наконец впереди огонёк показался.

Фууу…

Лес кончился. Тут уж я более смело ноги начал переставлять, шире шагать — и посветлее без деревьев вокруг стало, и шансов запнуться за что-то меньше. Ночь сегодня выдалась безлунная, а от одних звёзд какой свет…

Ага, дом, где парнишка живёт — самый крайний. Так он, вроде, сказал. Совсем недалеко нам осталось. Кстати, деревня тут какая-то отсталая — ни одного фонаря не видать. Могли бы хоть перед сельсоветом или клубом столб с лампочкой поставить. Только в его доме в окне огонёк — ждут его, беспокоятся, не спят.

Я последние уже силы собрал, на морально-волевые перешёл. Ну, скоро уже всё… Тут от дома моей ноши тень отделилась. Ко мне стала двигаться.

— Бабушка!

Я даже вздрогнул — зачем так над ухом-то орать! Дураком от этого стать можно! Я его тащу, а он…

— Ванечка!

Это, мне что ли? Так не знает меня здесь никто…

— Бабушка!

Вот, опять… Точно, не в дурдом, так к ЛОРу… Пластику барабанной перепонки делать… То — еле пищал, а тут разорался…

— Ванечка! Ванечка! Где тебя носит!?

Тень в старуху материализовалась. Это не я в темноте вдруг стал видеть, а тусклый свет из окна комитет по нашей встрече осветил.

— Где тебя некошной таскал!? Удоходовался! Сам идти не может — несут его… Бабка всхлипывать принялась. Только этого мне не хватало…

— Бабушка!

Я про себя даже выматерился.

— Ванечка!

Эта туда же… Да орать-то они перестанут…

Что-то я плохо себя вдруг почувствовал. Сразу как-то накатило… Чуть парнишку даже не выронил, еле удержал.

Бабке спасибо. Метнулась ко мне, паренька подхватила.

— Нога! Нога!

Чёрт, голосистый какой…

— Что с ногой-то, дитетко?

Старуха паренька на руки подхватила. Во как… И не скажешь…

Я совсем что-то в осадок выпадать начал. Пошатнулся. Повело в сторону. Оперся на жердину какую-то. Замутило. Ну, сейчас опозорюсь…

Бабка с мальчишкой куда-то в темноту усвистала. Один я остался. Вот и помогай людям. Бросили за ненадобностью. Правильно — оказанная услуга уже ничего не стоит…

Вдох-выдох, вдох-выдох… Получилось даже не блевануть.

— Эй, — я голос подал. Совесть-то надо иметь всё же. Я ей внука по лесу как медведь Машеньку на закорках пёр, а сейчас тут один кукую… Ну, народ… Строители коммунизма…

— Эй…

Нет ответа.

— Эй…

Тут ветерок подул. Вроде, как и легче немного стало…

А, хрен тебе на глупую рожу…

Я крепче за жердину ухватился.

— Ты что это, касатик? Плохо тебе?

Слова старухи я слышу, но как-то не совсем явственно, голос её плывёт.

— Пойдём-ка, пойдём… Умаялся. Ванька, хоть мал, да тяжел… Пойдём…

Я чувствую, бабка меня под руку подхватывает, тащит куда-то.

Хочется только лечь и лежать. Долго-долго. Больше никаких желаний нет. Ноги как чужие. Бабка как буксир меня тащит…

— Вот сюда давай… За перегородочку… Отдохнёшь — лучше будет…

— Я…

— Всё утром, утром… Утро вечера мудренее…

Так я вырубаюсь непонятно от чего, а ещё слова старухи как мягкие одеялка на плечи ложатся.

Баба-Яга какая-то… Зажарит сейчас и съест… Имени-отчества не спросит…

— Вот, ложись, касатик… Подушечка мягкая, пуховая… Спи…

Проснулся я из-за грохота за перегородкой. Какая-то чуня полоротая пустое ведро перевернула. Этот звук мне хорошо знаком — месяца не прошло, как с картошки мы приехали. Весь сентябрь и неделю октября вместо изучения медицины клубни из грязи выколупывали. Осень выдалась дождливая, а продовольственную программу выполнять надо. В мае её приняли. Горбачев какой-то её придумал. Как декан нам перед отправкой в колхоз сказал — с целью механизации, химизации, улучшения кормовой базы, использования новых интенсивных технологий, а также для внедрения материального стимулирования колхозников. Вот мы и внедряли новые технологии — что соберём, а что в мокрую глину втопчем. Главное, чтобы картошки после копалки на поверхности земли не видно было…

Пойдёшь ночью к девицам-красавицам, а они свои пустые вёдра в сенях наставили. Понятное дело — сшибёшь. Так что звук падения ведра я ещё прекрасно помню.

— Кого там несёт?

Так, голос немного знакомый… Это, похоже, бабка Ваньки. Которого я ночью сегодня на закорках пёр. Чуть грыжу не нажил.

— Это я…

— Кто, я?

— Мария…

— Какая-такая Мария?

Хоть и не вижу я бабку, но по голосу заметно — чем-то недовольна она.

— Мария, внучка Володихи…

— Машка-Толстая Ляжка что ли? Так бы сразу и говорила.

За перегородкой опять что-то упало. Теперь уже стеклянное.

— Что ты там, корова, творишь! Стой на месте! Сейчас сама к тебе выйду.

Я этот цирк с конями не вижу, но, похоже, гостья бабку уже разозлила.

— Ну? Говори, зачем пришла?

— Я… Это… Бабушка…

— Десять лет уже как бабушка. Толком говори…

— Я… это… опять…

— Опять?

— Опять…

— Говорила же я тебе, Машка, как начнут в церкви на венчании херувимскую петь, задуйте как будто не нарочно свечки-то, а сами тихонько со своим Сидором Павловичем скажите: «Огня нет — и детей нет». Самое это точное средство от беременности. Не сделала?

— Не сделала…

— Почему же?

— Бабушка Володиха другому научила…

— Ну-ка, ну-ка, просвети тёмную.

Тут бабка Ваньки как бы даже хихикнула.

— Ну, велела она мне своё временное в бутылку собрать, а затем её в землю зарыть. Обязательно под печной столб. Говорила бабушка, что пока бутылка в земле, хоть сколько парням на шею вешайся, а не забрюхатеешь…

— Ну, как — помогло?

В голосе старухи столько яда было…

— Не помогло…

— Так поди, твой Сидор Павлович давно бутылку ту из земли выкопал и разбил. Ты ведь не проверяла?

— Нет…

— А, вот домой вернёшься и покопайся под печкой… Посмотри, там ли она…

— Так что уж сейчас-то… Поздно…

— Не послушала меня, а припёрлась. Зачем?

— Дитя вытравить…

— Дитя?! Вытравить?! Дети составляют благословение Божие! Выражают собою присутствие Святого Духа в семье! Вытравить! Машка!!!

По звуку я понял, что бабка Ваньки ногами затопала. Ну, так мне показалось.

— Дети в семье — опора и счастье! Исполнить закон не хочешь! Ну, Машка…

— Бабушка, помоги… Христом Богом прошу…

Заканючила невидимая мне Машка.

— Уйди. Глаза бы мои на тебя не глядели! Уйди, Машка, не доводи до греха…

— Бабушка…

Нос девки, да какой девки — самой настоящей бабы, захлюпал.

— Уйди…

Бабка уже не топала, но голосок у неё был ой-ой.

— Так хоть что на будущее подскажи… Ты же знаешь…

Бабка что-то пробурчала. Что, я не расслышал.

— Ладно уж… Вбей по середине двора осиновый кол. Возьми черную курицу и ровно в полночь обойди с ней вокруг этого кола…

— Делала… Не помогает…

— Ишь ты, не помогает ей… А, ты же со вдовцом живёшь. Тогда, Машка, состриги немного шерсти с яловой коровы, закатай их в хлебный шарик, а как будет тебя твой Сидор Павлович склонять, его и съешь. Или воду под рукой держи, в которой куриные яйца были обмыты. Только воду эту надо собрать с сорока различных ключей… А самое лучшее средство — это культурное. Так богатые барыни в городе делают. Купи в уезде в аптеке спринцовку и промывай там после совокупления слабым раствором уксусной эссенции…

— Господи упаси… Вдруг она там обломится?

— Ни у кого не обламывается…

Тут я заржал. Как сивый мерин.

Девка Машка, а вернее давно уже замужняя баба, по-поросячьи взвизгнула. То ли она, то ли бабка Ваньки опять там что-то за перегородкой уронили. Причём, это что-то ещё и разбилось.

Я ржал. Остановиться не мог.

Обломится… Там обломится… Ну…

Хлопнула дверь.

Занавеска в мой закуток в сторону сдвинулась. В освободившемся проёме появилась женщина. На свету не такая и старая. Ночью она мне более в годах показалась.

— Хулиган… Как, звать-то?

Вошедшая говоря это, ещё и погрозила мне пальцем.

Меня как заткнуло разом. Икая, я еле и выдавил из себя.

— Иван.

— Руки мой и иди завтракать, Иван, — сказано было строго, но в уголке рта усмешечка всё же проскользнула. — Рукомойник на улице.

Пока руки мыл, хорошая мысль в голову пришла. Попал я, похоже, в какие-то места, так скажем, патриархальные. У нас же в этом семестре есть предмет — история медицины. Экзамена по нему не будет, а только зачёт. Причем, дифференцированный. То есть, в зачетке оценка ставится и на стипендию это влияет. Препод сказал, кто хороший материал соберёт, реферат напишет, а ещё и доклад сделает, то тому пятерка автоматом. Бабка-то Ваньки вроде тут народную медицину практикует. Соберу материал, оформлю и провернусь на халяву. Не откажет бабка, обязана она мне. Я же её внука из леса на горбу пёр.

Может даже ещё круче получиться. В прошлом году девочка знакомая, на курс меня старше, со своей студенческой работой в Чехословакию ездила. В Прагу. На конгресс. Опять же по этой самой истории медицины. Если материалец шикарный у бабки надыбаю, может и у меня получится чешского пивка попить…

Руки я помыл, полотенцем с вышитыми красными петухами их вытер. В избу вернулся.

За столом мальчишка давешний сидит. Ванька. Смирёный-смирёный. Вину за собой чует. Вчера бабушку свою чуть с ума не свёл. Ногу повредил, из леса не вернулся. Бабушка не знала, на что и подумать…

Сам Ванька на одной лавке, а нога его вытянутая — на другой лежит. Голеностоп беленькой тряпицей замотан. Причем, аккуратно так, со знанием дела.

Бедно тут они живут. Обоев даже нет. Стены — голые брёвна. Верующие. В углу под потолком — иконы. Старенькие, ковчежные. Но, так всё чистенько. Печь побеленная, травки какие-то развешаны… На окнах — занавесочки.

— Садись, спаситель.

Я на лавку сразу бухнулся. Бабка Ванькина на меня как-то неодобрительно посмотрела.

На столе — всё по-простому. Но, сытно. Каша. Хлеб. Крынка, наверное, с молоком. Пока тряпицей закрытая. Точно — молоко. Бабка мне, себе и парнишке по полной кружке его налила.

— Ну, ешьте, давайте. Нечего ворон считать…

Ели молча. Я всё думал, как разговор начать. Выпытать мне надо у бабки Ваньки нужные мне сведения. Потом уж про автобус спрошу. Как отсюда в город выбираться.

— Спасибо большое. Извините, не знаю, как к Вам обращаться?

Вежливо я себя веду. Лисий хвост — лучше, чем волчий рот. Мишка так говорит. Сам он деревенский. Был я у него в гостях, сельское обхождение знаю.

— Зови Егоровной.

Бабушка Ваньки улыбнулась.

Догадался, наконец-то… Ест, пьет, а как хозяйку зовут и не спросит…

— Спасибо тебе, Иван. За внука.

Тут женщина в возрасте внучку своему подзатыльник и отвесила.

— Ну? Забыл?

— Спасибо, дяденька…

— Да ладно, не за что. Вот, я спросить, чего хотел…

Сам думаю — сейчас, удобный момент.

— Егоровна, Вы тут лечением и всем прочим полезным занимаетесь? Правильно я понял?

Бабушка Ваньки головой качнула. Утвердительно, но как-то не особо охотно.

— Подслушал?

— Было дело…

Я сразу решил быка за рога брать. Чего тянуть?

— Меня не поучите? Я в медицинском сейчас учусь. Лишним не будет. Почитать, может, что дадите… Ну, про своё искусство.

Ванькина бабушка на меня, как на дурака посмотрела. Опять головой мотнула. По виду всему — нет у неё такого желания. Однако, должок за ней.

Вздохнула. Встала из-за стола. К большому сундуку, что в углу стоял, подошла. Открыла его, покопалась внутри.

— На.

На стол легла небольшая книжица. Даже на вид — старая-престарая. Переплёт кожаный, коричневый, по уголкам совсем стёрся.

— Читай до вечера, а потом мы в расчёте.

Сказано это было не с большим удовольствием.

— Список делать не разрешаю.

Ну, хоть так. Запоминаю я хорошо. Что и напутаю — кто проверит. Преподу я скажу — вот так и было. Слово в слово всё в моём реферате отражено. Пусть в эту деревню едет и сравнивает.

— Из избы лечебник не выносить, — дала Ванькина бабушка мне ещё одну инструкцию. — Листочки не выдирать. Я проверю.

Сурово, но справедливо. Небось, этот раритет ей по наследству достался. Я и не собирался ничего вырывать и книжку портить. Понимаю исторически-культурную ценность такой вещи. Ей бы, где в музее находиться, а не в сундуке лежать. Но, есть ещё у некоторых советских людей родимые пятна капитализма. Может, у бабушки Ванькиной предки кулаками были, вот и остались у неё частнособственнические пережитки. Ещё и иконы в углу…

Я решил времени зря не терять и открыл книжицу. Странички внутри переплёта все были желтые и, как показалось мне, сломаться могут от небережного обращения. Местами — в пятнах каких-то.

Что же она всё туда-сюда ходит…

Мешается…

Никак я не могу сосредоточиться.

Ещё и книжица эта от руки и разными людьми писана. Давным-давно, причем. Одни ссылки чего стоят. На царей Соломона и Лукопера, философов эллинских, афинейских и греческих. Про Соломона, я, допустим, слышал. А, кто такой этот самый Лукопер?

Почерк местами прекрасный, с затейливыми росчерками, а где и как курица лапой карябала. Когда-то ещё и залили водой эту книжку, поэтому местами текст не разобрать.

Вот, опять, посудой загремела…

Отдохнула бы, на месте посидела.

Наверное, специально так бабушка Егоровна делает, чтобы в памяти у меня меньше осталось…

Некоторые буквы не знаю я, как и прочитать. Над другими значки какие-то. Просто так их бы не поставили, значат они что-то. Знать бы, ещё что…

Знаков препинания почти нет в нужных местах. Как попало они там-сям натыканы. Когда точка с запятой в конце абзаца, когда — одна точка… Зато, внутри иных слов точки кучами понабросаны…

Предлоги часто со словами слиты.

Весь основной текст чёрным писан, а названия болезней — красными буквами.

Так, так, так… Некоторых страниц вообще нет…

Ещё местами и лишнего в текст понатолкано…

Делать нечего — я читаю всё подряд, может что и запомнится.

Так, не так — некоторые буквы не разобрать.

Местами почти до дыр зачитано.

Про дерево вербу я знаю. А, вот что есть трава такая…

Пчёл ещё сюда к чему-то приплели.

Что за вино фряжское?

Дозировка какая?

Время варки?

Что за недельный день? День, который неделю длится?

Попробовал я про себя повторить прочитанное. Ничего не получилось. Надо что-то попроще поискать.

А бабка Ванькина всё ходит, шарабошит.

Спокою от неё нет…

Я пролистал с десяток страничек — всё такая же галиматья.

Вот, тут, вроде, попроще.

Всяк её знает… Я не знаю. Хоть бы рисунок догадались сделать. Бобков этих самых. Варить в чем изволишь… Если в керосине, всё равно выгонит грыжу от сердца? Какая-такая там грыжа? Паховая есть, бедренная, пупочная… Что за сердечная? Так сейчас Ленку из параллельной группы буду называть — грыжа сердечная…

Я почесал затылок. Засада. Полная.

Фотоаппарат бы сюда. Фотографировать такое надо. С листа мне не запомнить…

— Как читается?

Бабушка Ванькина тихо, как мышка, подошла. Мне через плечо заглянула.

— Читаю. В пролетарскую сущность вникаю…

Приколол бабусю немного. Пусть наших знает.

Перелистнул ещё пару страничек. Тут чем-то типа чернил всё залито…

Ещё пара листов. Вот, это попробую для реферата запомнить.

Во как… Ну, про белену я знаю. Говорят, ещё — белены объелся. Про неё запомню. Применяется при болезнях зубов. Если черви в них завелись. Стоп. Какие черви? Да… Мракобесие полное. Понятия о причинах болезней как до исторического материализма… И ещё — как свечку во рту ставить?

Нормальное-то тут что-то есть? Или всё такое?

Тут опять мне прерваться пришлось. Обедать бабушка Егоровна позвала. Быстро перекусил и снова за книжку. Времени на её освоение у меня совсем не много осталось.

Прыщ лихой у меня, а не реферат будет… Пролетаю я как фанера над Парижем. Нечего больше мозги парить — не получится у меня зачет автоматом. Я захлопнул богатство бабушки Ваньки и книжицу ей протянул.

— Всё, начитался?

Смотрит Егоровна на меня, поулыбывается.

— Начитался. Познал все зелья философские. Могу теперь целить направо и налево…

— Ну, в добрый час и добрый путь…

Старуха бережно книгу своим фартуком протерла и в сундук обратно спрятала.

Бабушка Ваньки крышку сундука аккуратно без стука закрыла. Сверху на сундук вышитую накидушку положила. Поправила её. Как по линеечке выровняла.

К окну подошла. Выглянула. Что-то там интересное увидела. Минуты три в окно пялилась, не меньше.

Я стоял и ждал. На часы-ходики, что на стене висели поглядывал. Антикварная, кстати, вещица. Сохранности — великолепной.

Делать мне тут больше нечего. Спасибо этому дому, пойду к другому. В родное общежитие надо возвращаться. На улице Луначарского.

Сейчас я про автобус спрошу и пока-пока.

— Ваня, в лавочку не сходишь?

Я даже вздрогнул. Не заметил, как Ванькина бабушка подошла. Задумался что-то.

— Внук-то у меня обезножел. Помоги.

Тут я себя чуть по лбу кулаком не постучал. Тормоз! Хуже даже. С ногой-то у парня что? Принёс его из леса ночью, с рук на руки близкой родственнице сдал и всё. Отстрелялся начисто.

Испугался я тут. Сильно-сильно. Точно, что-то с памятью у меня. Лечиться надо. Током…

Во дожил…

Звиздец…

Полный…

Целый день почти заветную книжечку Егоровны изучаю, хрень разную читаю, а про ногу-то у внука её и не спросил. Забыл. Как отрезало.

Видел ведь его сустав перебинтованный. Видел!

— Ему пока бегать-то не надо. Подвернул он ногу-то сильно. Хорошо излома нет… Только вывих. Два дня холод ему теперь поприкладываю, а с третьего — греть начну. Молоденькие жилочки — постепенно расходится…

Вот и ответ на мой вопрос. Сама Егоровна всё сказала…

— Сходишь? Тут рядом. Прямо по деревне пойдёшь, через три дома лавочка и будет…

— Хорошо. Почему не сходить. Мне это совсем не трудно.

Почему не сходить? Выступлю в роли тимуровца. Заодно и про автобус узнаю. В деревнях он обычно у магазина и останавливается. Когда к Мишке ездили, там автобусная остановка у сельпо и была. На расписание гляну. Может, сегодня вечером уже транспорта и не будет. Тогда придётся тут ещё ночь переночевать… Не должны выгнать.

— Что купить?

Если не много сейчас Егоровна закажет — на свои куплю. Завтракал и обедал у старухи, теперь надо и рассчитаться. Пенсия, явно, у неё не велика. Мишка, вон, как-то по пьяни говорил, что у его бабки до недавнего времени колхозная пенсия всего двенадцать рублей была, а только недавно им добавили, двадцать восемь рублей её сделали. Двадцать восемь! С таких доходов не зажируешь…

Вон — экономят на всём. Лампочки Ильича под потолком даже нет. Радиоточка отсутствует. Про телевизор уже и речь не идёт.

Хлеб Егоровна сама печет. Квасом тоже домашним она меня угощала. Получается почти самое настоящее натуральное хозяйство в стране победившего социализма. Первобытнообщинный строй… Палка-копалка в атомный век…

— Много ничего и не надо. Возьми только фунт сахара.

Фунт… Оговорилась старая женщина… Килограмм, наверное, имела в виду. Куплю ей даже два. Не обеднею. Килограмм девяносто копеек стоит. Остались ещё деньги со стипендии, не все пропили…

— Хорошо. Больше ничего не надо?

— Нет, нет. Только сахар.

Во, и сумка у неё самошивная…

— Вот, денежки возьми.

— Да, я на свои куплю.

Егоровна нахмурилась.

— Возьми.

Я взял.

Рубль.

Серебряный.

Одна тысяча девятьсот третьего года.

Новенький.

Муха не сидела.

Что?!!!

Не понял. Это не меня, а ещё кого-то током лечить надо. Как у бабки с головой-то? Всё ли ладно?

Впрочем, спорить не стал. На Ваньку посмотрел. Тот своими делами занимался. Ножичком что-то строгал.

Так. Вот кое-что и понятно стало. Больна бабушка Ваньки на головушку. Вот отсюда и все странности — одета как при царе Горохе, иконы вместо телевизора, едят с внуком деревянными ложками…

А, может они сектанты какие?

Я слышал, что встречаются в глухих местах у нас такие. Находят их в тайге, а они даже не в курсе, что люди в космос летают. Может и я в такую глушь как-то попал? Отсюда и отсутствие электричества, и прочие несуразности.

Не… Лавочка вон тут есть, товарно-денежные отношения… В изолированных поселениях такого не бывает…

Однако, рубль хорош.

Тут я кое-что понимаю. Отец у меня нумизмат. Ну, и я немного приобщился. Такая монетка дорого стоит. Тем более, учитывая её состояние. Сахара за неё можно купить не один мешок… Ещё и сдачу получишь.

В сельпо-то его возьмут, не поморщатся. Работники торговли — они ушлые. Старуху им обмануть ничего не стоит. Может, нашла она его где, и думает — что рубль, это и рубль, ничего особенного. Может, какой просто юбилейный. К олимпиаде много разных памятных монет выпустили. В обороте они часто встречаются, вот она и не сообразила.

Я даже подумал — себе его оставлю. Тут же стыдно мне стало. Уши даже, наверное, покраснели. Они у меня таким образом реагируют.

— А, других нет?

Сам на раритет бабушке Ваньки показываю.

— Этот, вон внуку оставьте, он старинный, дорогой. Не надо его на сахар тратить. Больших денег стоит.

Объясняю Егоровне как маленькой. Вдруг у неё, правда, с головой что. С такими надо поласковее, не известно, как она может отреагировать.

— Какой старинный? Этого года.

Сказала Егоровна и опять на меня как-то странно посмотрела. Жалеючи, что ли…

Так.

Можно, как Мишка говорит, немного и подбить бабки.

Первое, самое главное, неизвестным передовой советской науке образом переместился я из восемьдесят второго в одна тысяча девятьсот третий.

Хорошо, что в Россию, а не к пигмеям или бушменам каким-то. Хоть язык местных жителей понимаю.

Почти на восемьдесят лет назад. А, если бы в тёмное время феодализма и расцвета инквизиции? Сжечь ведь могли за милую душу…

Егоровне, я, понятное дело, с рублем не поверил. Монету в карман спрятал и в лавочку пошёл. Обратно очумелый явился, сахар и сдачу ей вручил. После чего, это уже по словам её внучка Ваньки, орать начал что-то непонятное, куда-то вернуть себя требовал. Еле меня угомонили. Сам я этого момента не помню. С головой у меня всё же есть проблемы.

Вторую неделю Егоровна меня какой-то горечью отпаивает. Как опять же Ванька говорит, что это у меня горячка мозга. Болен я. Могу и не выздороветь. Таким до самой смерти остаться.

Живу в сарае у бабки Ваньки, поят меня, кормят. Спички и что-то острое не доверяют. Воду только под надзором Ваньки из колодца ношу. Он уже на ногу начал немного приступать. Да, ещё вчера поленья в поленницу складывал. Мужик какой-то бородатый чурки колол, а я дрова складывал.

До топора меня не допустили. Хотя, я предлагал.

Выдан мне Егоровной старенький полушубок, так что — не холодно. По ночам ещё и грелка во весь рост имеется. Машка-Толстая Ляжка ко мне бегать повадилась. Муж у неё, не на рыбалке, так на охоте. Это по её словам. Вот она ко мне и шастает. Так ей безопасно. Я же сейчас в дурачках числюсь. Кто мне поверит, что она с полоумным прелюбодействует.

Всё у неё в женском отношении наладилось. Зря она переживала. Месячные очищения с опозданием, но пришли. А она уже собралась в реке топиться.

Шерсть яловой коровы Машке глотать теперь не надо. У меня же небольшой запасец в левом кармане рубашки был, сейчас он, правда, уже почти истощился. На сегодня хватит и всё. Дальше думать будем.

Советские деньги и все мелочи, даже ножик, я в углу бабкиного сарая закопал. Зашифровался как Штирлиц. Осмотрюсь немного, а там видно будет.

— Ванька!

О, это мне бабка орёт. Когда внучка своего она зовёт, совсем другой у неё тембр голоса.

— Ванька! Куда, леший, пропал?

Вот, сразу и леший… Не дадут тихо-мирно нужду справить…

— Тут я, тут…

— Есть иди.

Кормят меня не в сарае, не скотина же я. Егоровна за стол в избе сажает.

— Как голова сегодня?

Сердобольная какая… Интересуется… А, может она сейчас на мне какое новое своё зелье испытывает? Нашла пропись в своей книжечке и думает — дай на межеумке проверю?

— Хорошо всё.

— Мысли плохие больше не возникают?

— Не возникают.

— Вспомнил, откуда ты и куда по лесу шёл?

Каждый день спрашивает… Пока как партизан молчу. Вспомнить бы ещё, что тогда после лавочки наговорил…

— Не вспомнил, Елизавета Егоровна. Не вспомнил…

— Ну, ничего. Вспомнишь.

Перед едой опять полную кружку этой горечи пришлось выпить. Бабка Ванькина следит, чтобы всё до последней капельки я в себя влил. Провизор какой. Сама же дозировку весьма условно соблюдает — то на две трети кружку нальет, то — полную… Может так и надо? Кто знает, как в её книжице написано…

— Ешь давай. Позубастей.

— Ем, ем…

— Завтра с Ванечкой в лес пойдёте. Силы тебе потребуются.

Так, так, так. Ослабление режима содержания наступило. То со двора не выйди, а тут сразу в лес…

Я глазами Егоровне на свою пустую чашку показал. Добавки попросил. Не знаю, как для леса, а для нынешней ночи, силы мне точно потребуются. Заездила меня Машка. Эксплуатирует по полной программе… Не баба, а половой террорист.

— Кушай, кушай… Похоже, дело на поправку идёт.

Егоровна мне каши с горкой навалила.

Кстати, интересно она говорит. То, как-то совсем по-деревенски, то в речи у неё что-то такое проскользнёт… Не знаю, может это нормально для этого времени, но вот что-то, чую не так.

Вроде с Машкой они из одной деревни, а временами говорят по-разному.

Мысль эта ко мне пришла и ушла. Не задержалась.

— У Ивана-то как нога? Не придётся мне его опять из леса нести?

Егоровна на внука ласково посмотрела, по голове его погладила.

— Зажило всё, слава Богу.

Перекрестилась сама быстро-быстро два раза, а потом и внучка своего знахарка перекрестила.

— Надо будет — потащишь. Как миленький. Туда с грузом пойдёте, а обратно — налегке. Вот, ежели чего и подхватишь…

Я за столом на бабкины слова внимания не обратил, а только у себя в сарае задумался. С каким-таким грузом Егоровна нас в лес отправляет? Понятно, если бы мы что-то из леса несли. Тут, в деревне, они во многом с леса живут. Ванька от нечего делать мне много чего порассказывал. Он в лесу — как дома. Сейчас я теоретически знаю, как прокормиться, как на ночлег лучше устроиться. Чего опасаться надо. Как ни странно, не волков и медведей, а людей. Ванька проговорился, что по лесным речкам здесь золотишко моют. Так вот, встретишь кого не надо, там под ёлкой и останешься. Прирежут и фамилии не спросят. По-тихому под выворотень спрячут.

Нет, ножик свой, пожалуй обратно надо выкопать. Пойду в лес, а там вдруг он мне и пригодится. У Егоровны надо ещё насчёт обуви для леса спросить. Мои-то туфельцы совсем разваливаются, да и прохладно в них как-то стало. Отморожу ноги и буду здесь не только в дураках числиться, а ещё и в инвалидах. Одна тогда дорога — куски на паперти выпрашивать…

— Ванька!

Я натянул полушубок на голову.

— Ванька!

Да что они все тут так орут-то…

— Ванька!

Ладно бы бабка Егоровна, а то внучок её с утра разошёлся… Та хоть кормит-поит…

Машка ещё ночью разоралась. Думал пол деревни сбежится. Продемонстрировал ей новые прогрессивные и передовые технологии… Сам потом не рад стал. Повтори, да повтори… Я ведь не Железный Дровосек с несгибаемым болтом…

— Ванька! Бабушка зовёт. Вставай, солнышко вон уж как высоко, в жопу почти уперлось.

Егоровны слова малец повторяет… Сам бы до такого не додумался… Солнышко уперлось…

Полушубок с моей головы безжалостно стащили.

— Да встаю, встаю…

Совсем почти сегодня я не спал. Из-за Мамлакат этой… Передовицы и стахановки. Её б…

— В погреб иди. Там уже бабушка.

Во. Ещё и в погреб. Нет бы — завтракать…

— Сейчас… Иду-иду…

Полушубок на плечи накинул. Зябко что-то со сна. Позёвывая до погреба дошкандыбал.

— Явился не запылился…

Егоровна в погребе своем хозяйничает. У самых дверей пестерь стоит. Да не пестерь, а целый пестерище. Чую, мне его сегодня переть придётся. Приподнял. Мать моя! Грыжа мне точно обеспечена!

Корзина. Явно, тоже для меня. Ваньке такую не поднять. Так. Вторую, не меньше, Егоровна ударными темпами наполняет…

Внучку придётся обратно меня тащить. Это, если я жив останусь.

— Пупок-то у меня не развяжется?

Я на всё это бабке киваю.

— Горшком поправим…

Знаю я уже про этот горшок. Егоровна тут на днях одному страдальцу пуп правила. От тяжелой работы он у него с нужного места сдёрнулся, так Ванька сказал, она его на место и возвращала. Я тогда, не помню зачем, в избу зашел. Так вот, при мне старуха тому мужику живот маслом намазала, ловко в пупок свёрнутую в жгутик кудельку вставила и подожгла её. Та только задымила, а она мужику на живот чугунок и хлоп. Не самый такой, маленький. Я у дверей стою, а у мужика живот стал в тот чугунок втягиваться. Сначала он ничего, а потом заорал. Еле чугунок тот с живота и сняли. Бегом этот мужик от бабки убежал — помогло видно ему такое лечение…

— Точно, всё мне?

— Тебе, тебе… В избу пестерь неси. Корзину — тоже.

Навьючился я. Крякнул.

Тяжело…

Далеко ли хоть нести? Спросить у бабки надо.

Во. Теперь я Медведь-Липовая Нога и Красная Шапочка в одном флаконе… Грузчики-ударники, наверное, такие тяжести не таскают… Которые пятилетку в три года…

На дорожку Егоровна нас с Ванькой накормила. Выставила на стол меньше, чем обычно. Правильно, с полным желудком такую тяжесть не унести.

— Далеко ли хоть идти-то? — задал я эксплуататорше детского подневольного труда мучавший меня вопрос.

— Внучек знает, — прозвучало в ответ весьма неопределенно.

— Вань, далеко? — решил я всё же развеять туман неопределенности.

— К обеду дойдём…

Слов у меня не было — одни слюни.

День выдался солнечный. Немного подмораживало.

В выданных бабкой сапогах идти было удобно. Не новые, самое то. Разношены, как по моей ноге.

Ванька впереди ходко почти налегке козликом поскакивал. Точно Егоровна сказала — жилочки молодые. Голеностоп у него, как и не поврежден был.

Я временами его окликал, останавливался. Пестерь — ничего, а вот корзины руки оттягивали. Скоро они у меня как у африканской обезьяны будут — кисти ниже колен.

— Пошли скорее. Долго отдыхиваться будем — затемнаем.

Ванька меня торопил, лучше бы помог.

Это уже я так — что пестерь, что корзины на него были не рассчитаны.

— Всё, Вань, отдыхаем…

Силушек моих больше нет. Сейчас упаду и не встану.

Так я не больно толст, а тут за дорогу сегодняшнюю килограмма два, не меньше, сбросил.

Корзины и на предплечья повешу, и из руки в руку переброшу — всё равно тяжело.

— Ванька, идём скорее! — малец совсем раскомандовался.

Оборзел в корягу…

— На, сам неси…

Я сел на пенёк. Рукой пот со лба вытер.

— Погоди. Перекурю…

Тут из-за ёлки к нам два мужика и вышли.

Рослые.

Я, кстати, тоже не в цирке лилипутов выступаю, но меня каждый почти на голову выше.

Плечи широченные. В дверь они, наверное, только боком проходят. Хотя, тут в лесу какие двери…

Не брились они, наверное, с самого отроческого возраста. Бородами заросли по самое не могу.

Винтовки в их руках выглядели… как-то несерьезно что ли. Им бы по пулемету как в кино про красноармейца Сухова. Не знаю, как он называется.

Винтовки? Может это те самые, с которыми в лесу встречаться не рекомендуется? Ножичком сейчас они нас с внучком Ванькой раз и под выворотень.

Ванька, однако, беспокойства не проявляет. Разулыбался этим мужикам даже.

Я так с папиросой и сижу. Прикурить даже забыл.

Оба мужичины на меня как-то нехорошо смотрят. На Ваньку — ноль внимания.

— Это посылка от Мадам.

Ванька говорит это и на меня пальцем показывает. Ладно бы на пестерь или корзины. На меня.

Я — посылка?

Не понял…

Тут по спине у меня мурашки и пробежали. Как только в поту не потонули…

Мужики синхронно Ваньке кивнули. Один играючи обе корзины подхватил. Винтовку перед этим на плечо повесил. Некого ему тут опасаться. Не меня же, доходягу.

Второй, спасибо ему огромное и жену хорошую, пестерь подхватил. Так, как будто весу в нём совсем нет.

Ну, вот, хоть что-то хорошее.

— Пошли, — это тот, что с корзинами голос подал.

Я с пенька встал и тут меня нахлобучило.

Мадам? Это так Ванька свою бабушку-знахарку назвал? Какая же она Мадам — старуха деревенская…

Но вот, словечки-то у неё культурные в речи-то проскакивали…

Было такое дело. Мне даже это как-то странным показалось, но в голову не взял. А, надо, как оказывается было…

Ванька впереди мужиков опять козликом поскакивает — дорогу малец знает. Не в первый раз здесь…

Не сказал мне, падла, куда ведёт…

Я позади всех плетусь. Бежать-то мне некуда. Леса не знаю, да и догонят меня на пятом шаге. Я-то на последнем издыхании, а бородачи свеженькие, здоровьем от них так и прёт.

Иду, а слова Ваньки в голове молоточком постукивают, искорки выбивают. Скоро они у меня из глаз посыплются. Ну, что я — посылка. Посылка!

Может они людоеды какие? Отправила меня старуха на съедение! Освежуют, расчленят по суставчикам, а потом сварят или в сыром виде употребят…

Лучше бы предварительно убили…

Могут, изверги, и помучить.

Как-то выпивал с мужиками с пятого курса. У них судебка как раз шла. Вот они и рассказали про страшненькое. Мужик один бабу-бродяжку на вокзале высмотрел, домой привёл, водочкой её угостил с клофелинчиком. Как та вырубилась, в подполье спустил, на цепь посадил. Потом начал её по частям есть. Руку отчекрыжил, культю прижёг, перевязал. Одну руку съел, за другую принялся. Всего не помню, но выявили это дело. Бабу — в травму в реанимацию, а мужика под микитки и куда следует. Освидетельствовали и в дурдом. Не подлежит тюремному заключению — больной.

К чему мне сейчас эта история вспомнилась?

Из-за слов Ваньки.

Иду, а ноги у меня заплетаться стали. Ослабли совсем. Вот-вот откажут.

На ходу закурить решил. Скрасить свои последние минуточки. На пеньке-то я так ни одной затяжечки не сделал.

Только в рот папиросу вставил, кстати, даже не сразу — ручонки-то у меня тряслись, спичкой чиркнул, как оба мужика остановились, ко мне повернулись. Опять нехорошо посмотрели.

— Нельзя.

Это опять тот, с корзинами. Второе слово уже от него слышу, а тот, что с моим пестерём — молчит.

— Нельзя?

Я попытался диалог завязать. Тоненькую ниточку между собой и мужиками протянуть. Авось, и не будут меня в мясные пироги переделывать.

— Нельзя.

Не побаловал меня мужик с корзинами.

— Ну, как скажете…

Изделие отечественной табачной промышленности я обратно в пачку спрятал. Папироски у меня не дорогие. Второго сорта. За двадцать штук цена им пять копеек. Спасибо Егоровне — она в лавке их мне купила. Тут же лавок не наблюдается и купить курево негде. Да у меня и денег нет. Вот и проявил бережливость. Может не съедят меня всё же? Поживу ещё, небо покопчу.

— Вань, — я проводнику своему в дебри лесные решил пару вопросов задать.

Тот, как и не слышит. Головы даже не повернул, сучёнок. Довёл посылку до адресатов и умыл руки.

Старуха-то какова? Отправила меня непонятно куда и зачем, а ещё и как могла поклажей нагрузила. Пусть де помучается Ванька Жуков напоследок. Пользу принесёт…

Мадам…

Я даже сплюнул, хотя раньше в подобном бескультурье не был замечен. Ну, всё когда-то в первый раз бывает.

Тут дымком откуда-то потянуло. Кроме дымка, ещё чем-то и съестным. Как будто мясное что-то на огне готовят. Вкусное-превкусное.

У меня даже настроение поднялось. Похоже, не балуются тут человечинкой! Нормальную еду едят…

— Что, только унюхал?

Мужик с пестерём удостоил меня поворота своей головы.

Как он заметил, что я дым почуял? Глаза у него на затылке?

Кстати, сказано это было доброжелательно.

Нормальный мужик. А я его уже в людоеды записал. Напридумывал себе всякого-разного. Что кожу в живом виде с меня сдерут, на части раздербанят…

— Уже с пол версты дымком попахивает…

Непонятно зачем он такое сказал. Молчал-молчал, а сейчас его как прорвало…

Довольно быстро, часов у меня нет, за сколько по времени — не скажу, мы все на полянку вышли. Там три шалаша стояло, народ присутствовал.

Все к нам головы повернули. Опять же меня рассматривать принялись. Дался им я, вон, пусть на внучка Ваньку смотрят.

Ванька же сразу к одному из находящихся на полянке направился. Он как-то из всех тут выделялся. Остальные — как встретившие нас. Ну, кто чуть повыше, кто — пониже, но все такие крепкие, бородатые.

Этот — тут как белая ворона. Вернее — чёрная. Рубашка только у него белая, жилетка, пиджак, брюки — чёрные. Хорошо, хоть в сапогах, а не в лаковых штиблетах. Часовая цепочка желтого металла через пузо…

Лицо. Совсем другое, бритое. Оно мне как-то инстинктивно не понравилось. Черты заостренные, сам бледный. Как вампир какой-то. Щеки провалились, а на них неестественный румянец. Почти как свёклой их натерли. Не сильно, чуть-чуть. Глаза блестят, но не по-хорошему. Сам худой, одежда на нём болтается. Похудел, видно не так давно — не успел костюм сменить, да и где это в лесу сделать.

Видно, что холодно ему. Поверх костюма тёплый полушубок накинут. Он его за полы запахнутым держал, а как внучка бабкиного Ваньку увидел, поманил того рукой, вот полы и разошлись — костюм и цепочку я увидел.

Ванька не успел к бритому и пары шагов сделать, как того кашель скрутил. Кашлял он и кашлял, остановиться не мог. Кашель, причем, не сухой, с брызгами мокроты.

Я даже шаг назад сделал. Не хватало мне ещё такой гадости.

Пропедевтику мы уже прошли. Такие лица нам на плакатах показывали. Тут сильно гадать не надо — туберкулез. Причём, уже кавернозный. Кашель-то у бритого не сухой.

Сейчас бритый прокашляется и ему станет легче.

Прокашлялся. Платочек из кармана достал. Сейчас, посмотрим…

Вытер рот. Точно! На белом красненькое мелькнуло!

Кровохаркание. Крови не много. Вот если каверна порвётся, то и фонтан крови может быть…

Как-то мне надо от этого туберкулезника подальше держаться…

Во, недавно здесь, а уже повидал настоящего чахоточника.

А Ванька, хоть и внук знахарки — не ухом, не рылом. Нисколько не бережется. Плохая бабка Егоровна знахарка. Про такое-то могла бы внучку и сказать.

Бритый несколько раз глубоко вдохнул-выдохнул. Опять Ваньку к себе поманил.

Так. Он ещё и глуховат. Говорит громко. Сам-то думает, что тихо, а на пол леса орёт.

Ванька ему доложился. Туберкулезник морду скривил. Так не больно красавец, а тут стал вообще на страхолюда похож.

— Что? Это всё? Продукты и этот!

Чахоточный на меня пальцем указал. Хоть и в костюме, а манеры у него ни в Красную Армию.

Внучок опять что-то вякнул. Я не расслышал.

— Землянки для нас будет копать? Что, Мадам одурела? Нам тут, что, зиму сидеть? Экс! Экс! Про банк она тебе ничего передать не велела?

Орёт бритый. Думает, что его никто не слышит кроме внучка.

Видно не принёс Ванька про банк нужную информацию…

Тут у меня настроение начало подниматься. Душа просто запела.

Ничего плохого бабушкой Егоровной в отношении меня не планировалось. Буду я здесь бесплатной рабочей силой. Есть меня в мясных пирогах никто не собирается.

Здесь… Где, здесь?

На разбойничий лагерь местечко похоже.

Про банк какой-то бритый говорил.

Понятно, что не вклад он сделать собирается.

Экс, экс… Где-то такое словечко я слышал. Вспомнить никак не могу.

Вот ведь, бабка Ваньки Мадам какой-то оказалась. Причём, туберкулёзник про неё так говорил, как про своё руководство. Плохое, ему не нравящееся, но начальство. Так отец про своего главного на кухне разглагольствовал. Поменять был не в силах, а по вечерам, особенно за бутылочкой, хаял.

Дела…

— Лекарство мне принёс?

Внучок даже ростом меньше стал. Руки в стороны развел. Нет, мол у него лекарства…

— Угробить меня, Мадам хочет… Сдохну здесь скоро…

Тут у бритого опять приступ кашля начался. Всего Ваньку он бациллами обрызгал. Заболеет ведь пацан, делать нечего заболеет…

Согнулся даже туберкулезник. Полушубок с него на землю свалился. Сильно, видно, напрягся — тут в лёгком у него каверна и лопнула. Где-то в нехорошем месте. Кровь из рта бритого так и хлынула. Зазевал он, как рыба у лунки, глаза выпучил. Бледнее ещё стал, хотя куда ещё…

Пара бородачей к нему подскочило. Поздно. Чахоточный с ног свалился, а я в стороночку подальше отошел. Попаду ещё под горячую руку. Мало не покажется.

Стою. Закурил. Тут внучок Ванька ко мне подходить начал.

— Стоп машина. Пошёл отсюда.

Зло так я ему выдал.

Знал бы раньше — в лесу оставил. Пусть он со своей вывихнутой ногой ползком домой добирается.

Внучок Ванька глаза вытаращил. Я так раньше никогда с ним не разговаривал.

— Ты, это, чо?

Стоит, глазами хлопает. Сама простота и невинность.

— Да ничего.

Нет у меня никакого желания с ним беседовать. Привёл меня в рабство. Если я правильно понял, придётся мне сейчас тут с утра до вечера махтулить — землянки лесным мужикам рыть.

Что такое землянка, я представляю. Вернее, в кино про войну видел. Это мне придётся ямы копать, потом — не знаю, как правильно называется, брёвнами их накрывать, внутри тоже должны стены из дерева быть…

Сами бородачи, понятное дело, таким руки не хотят пачкать, вот и прислала им Мадам подарочек. В бумажку завернутый и ленточкой перевязанный.

Сдохну я тут от такой жизни, ой сдохну…

Стою, курю. Никто меня не одергивает. Лесные жители другим заняты. Окружили умирающего и смотрят, как он концы отдает. Вот такое сейчас у них развлечение.

Внучок Ванька около меня потоптался и отошел. Ну, и правильно. Меньше народу — больше кислороду. Тут, правда, его на всех хватает. Воздух в лесу чистый, вкусный. Однако, чахоточному не помог.

Только про туберкулезника вспомнил, как на поляне загомонили. Всё, не стало бритого в костюме.

Собравшиеся вокруг него стали расходиться. Кончилось представление. Клоун остался. В мёртвом виде.

— Эй!

Меня что ли зовут?

— Эй!

Точно, меня.

Подхожу. Тут я никто и звать меня никак. Посылка. От Мадам.

— Похоронить этого надо.

Бородач, что пестерь нёс, мне распоряжение отдает и на чахоточника показывает.

— Заразный он…

Говорю осторожно. Всем своим видом показываю, что не рад такому делу.

— Знамо дело. Вот иди и закопай.

Возражать бесполезно. Всё равно исполнять придётся, а ещё и по ушам надают…

— Где, хоронить-то?

— Да вон, за ёлки оттащи и закопай.

— Чем копать?

Что-то я тут лопат не вижу… Руками?

Как всё просто у них. Умер товарищ — закопали. Всё, нет проблемы…

— Сейчас, погоди.

Бородач в сторону шалашей двинулся. За один из них зашёл и сразу обратно появился. С лопатой.

Когда ближе подошёл, понял я, что не в сказке живу. Лопата была деревянная. Только по краю железная полоска была набита.

— Нормальной нет? — я проявил некоторое недовольство.

Мужик в руках лопату повертел, хмыкнул.

— А, это какая?

Точно, первобытнообщинный строй… Палку-копалку он бы ещё мне принёс…

— На. Другой нет. Железные всё в городе.

Улыбается ещё… Шутит он так. Остроумно.

Взял. Куда мне деваться.

Как, тащить-то за ёлки чахоточного? На горбу?

Все на полянке своими делами занимаются. На меня и труп ноль внимания. Помер Максим, ну и хрен с ним…

По сторонам огляделся. За ногу чахоточного сцапал и поволок. Всем глубоко лилово.

Мог бы и пинками как брёвнышко катить…

Отморозки какие-то тут собрались. Товарищ всё же их бывший…

А, может и не товарищ? Свинья залетная. Гусям он не друг, не товарищ и не брат.

Точно. Свинья.

За ближайшую ёлку зашёл. Остановился. Хватит? Дальше надо? Наверное, дальше. Заставят ещё перезахоранивать. Надо мне это? Нет.

Опять я за сапог мертвеца уцепился. Дальше его поволок. Спиной к лесу, к нему передом. Так мне удобнее.

Тут из него что-то выпало. Откуда-то из-под пиджака. Он у него весь почти задрался, вот и вывалилось.

Я присмотрелся. Остановился. Головой туда-сюда повертел.

На мху лежал маузер.

Самый настоящий.

Как у комиссаров в пыльных шлемах.

Только те маузеры в деревянных футлярах носили, а при случае из них же к оружию своему приклад делали.

Тут никакого футляра не было.

Одно железо.

Лежал сейчас маузер и на меня поглядывал.

Говорил словно — возьми меня, возьми…

Возьму. Не сейчас. Сейчас я его осторожно ногой с чистого места к еловому стволу отодвинул.

Прислушался. По сторонам опять осмотрелся.

Вроде, никого.

С соседнего дерева ветку, хорошую такую, сочную, отломил и сверху ею находку прикрыл.

Видно? Не видно. Вот и ладно.

Взял за ногу чахоточного и дальше попёр.

Могилы когда-то в лесу копали?

Не приходилось?

Вот и мне тоже…

Я вообще раньше никаких не копал. Только слышал про это дело. От Мишки. У него идиотская мечта была — могильщиком на кладбище устроиться. Ну, стипендия не велика, а пожить весело хочется. По словам Мишки — копальщики могил хорошо зарабатывают. Очень. На похоронах родственники денег не считают — сколько с них попросят, столько и заплатят. Съездил он на одно кладбище, на другое. Везде — от ворот поворот. Свои на этих местах сидят. Чужого близко не подпустят. Мафия — так Мишка про них выразился.

Оказалось — не лёгкие это деньги. Мох с земли я убрал. Той же лопатой чахоточника измерил. На поверхности периметр ямы наметил. Копнул раз, другой. Тут проблемы и начались…

У деревьев корни имеются. Нет бы им вглубь, как морковке, внедряться… Нет, они во все стороны растопыриваются. В одном месте начал углубляться — на толстенный корень нарвался. Не обойти его и не убрать. Был бы топор — перерубил, а с моей деревянной лопатой…

Три раза начинал и бросал. Корни.

Постоял.

Перекурил.

Мысленно плюнул.

Дурью я маюсь.

Про слова Ваньки-внучка вспомнил. Те, что в тёмном лесу плохие люди могут горло ножичком перехватить, а тельце под выворотень спрятать.

Я, что, дурнее паровоза? Надо и мне так сделать.

Походил. Посмотрел. Повезло — есть недалеко выворотень.

Дерево вместе с корнями из земли грохнулось, а под ним даже небольшая ямка имеется. Вот туда чахоточника и помещу.

Сказано — сделано.

Землицей сверху чуток закидал. Пусть черви лесные теперь порадуются.

Пошёл обратно на поляну. Дорогой ёлку не пропустил. Ту, где под еловой лапой у меня кое-что имеется.

Нормально. Если не знаешь — не увидишь. Ветку-то я так к стволу пристроил, как будто она из него и растёт. Это, если не приглядываться. Такому, как я. Лесовики-то, скорее всего, заметят. Но, будем надеяться на лучшее.

На несколько шагов от своего схрона отошёл. Остановился. Пачку с папиросами достал. Пересчитал оставшиеся. Мало совсем. Всё равно скоро кончатся. Нечего и экономить. Раньше уши опухнут, позже — без разницы.

Закурил. Только затянулся разок, бородач рядом. Тот, что от пестеря меня освободил.

Как и подошёл? Я и не заметил. Может он давно тут? Видел, как я возле своей заветной ёлочки хороводы вожу?

Нет, вроде…

— Ты, где пропал? Думал я, что уже лыжи навострил…

— Не. Тут я.

Сам лопату ему протягиваю. Она у меня в целости и сохранности. Не сломал и не попортил инструмент. Бережно с ним обращался.

Мужик лопату у меня не взял. Проигнорировал.

— Пошли.

Много со мной не стал разговаривать. Вообще, они тут все неразговорчивые какие-то.

Пошли, так пошли. Мне как скажут. Велят, кидай — кидаю, тащить — тащу…

Вон, даже опыт копания могил уже имею. Расту социально.

Идёт, не оборачивается. А, вдруг я его захочу лопатой по башке огреть?

На поляне костёр жгут. Видно, для освещения окружающего пространства. Кто-то с плошками в руках сидит, кто-то уже закончил прием пищи.

Интересно, мне что-то перепадёт? У меня уже давно в животе поуркивает. Мадам утром не сильно много в чашку каши соизволила положить. Обеда — вообще не было. Ночь скоро на дворе, а я не жравши. Так и заворот кишок может случиться. Это по местным понятиям.

Спас меня от голодной смерти Пестерь. Так я решил этого мужика про себя называть. Ну, который меня от ноши за спиной освободил. Мне же никто не представился.

Кстати, и о моем имени-отчестве не спросил. Это, на мой взгляд — плохой прогностический признак. Как они меня теперь для себя обозначают? Тот, кто чахоточного закопал?

Пестерь мне на казанок указал. Там на дне что-то ещё осталось.

— Ешь. Потом помой.

Во как. Объедки! Или как-то по-другому это называется? Остатышки.

А как насчёт ложки? Нет? На меня такой нужный инструмент не припасен?

Похоже, что нет…

Ну, ладно, мы люди не гордые.

Так, без ложки справился. Рукам-пальцам.

И на этом спасибо.

Про чай я даже не заикался. Всё же не совсем наивный чукотский юноша.

— Мыть-то где? — Пестерю вопрос задал. Других не стал спрашивать. На всякий случай.

Показали мне, где. Теперь знать буду.

Похоже, мытьё казанка с этого вечера входит в прямые мои обязанности.

Если тут ещё кто дуба даст, опять мне хоронить? Так ведь с лопатой я и хожу. Обязательная она теперь моя принадлежность.

Народ начал по шалашам расходиться. Эй! А, я?

Рогожку хоть дайте какую укрыться!

Вслух я это не произношу. Сам себе вопросы задаю — сам на них и отвечаю.

Одно мне, похоже, остается — лунным светом греться. Вон она сегодня какая большая.

Я вздохнул и пошёл лапник ломать. Хоть так.

Тайный советник Севастьянов был зол на весь мир.

Опять на него чужую работу навесили.

Мальчика нашли…

Да. Грабят на железной дороге. Посредством применения бомб осуществляют свои преступные замыслы, а он новую инструкцию пиши…

Нашли крайнего…

Писалось плохо. Тяжело.

Это им со старой инструкции списано, но — всё верно же! Нужно? Нужно, но — не везде выполнено…

Перо нырнуло в чернильницу.

Правильно? Правильно.

В театр сегодня уже не попадаю…

Эх…

Перо опять заскрипело по бумаге.

Совсем сегодня не писалось. Погода, что ли?

Сонька, стерва, что творит…

Замуж давно пора, а она…

Может, коньячку? Для связки слов не помешает…

Чуть-чуть. Капельку.

Писанина пошла легче.

Однако…

Повторим…

Не пьянства ради, пользы для…

Строчка за строчкой ложились на бумагу, как сами собой.

Тайный советник перечитал написанное.

Мало.

Как-то не серьезно.

Надо что-то ещё добавить…

Вот теперь, пожалуй, и хватит.

Как там древние говорили? Лишнее — вредит? Значит — ещё рюмку и достаточно…

(Использован материал ГА РФ, Ф.102. Департамент полиции. Особый отдел.)

Хожу по поляне свободно. Никто особо на меня внимания не обращает.

Что, они так меня и оставят?

Не свяжут на ночь?

Цепью за ногу к дереву не прикуют?

В кино я видел, что так делают, но тут — не кино.

Лишних телодвижений пока делать не буду. Есть, видно, какие-то обстоятельства такого ко мне отношения…

Только я лапника наломал, за кустики сбегал, думал уже спать укладываться, как гость у нас появился. Вернее — гостья.

Мадам.

Здравствуйте. Давно не виделись.

Одета не как в деревне. Наверное, очень прогрессивно для этого времени. Вместо юбки до земли — штаны. На ногах сапожки. Куртка какая-то.

Я Мадам сразу и не узнал. На вид она моложе лет на десять стала.

А, без старушечьих одёжек фигурка у неё очень даже ничего…

Пришла налегке. Только что-то типа вещмешка за плечами.

Появление Мадам все планы мужикам порушило. Они уже спать собирались, а тут такой облом. Опять костёр на поляне реанимировали, сучьев в него подбросили.

Все вокруг огня собрались. Да и всех-то. Если с Мадам считать — восемь человек. Это внучка-Ваньку включая.

Я — девятый.

Меня к костру не пригласили. Сижу себе на лапнике. К свету не подхожу. Пытаюсь что-то из разговора их уловить.

Хренушки. К вечеру ветерок поднялся. Деревья вокруг полянки верхушками своими покачивают, пошумливают. Плохо мне слышен разговор у огня, так, отдельные словечки и их обрывки долетают.

Мадам про туберкулезника спросила. Ей ответили. После чего она в мою сторону повернулась. Видно, сообщили, кто его в сырую землю опускал.

Не подошла даже. Слова мне не сказала.

Понятно…

Если ничего не путаю — тут к ней уважительно относятся. Появилась она с какими-то давно ожидаемыми новостями. Причем, сильно давно ожидаемыми. Лесной народ оживился, собираться куда-то стал. Меня пока не тревожат, только внучок Ванька поближе ко мне переместился. Стоит, с ноги на ногу переступает. Видно получил поручение от бабушки за мной бдить.

Точно. Прав я оказался. Подсобирываются. Бодро так.

Возьмут меня с собой? Здесь оставят?

Так-то, зачем я им? Не обученный, не обстрелянный…

Лишь бы как нежелательного свидетеля не ликвидировали.

Может, тихохонько за ёлки отползти? Ноги сделать?

Только встал — Ванька-сучёнок активизировался.

— Куда?

Зло так, не по-доброму… Капельку власти получил и кочевряжиться начал… Надо было всё же его тогда в лесу оставить…

— До ветру.

— Дуй в штаны.

Издевается, жертва аборта.

— Вань, Бога побойся.

— Ладно. Делай тут. Никто на тебя не смотрит.

Плюнул. Это я. Мысленно. Обратно сел.

— Что, передумал?

— Передумал…

— Ну, смотри. На ходу себе в карман ссать будешь…

Так, проговорился, падла… Значит — скоро идём мы куда-то. Меня тоже с собой берут. Тут не оставят. Правильно — опять пестерь за спину, корзины в руки. Буду я использоваться в роли верблюда. Одногорбого. Дромедара. У нас его дромадером называют. Есть ещё верблюды двугорбые — бактрианы. С первого курса это я помню. С биологии.

Мадам внучку своему рукой махнула. Тот подошёл. Что-то бабка ему сказала, он закивал головой как китайский болванчик.

Ко мне двинулся. Неспешно так.

— Пошли. Хватит, насиделся.

Не стал я ничего отвечать. Не спеша поднялся. На работу ведь, не на праздник бежать…

Предчувствия меня не обманули. Навьючили на спину уже знакомый пестерь. Корзину выдали только одну. Содержимое второй, скорее всего, уже в желудках бородачей находилось.

Гляжу, а Мадам тоже винтовкой обзавелась. Настоящий Мальчиш-Кибальчишь. Положительный персонаж из сказки Аркадия Гайдара. Только буденовки ей не хватает.

Внук её Ванька — тот Плохиш. Как я сразу не догадался…

Двинулись. Палатки на поляне осиротели. Костёр, правда, мужики залили. Я за водой на ручей и бегал.

Чуть не прядал от радости. Нужная-то мне ёлочка почти по дороге. Сама-то она мне никуда не упёрлась, а нужно то, что под ней лежало.

Лежало. Сейчас у меня лежит. Вот хоть в чём-то мне сегодня повезло.

Повезло, не повезло. Вопрос открытый. Это уже на ходу мне в голову пришло. Стрелять-то из маузера ты, Ванька Жуков, умеешь? За что там дёргать, на что нажимать знаешь? Ну, на что нажимать, предположим, знаю. Теоретически. Во-во. Теоретик хренов…

Кстати, у всех мужиков за спинами котомочки-то тоже не маленькие. Но, тащат они их легко. Мой же пестерь как свинцом до самого верха набит. Ещё и вторую ночь не сплю. Одни мне помехи от баб. Первую ночь Машка спать не давала, вторую — Мадам нарисовалась и всех с места сдёрнула.

Шли всю ночь. Где-то под утро только остановились.

Я уже просто вырубался.

Сел. Ноги вытянул. Носом клюнул.

Тут где-то за деревьями звук знакомый раздался. Паровоз загудел.

Полковник Васильев важных гостей сегодня ждал.

Очень важных.

От агентуры сведения самые точные были получены, должны разбойнички клюнуть. Пятью миллионами их поманили. Расписали всё как по нотам. Что в самом особом почтовом вагоне непосредственно в сундуке два миллиона будет, а остальные деньги — просто в кожаных сумках. Они для маскировки только газетами прикрыты и прочей почтовой корреспонденцией.

Сам сундук в особом почтовом вагоне устроен весьма солидно. Его злоумышленники только путем взрыва вскрыть могут, а после него часто деньги и портятся. Кожаные же сумки из кладовой бери и выноси. Только охрану надо устранить.

Обычно в вагоне с деньгами находятся восемь почтальонов-охранников. Двое — в особом помещении между канцелярией и кладовой для непосредственной охраны последней. Им до смены нельзя даже носа высунуть из указанного помещения. Оставшиеся шесть охранников размещаются по другую сторону кладовой — также в особом помещении, не имевшем связи с первым. Оно выход на площадку вагона имеет. Этим шестерым при остановках поезда на станциях выходить полагается из вагона на платформу и охранять его со всех сторон.

Кроме особого почтового вагона в поезде имеется и обыкновенный почтовый вагон. Тот и другой цепляются непосредственно за багажным вагоном. Так вот, сегодня в этом простом почтовом вагоне ещё десять военных нижних чинов притаились. Да ещё по пассажирским вагонам тридцать переодетых надежных людей рассажено.

Сам полковник тоже в этом поезде едет. Как самый обычный пассажир. Не может он такое дело пропустить. Шутка ли — неуловимая Мадам должна появиться. Сколько уже всякого-разного за ней числится. Прячется она каждый раз мастерски после дела. Словно щука в омут ныряет и нет её.

Почти десять лет промышляет, но всё ей с рук сходило. Сегодня — всё. Поставит Васильев на ней точку…

Где на маршруте нападение на поезд будет — это не известно. Но — будет точно.

Полковник уже все газеты по третьему разу перечитал. На бедре у него синяки — щиплет он ногу, чтобы не задремать.

Про Машеньку-дочку вот ему сейчас вспомнилось. Отец супруги полковника на прошлой неделе её в свой магазин зазвал. Якобы — на помощь. Магазин большой, в три этажа. Присмотр везде требуется. Дедушка с Машей, как она дома уже рассказала, по всем этажам прошлись, во все отделы заглянули. Только после этого в дедушкин кабинет и направились. Там он Машеньке её труд и оплатил. Всё, как и было обещано. Пять рублей. Причем, дедушка Марии выбор предложил — денежкой или бумажкой. Денежка красивая, золотая, с портретом Николая Александровича. Маша подумала-подумала и решила — денежка маленькая, может она её дорогой потерять. Взяла синенькую бумажку. Она большая. Маше пришлось её даже сложить, чтобы в карман спрятать…

Пять миллионов… Это миллион золотых денежек, которую Пётр Васильевич Маше предлагал. Сейчас в вагоне пять миллионов государственными кредитными билетами образца одна тысяча восемьсот девяносто восьмого года. Подписи Плеске, Тимашева, Коншина на них красуются. Деньги загружены настоящие. Создана полнейшая достоверность происходящего. У Мадам везде свои глаза и уши…

Плотно-плотно кожаные сумки пачками сторублевок с портретом Екатерины II набиты. Государственные кредитные билеты достоинством в пятьсот рублей в сундуке. Мало ли что…

Это сколько же килограмм золота получится? Ну, если не кредитные билеты везти, а золотые пятёрочки.

Полковник Васильев начал в уме высчитывать.

Тут поезд тормозить начал. Самое тому место. На подъеме.

Что, там они совсем умом порушились?

Причина торможения была проста. Поперёк путей лежал мальчик.

Не велик, не мал — на вид лет десяти. Может — одиннадцати.

Зачем и как он здесь?

Вот есть и всё…

Лежит и не шевелится.

А, вдруг жив ещё?

Что, его сейчас на кусочки колёсами паровоза разрезать?

Сигнал подали — лежит, путь не освобождает.

Одно остается — тормозить…

Полковник Васильев как-то сразу понял, что дождался им спланированного, даже в своих простеньких расчётах сбился.

Все посторонние, не уместные мысли из головы выбросил.

Клюнула Мадам.

Позарилась на пять миллионов.

Ну, что — милости просим, гости дорогие.

Нельзя полковнику на этот раз оплошать.

Никак нельзя.

Перед тем как сесть, я снял пестерь.

Как его обратно на спину приспосабливать буду?

А, пусть хоть сама Мадам помогает…

Всё. Кончились мои силушки. До самой последней капельки.

Нашли юного туриста… За всю свою жизнь я столько по лесам не мотался.

Ладно бы ходить по ровненькому. Тут же не знаешь куда ногу поставить. Ещё и темно.

Один из бородачей ко мне подошёл. Было в нём что-то кавказское. Нет, я к кавказцам нормально отношусь. Просто этот факт констатировал. Среди лесных мужиков половина таких. Какой их леший сюда принёс? Сидели бы дома, в своих горах, нет, ищут на одно место приключений…

Ни слова не говоря, кавказец раскрыл берестяное изделие неведомого мне народного умельца. Покопался в нем немного.

Вот! А, я-то думал, откуда такая тяжесть неимоверная. Патроны. Всю дорогу от поляны я их и пёр. Могли бы и в карманы себе положить, облегчить мою участь.

Когда из деревни до лесного лагеря шёл, и то не так тяжело было. Тут же — хоть пой репку-матушку. Вот так люди спину и надсаживают…

Кавказец отошёл. Видно, взял, сколько ему надо. После него и другие стали подходить.

Они, что, воевать тут собираются? Диверсию на железной дороге устраивать?

Паровозный гудок вдалеке я слышал, значит — железная дорога где-то близко проходит.

Может они какие диверсанты?

Ни с кем, вроде, Россия в девятьсот третьем году не воюет…

Война чуть позже с Японией будет.

На японцев они никак не похожи. Что Мадам, что мужики. У внучка-Ваньки что-то немного какого-то бурятско-монгольского есть. Самую капельку.

Борцы с кровавым российским царским самодержавием?

То, что я в России — сомнения у меня не вызывало. Но, где точно — оставалось только догадываться. В деревне от горького пойла Егоровны-Мадам не до вопросов было. Опаивала она меня своей отравой знатно. Более-менее у меня мозги только вчера к вечеру прочистились. Не пил я три раза в день её зелье и лучше мне стало. Мысли связные появились, а то был квашня-квашнёй.

Пестерь пустел на глазах. Вот, так бы сразу.

Корзину от моих ног тоже взяли. Что-то съестное там сверху было, а под ним — какие-то брусочки. На мыло похожие. Такое, без бумажной упаковки, в деревне для стирки используют. По крайней мере, у Мишки дома так делали.

Мне поесть сначала не предложили, но потом, когда все уже прием пищи закончили, мне как собаке внучок-Ванька кусок хлеба кинул. Уши ему мало оборвать… Выделывается…

Мужики поели, вокруг Мадам собрались.

Меня как будто тут и нет. Стоят, свои дела обсуждают. Мне хорошо всё слышно. Здесь не поляна — так, небольшой прогальчик между деревьями.

Про поезд Мадам говорит. Должен быть по расписанию. Мадам ещё глупости перевозящих деньги подивилась. Вот ведь, никак не догадаются такие составы по свободному графику пустить, чтобы никому не было известно, во сколько и где он будет находиться. Грабят их, грабят, а им всё как об стенку горох. Маршрут-то здесь не поменять, а вот время — сколько угодно…

Деньги…

Повезут на поезде…

Понятно, что они эту перевозку не охранять собираются.

Тут у меня весь сон и пропал. Хотя пять минут назад глаза уже сами закрывались.

Вот здесь точно капец мне. Лица-то я их видел. Грабители поездов раньше, если по фильмам судить, себе лица платочками закрывали. Если они, эти самые платочки, у них не спадали, заложники и кассиры в кино в живых оставались. Лишнее душегубство грабителям сильно не нужно, их тоже матери родили. Плохо было, если люди в банке или в поезде их лица видели. Тогда — стреляли всех налётчики без разбора — мужиков, дам, детей. Никого не щадили. Своя-то рубашка ближе к телу. В петле никому нет желания болтаться. Ну, или на каторге в каменоломне вкалывать.

Про меня один кавказец у Мадам спросил. Что, мол с этим делать. Пальцем ещё по горлу чиркнул.

Я после такого чуть не поседел. Дышать перестал.

Нет, поживу ещё.

Денег в поезде буде очень много, а уходить надо быстро. Вот Ванька нам и поможет. Ванька, не внучок, а этот вот самый.

Так Мадам впервые лесным мужикам моё имя озвучила.

Все на меня посмотрели оценивающе. Сколько этот доходяга утащить сможет?

Я даже напыжился и плечи расправил. Показал, что здоров, как бык. Давайте мне хоть три мешка этих самых денег — унесу без труда. Патроны-то нёс, а тут, подумаешь — бумажки…

Или монеты будут? Золото там, или серебро? Так и монеты я нести могу.

Нет, всё же бумажные деньги ожидались. Так я из дальнейшего разговора понял.

Сколько-сколько? Пять миллионов? Нет, ребята, я очень нужен, очень. Без меня — просто никак.

— Ванечка, подойди поближе.

Это Мадам не мне, а внучку своему.

Хотя и я на своё имя прореагировал. Человек вольно или не вольно выделяет личностно значимую информацию. Ну, что ему нужна, необходима или может его касаться. Ну, как своё имя, например. Были бы здесь сейчас три Ивана — все в сторону Мадам головы повернули.

У меня на автомате ушки на макушке стали.

— Ты перед поездом на рельсы ляжешь.

Смертное дело парню предлагает, сука. Ну, а как поезд не остановится? Она же именно для этого живую преграду на путях задумала. Паровоз такие деньжищи везёт, явно ему нигде останавливаться не велено.

Ванька, внучок, побледнел. На глазах белее бинта медицинского стал. У него в головушке тоже чуть-чуть маслица имеется. Понимает пацан, чем дело пахнет.

— Бабушка, а может…

Голос у парнишки даже изменился. Запищал он. Горло, видно, ему перехватило.

— Что, может?

Мадам нахмурилась. Ишь, родная кровиночка, чем-то недовольна. Честь ей такая выпала, а он ещё и кочевряжится.

— Может Ваньку на рельсы положим?

Выдал малец альтернативное решение.

Мама! Роди меня обратно! Вот гадёныш!

Мадам на меня пристально посмотрела. Оценила, какая из меня баррикада на путях может получиться.

— Нет, Ванечка. Из-за взрослого они могут и не остановиться. Ребенок — другое дело. Дрогнет сердечко у машиниста, хотя он и соответствующую инструкцию имеет.

— А, давайте, мы его укоротим. Ну, чтобы на ребенка стал похож.

Сердце у меня чуть из груди не выпрыгнуло. Это, что же он придумал такое? Как укоротим?

— Ну-ка, ну-ка…

Заинтересовалась Мадам. Мужики тоже к придумщику головы повернули.

— Ноги по колени обрежем, а на обрубки сапоги натянем. Как раз по размеру на ребенка походить будет. Сам-то он не толст. Вон какой ледащий…

Тут я впервые пожалел о своем хрупком телосложении. Руки — почти веточки. Шея — как у быка… хвост. Рост, правда выше среднего, но если ноги по колено отпилить…

Хрен-картошка! Сучёнок!

Мадам опять меня взглядом одарила. С ног до головы осмотрела. На коленях остановилась. Мысленно, всё, что ниже отсекла.

— Хорошо придумал…

Мадам шагнула к внуку, по голове его погладила.

Не дамся… Застрелю гадёныша, а потом сам застрелюсь… Не пойду на муку мученическую…

Я руку уже под полушубок засунул. Он у меня расстёгнут сейчас, так что маузер быстро вытащу…

Тут Мадам со всего маха внучку подзатыльник как влепит! Тот на жопу свою хитрую и бухнулся.

— Изверг… Хуже папаши своего покойного… Что надумал…

Как змея Мадам прошипела.

Мужики тоже осуждающе на Ваньку смотрят. А Пестерь ещё и с брезгливостью. Как на жабу бородавчатую.

— Как он безногий деньги понесёт? Подумал своей глупой башкой?!

Я было хорошо про Егоровну подумал. Рано, оказывается. Не меня она пожалела, а деньги награбленные нести некому будет. При нападении ведь одного-двух налётчиков убить-ранить могут, а может и больше. Какие из них носильщики? Самих бы нести не пришлось. Всё у Мадам продумано, просчитано и заранее спланировано.

— Ты, крысеныш, на рельсы перед поездом ляжешь, — повторила внуку Мадам. — Без всяких разговоров.

Малолетний изувер согласно головой замотал.

— Теперь про вас сказ.

Мадам окинула взглядом мужиков.

— Делать будем так…

Обстоятельно, до мелочей, с большим знанием дела до бородачей был доведен расклад нападения на почтовый вагон. Некоторые, особо важные моменты Мадам даже по два раза повторяла. Инструкции давались индивидуально каждому.

Мадам ещё и проверяла, как её поняли. Просила повторить, что кто делать должен. Некоторые кавказцы кривились, но подчинялись. Русаки недовольства не проявляли.

— Всё понятно? Лучше сейчас спросите.

Налётчики пару уточняющих вопросов задали, на этом всё и закончилось.

После всего этого Мадам ко мне подошла.

— Ты, Ваня, с нами пойдёшь. К насыпи не выбегай. В лесу останешься. Когда всё закончится, я тебе рукой помашу. Тогда и получишь свою поклажу. Понял?

Как не понять?

— Понял.

— Вот и хорошо. Жить хочешь?

Странный вопрос… Кто же жить не хочет?

— Конечно.

— Вот. Всё правильно делать будешь — отпущу. Иначе…

— Понял, понял…

— Ну, вот и ладно.

Мелкий гадёныш внучок Ванька лежал на рельсах зажмурившись.

Ох и страшно сейчас ему было!

Не остановится паровоз, переедет его…

Вся эта картина в цвете вдруг перед ним нарисовалась.

Кровь, кишки…

Ванька даже портки обмочил.

Так ему и надо. Не желай другим плохого…

Впрочем, яблоко от яблони недалеко падает…

На осинке не вырастают апельсинки…

Я за кустом сидел и всю эту экспозицию наблюдал. В кабине паровоза преграду на рельсах заметили, гудок подали, затем второй… Скорость движения состав начал снижать, паровоз паром окутался.

Тельце на рельсах заелозило. Однако, улежало. Не вскочил внучок, не побежал прочь от надвигающейся на него махины.

Козёл, но храбрый…

Паровоз снова загудел. На этот раз длинно-длинно.

Преграда на его пути не исчезла.

Состав понемногу замедлялся. Менее быстро стали крутиться колёса выкрашенного в черный цвет паровоза. За ним тише поехала и вся радуга-дуга.

Следующий за паровозом багажный вагон был темно-коричневого цвета. Откуда я знаю, что он багажный? Мадам на инструктаже своим бородачам так сказала. Ну, что за паровозом будет сразу багажный вагон и он им не интересен.

Их цель — почтовый вагон. Он прицеплен за багажным. Этот был зелёненький. Даже два окошечка имел, но сейчас они были закрыты чем-то типа ставен. Тоже зеленого цвета.

За зеленым был прицеплен синий вагон. Один единственный. Не голубой как в песне, а именно насыщенно синий. Любой житель времени и места, куда Ванька Жуков попал, знал, что это вагон первого класса. Ванька не знал. Откуда? То он тут в сарайке в глухой деревне с Машкой прелюбодействовал, то в лесах с бандитами обитал…

За синим — два жёлтых. Даже не жёлтых, а скорее золотистых. В таких вагонах в четырехместных купе с мягкими диванами ехали те, кто купил билет во второй класс.

Далее следовали два тёмно-зеленых вагона. Это третий класс. Тут уже полки жесткие. На них, в отделении для курящих и ехали переодетые помощники полковника Васильева. Не в отделении же для дам их размещать. Так, кстати, на вагонах третьего класса снаружи и было написано — отделение для некурящих, отделение для дам, отделение для курящих. Отделение для дам почему-то посредине было расположено, отделяло друг от друга любителей папиросок и здорового образа жизни.

Я, сидючи в подлеске, надписей на вагонах не мог читать. Так, видел, что что-то на каждом вагоне написано и всё. Если бы ближе был — даже не различая цветов вагон первого класса с третьим не перепутал.

После тёмно-зеленых, в самом хвосте состава замедляли свой ход серые вагоны. Они для пассажиров четвертого класса. Шесть окошек, три яруса полок на тридцать восемь спальных мест. Проезд на жёстких местах, но в тепле. В вагоне чугунная печка имелась и сами пассажиры могли в неё полешки подбрасывать от нечего делать. Топили чаще березой и не экономили.

Да, вагоны третьего класса их производителями покрывались листовой сталью, поэтому там полковник Васильев своих и разместил.

Лучше бы, конечно, поближе к почтовому, но — лимит финансирования. Ну, и видок у нижних чинов был далеко не для первого класса…

Чух-чух… Чух-чух…

Паровоз всё сбавлял и сбавлял свой ход.

Но, к внучку-Ваньке неумолимо приближался.

Зассыха уже орал во весь голос, но лежал как морской утёс.

Тут из подлеска Мадам с подручными выскочили и к почтовому вагону что есть сил побежали.

Я на месте остался. Так Мадам мне было приказано.

Вместе со мной среди подлеска остался пестерь, вещевые мешки разбойничков и прочая мелочь.

Эх, знать бы, какими патронами мой маузер стреляет! В пестере их ещё немного всяконьких было…

На ходу налётчики разделились. Один к паровозу побежал, а остальные к зелененькому почтовому вагончику. Подбежали. Стали у единственной дверки со ступеньками толкаться…

Тут по ним и вдарили.

Из двери в сам почтовый вагон. Из двух окошечек, что в один момент в нём растворились. Из багажного вагона. Оттуда ещё люди выскакивать начали. Бежавшего к паровозу, кажется Пестеря, перехватили. Из пассажирских вагонов тоже кто-то огонь вёл.

Я досматривать всё это не стал. Несколько пуль со мной рядом вжикнуло. Понятно, что не по мне стреляли, но как невзначай попадут?

На хер, на хер…

Дай Бог ноги!

Я согнулся в три погибели и рванул в лес.

Ничего даже из бандитского добра не прихватил.

Потом об этом жалел. Неоднократно.

Я бежал.

Как какая-то антилопа гну скакал.

Или не скачут они? Да, какая разница…

Только бы ноги не переломать…

Кто меня в чаще этой лечить-то будет?

Дедушка лесной или кикимора болотная?

За спиной стреляли. Настоящая война и побоище там происходило.

Вдруг разом стихло.

Всё?

Перестреляли налётчиков? Или почтовый вагон, нападавшие штурмом взяли?

Последнее — едва ли. Из багажного вагона много народа там выскочило, и палить принялось, а так же от середины состава вооруженные люди ещё бежали. Как чертики из коробочки появились. Будто ждали заранее Мадам и её подельников. Да, и в самом почтовом вагоне тоже не спали.

Может и ждали…

Тут я всё же запнулся и кубарем полетел.

Я лежал и слушал.

Тишина. Ну, не совсем мертвая. Вот треснуло что-то. Застрекотала неведомая птица. Ну, или как там это правильно называется. В общем — голос подала.

Что лежим? Кого ждём? Идти надо…

Куда?

Обратно? Дураков нет… Там — точно под молотки попадёшь. Пойдёшь в кандалах по этапу. В учебнике истории такая картинка была. Про мужиков-каторжан в кандалах. Что-то про Сибирь там ещё писали. Или про Сахалин?

Значит — вперёд.

Одно плохо. Документов у меня никаких нет. Выйду к какой-то деревне, а там меня и примут. С распростёртыми объятьями.

Когда у Егоровны в сарае я обитал, десятский приходил. Кто-то ему про меня стукнул, вот он и заявился. Хорошо, Мадам отмазала. Сказала, что скорбного на головушку из дальней деревни привезли, вот она его и пользует. Десятский всех дураков в дальних деревнях не знал — только-только его сюда определили, да и умаслила его старуха. Жареным и пареным. Так внучок Ванька мне рассказал.

Интересно, с сучонком маленьким сейчас что? Пристрелили его, или под белы рученьки сграбастали? Вывернется, ведь… Сиротинушкой прикинется. Скажет — заставили. Сажают тут, малолеток в тюрьму? Если — да, то может он в местах лишения свободы под влияние прогрессивных политических заключенных попадёт, революционером тут каким станет?

Я иду по лесу, а в голову вот такая хрень лезет…

Не знаю, к чему и почему. Будто, кроме как про внучка Ваньку мне и думать нечего.

Иду я тихо. По сторонам озираюсь. Часто останавливаюсь. Прислушиваюсь.

Посторонних лесным звукам вроде пока нет. Ну, это мне, матерому лесовику, так кажется.

Всё… Доходился…

Передо мной стоял медведь. Или медведица? Ну, это сейчас монопенисуально…

Я раньше с медведями дела не имел. Нет. Имел. В виде консервов. Друг Мишка из деревни такие привозил. В трёхлитровых банках. Там лосятина с медвежатиной была смешана. Очень они нас в общаге выручали. Хоть с картошкой, хоть рожками на ура такая пайка шла… Почифанишь и спать…

Вот сейчас медведь из меня консервы и сделает. Задерёт и тушку мою земелькой присыплет. Потом ходить и есть будет. Косточками моими молодыми похрустывать.

Мишка, а они с его отцом медведей каждый год стреляли, говорил, что видит медведь хорошо, а вот слышит — не очень. Чтобы в лесу медведь не напал, надо на ходу шуметь. Хоть палкой по стволам деревьев стучать. Можно и аукаться. Главное, чтобы перед медведем внезапно не появиться. Подумает он, что ты на него нападаешь и бросится. Тут и полетят клочки по закоулочкам.

Я, придурок, тихо шёл, таился. Задумался ещё. Тот и набрёл на лесного хозяина.

Мишка рассказывал, что в таких случаях убегать от медведя точно не надо. Догонит и заломает. Тут не надо свой страх зверю показывать. Встать необходимо, выпрямиться максимально, руки расшеперить, на медведя смотреть и что-то громко спокойно ему говорить. Не идёт он к тебе — пятиться начинай, только не прямо назад, а как бы по диагонали.

Под медвежьи консервы и водочку много он про лосей и медведей мне рассказывал. Всего сейчас и не вспомнишь.

Нельзя ещё от медведя на дерево лезть. Он лучше любого человека и быстрее это делать умеет.

Если вдвоем вы в лесу, и медведя встретили, то можно одному другому на спину забраться. Как бы больше стать. Увидит медведь, что кто-то выше его перед ним — может и нападать не будет. Забоится.

Врал ли Мишка, правду говорил — сейчас не проверишь. Один я тут…

Медведь рыкнул. Встал на задние лапы. Как бы рассматривает меня. Ну, так мне показалось.

Дебил! У меня же маузер есть!

Медленно, плавно вытащил его. Большой палец сам какую-то штучку слева от курка передвинул. Потом я не раз думал, как так это у меня получилось.

Видел где? Интуиция сработала? Генетическая память себя проявила?

Маузер щелкнул. Медведь на это даже внимания из-за своей тугоухости не обратил.

Если он на меня не побежит, я в него стрелять не буду. Стрелок я вообще тот. Тем более — из незнакомого оружия. Ещё и не было у меня возможности проверить — сколько там патронов.

Мишка говорил, что медведя в голову бить надо, ну — или в хребет. Просто в тело — может, и не свалишь его сразу…

Мне бы в тело попасть…

Медведь что-то головой завертел. Может, смотрит — нет ли свидетелей им задуманному…

Раз, а он уже на четыре лапы встал. Шаг, второй ко мне сделал.

Зверь сделал ещё один шаг.

Тут я начал стрелять.

Прямо в лохматую голову.

Раз, второй, третий.

Попал или нет — сразу и не понял.

Я стреляю, а он идёт…

Четвёртый, пятый раз на спусковой крючок нажал.

Тут медведь заваливаться начал.

Попал!

Всё. Животное свалилось. Задние лапы я у него не видел, а вот передние что-то как бы у него ещё подрагивали…

Подойти? Да ну его… Может он притворяется? Я приближусь, а он как вскочит!

Назад немного отойти? Тоже не вариант. Сейчас я в него, то ли как надо попал, то ли ранил, а отойду — вообще промахнусь, если он жив ещё.

Я решил немного на месте постоять. Посмотреть, что с медведем дальше будет. Если он вставать начнёт — снова стрелять буду. До самого последнего патрона. Знать бы только, сколько их в маузере осталось. Может уже и не одного нет…

Медвежьи лапы перестали подрагивать. С головы кровь капала, но как-то её не много было.

Мишка говорил, что подранка оставлять нельзя. Он потом тебя догонит. Отомстит.

Ждал я минут пятнадцать. Не меньше. Точно сколько — не скажу, часов-то у меня нет. Внучок Ванька их ещё в деревне у меня выцыганил. Поменял я их на самогонку. Как-то вечером так мне тоскливо стало, что хоть вешайся. Вот и лишился я часов.

Палкой какой медведя потыкать? Эта мысль мне показалась здравой.

Недалеко тоненькая длинная валежина нашлась. Ей и потыкал. Ноль реакции.

Всё. Дальше идти надо. Мяса я с медведя не добуду. Вон у него шкура какая. Есть у меня перочинный ножик, но не им же медведя разделывать. Что смеяться то…

Я шёл и оглядывался. Не восстанет ли из мёртвых мой медведь? Вон, в фильмах как показывают. Убьют, вроде, человека, он лежит-лежит, а потом как вскочит и начинает врагов валить налево-направо. Мир спасет и себе девицу-красавицу добудет…

Дооглядывался. Чуть глаз себе не выколол. Сухой веткой.

Щёку всё же распорол немного.

Во, непруха…

Пока стоял, матерился, понял — что-то не то было… Глаз за чего-то зацепился. Чего в лесу быть не должно. Зацепился, но не задержался. Взгляд я дальше перевёл.

Так. Стоим. Начинаем вокруг своей оси поворачиваться. Что-то на самой границе поля зрения это было.

Так — пусто. Так — пусто. Вернее, не пусто, а деревья одни. Они тут автохтонное население. Должны быть. Я же что-то другое вскользь заметил.

Так — вот. Ещё повернулся. Точно. Едва-едва видно из-за ёлок. Самый краешек. Домик, вроде, какой-то. Вернее, не домик, а избушка. Не такая, как в деревне, а просто поспать одному человеку. Не временный шалашик, а уже жильё. Крыша над головой. Может, её какой охотник для себя сделал. Угодья тут у него. Заповедные.

Я осторожно начал к домику двигаться. Свой маузер опять достал. Тут же про медведя вспомнил. Богат у меня сегодняшний день на приключения. Ещё бы глаза не слипались. Медведь мне хорошо их расширил, на время сон сбил, а потом откат у меня случился. Последние пол часа я уже как зомби по лесу двигался. Как этот домик и заметил…

Иду. После каждого шага останавливаюсь. Сторожусь. Мало ли кто в этом домике живёт.

Кто, кто в теремочке живёт? Кто в невысоком живёт… Мышка…

Половину пути с места, с которого я домик заметил, уже одолел. Да, скорее, это не домик, а сарайчик. В моем представлении домик крышу с двумя скатами должен иметь. В России же живём и снег у нас зимой выпадает. Тут же я вижу, что-то подобное, как у сараев бывает. На сруб сверху тоненькие бревнышки положены. На них — мох. Правильно, доски-то где в лесу взять. Не с собой же их сюда тащить. Вместо досок можно и что-то другое на плечи себе взвалить.

Встал опять. Прислушался. Тихо.

Да, и кому тут шуметь. Домик-сарайчик этот, скорее всего, давно заброшен. Серый какой-то он весь, дверь из тонких древесных стволиков на земле лежит. Стоит он ко мне передом, дверным проёмом, а к лесу задом.

Что внутри — не видно. Окон нет. Солнце садиться начинает. Верхушки деревьев светило своими лучиками сейчас балует, а у земли уже сумрачно как-то стало.

Маузер на домик-сарайчик направил и опять к нему двинулся. Ко входу подошёл. Внутрь шишку левой рукой кинул. В правой у меня — оружие.

Не выскочил, не выпрыгнул никто из домика.

— Эй, есть там кто?

Говорю не сильно громко. Прибежит ещё кто на шум.

Нет ответа. Не пискнул даже никто.

— Эй, есть кто живой?

Опять в проем без двери вопрос задал.

Постоял, подождал. Снова мне никто не ответил.

— Не пугайтесь. Вхожу.

Зачем так сказал — не знаю. Вырвалось.

Я вошёл. Темно. Спичку зажёг.

Тут же как пробка из бутылки шампанского наружу выскочил.

Мля…

Разве так людей пугать можно…

Что за день-то сегодня такой! То одно, то другое…

Один ноги по колено мне отчекрыжить предлагал, второй — чуть не заел до смерти… Теперь, вот испугался я как не знаю кто…

А, по большому счёту, что, пугаться-то было. Просто неожиданно всё произошло. Ну, подумаешь — умер человек.

На лежанке в избушке я увидел труп. Вернее, что от него осталось. Мышки-норушки или ещё там кто, жучки какие, голову умершему всю объели, и сейчас из-под чьей-то шкуры, которую покойный вместо одеяла использовал, череп белел.

Что, я черепов не видал? На анатомии, сколько их через мои руки прошло… Зачёт по костям черепа только с третьего раза сдал…

Но, всё же, на кафедре череп и в лесу — вещи разные.

Обломилось мне этой ночью под крышей выспаться. Ну, так-то можно останки с лежанки убрать и самому на нее завалиться. Но, как-то это…

Я несколько раз глубоко вдохнул-выдохнул. Головой круговые движения поделал. От увиденного в избушке у меня что-то настроение испортилось. А, оно, до этого самого момента хорошее было? Три раза ха-ха. Просто расчудесное…

Что сейчас делать-то?

Есть хочется.

Спать хочется.

Голову надо на ночь в безопасное место приткнуть…

Я время от времени до сих пор не прекратил прислушиваться — не идёт ли за мной по пятам вернувшийся в мир живых медведь? Как-то я его больно ловко ухайдакал.

Это Мишка со свои отцом — браконьеры с младенчества. Медведей в глаз бьют… Нет. В глаз — это белок. Ну, просто — бьют. Я же раньше даже суслика какого жизни не лишал, а тут сразу — медведя…

Да ладно. Живых надо бояться. Не черепа в избушке…

Не знаю, что на меня нашло. Раньше я бы такого точно не сделал…

Я нашел сучковатую палку. Лишнее со стволика обломал. Что-то типа кочерги у меня получилось. Вернее, как бы такой длинный крючок.

Спички в коробке пересчитал. Мало их осталось. Ладно, одной-двумя пожертвую. Делать-то нечего. В темноте мне всё равно расчистить себе спальное место не получится.

Постоял немного. Всё же, дело-то такое…

Спичка зажглась со второго раза. Я осветил пространство избушки. Ничего там не изменилось. Шкура. Череп…

Само изготовленной приспособой зацепил шкуру. Медленно и осторожно потянул. К покойникам надо с уважением относиться…

Стащил шкуру на пол. А, под ней-то тебя больше осталось…

Череп на меня без недовольства поглядывал. Ну, надо живому место освободить, так надо. Хороший человек, наверное, это раньше был. С пониманием.

Среди лохмотьев на груди покойника что-то тускло блеснуло. Бляшки какие-то фигурные. Интересно…

Я ещё одну спичку в маленький факелок превратил. Ближе к остаткам трупа шагнул. Наклонился. Страха не было. Кончился он весь у меня на сегодня.

Зверьки какие-то. Желтого металла. Сделаны очень хорошо. Мелкие детали различить можно. Я ни разу не антиквар, но как-то мне мысль сразу пришла, что эти штуковины древние. Веяло от них многими веками.

Идиотина… Слепошарая, причём. Зря спички жгу. Вот же огарок свечки…

Уже обжигая пальцы остаток свечи поджёг. Ну, другое дело.

Так, посмотрим, посмотрим…

Осторожненько, двумя пальчиками одного зверька с груди трупа снял. Не с самой груди, с лохмотьев, что её прикрывали.

Тяжеленькая…

Поднёс зверька поближе к огоньку. Что-то не совсем понял я, кто это. То ли козёл, то ли баран… Рога у него назад загибаются. Фантазийная какая-то фигурка. На ней ещё две дырочки имеются. Через них можно этого барана-козла куда-то пришить-прикрепить. Украсить свою одежду.

Тут у меня, наверное, крыша поехала.

— Можно, я это возьму?

К черепу я обратился. К черепу! К костям мёртвым!

Спросить меня сейчас, почему так делаю — не отвечу. Точно, наверное, шифер зашуршал…

То ли огонёк свечи моргнул, то ли ещё что, но показалось мне, что череп мои действия одобрил. Бери, мол… Мне уже всё равно не нужно…

Козла-барана я в карман спрятал и стал остальные фигурки собирать. Шесть штук всего их набрал. Может, ещё какие, в грудную клетку провалились, но я уже не стал внутри копаться.

Закончилось всё тем, что я кости в расползающуюся в руках шкуру собрал. Выкопал ямку ржавой лопатой. Она тут же в избушке нашлась.

— Не знаю, как тебя зовут, но покойся с миром…

Вот и сработал опять закон парных случаев. То, я чахоточника хоронил, то неведомо кого.

Я старательно промёл веником из еловых лап лежанку. Сходил лапника наломал на подстилку. Разложил его аккуратно. Лёг и сразу вырубился.

Ночью мне хрень какая-то снилась.

В цвете.

Со звуком.

Запахи тоже присутствовали.

Перевозбудил я накануне свою нервную систему по полной программе…

У некоторых за всю жизнь таких приключений не бывает, как у меня за двое суток.

Сначала кто-то с кем-то бился. Времена там у них были какие-то стародавние. Огнестрела не имелось. Честным железом друг другу здоровье портили. Копьями там, мечами… Стрелы друг в друга пускали. Ловко так. Любо-дорого посмотреть.

Лупили друг друга без всяких там выкрутасов. Хрясь по башке и уноси готовенького. Ну, если доставали — в руку или ногу могли тыкнуть или ударить, туловища врагов тоже вниманием не обходили.

Кто пеший сражался, а некоторые и на конях были. Невысоких таких, но крепеньких.

Какой народ или племя — я без соображения. Но не негры. Лапоноидность какая-то в них присутствовала. Было что-то и от европеоидов и от монголоидов.

С той и другой стороны было их не сильно много. В общем — не Сталинградская битва и не штурм Берлина.

Одни других победили, но и у них без потерь не обошлось.

Очень они горевали о парне каком-то. Да, в принципе, все они были не стары. Примерно, моего возраста, а некоторые — совсем молоденькие. Чуть сученка внучка Ваньки постарше. Но, никто им скидки на возраст не давал — на общих основаниях они геройствовали.

Так вот, горевали они о парне. Потом хоронить его задумали. Помыли, хорошо одели. Комплект оружия ему с собой собрали. Поесть-попить в дорогу.

Стоп! На его одежде фигурки были нашиты! Такие же, как я сегодня нашел. Только их там гораздо больше шести было. Так, а где остальные? Маловато мне будет шести фигурок, я все хочу!

На голове парня ещё обруч имелся с немаленьким таким по размеру камешком. Видно, что хороший, но обработан как-то не очень. Я во всех подробностях не рассмотрел, но похоже, не гранили его, а просто как умели отшлифовали. Форма камня — как бы часть от куриного яйца отрезали. Немножечко косоватенько.

Тут меня во сне совсем жаба заедать начала…

Чуть ниже шеи на груди у парня бляха ещё имелась. По форме — у немцев такие были. Эти немцы в длинных плащах на мотоциклах ездили, в касках, очках защитных, а на груди у них бляхи были на цепочке. Тут цепочки не было, бляха прямо к рубахе у парня убитого была прикреплена.

На этой самой бляхе опять же животные были изображены. Бляха, как и фигурки, явно золотые…

Тут про парня сон у меня закончился. Прямо без перерыва началась вторая часть.

У избушки, где сейчас я сплю, костерок горит. Около него я сам сижу. Не один. Напротив меня — мужик.

— Спасибо, Иван Жуков, что похоронил меня. Прибрал мои косточки.

Я сижу и мужику тому киваю. Не стоит, мол благодарностей такой поступок. Каждый бы так сделал.

Воспринимаю я всё это, как будто так и надо. Ну, что и похоронил я его, и он жив-живёхонек рядышком со мной сидит.

— Отблагодарить я тебя, Иван Жуков, хочу.

Я опять в отказ. Не надо мне никаких благодарностей. Ни устных, ни материальных. Так уже шесть фигурок зверей у меня на кармане. Про них мне мужик уже сказал. При нашей встрече они ему уже были без надобности, а я его попросил со всей вежливостью. Вот он и разрешил их мне забрать.

— Погоди отказываться. Послушай, сначала. Богатства, что я тебе предлагаю, свой срок в земле уже вылежали и пора их людям явить. Часть я достал, но чуть поторопился. Вот и был наказан. Умирал долго и тяжело. Один одинёшенек…

Жаба моя начала меня в бок пихать. Словами всякими нехорошими называть. Что, мол, пустая голова, кочевряжишься…

Ему сокровища за дело доброе предлагают, а он нос воротит…

— Мне бы ещё несколько дней подождать, но думал — сойдёт с рук… Завет же сработал…

Мужик замолк. Сидел, на игру язычков пламени смотрел.

Да. На такое можно любоваться сколько угодно.

Как горит огонь.

Как течет вода.

Как в кассе тебе отсчитывают зарплату…

— Вот. Сделаешь так. Утром, сразу как выспишься, не ешь, не пей. Встань спиной к дверям моей избушки, а потом всё прямо иди. Босиком. Никуда не сворачивай. Шаги считай. Два раза по шестьдесят. Там и сам всё увидишь. Больше я тебе ничего сказать не могу…

Я и жаба моя сидим, слово пропустить боимся.

— Всё понял?

— Понял.

— Запомнил?

— Запомнил.

Мужик встал. Ни слова больше не говоря в темноту от костра шагнул. Как раз в том направлении, где я его косточки земле предал.

Тут меня и проняло. Шихобор по спине пробежал.

Хочу встать, но ноги как не мои.

Хочу руку поднять, но не получается.

Долго сидел, наконец меня отпустило.

— Спасибо тебе, добрый человек…

Поклонился я ещё вслед ушедшему. Лишнее это не будет.

Тут я и проснулся.

Через дверной проем в избушку солнышко уже заглядывало.

Тут я и проснулся.

Через дверной проем в избушку солнышко уже заглядывало.

Права пословица — светит, но не греет…

Так сейчас и было. Заколел я немного.

Сел на лежанке. Зевнул.

Что это такое сегодня ночью было? Вещий сон? Игры разума?

В вещие сны и прочие бабушкины сказки я не верил. Не так воспитан.

Октябрёнком был. Носил красную звёздочку с изображением маленького Володи Ульянова. Ту, что в классе перед строем мне прицепили — на второй день потерял. Родители посмеялись и мне другую купили. Опять красную, но уже не металлическую, а пластмассовую. В серединке её опять же голова будущего вождя мирового пролетариата имелась, но изображенная на бумаге. Ребятам в классе такая звёздочка очень понравилась и они свои, выданные в школе, стали утрачивать в массовом порядке. Просто эпидемия ротозействия в нашем классе началась. Утратившие знак принадлежности к октябрятской организации на своих отцов и матерей наседали с просьбами о приобретении значка как у меня. Те, в этих настоятельных желаниях им не отказывали…

Потом, как положено — пионером стал. Красный галстук носил. Частицу знамени. Ничего плохого про это время сказать не могу. Весело металлолом собирали, газеты пачками из дома в школу носили. Скворечники делали и потом их в парке развешивали. В горн я даже дудел и в барабан бил. В пионерском лагере так и не побывал. Есть у меня такое упущение в биографии.

Далее — комсомол. Тут уже всё серьезнее. Собрания. Стенгазеты. Субботники. Подготовка к поступлению в институт. Хрен поступишь, если в рядах ВЛКСМ не состоишь. Умудрился я даже значок ЦК ВЛКСМ заработать. «Ленинский зачет». Этот самый зачет предполагал изучение партийных документов советскими юношами и девушками. Удостаивались значка «Ленинский зачет» наиболее активные комсомольцы, успешно прошедшие Ленинский зачет и добившиеся высоких показателей в труде, учебе, боевой службе, общественной деятельности, научно-техническом творчестве. С учебой в школе у меня проблем никогда не было, законспектировал несколько работ классиков, предоставил куда следует и в торжественной обстановке мне прикрепили на грудь искомую награду.

Она на простой членский комсомольский значок походила, но снизу имела лавровую ветвь и соответствующую надпись в две строки. К знаку положена была красивая грамота на полукартоне от ЦК.

Данный документ я и приложил к своим бумагам, которые сдавал в приемную комиссию медицинского института. В анкете поступающего это тоже было отмечено. Данный факт являлся большим плюсом для поступления. Что, кстати, и помогло мне пройти по конкурсу.

Так вот, а тут сны какие-то. Комсомолец в такую отсталость и суеверия не должен вдаваться.

Ещё и велено мне во сне не есть и не пить…

Чего, чего, а вот перекусить бы я сейчас не отказался. Да и горячего чая бы выпил. Для согревания совсем продрогшего организма.

Хрен на всю глупую рожу. Ни поесть, ни чая, даже холодного, у меня не было.

Спал я прямо в сапогах. Всё теплее.

Так вот, опять зевнув, я стал правый сапог стаскивать. Затем левый.

Внучонок Ильича.

Пионер — всем пример.

Член коммунистического союза молодёжи.

Вот именно — состоящий в рядах молодёжной организации Коммунистической партии Советского Союза, созданной 29 октября 1918 года, а в 1924 году КСМ было присвоено имя В. И. Ленина…

Это я, ночью разбуди, отвечу. Готовился же серьезно к Ленинскому зачету.

Не важно, что сейчас у меня какое-то время комсомольские взносы не плачены. Никто меня из рядов не изгонял и из списков не вычеркивал.

До создания организации передового отряда советской молодёжи в настоящий момент ещё три пятилетки впереди, так что комсомольцу Ваньке Жукову было простительно, что он теперь как святой угодничек босыми ноженьками на земле стоял. Пальчиками на ногах от холода шевелил…

Я принял указанное мне мужиком во сне положение — спиной к избушке. Шагать начал и про себя считать. Мог бы и вслух, всё равно никого рядом не было.

Раз, два три…

Тут в голове у меня вопрос возник. Почему мне велено два раза по шестьдесят шагов пройти? Не сто двадцать, а именно два раза по шестьдесят? Странно тот мужик как-то считал. Шестидесятками.

Десять, одиннадцать, двенадцать…

Почему, странно? Кстати, мы сейчас тоже ими считаем. В минуте — шестьдесят секунд. Час из шестидесяти минут состоит…

От такого ответа самому себе я даже остановился. Хмыкнул и дальше двинулся.

Тридцать, тридцать один, тридцать два, тридцать три…

В году — двенадцать месяцев… Тоже частичка от шестидесяти… Пятая часть…

Пятьдесят два, пятьдесят три, пятьдесят четыре…

Окружность — триста шестьдесят градусов… Шесть раз по шестьдесят…

Тут я до шестидесяти досчитал. Снова мне счёт начинать? Или следующий шаг шестьдесят первым будет?

Решил — лучше снова. Так я инструкцию, что во сне получил, точнее исполню. Мало ли…

Семь, восемь, девять, десять…

Так, так, так… А, мои шаги, его-то равны? Больно уж мера длины не определенна — шаг. Мой шаг сравнить и внучка Ваньки — совсем разные вещи.

Я решил не заморачиваться. Пройду два раза по шестьдесят, а там и видно будет.

Сорок, сорок один, сорок два, сорок три…

Шаг делаю и по сторонам внимательно смотрю. Пока ничего интересного не вижу. Ну, так рано ещё.

Пятьдесят пять, пятьдесят шесть, пятьдесят семь…

Три шага всего мне осталось.

Пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят.

Всё. Дошёл.

Что я должен увидеть?

Пока, вроде, один лес кругом…

Я наклонился. Веточку поднял. В землю её воткнул. Пусть метка будет. Решил, что от неё во все стороны несколько шагов сделаю.

Может я, когда шёл, куда-то немного в сторону свернул? Вполне возможно. Несколько деревьев мне обогнуть пришлось, а после них мог я чуток не туда отклониться. Свернуть с пути истинного.

Воткнул веточку.

Создал точку отсчёта.

Сейчас искать буду.

Ну, не прямо сейчас…

Я сел прямо на землю. Ноги надо спасать. Ступни у меня уже закалели до невозможности. Только обморожение мне получить тут не хватало…

Почернеют пальчики и по очереди один за другим отпадут, а то и все разом и одновременно. Можно тогда даже фамилию удвоить. Буду я — Жуков-Беспальчик.

Смех-смехом, а я принялся ноги растирать. Сначала каждый пальчик по-отдельности, а потом всё, что выше их находится. Сапоги бы сейчас на ноги натянуть, но нельзя. Древние богатства мне босиком искать велено…

Сидел я, растирал ноги и поскуливал. Больно же…

С неба понемногу белые мухи летят, а я тут как Порфирий Корнеевич Иванов, он же Паршек, он же Победитель Природы, Учитель народа, Бог Земли разгуливаю. Точь в точь почти. Сапоги уже снял. Осталось только брюки в шорты превратить. Одним движением. Не ел и не пил уже сколько… Вылитый Порфирий…

Осталось только свою систему целительства создать. Ну, и учение придумать.

Про Порфирия Иванова я читал в журнале «Огонёк» этим летом, вот он мне и вспомнился. Номер был старый, ещё февральский. Летом весь СССР от его «Детки» с ума сходил. Ходили слухи, что Иванов даже письмо генеральному секретарю ЦК КПСС Леониду Ильичу Брежневу написал, с предложением передать свой опыт всему советскому народу через признание его системы официальной властью и её повсеместное внедрение в обществе строящем коммунизм.

Не знаю, чем там дело кончилось, на чем сердце успокоилось…

Мне до Порфирия, похоже, пока далеко.

Растёр ноги, покряхтел, встал.

Куда идти? Вправо? Влево? Прямо? Назад?

Назад не пойду — был уже там.

Вперёд, к победе коммунизма…

Сходил. Ногу только сучком наколол. Хрен мне, а не светлое будущее.

К веточке своей вернулся. Вправо пошёл. Там тоже голяк. Полный.

Может бросить всё это? Дурью же маюсь…

Ладно. Оставалось сходить налево. Может с этого, надо было и начинать?

Захромал в левую сторону от веточки. Пять шагов прошёл, десять проковылял, двадцать, тридцать, сорок. Впереди, вроде, лес просветлел. Что-то там есть. Вернее, деревьев, на какой-то площади нет.

Ещё немного прошёл. Точно — полянка. Вся как кротами-гигантами перекопана. Не поляна, а яма на яме…

Вот только осталось мне в ямину свалиться для полного счастья. Ноги переломать и сдохнуть там от голода и холода.

Похоже, мужик тот мёртвый, здесь фигурки зверей и нашёл. Больше негде. Расстояние от его избушки примерно подходит. Ямины тоже не свежие. Края оплыли — им уже не один год. На земле, что кучами лежит, уже растения к небу тянутся. Тут он чёрной археологией занимался, тут…

Про ноги свои замерзшие я сразу забыл. Жаба моя выше ёлок от радости запрыгала. Новый Год и Восьмое Марта у неё одновременно настали.

Я осторожно осмотрел одну ямину, другую. Они не очень велики были, но глубокие. Как будто здесь колодцы копали. Такое впечатление складывалось.

Почти все осмотрел. Меньше трети осталось. Тут мне и фортануло. Рядом с очередным провалом в недра земли гнилая совсем шкура лежала, а на ней эрмитажная экспозиция. Уже знакомые мне бляшечки-животные, большая бляха, почти в две моих ладони, опять же со зверями разными. Даже единорога там изобразили. Были значит всё же в древности такие животные. Не стал бы серьёзный человек с мультяшным героем на груди ходить.

Обнаружил я на шкуре и массивные жёлтые браслеты, колечко белого металла. Оно как-то даже из общей картины выбивалось. То всё голда, а оно, похоже, из серебра.

Изображений людей на находках не было. Вера не позволяла? Кто знает…

Так. Во сне ещё обруч на голову показывали. С камнем. Вскоре нашелся и обруч.

Спасибо тебе, добрый человек. Всё из земли извлёк. Мне не надо даже в ямину спускаться.

Видно, достал сокровища, а тут и заплохело ему. До избушки своей дошёл, благо — недалеко и помер. Перед этим часть бляшек на своей груди разложил. С ними всё не так обидно концы отдать.

Находку я пока не тронул, а все оставшиеся ямины обошел. Там ничего ценного не было.

Вернулся к раритетным артефактам. На земляную кучу сел. Надо срочно сапоги на место возвращать. Тем более, они у меня с собой. Через плечо висят за ушки связанные. Я — предусмотрительный. В избушке их не оставил. Сразу подумал, что как найду золото — не надо будет за ними возвращаться, лишние сто двадцать шагом босому делать.

Ноги я не мыл. Сразу портянки намотал. Втиснул свои ноженьки в обутки с трудом.

Бляшки и браслеты в карман засунул, большое нагрудное украшения в руке держу. Никуда оно не входит. Мешка-то у меня нет. Надо, пожалуй, в избушку вернуться, поискать там что-то для переноски ценностей.

Легко сказать — вернуться.

Вроде бы я недалеко от избушки и шарашился, но не сразу её и нашел. Как леший меня по лесу кругами водил. Надо было бы мне на деревьях отметочки какие делать или хотя бы ветки заламывать, но вот ведь — сразу не догадался.

Бродил, бродил я туда-сюда и всё же к избушке вышел. Совсем, кстати, не с той стороны, откуда думал. Такое впечатление у меня было, что у неё курьи ножки выросли и она в пространстве переместилась.

Вот такой я лесовик…

На адреналине я про голод временно забыл, а потом мне есть захотелось ещё сильнее. Пока избушку искал, всё по сторонам поглядывал — не попадутся ли мне хоть какие-то ягодки. Не попались. Какие ягоды поздней осенью. Так голодный как волк в своё пристанище и вернулся.

Я решил всё же лесной домик обследовать. Не святым духом ведь умерший в нём мужик питался. Может что-то после него и осталось? Хотя, надежда, как я сам понимал, была весьма призрачной. Его самого почти до чистого костяка обглодали мыши или ещё кто. Явно, крупу, или что-то другое они в целости и сохранности не оставили. Да и не один год прошёл с момента смерти искателя древних ценностей. Что было не съедено — давно испортилось.

На виду в избушке ничего съестного не находилось. Это если не считать медный котелок и ржавый топор. У меня тут не сказка — суп из топора я варить не буду.

Посмотрел под лежанкой. Ночью я туда не заглядывал — не до того как-то было. Ага — что-то есть.

Встал на колени, руку туда засунул. Вытащил вещевой мешок. Грязный, весь в дырах, но тяжёленький. Распорол его своим перочинным ножиком. Всё равно его больше по назначению использовать нельзя.

Опапа! Консервы! Не знал, что они в это время уже были…

Банки большие, увесистые.

Немного заржавели, но что-то прочитать на них ещё можно.

Тут явно что-то рыбное. На банке море нарисовано. В нём — лодка. Там три мужика. Сеть вытягивают. Для совсем глупых, типа меня, ещё и написано — настоящая ревельская килька. Даже производитель обозначен. Малахов. Опять же из Ревеля.

Так, а это что? Щи с мясом и кашею. Это как? Два в одном? Ого! Армейская вещь! Чёрными буковками обозначено, что сии консервы для войска. Порция на обед. Не маленькая такая — 1 фунт 70 золотников. Это сколько же будет? Про фунт я знаю, но вот про золотники… Только поговорку, что мал золотник, да дорог…

Интересно, интересно… Даже технология подготовки к употреблению на банке есть. Надо разбавить водой содержимое банки, довести до кипения и кипятить не долее 10 минут. Вот и ешьте потом эти самые щи с мясом и кашей…

Так, а уже чего-то, чтобы без кипячения, сразу есть, тут нет?

Я перебрал банки. Снова непонятные щи с кашей. Опять они. А, вот — мясо тушеное. Всего-то и надо вскрыть жестянку у соединения бока с донышком. Так на банке значится.

Поискал дату изготовления и срок хранения. Не нашёл. Засада…

Что не надо — пишут, а самого главного нет…

Может эти консервы уже просрочены и их есть нельзя?

Неизвестно, сколько лет они тут под лежанкой уже хранятся…

Явно, не год. Вон как банки заржавели. Но, хоть не вздутые. Вздутые, точно есть нельзя. Нажрёшься какого-нибудь ботулизма и сыграешь в ящик. Впрочем, тут в лесу даже ящика у тебя не будет…

Я решил рискнуть. Вскрою мясо тушеное. Посмотрю, нет ли плесени какой, чем там пахнет. Если органолептически всё нормально — чуть-чуть попробую. Самую капельку. Устрою эксперимент с собой в главной роли. Подожду результата. Потом ещё немного съем и так далее.

Уж больно есть хочется. Даже не есть — жрать! Наверное, вампирам вот точно так кровушки человеческой желается…

Советский нож без проблем победил старорежимную банку. Пахло вкусно. Колоний плесневых грибков не наблюдалось. Мясо и мясо. Говядина. Жира не много.

Там, на банке, ещё рекомендовали добавить соль по вкусу, но я так попробовал. Без всякой соли.

Объедение! Вот тебе и царский режим! Зачётная пайка…

Ел я как брутальный мужчина — прямо с ножа. Ложки и вилки у меня не было. Кусочек из банки подцепил, в рот его положил, туда-сюда языком покатал. Горечи и прочей гадости не чувствуется.

Ну, глотаем…

Долго сидеть и ждать результата у меня не получилось. Голод победил. Сожрал я как из пулемёта всю банку. Без хлеба. Не досаливая по вкусу.

Затем на лежанку завалился. А, будь что будет…

Как-то я читал, что люди замороженного мамонта попробовали, и ничего. Живы остались. Вот и мне должно повезти. Вся надежда на это.

После дегустации консервов меня в сон потянуло.

Сопротивляться я не стал.

— Сходил, куда я сказал?

— Сходил.

— Нашёл?

— Нашёл.

— Забрал?

— Само-собой.

Я в медном котелке над огнём палочкой варево помешал. Щи с мясом и кашей я готовлю. Всё делаю, как на жестяной банке написано.

— Вот, а я немного поторопился…

— Кто же знал…

— Да, знал я, знал. На авось понадеялся. Дубинноголовый…

Мужик, что прошлой ночью мне снился, пришел опять. Причем, я помню его появление в моем сне.

Сидим мы с ним у костерка. Из его консервов я ужин себе делаю. Теперь получается, что и на него. Ничего, банка большая — на двоих хватит.

Он вопросы задает, я отвечаю. Вот как-то так получается.

Мужик себя поругал, даже по колену ладонью раздосадованно хлопнул.

— Ну…

Начал я, но не закончил. Не знал просто, что ему и сказать.

— Покажи. Я их мельком и видел. Выкопал, на краю ямы сложил, а тут мне плохо и стало.

Мне не жалко. Сходил в избушку, древнее золото разложил прямо на земле. Что-то мне подсказало, что в руки мужику его не надо давать.

— Вот смотри.

Мой гость посмотрел на принесённое, губами пошевелил. Про себя считает, всё ли тут.

— Всё собрал. Молодец.

— А, то… Слушай, что спросить хочу. Читал, что раньше вождей всяких в курганах хоронили. Там же ровное место было, лес кругом.

— Не все в курганах, да и лес не всегда на этом месте был…

Расплывчато так он мне ответил. Никакой новой информации у меня не появилось.

— Теперь мне надо до людей добраться. Тут, в лесу это золото есть не будешь. Спасибо тебе, что консервы мне оставил.

— Да ладно, пустое. Ешь на здоровье.

Мужик молчит и я молчу. Оба на игру огня смотрим.

— Снимай. Готово уже.

Что-то я задумался. Чуть щи с мясом и кашей не переварил. Ели бы сплошную тепню.

— Подсаживайся поближе. Только вот ложки второй у меня нет. Первой тоже.

Я показал ночному гостю деревянную лопаточку. Сам её выстрогал. Сделать нормальную ложку у меня не получилось.

— Спасибо. Мы не едим. Не требуется нам это.

После его слов меня как холодком обдало. Не сказал он, кому это нам, но мне и так понятно.

— Ты тут долго не задерживайся. Плохие люди сюда идут. Два дня и здесь будут.

— Кто?

Я сам почему-то про Мадам и внучка Ваньку подумал. Такие из любой передряги вывернутся.

— Убили их. Другие идут.

Он, что мысли мои читает? Во как. Впрочем, про него я ничего плохого не думал. Наоборот, очень благодарен за сокровища.

— Убили? И Мадам, и Ваньку?

— И Мадам, и Ваньку. Там, у железной дороги.

Интересно девки пляшут… Он и про нападение на поезд знает…

— Знаю. Много про чего.

Опять он мысли мои прочитал…

— Ну, два дня у меня есть. Денёк отдохну, а потом и в сторону железки двинусь.

— Туда не ходи. Не надо.

— Почему?

— Не надо.

Мёртвый гость пояснениями меня не баловал.

— Не надо. Пойдёшь лесом. Всё прямо. Вот туда.

Мужик встал. Направление моего будущего движения рукой обозначил.

— Сутки отдыхай, не больше. Потом иди.

Сказал и опять, как в прошлый раз в темноту удалился.

Я остался один. Подождал, пока мои щи с мясом и кашей немного остынут и есть принялся.

Повар из меня — как балерина, но не плохо так получилось. Умели при царе-батюшке полуфабрикаты делать. Молодцы, нечего сказать.

Тут я проснулся. Утро уже во всю в свои права вступило.

Ноги с лежанки спустил. Встал, а потом обратно сел. Стопы как огнём обожгло.

Спал я опять в сапогах. Это уже почти в привычку вошло. Стянул правый, затем левый. Больно!

Так, так, так… Картина была так себе. Обе стопы украшали местами плотноватые припухлости синюшно-красного цвета с чёткими очертаниями. Кожа на пораженных участках была отечна, напряжена, блестела и холодна на ощупь. То, что ступать на ноги больно, это я уже знал. Повторить ещё раз такое, пока что-то не хотелось.

Обморозил? Двойка тебе по общей хирургии Ванька Жуков. Это я сам себя так оценил. Ознобление, это. Самое настоящее. Сейчас, если стопы растереть или согреть, так заболит…

Соломон Соломонович, дедов друг, что на лекции говорил? Чем ознобление от обморожения отличается? Ознобляются от низких температур, но всё же выше нуля. Вот как вчера. Сыро ещё в лесу и на поляне с ямами было. Сейчас Соломону можно меня на лекции демонстрировать. Как пример полудурка с озноблением нижних конечностей.

Пройдёт. Не родимое. Но, не завтра…

Как же я от плохих-то людей убираться отсюда должен? Ползком? На ноги-то больно ступать.

Как Алексей Маресьев?

Тому ещё хуже было…

Зима. Мороз. Сугробы.

Сейчас у меня — поздняя осень.

Температура в минус пока не ушла.

Временами порхают снежинки, но упав на землю быстро тают…

Кстати, пора и в реальности готовкой заняться.

Есть-то опять хочется — организм у меня молодой, растущий.

Да и во сне мне опять же удалось только чуть-чуть щей с мясом и кашей отведать.

Ножки мои, ножки…

Бедные бедняжки…

Сам, впрочем, виноват. Не кто-то посторонний довёл их до такого состояния…

Сам.

Не доверять мертвецу из сна у меня не было никакого основания. Если сказал он, что идут сюда плохие люди — значит так и есть. С золотом же он меня не обманул.

Двое суток… Не мало, но и не много. Ноги за это время не придут в норму, но уходить отсюда надо. Желательно — как можно дальше.

Так, что у меня есть для лечения? А, ничего нет.

Ну, тут ты, Ванька Жуков, не прав. Кое-что имеется.

Я вскрыл последнюю банку тушеной говядины. Отделил жир от мяса. Вот, вчера радовался, что в жестянке сальца только чуть-чуть, а сегодня изменил своё мнение.

Зачем мне жир? Ступни свои ознобленные намажу. Поможет это или нет, я не знаю, но хоть проимитирую процесс лечения. Мази широко в медицине используются, вот и мне нечего поперёк идти…

Мясо принял внутрь, жир применил наружно. Не знаю почему, но как-то ногам лучше стало. Психотерапия, наверное, подействовала. Лечусь я всё же, значит — какой-то результат должен быть.

Логично? Логично.

Портянки навертел. Ноги в сапоги упрятал.

Встал. Туда-сюда немного прошёлся. Не фонтан. Это, если честно.

Что делать?

Что-что, ногам помощники нужны. Имелся у меня в этом деле некоторый опыт. Как-то ещё в школе я ногу ломал, на костылях какое-то время перемещался.

Конечно, в лесу костыли ещё те помогальщики, но в моей ситуации четыре точки опоры лучше двух. Тут физика сплошная, а не какая-то хиромантия.

Костыли, конечно, мне в лесной избушке никто не припас. Однако, в углу у прежнего её хозяина какие-то жерди стояли. Топор у меня имеется. Пусть и ржавый. Кашу я из него не сварил.

Укорочу сейчас две жердины под мои габариты, опоры для подмышек сделаю. Тут два гвоздя мне потребуются. Они, кстати есть. Из стены торчат. Что-то мертвец на них вешал. Хорошие гвозди. Само кованные.

Я вытащил гвозди из стены с помощью топора. Во, опять мне повезло. Как раз нужного размера.

Обрубил жерди. Сколотил. Хрень какая-то у меня получилась. Невозможно с такими приспособами нормально ходить. Очень неудобно. У настоящих-то костылей горизонтальные ручки ещё есть. Их кистями сжимаешь и переставляешь помощников для ног. Тут приходится просто за жердины вертикальные держаться.

Ну, лучше хоть так, чем совсем не как…

Я распустил на полосы вещмешок покойника. Обмотал опоры, что подмышками у меня будут. Попробовал походить. Вроде, что-то и получаться начало. Ничего, обвыкнусь. Лучше всякого кузнечика заскочу…

Так, уходить надо. С плохими людьми пересекаться мне никак не в жилу.

Что берем отсюда? Да, вроде, много и нечего.

Золото — само собой.

Банку рыбных консервов из Ревеля.

Две банки щей с мясом и кашей.

Топор.

Медный котелок.

Огарок свечи.

Самодельную ложку.

Всё? Всё. Больше ничего и нет.

Как нет? А, маузер?

Тут вопросов не имеется. Он у меня всегда со мной.

Повезло мне с полушубком, что ещё в деревне укрываться от холода получил. Наружных карманов у него не было, зато внутри на подкладке два кармана были нашиты. Даже не карманы, а карманищи. Целые интегрированные в одежду вещевые мешки. Люди-то раньше не глупее нас были. О своем удобстве заботились.

В одном у меня маузер. В левом. Не будь этих карманов, как бы я его на себе носил? Он же большущий. Не дамский какой-нибудь пистолетик. Такой габарит за поясом не потаскаешь. Да и заметили бы его у меня. Тут же полушубок, хоть и старый, но толстенький. Ещё и внутри с подкладом. Он не до самого низа, а как бы жилет внутрь вшит. Ещё и велик он мне размера на четыре. Ну, велик — не мал.

Так вот, рыбные консервы — к маузеру.

Щи с мясом и кашей я в правый карман положил. Не очень хорошо получилось — бьют по боку банки при ходьбе, но что делать?

Большую золотую бляху к маузеру, маленькие в карман.

Браслеты куда? Обруч с камнем?

Решил пока здесь спрятать. Не буду складывать все яйца в одну корзину. Вдруг что-то случится. Отберут у меня злые люди золотые бляшки с животными, а тут ещё в запасе есть.

Ложку в сапог.

Остаются топор, котелок и свечка.

Огарок засунул к щам. Опоясался найденной в избушке веревкой. За неё топор заткнул. К ней же котелок приладил.

Со стороны, наверное, зрелище я представлял уморительное.

Да ладно, зрителей здесь нет. Да и были бы…

Идиотина полоротая… Ножик я перочинный в избушке оставил.

Вернулся. Вещь из своего времени в карман спрятал. Пригодится.

Хорошо, не далеко от своего временного пристанища удалился. Так, на десяток шагов.

Теперь я как улитка. Всё своё ношу с собой. Скорость передвижения — опять же соответствующая.

Пока-пока. Спасибо этому дому…

Скрип-скрип…

Скрип-скрип…

Скрип-скрип…

Это Медведь-Липовая Нога по лесу идёт.

Я так сейчас себя называю.

Мои самодельные костыли при ходьбе такой звук издают. Впрочем, им уж не долго осталась. Оказалось, столяр из меня никудышный.

Столяр? Вроде не так называют, кто костыли делает…

Да, какая разница…

Что с костылями, что без них — передвигаюсь я не быстро и больно мне это.

Я уже и так, и сяк пробовал. Костыли свои даже в руках нёс.

Мне бы посидеть сейчас, ознобленным ногам покой дать, а нельзя. Покойник из сна сказал — плохие люди сюда идут.

Ознобился я сильно… Не везет что-то мне в этом мире.

Хоть стреляйся. Благо — есть из чего.

Так. Всё. Правому костылю кирдык. Вместе с ним я выбрасываю и левый. С одним ещё хуже, чем без обеих.

Не пора ли пообедать? Ну, это никогда не рано и не поздно. Съем банку щей с мясом и кашей. Три плюса сразу получу. Первый — от еды сил прибавится. Второй — тащить банку не надо будет. Какой-никакой, а вес. Всё снизится нагрузка на больные ноги. Третье — меньше будет ущерба моему боку. Я не смотрел, но синяк там явно уже имеется. Я шаг шагну, а банки меня — по боку хлоп-хлоп…

Решил с костром пока не заморачиваться. Банку вскрыл и в холодном виде её содержимое съел. Не очень вкусно, но терпимо.

Банку закопал. Поступил как советский разведчик в тылу противника.

С направления, которое мне мертвец во сне указал, я давно уже сбился. Попробуй в лесу нужного курса держаться. Это тебе не в чистом поле идти. Тут ёлочку обойдёшь, там в трёх соснах заплутаешь…

В общем, шёл куда ноги несли. Не сильно ходко.

Перспектива ночёвки под открытым небом в лесу не радовала. Раз повезло с избушкой, а чтобы так второй…

Стоп. Дымком потянуло.

Я уже не первый день без курева. Нос чуять стал просто чудесно. Мир запахов несказанно обогатился. Парни, что курить бросали, говорили о таком, но у меня что-то это очень быстро произошло. Провал сюда так повлиял?

Дымок…

Не те самые плохие люди костерок-то развели?

Нет, для их появления здесь рановато.

Выйти к костру? Что-то я опасаюсь…

А, что замерзнуть в лесу — лучше? Может, больше нигде рядом никого и нет на тысячу вёрст?

Ну, с тысячью верст, я загнул, но мне и сотни хватит…

Доем последнюю банку щей и привет родителям…

Я решил — выйду. Там смотреть будем. Если что, у меня маузер имеется.

У костра сидел толстяк. Так разожраться — это не один год стараться надо. Напротив, через огонь — трое подростков. Эти — как из Освенцима. Прямая противоположность мужику.

Мужик одет добротно, пареньки — бедновато.

— Общины наши зовутся кораблями. — толстяк подбросил в костёр ветку. — Руководит кораблем кормчий. Чтобы спасение получить, надо бесповоротно с телесным порвать, вытянуть себя из греха…

Мужик говорил, а пареньки слушали. Я вместе с ними. Только я из-за ёлки, а не у огня.

Вроде, толстяк на вид не опасен. Морда у него вообще какая-то бабья. Платок повязать — не отличишь.

— Сядешь на белого коня и жизнь начнётся новая… Сытая и богатая. Много народа к нам идёт. Будете ещё не раз благодарить своих тятек, что они вас мне передали…

Корабли, кормчие, белый конь… Ничего мне было не понятно. Про спасение ещё что-то, вытягивание себя из греха…

— Должности высокие получите. Среди наших миллионщиков — курам не склевать. Дело своё надумаете открыть — проблем с деньгами не будет. Сколько надо — столько и получите. Ювелиры московские на Охотном ряду и у Кузнецкого моста что магазины держат — почти все из кораблей…

Московские ювелиры… Миллионеры…

Вот, к ним мне и надо. К ювелирам, к антикварам. Глупо как просто золото фигурки животных скидывать. У них историческая и культурная ценность большая. В разы, чем просто за металл, можно получить.

— Огненного крещения сейчас нет. Только малая и царская печати… — толстяк ещё одну ветку в костёр подбросил.

Ладно. Выхожу. Не съедят же тут меня…

— Добрый вечер.

Я шагнул из темноты к костру.

Толстяк вздрогнул. Пареньки просто в мою сторону головы повернули.

— Добрый, добрый…

Морда толстяка в улыбке расплылась. Ещё одни — сам на ловца вышел. Хорошо-то, как…

— Присаживайся. Голоден, наверное?

Хороший он мужик, оказывается…

— Есть немного.

— Сейчас, погоди. Вот, возьми.

Я сидел и жевал. Надо сказать, с огромным удовольствием.

Нет, само собой, голод не тётка, но тут и кусок пирога был не плох. Пусть не тёплый, но он и холодный шёл у меня на ура.

Жевал, а в голове что-то такое всплывать стало. Ну, про белого коня, корабли, кормчих, печати…

На научном атеизме я в первых учениках не ходил, но посещение лекций по данному предмету было обязательным. Проверяли зверски, староста на каждой лекции списки присутствующих сдавала, а потом по несколько групп лектор поднимал и сверял пофамильно. Такого на истории КПСС даже не практиковалось. Про семинарские занятия и говорить не приходилось. Ещё и экзамен…

Кое-что в голове и отложилось. Волей-неволей.

Мля! Да это же сектанты!

Я чуть пирогом не подавился. Кусок поперёк горла у меня встал.

Точно. Сектанты…

Со стороны если посмотреть — я словно завис, а в голове моей в цвете и звуке лекция по научному атеизму начала прокручиваться.

Седенькая худенькая старушка в очочках доводила до плохо её слушающих студентов положенный по программе материал. Про то, что проблема сект всегда была актуальна для нашей страны. До Октябрьской революции в России имелся даже циркуляр «О распределении сект по степени их вредности». Как уж такое мне вспомнилось — ума не приложу. Вынырнуло как-то из архива памяти.

Первоначально имелось в данном документе три уровня оценки противоправности культов зла — особо вредные, вредные, менее вредные. Потом его доработали и ввели ещё одну категорию — изуверские секты. Так вот, в качестве примера последних и было рассказано будущим врачам про скопцов.

Я кусок пирога всё же проглотил. Правую руку под полу полушубка засунул. Поближе к маузеру.

Понятна мне стала роль толстячины и худеньких парнишек. Он — разъездной агент скопцов. Занимается пополнением рядов секты. Такие даже малолетних детишек у бедняков скупали, а потом их и скопили…

Лекторше в очочках в соответствии с целями и задачами учебной дисциплины положено было секты клеймить и разоблачать, а тут особо и придумывать ничего не надо было. Материал имелся богатейший. По её словам скопцы уже в начале девятнадцатого века так расправили крылья, что пытались всю Россию направить по своему пути. Составили и передали императору даже записку, как нужно по их мнению обустроить страну. Хорошо, Александр I не согласился.

С высокой трибуны до нас было доведено, что скопцы при удобном случае даже случайных людей ловили и кастрировали их без всякой жалости. Вдруг и этот толстяк такой? Фанатик отмороженный.

— Сух поди пирог-то? На запей…

Толстяк мне кружку с чем-то протягивает. Когда и успел её наполнить? Что-то я в себя ушел и не заметил этого.

Ага, запей. Запью и вырублюсь…

Тут меня парного мужского органа и лишат…

Чикнут ножиком острым и готово.

Или по древним заветам раскаленным железом нужное мне выжгут. Вот он, костёр-то, рядышком.

Я вытащил маузер. У толстяка рука с кружкой задрожала, часть жидкости из неё на землю выплеснулось.

— Так. Сам выпил. Всё до последней капельки.

Ствол маузера указал на кружку. Затем я его на лоб толстяка навёл.

— Быстро выпил! — зло и с нажимом повторил я.

— Что ты, что ты… — запричитал толстяк бабьим голоском.

Что-то пить мне предложенное ему не хотелось.

— Пей!

Толстяк не сводя с меня глаз выпил. Пустую кружку на землю бросил.

Худенькие парнишки как мышки сидели. Хотя, кто их знает…

— Сидеть. Не дёргаться. Стреляю без предупреждения.

Я на секунду на них маузер перевёл, а потом обратно его на толстяка направил. Тот на глазах поплыл. Его и так покатые плечи ещё ниже опустились, руки плетьми повисли. Глаза пузана осоловели. Что-то он пробормотать попытался, а потом головой вниз клюнул.

Я встал. Осторожненько так, потихоньку. Ноги тут же о себе напомнили.

— Кто за мной дёрнется — порешу, — я ещё раз на всякий случай предупредил парнишек.

Сделал в сторону от костра шаг, другой.

Только бы не запнуться… Отходить-то задом наперёд мне приходилось.

Ещё пару шагов так сделал. Остановился. Надо глазам со света к темноте привыкнуть…

Ноги у меня не оздоровели, но сейчас это было как-то второстепенно.

Что за счастье такое моё горькое-горючее? С кем тут не встречусь, всё излом да вывих…

Нормальные-то люди тут имеются?

Не разбойники и не изуверы без яиц?

Должны быть… Скорее до них надо добираться.

Кое-что полезное из последней встречи я всё же вынес. С моими золотыми фигурками зверей нужно мне ювелиров-антикваров тут искать и им бляшки спихивать. С деньгами всё легче будет в местную жизнь входить…

То ли пирог у сектанта целебный какой оказался, то ли ещё что, но шагать мне как-то стало немного легче. Расходился я, наверное. Ещё бы зуд не донимал — совсем почти хорошо было.

Именно — почти. Стопы всё же побаливали…

И — зудели. Так и хотелось их почесать.

Тут я, как дурак улыбнулся. Друг Мишка мне опять вспомнился. Ну, вот как говорил он, что самая приятная болезнь — это чесотка. Почешешь, и ещё хочется…

Ладно — зуд. Ещё и в ногах силы у меня поубавилось.

Уходил я от костра и оглядывался. Это у меня уже начало в привычку входить — ходить и оглядываться.

Хорошо, что сегодня ночь выдалась лунная.

Я шел, сколько сил хватило. Потом сел, под сосной вроде. Это — если в темноте я ничего не перепутал. Спиной о ствол дерева оперся. Ума и сил ещё хватило перед этим с ёлки несколько веток обломить. На них и умостился. Маузер в руку взял и замер. Сидел и прислушивался. Вроде, никто ко мне не крался.

Сидел, сидел и задремал.

Выспаться нормально и этой ночью у меня не получилось. Только вроде засну, как толстяк-сектант мне мерещится. Стоит он напротив меня, в одной руке у него раскрытая опасная бритва, а в другой — шнурок какой-то. Чёрный. Длинный. Засаленный. Вижу я так всё это явственно, как по-настоящему. Улыбается гаденько толстяк и говорит мне, что перехитрил он меня и теперь чик-чик и окажусь я в скопцах.

Ещё и холодно ночью. Не май месяц всё же на дворе…

Утром ревельскую кильку я съел и побрёл дальше. Кстати, килька эта — ничего особого. Килька и килька. Не деликатес.

Следующие два дня здоровья мне не прибавили. Шёл, сидел отдыхал, опять шел. Щи с мясом и кашей прикончил. Теперь хоть кору с деревьев обгладывай. Так не сильно упитанный я был, а тут совсем отощал и на ходу меня стало покачивать.

Ноги сами собой прошли. Только старая примороженная кожа со стоп отвалилась. Стали они у меня в сей момент бледно-розовенькие. Почти как у младенчика.

На третий день я к железной дороге вышел. Ну, хоть какая-то цивилизация мне встретилась. Всё, теперь от неё я ни на шаг. Пойду к людям. Пусть что хотят со мной делают…

Направо? Налево? Куда идти?

Решил — налево. Ничем не хуже такой вариант.

Кстати, тут около железной дороги чище, чем у нас. Никакого тебе мусора. Ни бутылок пустых, ни бумаг…

Так, стоп. Вон какая-то бумажка валяется.

Я наклонился. Находку в руку взял.

Мля! Кто тут на горькую судьбу жаловался?

Я держал сейчас самый настоящий паспорт. Так, по крайней мере, на этой бумажине было написано. Сама она такая не маленькая, чуть не лист из школьной тетради в клеточку. Цвета светло-фиолетового. Впрочем, глаза у меня так в норму и не пришли, с оттенком мог я и ошибиться.

Настоящий? Левый какой-то? Дома у меня паспорт в виде книжки остался, а тут — просто листочек…

Но, типографски отпечатан. Солидный такой…

Так, читаем. Выдан Стуловским волостным правлением. Еле и разобрал. Текст как курица лапой накарябала. Предъявитель сего крестьянин Вятской губернии Слободского уезда Стуловской волости деревни Болотовская Иван Иванов Воробьев* уволен в разные города и селения Российской Империи от нижеписанного числа по тринадцатое января 1904 года. В смысле, уволен? Ничего не понял… Ладно, хрен с ним. По словам покойной Мадам — сейчас девятьсот третий год, так что бумага ещё не просрочена. Вон, и в правом верхнем углу типографская печать имеется, что дан этот документ на срок не более одного года. Печать с двух главым орлом. Всё честь по чести…

Смотрим дальше. Что там ещё написано. Дан с приложением печати тысяча девятьсот третьего года января тринадцатого дня. Волостной старшина, а дальше неразборчивая подпись. Ещё и две печати. Вторая, наверное, для надежности.

Дальше же, мне вообще покатило. Перевернулась и на моей улице машина с пряниками. Вероисповедание — старообрядец. Ну, это ладно. Время рождения или возраст — 21 год. Двадцать один год! Бумага-то как на меня писана! Мне тоже двадцать один год! На паспорте этом никакой фотографии нет. Могу я его за свой выдать!

Даже имя то же самое. Подумаешь — фамилия другая. Был — Жуков, стал — Воробьев. Не Задов ведь…

Так, дальше. Род занятий — хлебопашество. Ну и что? Это может я в деревне Болотовской Стуловской волости Слободского уезда Вятской губернии хлебопашеством занимаюсь, а в городах и селениях Российской Империи просто проездом. Приехал подарки невесте купить перед свадьбой. Вон, в паспорте этом так и отмечено прочерком мое семейное положение: состоит или состоял в браке — прочерк.

Подпись владельца — неграмотный. Это тоже мне в жилу. Не умею я по-местному писать, со всякими там ятями. Как есть неграмотный. Самый настоящий.

Далее в паспорте были вписаны приметы бывшего его владельца. Рост и цвет волос для меня тоже с натяжкой подходили. В графе особые приметы опять же стоял прочерк.

Как у железнодорожной насыпи это документ оказался? Обронил его хозяин? Ветром в окно вагона паспорт удуло? Да мне-то какая разница! Сейчас у меня официальная бумага для легализации в этом мире имеется. Не подделка какая-то, а самый настоящий паспорт. Правда, его действие скоро закончится, но на основании старого и новый документ выписать можно.

Теперь мне бы только до любого полустанка доковылять, а там начнём решать проблемы по мере их возникновения.

Поесть бы ещё чего…

Я аккуратно сложил пополам, а потом ещё раз бумагу-паспорт и спрятал в нагрудный карман рубашки. На пуговичку его застегнул. Так, оно надежнее будет. Нельзя мне паспорт потерять как неизвестному Ваньке Воробьеву. Вот ведь раззява…

Даже теперь я задышал как-то легче. Мир вокруг просветлел.

Красота-то вокруг какая! Лес рядом с железной дорогой просто глаз радовал. Всё смешалось в его одежках — зеленое, жёлтое, красное. Ветерок ещё веточки деревьев чуть покачивал… Красиво…

Живот забурчал и с небес на землю меня вернул. Шагать надо. К людям выбираться.

Ну, значит и пошагаем…

Тепло сегодня. Как и не осень. Лето самое настоящее. Сейчас бы дома на природу поехали, костерок развели, мяска пожарили…

Мысли у меня всё вокруг еды вертелись. Понятное дело, сколько уже во рту маковой росинки не было.

Железная дорога как по линейке была проложена. Всё прямо и прямо. Никаких тебе поворотов и изгибов.

Так. Вдали что-то показалось. Как бы какой-то населенный пункт.

Лес отходил от железки в стороны, а впереди замаячила открытая местность. Так, с отдельными деревцами…

Стоп. Я идти даже перестал. Кричит кто-то. Голос, вроде, женский.

Откуда? Вроде, справа за теми тремя деревьями.

Ветерок мне в лицо как раз оттуда.

Слышно, правда, плохо было, но вроде там кто-то как бы на помощь зовёт.

Нет, вот опять.

Я рванул прямо через лужок что ли какой-то прямо к этим деревьям. Больно уж женщина кричала жалобно. Маузер со мной, ежели чего. На медведя его хватило.

Вот. Опять женский крик. Ещё и мужик вроде что-то сказал…

За деревьями лужок продолжился.

Ага…

Не одному мене сегодня выехать на природу мысль пришла.

На лужке нехорошее творилось. Два мужика бомжеватого вида безобразничали. Ладно, они, наверное, больше некому, раскладной столик с едой перевернули. Это — пол беды. Даже так — мелкая неприятность. Ещё на земле молодой мужчина лежал. Уж точно не из их компании. Вырубили его наглухо — лежит, не шевельнётся. Ну, а бомжи эти девушку молоденькую сильничают. На землю её повалили. Один руки держит, а второй уже подол ей задрал и со своими штанами возится.

Неудобно ему одной рукой это делать. Вторая у него занята.

Я решил в воздух выстрелить. Не в бомжей же сейчас целить. Стрелок я ещё тот. Так не в их, а в девушку в два счёта попаду.

Мля! Предохранитель — ни туда, ни сюда. Заело что-то… Может мусор туда какой мелкий попал? В кармане только ужей не было! Ещё и банка с ревельской килькой там у меня какое-то время обитала…

В случае с медведем он у меня легко сдвинулся, а тут — как приморозило его. Я второй рукой попробовал. Хренушки…

На спусковой крючок нажал. Та же картина…

— Что, не получается?

Буквально в паре метров от меня уже один из мужиков стоит. Тот, что руки девице держал.

Вот ловкий какой… Кончилась полоса моего везения…

Мужик на меня буром попёр. Тут яйцами своими на мой сапог и налетел.

Он намного пониже меня был. Вот у меня и получилось.

Не зря Мишка, по его выражению, со мной курсы молодого бойца проводил. Из десятиклассника человека делал. Он после школы сразу не поступил и два года в Литве у дяди Васи Родине долг отдавал. Учил Мишка меня всяким приемчикам. Они у него все с пинка сапогом промеж ног начинались. Без всяких выкрутасов. Ну, или тем же сапогом со всего маха по голени.

Мужик хрюкнул и как стоял, так и повалился.

Нечего таких жалеть. Я ему сколько сил было по голове ещё пнул. Не промазал.

А, девица-то молодец! Руки у неё свободны стали и второму мужику она в волосы вцепилась. Помогла она мне здорово. Я подскочил и маузером ему по затылку звезданул. Перехватил его за ствол и ударил.

Раз, второй, третий.

Без всякой жалости.

Мужик на девицу завалился.

Я его за шкирку с неё стащил и опять же по Мишкиным заветам сапогом по виску пару раз приложился.

Всё как-то быстро произошло. Буквально на раз, два, три.

Честно говоря, я от себя таких талантов не ожидал. Приходилось в общаге и после танцев драться, но там всё как-то суматошно выходило. Да и Мишка на мою долю мало что оставлял. Тут же я сам. Раз, раз…

Меня даже как-то потрясывать стало. Тут молодой мужчина на земле заворочался, застонал, садиться стал пробовать. Девица к нему бросилась.

Молодой мужчина на земле заворочался, застонал, садиться стал пробовать.

Девица к нему бросилась.

Молодец! Саму чуть только что не растерзали, а уже на помощь спешит…

Я, то на одного бомжа поглядывал, то на другого. Лежат. Не шевельнутся.

Притворяются? Или, правда, им от меня так хорошо прилетело? Ну, я крут тогда…

— Саша! Саша! Что с тобой?

Девица опустилась на колени рядом с приходящим в себя.

— Нормально…

Да уж, нормально…

— Босяки…

Мужчина потряс головой.

Во как. Не бомжи, это. Босяками их тут называют…

— Молодой человек их победил!

Девица на меня с благодарностью посмотрела.

— Благодарю…

Мужчина кивнул мне.

Я подошел к ним поближе. Ого. Наш человек.

На кителе мужчины, с правой стороны, поблёскивал знак доктора медицины. Не знак врача, имеющего степень лекаря, а именно доктора медицины. Такие я в музее видел. На том и другом государственные гербы Российской Империи имеются, а под ними полувенки из лавровых и дубовых ветвей. Внизу у знаков чаша Гиппократа, к которой змеи ползут. Так вот, у лекаря змеи и чаша покрыты голубой эмалью, а у доктора медицины — чаша и змеи золотые. У мужчины, что сейчас на земле сидел, как раз золотые и были.

Знак был полноразмерный, не фрачник.

— Здравствуйте.

Ничего лучше я сказать не придумал.

Первый из босяков начал проявлять признаки жизни. Я подошёл к нему и опять со всей пролетарской ненавистью его по голове пнул.

— Зачем Вы так! Убьете же…

Во, она ещё их и жалеет…

— Не сдохнут. На будущее урок будет, — заявил я весьма брутально. — Пусть не лезут.

Между тем мужчина поднялся на ноги и даме своей помог это сделать.

— Саша, поехали домой. В полицию надо сообщить…

На чем это они ехать собираются? А, вот на чем. На велосипедах. Впопыхах я их и не заметил. Они рядом с деревьями лежали.

Поехать у них не получилось. Мужчину-доктора в сторону повело и мне его поддержать пришлось. Так мы и двинулись. Один велосипед у дерева оставили, второй девушка покатила, а я руку доктора на плечо своё закинул и помог ему шагать.

Прошли мы пешком не долго. По дороге мужик на телеге ехал и я его тормознул. Девушка куда ехать сказала. Так мы до станции и добрались.

Кстати, второй велосипед мы зря оставили. Когда полиция на место происшествия прибыла, ни босяков, ни велосипеда рядом с деревьями уже не было. Исчезли все в неизвестном направлении. Местами на земле кровь была и всё.

Спасенный мной Александр Петрович и впрямь врачом оказался. Выпускником Императорской Медико-Хирургической Академии. На даче он с супругой у знакомых гостили. Причем, без хозяев. Решили утром доктор с молодой женой природой полюбоваться, свежим воздухом подышать и перекусить на российских просторах.

Перекусили, называется. С босяками пересеклись. В городе они себя смирненько вели, а тут — распоясались и расхрабрились. Кстати, раскладной столик и всю еду они тоже с собой уволокли. Так позднее нам полицейский сказал.

К этому времени я был уже переодет, накормлен, напоен. Даже в баньке ополоснуться успел. Её вчера поздно топили. Выстыла она уже порядочно, но всё не на улице лесную грязь с себя смывать…

— Иван, а ранее чем Вы занимались?

Это Мария Ильинична у меня, своего спасителя, справилась.

Тут я не задумываясь и брякнул. Помогли знания из курса истории медицины.

— Младшим палатным надзирателем в больнице был… Потом из-за жизненных обстоятельств…

Здесь я тяжело вздыхать начал. Туману и жалости к себе напускать.

— Александр, у вас в больнице имеются вакансии младших палатных надзирателей?

Мария Ильинична строго посмотрела на супруга.

— Да, сколько угодно. И младших, и старших. Для Ивана, если потребуется, обязательно место найдём.

Александр Петрович подмигнул мне.

Он с целью лечения головы «Несравненной рябиновой» уже принял и находился в хорошем расположении духа.

— Со смотрителем я переговорю. Лично.

Сказал и на супругу с любовью посмотрел. Ещё рюмочку из конусообразной бутылки себе набулькал. Хотя сам Шустов её рекламировал, как превосходно действующую на желудок, Александр Петрович «Несравненной рябиновой» сейчас свою травмированную голову лечил.

— Закончились твои жизненные обстоятельства, Иван? Поступишь к нам служить палатным надзирателем?

Я долго думать не стал. Паспорт у меня имеется, а сейчас и работа будет. Ну, и блат какой-никакой.

— Пойду. Спасибо Вам.

— Вот и хорошо. Завтра все вместе в город и едем…

Тут я чуть не прокололся по-крупному…

Как пацан малолетний.

Хорошо, вовремя свой язычок прикусил. Почти до крови.

Хотел, дурилка картонная, спросить, а в какой город мы поедем? Вот удивил бы всех…

Глаза на лоб у Александра Петровича и Марии Ильиничны точно бы полезли.

Ходит, бродит парнишечка, а не знает и где. Даже какой город рядом находится…

Что-то это весьма подозрительно. Всё ли с ним нормально? Не из дурдома ли он сбежал?

Кстати, палатные надзиратели — это как раз оттуда. Там они и служат. Младшие и старшие. В этих самых жёлтых домах. Почему я и название-то такой больничной должности запомнил, что интересным мне это показалось. Вроде, лечебное учреждение, а надзиратели там работают. Как будто тюрьма какая-то. Строгого режима.

— Вот и хорошо, вот и здорово…

Доктор медицины Александр Петрович ещё себе шустовского напитка плеснул. Супруга его Мария Ильинична головой покачала, но ничего не сказала. Не научилась она ещё мужа в узде держать.

Утром поехали мы в город. Оказалось — в Пермь. Вот, значит где я по лесам бродил. По чащобам колобродил.

Дальше — больше. Выяснилось дорогой, что это не конечный пункт нашего назначения! Доктор с молодой женой из Перми будут теперь добираться до Вятки! Ну, и я, как бы с ними.

Тут мне чуть плохо не стало. Найденный мною паспорт выдан как раз в Вятской губернии…

В Слободском уезде.

В Стуловской волости.

Как жителю деревни Болотовская.

Хлебопашцу хренову.

Может, окажется, что этот самый уезд совсем рядом с Вяткой расположен?

Тут я и попаду по самые помидоры…

Я же ничего про эту самую Вятскую губернию не знаю. Ни про саму Вятку, ни про Слободской уезд, ни про Стуловскую волость и деревню Болотовскую, где я согласно имеющемуся у меня документу хлебопашеством занимался!

Доктор и его супруга, находясь вчера после нападения босяков сильно на нервах, особо-то меня пока и не расспрашивали. Что да как. А, зададут мне парочку вопросов, про мою малую родину, тут я и приплыл.

Про наличие у меня документов, тоже не интересовались. Может, сказать, что я их потерял? Лучше ли это будет?

Не знаю, не знаю…

Едва ли…

Беспаспортного сдадут ещё меня в полицию, или куда тут сдавать бродяг-босяков положено. С маузерами.

Вчера я маузер за баней спрятал. Там он ночь и ночевал. Сегодня утром я пистолет в тряпицу замотал и на дно чемодана спрятал. Подарил мне Александр Петрович такую нужную вещь. Себе он тут новый приобрел, а старый всё равно выкидывать. Вот и облагодетельствовал меня.

— Александр Петрович, у меня денег на проезд нет…

Не купит мне сейчас доктор билет, останусь я в Перми. Всё само-собой и решится. Не надо мне будет в Вятку ехать. На встречу с неприятностями.

Кстати, билет не дешевый. Так я понимаю. На вокзале в Перми в рамочке у кассы бумажка висела. Там я и прочитал, что проезд от Перми до Вятки в первом классе обойдётся в двенадцать рублей пятьдесят копеек, вторым классом — семь рублей пятьдесят копеек, третьим — пять рублей ровно. За десять фунтов багажа ещё придётся доплатить три рубля сорок четыре копейки. Во как.

После моих слов, Мария Ильинична на супруга со значением посмотрела. Не жлобствуй мол, милый.

— Не страшно, Иван. Ты для нас больше сделал.

Денежки Александр Петрович достал и всем билеты купил. Аж в самый первый класс. Ещё пришлось ему и за мой его бывший чемодан заплатить.

Поезд в Вятку из Перми отходил в семнадцать пятьдесят пять по местному времени, так что мы ещё немного по городу погуляли, Камой полюбовались. Покушали в приличном месте. Платил опять же Александр Петрович.

Мне было очень неудобно. Не привык я так, на халяву.

— Александр Петрович, я всё Вам верну. Заработаю и отдам…

— Хорошо, хорошо… — не возражал доктор.

— Саша…

Мария Ильинична чуть ли не ножкой топнула.

— Маша, я не договорил. — Александр Петрович сделал большие глаза. — Ничего не надо Ивану отдавать.

Подошло время и мы разместились в вагоне.

Внутри было всё шикарно. Окна и двери из красного дерева, стены вагона отделаны под дуб, обивка диванов и кресел ярка и необыкновенно живописна, а все рукоятки и ручки сверкали начищенной бронзой. Меня поразило то, что положение спинки кресла можно было поменять. Первоначально они были установлены так, что сидеть мы должны были лицом по ходу движения. Александр Петрович по просьбе супруги переставил спинки таким образом, что мы смогли расположиться лицом друг к другу.

Поезд отошёл от перрона минута в минуту.

— Ну вот, завтра в семь тридцать восемь, утром ранним дома будем…

Александр Петрович подмигнул жене.

Она улыбнулась ему в ответ.

Счастливые…

В семь тридцать восемь…

Утра.

Смотри, какая точность. Не в семь тридцать, не в семь сорок, а в семь тридцать восемь…

Я про себя усмехнулся. Ну-ну…

Как у нас поезда ходят, я хорошо представлял. Вот и перенёс имеющийся личный опыт в теперешнюю ситуацию.

А, чо?

Оказалось, рожу кривить мне было нечего. Именно в семь тридцать восемь состав из Перми к вокзалу в Вятке и подкатил. Минута в минуту. Так часы показывали. Понятно, не мои — Александра Петровича.

Здание вятского вокзала было из себя вполне себе ничего. Не велико, но как игрушечка. Красного кирпича, в центре как бы в два этажа, а по бокам — пристрои одноэтажные. Справа и слева. Всё так аккуратно сделано, ухожено, на крыше фигурные ажурные решеточки… Кованные.

— Не хуже, чем в Перми…

Доктор медицины даже как-то с гордостью это сказал за свой город.

— Всё, как в столице — водопровод, телеграф, телефон, электричество… Ресторан даже имеется. Хоть до Тюмени с нашего вокзала отправиться можно, хоть до Котласа…

При упоминании ресторана Мария Ильинична несколько напряглась, но доктор медицины решил в рань этакую пока без ресторана обойтись и извозчика кликнул.

Оказывается, вокзал в Вятке немного за городом. В сам губернский центр ещё надо как-то добираться.

С извозчиками проблем не было. К прибытию поезда они уже тут как тут находились. Пассажиры с поезда — это заработок. Нормальный. По самой Вятке за гривенник в любой самый дальний конец мотаться придётся, а от вокзала до города тебе надо — готовь двугривенный.

После полудня Александр Петрович повёз меня в больничное заведение губернского земства на работу устраивать. Позже, сказал, смотрителя можно и не застать. Он вопрос с наймом персонала решает. На первое время, пока у меня жилья нет, может где и во флигелёчке приткнёт…

На Московском тракте. Так доктор медицины мне сказал.

Тут я Александра Петровича понимаю — не у него же мне ночевать. Прямо так, из-за супруги он выгнать меня на улицу не может, а тут — с рук сбудет.

— Посиди здесь.

Александр Петрович оставил меня в коридоре, а сам за дверью в какую-то комнату скрылся. Или, кабинет? Как тут у них правильно?

Наверное, всё же — кабинет. Администрация больницы в кабинете должна располагаться.

Отсутствовал доктор медицины не долго.

Вышел. В руки мне книжечку какую-то тоненькую сунул. В чёрном переплёте.

— Всё. С тобой вопрос решен.

Во, без меня меня женили…

— Почитай. Если всё устраивает, прямо сегодня можешь приступать к работе.

Быстро тут у них дела делаются…

— Спиридон Спиридонович тебе всё покажет.

Доктор посмотрел на часы. Весь вид его показывал, что ему куда-то ещё срочно было надо.

— Я через четверть часа подойду. Вместе к смотрителю зайдём.

Так, так, так… Смотрителя тут значит Спиридон Спиридонович зовут… Запомнить надо. К начальству всегда лучше по имени-отчеству обращаться.

Что он мне тут сунул?

Я раскрыл книжечку. На переплете её ничего не значилось — внутри надо смотреть, что там такое.

«Инструкция для младших палатных надзирателей и надзирательниц клиники душевных и нервных болезней» — значилось на первой страничке.

Так, а документ, похоже, типовой… Не вятский… Вон, значится, и место его печатания — Санкт-Петербург. Надо бы на дольше книжечку эту попросить, четверти часа мне мало будет… Хрен что за это время изучишь…

Я начал быстро пролистывать странички. Работать-то уже сегодня придётся. Причем, контингент в отделении душевных и нервных болезней специфический…

«…младшие служащие, которым поручен уход и надзор за больными, называются палатными надзирателями…».

Так, это я и без вас знаю… Мне бы про работу чего, как этот самый уход и надзор осуществлять…

Я ещё перелистнул страницу. Опять хрень какая-то…

«…палатные надзиратели не могут уйти со службы самостоятельно, не заявив о том начальству за три дня до ухода…»

Опять не то, что надо… Про работу давай, книжечка, говори…

«…палатные надзиратели обязаны отдавать должное уважение и почтение как на службе так и вне её старшему врачу, врачам, заведующим отделениями, всем врачам, занимающимся в клинике, смотрителю, старшему и младшему его помощникам, бухгалтеру, смотрительнице, её помощнице, фельдшерам и фельдшерицам, вахтерам и старшим палатным надзирателям…»

Да, велика будет у меня должность… Ниже меня — только мыши в отделении под полом и тараканы… Ну, и микроорганизмы. Инфузории туфельки.

Где про работу то???

Во!!!

«…они не имеют права отказываться ни от каких работ, вызываемых потребностями клиники, как в отделениях, так и вне их…»

Ну, всё понятно… Мальчик за всё… Говорил же мне дедушка — учись Ванька, человеком станешь…

Дальше мне полистать книжку не дали — вернулся Александр Петрович.

— Ну?

— Согласен…

А, что мне было ещё сказать?

Да…

Не так я думал начать свою деятельность в практическом здравоохранении…

Не в том качестве.

Не в таком лечебном заведении.

Не так быстро, кстати.

Месяца ещё не прошло, как я тихо-мирно студентом третьего курса лечебного факультета являлся. До конца обучения у меня ещё было, ой сколько времени. Это, только до интернатуры. Плюсуй сюда ещё год работы под контролем, а уже только потом начнётся самостоятельная деятельность…

Тут же — всё, теперь вперёд и с песней.

Я — сотрудник отделения для лечения душевнобольных Вятской губернской земской больницы…

С психиатрией, я уж точно ни каким образом не думал свою профессиональную деятельность связывать. Дед на стезю хирурга меня толкал. Кстати — весьма неплохой выбор. Для этого на шестом курсе надо было в группу субординаторов-хирургов попасть. Ну, до тех времен ещё тоже далеко… Хотя, конкурс там ой-ой… Берут не всех, а дед-то у меня на что? Желает меня хирургом видеть — пусть Соломону своему звонит…

Ну, и в качестве кого я в ряды целителей влился…

Не врача, на которого учился, а в роли младшего надзирателя…

Если честно, пациентов психиатрического профиля я немного опасался. Мало ли, что они могут выкинуть. Отношение к ним у меня было чисто обывательское. Психиатрию мы ещё не изучали и таких больных я только через забор видел.

В свой первый трудовой день в само отделение я был не допущен. Выпала мне высокая честь дрова колоть. Скоро зима будет на дворе, дров не заготовишь — все в отделении в ледышки превратятся. Так мне бородатый мужик, старший надзиратель из отделения, сказал.

Выдал он мне колун и фронт работ обозначил.

Мля…

Тот, кто до меня этим делом занимался, тем ещё хитрованом был. Чурочки, что потоньше, он в полешки превратил, и лежали сейчас перед павильоном одни комли. Причем, извитые до невозможности…

Они, похоже, здесь не один год копились. Некоторые уже на месте распилов посерели. Кстати, видно было, что некоторые колоть пытались, но из-за бесперспективности этого дела бросили.

Старший надзиратель на одну такую чурку присел и самокрутку себе свертел. Сидит, смотрит на меня и поулыбывается…

Давай, мол, Ванятка, разомни спинушку…

Ну, я и приступил к безнадежному мероприятию.

Дело у меня продвигалось медленно. Вернее — никак не продвигалось. Я тюкал, тюкал, тюкал, а чурка никак не раскалывалась.

Старший надзиратель свою цигарку докурил, в ладонь плюнул и аккуратно потушил окурочек.

— Дай покажу…

Колун у меня взял, чурку перевернул. Оказалось, я её не с того конца колол…

Тут, тут, тук — чурка распалась на две половинки. Дальше дело у него ещё веселее пошло. Удар — полено, удар — полено.

— На.

Колун опять ко мне вернулся.

Я снова тюкать начал. Результат был тот же…

Старший надзиратель вздохнул и ко входу в павильон направился. Вскоре вернулся. Не один, а с каким-то худеньким мужичком.

— Агапит смирный. Отдай ему колун. Он колоть будет, а ты надзирай.

Сказал и ушёл.

А, что. Я же надзиратель…

Однако, колун я Агапиту отдал не сразу. Сомнения меня взяли — можно ли ему колун доверить? Возьмёт он его в белы рученьки и меня по головушке тюкнет. Не по чурке, а по самой моей главной части тела. Разлетится она на мелкие кусочки, а чем я есть-то буду?

Агапит стоял, глазками моргал, куда-то под ноги себе глядел. На меня даже и не обращал внимание.

Я подошёл к пациенту психиатрического отделения. Топор ему в руки сунул.

— На. Коли.

Суровым голосом распорядился.

Сам же в сторонку отошёл. Пусть между мной и Агапитом будет некоторая дистанция. Бросится он на меня с топором, а у меня определенная фора имеется…

Опасался я зря. Агапит ни слова не говоря, ближнюю к нему чурку на попа поставил. Тюк — была чурка, а стало две её половинки. У него даже ловчее, чем у старшего надзирателя получилось.

Агапит колол, а я только в сторонке стоял. Потом даже сел. В ногах — правды нет.

Закурил бы, да нечего…

Когда снова старший надзиратель придёт, надо у него насчёт аванса спросить. Пить-есть на что-то мне надо. У доктора медицины денег попросить я постеснялся.

— Иван, ужинать иди!

О, старший надзиратель мне из дверей павильона рукой машет.

— А, Агапит?

Проявил я бдительность.

— Да пусть колет. Куда он денется…

Да уж…

Жить-то будешь, а вот улыбаться — едва ли…

Это я о своем жаловании младшего надзирателя.

Что-то как-то я протупил, и когда на службу устраивался, про денежное вознаграждение за свой труд не спросил…

А, надо было.

Пятнадцать рубликов в месяц мне положено. Мало это? Много?

Ещё дома я слышал, что до революции корова три рубля стоила. В тысяча девятьсот тринадцатом году.

Ничего подобного. Враньё.

В Вятке я уже месяц. Немного огляделся, с местными жизненными реалиями познакомился. Три рубля здесь надо за нормальную рубаху отдать. Именно, за нормальную. Нет, есть и подешевле, но больно они уж стрёмные. Пальто — пятнадцать рублей. Это моя месячная зарплата. Яловые сапоги — пятерка. Ботинки дешевле. Всего два рубля. Ладно, я пока в старых сапогах хожу. Ещё от Мадам полученных…

Гармонь не желаете приобрести? Нет? А, что — всего семь рублей пятьдесят копеек. Кстати, такая монетка здесь даже в ходу — семь рублей пятьдесят копеек. Золотая. Как раз на неё гармонь купить можно.

Нет, пока обойдусь я без гармони…

Я на патефон копить буду. Долго. Он тут в магазине у Кардакова сорок рублей стоит. Три месяца не поем и куплю.

Рояль, кстати, ещё дороже — двести рублей. Про такое я и не думаю. Да и поставить мне его негде. Живу я сейчас прямо в психиатрическом отделении. Выделили мне здесь уголок.

Да, насчёт стоимости коровы. От шестидесяти рублей. Рабочая лошадь — семьдесят, а старая кляча на колбасу — двадцать. Из хороших лошадей колбасу никто не делает…

Насчёт колбасы и всего прочего съестного — тут уже не так печально. Фунт ржаного хлеба — четыре копейки. Это свежего, тёпленького. Для экономии если будешь вчерашний брать — уже на копеечку меньше. Наши надзиратели в отделении так и делают.

Кто дома своим хозяйством из надзирателей живёт, они сами хлеб пекут. Ну, жены их. Фунт ржаной муки две копейки всего стоит, пшеничной высшего сорта — восемь копеек.

Тут я сейчас все цены знаю. Жить-то как-то надо… Тем более, с моей зарплатой.

Фунт сахарного песка — десять копеек отдай, литр молока — четырнадцать копеек. Молочко тут для меня дорого…

Десяток отборных яиц можно за двадцать копеек купить. Это если поторговаться. Так — двадцать пять просят. Опять же — тут имеется монетка в двадцать пять копеек. Серебряная. С портретом Николая Александровича. Вон такая у меня сейчас в кармане имеется. Одна тысяча восемьсот девяносто шестого года. Двадцать копеек — без портрета императора, а двадцать пять — уже с портретом. Как пятьдесят копеек и рубль. Это, если серебряные брать.

Никогда я раньше не думал, что вот так буду каждую копеечку считать. Даже самые мелкие монетки в пол и четверть копейки считать-пересчитывать. Перед тем, как купить что-то, я тут три раза в затылке чешу.

Кстати, помидоры тут очень дорогие — восемнадцать копеек за фунт. Я помидоры очень люблю, и это меня очень огорчает.

Надзиратели у нас в отделении часто про зарплаты говорят. Свои, понятное дело, ругают. Многие рабочим завидуют. Квалифицированным. Токарям там, слесарям. Тем в месяц до восьмидесяти рублей платят.

Самим им что мешает обучиться токарному или слесарному делу? Руки не из того места растут? Мозгов не хватает?

С золотыми фигурками зверей надо скорее в столицу подаваться. Ходил я здесь к ювелиру. Ничего хорошего из этого не вышло. Нос воротит. Говорит, что золото низкопробное, вообще какие-то копейки предлагает. Над моими словами о том, что это исторически-культурная ценность — только посмеялся. Ещё и полицией припугнул. Знаем мы, мол, таких, промышляют копанием древних курганов…

Не точно так сказал, но по смыслу так. Другими только словами. Я быстро от него ноги и сделал.

Сижу я так, про то да сё рассуждаю. Надзираю за Агапитом. Сегодня мы с ним опять дрова колем. Вчера — воду возили. Позавчера — тоже.

Я у старшего надзирателя на такие работы и прошусь. В отделении очень уж запах плохой, да и обстановка тяжелая. Тут психически больных и не лечат почти. Так, только призревают. Трудотерапия и водные процедуры — вот почти и всё. Это — тихим. Кто буйный, тех в смирительный камзол…

Больные у нас в отделении из разряда неопрятных. Так их тут называют.

Лучше уж за водой ездить или с Агапитом дрова колоть.

Я в последнее время иногда колун у него забираю и сам по чурочкам потюкиваю. Даже стало это у меня получаться.

Сегодня вот только что-то меня после обеда всё в сон клонит. Просто на ходу засыпаю.

Я уже даже беспокоиться начал. Не заболел ли чем? В отделении больные наши часто болеют. Мрут как мухи. Заразу, какую от них и прихватил?

Глаза слипались, как их клеем намазали. Я закурил. Вроде немного легче стало, а потом снова в сон потянуло.

Так бы и лёг.

Калачиком свернулся…

Не. Всё. Надо Агапита в отделение отвести и покемарить. Забиться где-то в уголок…

Агапит сегодня как-то особенно разохотился дрова колоть. Еле я его и остановил.

— Всё. Всё, пошли. Хватит.

Эти слова Агапиту можно говорить. Они его из смирёного состояния не выводят.

Так-то он мужик почти нормальный. Себя обслуживает. Работник хороший. Что ему скажешь — всё делает. Правда, только простые работы. В деревне даже семьей жил, бабу, детишек имел.

Но.

Была с ним одна заковыка.

Временами на него находило.

Как бес, какой в него вселялся. Нет, не бес, а древний воин.

Тут уж — разбегайся народ. Кто успеет.

Если в этот момент у Агапита в руках ничего не было, это полбеды. На кулачках всю деревню побьет и всё. Потом постепенно успокоится.

Если же палка у него окажется…

Он её, в зависимости от длины, в разных ипостасях начинает использовать. Короткую — как меч, длинную — как копьё. Причем — весьма мастерски. Тут уж — спасайся, кто может. Кто не спрятался — долго потом отлёживается, ушибы в бане отпаривает.

Как-то он дома в деревне дрова колол и в этого самого древнего воина перевоплотился. Так вот, во владении топором Агапит тоже большим специалистом оказался. Не он, а тот воин, что в него вселялся.

Орал ещё Агапит в этих ситуациях что-то непонятное. Никто этого языка не знал. Даже батюшка, не говоря уж про учителя из земской школы.

После этого самого случая его в Вятку и увезли. В больницу. Как душевнобольного и опасного для окружающих. Так сельский сход решил.

Сбрасывало Агапита не на пустом месте. Должен был кто-то перед этим особое сочетание звуков произнести. Понятно — случайно. Это заметили. Врачи в психиатрическом отделении подтвердили — да, описано в литературе такое… На случае Агапита публикация даже была сделана в уважаемом отечественном медицинском журнале. За рубежом её перепечатали.

Так вот, слово это было строго-настрого произносить запрещено. Да, девяносто девять процентов вятчан его и не знали. Случайно похожее сказать получалось, просто близкое по звучанию.

А, без этих звуков, Агапит — смирёный. Как мне и старший надзиратель сказал.

Кстати, слово, это мне на ушко тоже шепнули. С целью, чтобы я что-то такое по незнанию не ляпнул.

По большому секрету могу сказать, что иногда это слово у нас в отделении произносили. Многие надзиратели и прочая больничная прислуга тут же, на территории психиатрического заведения проживали. От скуки тайно нехорошо развлекались. Бои ночью устраивали. Один боец был постоянный — Агапит. Противников ему из других отделений подбирали. Было из кого. От душевных болезней в губернской больнице постоянно не одна сотня пациентов на излечении была. Плюс алкоголики. Белочка к ним придёт — их сюда же госпитализировали.

Так вот, Агапита уже многие годы никто победить не мог. Понятно, что бои устраивали без оружия, на кулачках и ногами. Всегда верх одерживал Агапит.

Его, пока смиреного, из отделения выводили. Так, чтобы дежурный ординатор и фельдшеры не видели. Руки ему за спиной связывали. Ну, чтобы случайно не схватил железину какую. Перед выбранным противником ставили и словечко заветное шептали. Затем прошептавший в сторону быстро отскакивал.

Тут и начинал Агапит, кого напротив себя видел, ногами мутузить. Рук и ему не надо было. Так справлялся.

Иногда быстро побеждал, а временами побоища эти и долго длились. Как-то с одним огроменным вотяком чуть не пять минут ему возиться пришлось.

Зевая во весь рот, чуть нижнюю челюсть не вывихивая, я подвёл Агапита к сестре милосердия.

— Акулина, принимай пациента. Сдаю в целости и сохранности. Руки и ноги после колки дров в полном комплекте…

Та только высокомерно головой кивнула. Ишь, какой-то младший надзиратель с ней шутить задумал…

Сестра милосердия — большой человек. Конечно, в отношении меня, а не врача или фельдшера. Те в медицинской иерархии выше её стоят. Не говоря уже о старшем враче отделения.

Сестра милосердия работает под руководством врача или фельдшера. Они ею командуют. В обязанности сестры входит сопровождать ординатора на обходе, измерение температуры, проведение перевязок, смена компрессов, постановка мушек, клизм, подкожные инъекции, приготовление полосканий, проведение пульверизаций и спринцеваний, слежение за чистотой больного, его постели, кормление ослабленных больных и подача им лекарств, уход и наблюдение за больными… В общем — много чего. Надзиратель же — так, чаще на хозяйственных работах. Типа меня. То дрова для больницы колет, то за водой ездит. Ну, и в отделении с буйными помогает. И с неопрятными.

Сдал я Агапита и всё же вздремнуть решил. Тут, главное врачу или фельдшерам на глаза не попасться. Утренняя визитация доктора уже закончилась, а до вечерней ещё парочка часов. Вот и посплю я в это время…

До кровати своей добрался, лёг и почти тут же вырубился.

— Ваня!

Мать моя! Опять покойничек мой явился. Ну, чьи косточки я в лесу похоронил.

— Добрый день.

— Какой добрый! Чуть уже почти два часа до тебя достучаться не могу!

Так, вот почему меня в сон-то клонило. Покойник мой со мной пообщаться желание имел.

— Так день же… Днём мне по службе спать не полагается…

— Плохие люди по твою душу идут!

Опять двадцать пять. То в лесу он меня предупреждал о каких-то плохих людях, то сейчас…

— Те же? — спрашиваю покойника, так, от балды просто.

— Те… Нашли они тебя…

Нашли? Меня? Это, зачем меня? Чем я для каких-то плохих людей интересен?

Как дед мой мудрый, Василий Иванович, говорит — самое главное, в медицинском институте надо логически мыслить научиться и быстро принимать верные решения. Выбирать одно наиболее подходящее из множества имеющихся. Учитывая конкретную ситуацию. Для этого надо уметь нужную информацию собрать, правильно её проанализировать, а потом уже спланировать необходимые действия в нужной последовательности. Ну, и про болезни разные узнать и методы их лечения. Опыт врачевания уже позже придёт, на практике… Это, если умишко имеется. Нет его — так не займёшь.

Там, в пермских лесах, я как чумной был. Попадание сюда на меня очень сильно подействовало. Обеспутел просто. Сейчас даже самому не верится, что так я себя вёл. Со стороны если посмотреть — ой… Совсем был без соображения.

Даже не додумался у покойника спросить, что это за плохие люди. Про прочее я и не говорю.

Да и сейчас, мозги мои не до конца в норму пришли. В психиатрическом отделении, где я работаю, мне тоже совсем не грех полечиться. Током. Кстати, применяют тут такой метод. Даже специальная электрогальваническая машина для этого имеется…

— Слушай, а зачем сюда эти плохие люди за мной прутся? Ну, и плохие они почему?

Покойник с недоумением на меня посмотрел.

— Так, это же хранители… Погребения своих предков сторожат. Разве я тебе не говорил?

Во, ещё один беспамятный нашелся…

— Нет. Не говорил…

— Во как… Ну, понятно…

Покойник замолк. Головой покачал. Руки виновато в стороны развёл.

— Ну, извини. Забыл…

— Ладно, проехали. Давай, говори дальше.

— Фигурки зверей и прочее сейчас у тебя, вот они сюда и направляются. Шаманы у них до сих пор очень сильные. С духами поговорили, ну, ещё как-то и определили, где фигурки и у кого…

— Приплыли…

— Там, в лесу, они тебя потеряли. Что-то не так у них пошло. Сейчас снова на след встали.

— Понял. Ещё вопрос, почему они плохие?

— Ну, а какие ещё? Как придут сюда, конфетами угощать не будут…

— А, где они раньше были? Ну, когда ты погребение парня того молодого вскрывал?

— Так их не так и много, а мест захоронений за сотни лет изрядно накопилось… Примерно раз в три года у каждого они появляются. Я сразу, как они то место проверили, копать и начал… Поторопился только немного… Ну, это я тебе уже рассказывал.

Покойник тяжело вздохнул.

— Ладно уж… Что сейчас говорить про это…

— Мне-то что делать?

— Лучше всего — бежать только быстрее. Один ты с ними едва ли сладишь… Минуту-другую продержишься, а потом они мозги твои затуманят… Сам им всё расскажешь, что спросят, отдашь, что потребуют… Колдуны они сильные. Простой человек против них не выстоит.

— Теперь мне, что всю жизнь от них бегать?

Такой вариант мне совсем не нравился.

— Получается, что…

— Почему мне сразу об этом не сказал? Сам-то как от них думал скрыться?

Перебил я покойника. Не ласково, со злом даже. Не дал до конца ему договорить.

— Был у меня способ, но тебе он не подходит…

— Спасибо тебе, добрый человек.

Тут я во сне своем даже собеседнику мертвому издевательски поклонился. Нехорошо на него посмотрел.

— Погоди. Есть как от них отбиться. Слушай.

Тут покойник и выдал такое…

Так, так, так… Он, что за моей жизнью тут неотрывно наблюдает? Всё с того света видит? Всё знает?

— Запомнил?

— Так-то да… Но, больно уж как-то это…

— Должно получиться. Главное — всё быстро надо сделать. Они здесь уже завтра с утра будут, так что смотри, не прогляди их…

— Как я их узнаю?

— Узнаешь… За шесть десятков шагов от них у тебя зубы сильно заломит. Тут и будь готов.

— Ладно. И на том тебе спасибо.

Покойник, опять ни слова не говоря, повернулся и ушёл. Куда? А, непонятно куда.

— Ванька! Дрыхнешь среди бела дня!

Старший надзиратель меня за плечо тряс. Морда у него была крайне недовольная.

— Вставай! С минуты на минуту доктор с вечерней визитацией будет!

— Всё, всё… Встаю.

Чувствовал я сейчас себя прекрасно. Бодренько, как не меньше восьми часов выспал, а прикорнуть-то получилось едва минуток на тридцать. Часы на стене так об этом говорили.

— Завтра я с Агапитом за сегодняшнее в два раза больше наколю. Что-то занемоглось мне нынче…

— Смотри. За язык тебя я не тянул…

Старший надзиратель помахал в воздухе своим пальцем с жёлтым от махорки ногтем.

— Наколю, наколю.

Подготовиться мне сейчас надо было. До утра времени не так много и осталось.

Подготовиться к встрече с хранителями и отдохнуть…

Такие у меня планы.

Однако, с тем и другим проблемы были. Особенно с отдыхом.

Сегодня в больнице заработанное за месяц выдавали, ну, и соответственно…

В подвалах под лечебными павильонами народ гулял. Это я об таких же как сам. Младшего персонала в психиатрическом отделении постоянно не хватало, и на эти должности набирали кого угодно прямо с улицы. Как старший надзиратель у нас в отделении говорил — чтобы поступающее на работу лицо внешним видом не было очень подозрительно, не имело худого прошлого, известного конторе, и было бы освидетельствовано врачом в состоянии здоровья.

Во как. Даже процитировать старшего надзирателя у меня получилось.

Платили здесь мало. Мои пятнадцать рублей — это спасибо Александру Петровичу, надо сказать. Обязан ему крупно был смотритель, вот мне такое жалование и положили. Позже уже я узнал, что другим младшим надзирателям всего восемь рублей в месяц капало, а максимально, что бабы из младшего персонала психиатрического отделения получали — это шесть рублей с полтиной. У меня ума хватило, про свою зарплату другим не рассказывать.

Форменную одежду в Вятке нам не выдавали. Это тебе не Казань. Там надзиратели с иголочки одеты были. Пуговицы на белых мундирах у них поблёскивали…

Мы тут в своем тряпье ходили.

Жила прислуга вятского психиатрического отделения в подвалах под лечебными павильонами. Там сегодня и пили. От безысходности и вследствие тяжелой жизни. Скрашивали алкоголем свои беспросветные будни. Праздников то не было и не предвиделось.

Мужики казенкой с красной крышкой по сорок копеек за бутылку в 0,61 литра себя баловали. Редко кто на белоголовку двойной очистки сподабливался. Она, понятное дело, лучше, но шестьдесят копеек за бутылку уже стоит.

Бабы больше разливное вино пили. Оно, если за литр считать, дешевле пива выходит. Даже, если самые дешевые сорта разливного пива взять. Такие, как «Светлое», «Венское», «Староградское», «Мюнхенское»… Про пиво в бутылках и говорить нечего. Пиво в стекле тут очень дорогое.

Так вот, психиатрическая прислуга сегодня гудела. Отдохнуть у меня нормально поэтому не получится.

Хоть в гостиницу иди, чтобы выспаться…

В подготовке к встрече с хранителями тоже были нюансы.

Как мне покойник сказал — про маузер свой я забыть должен. Затуманят хранители мне мозги своим колдовством, сам его к виску приставлю и на спусковой крючок нажму.

Жаль… Маузер сейчас у меня обихоженный. Сразу же в Вятке, чтобы опять проколов не было, в оружейной лавке я книжечку купил. Аж в двенадцать страничек. Как за маузером ухаживать. Оказалось — он, машинка весьма нежная, после каждой стрельбы смазки требует. Причем, не чем попало. Ну, и просто так его в кармане таскать нельзя. Я же в отношении своего пистолета всё, что можно нарушал, вот он у меня в нужный момент и отказал.

После того, что по подсказке покойника я думал тут устроить, оставаться в Вятке мне было нельзя. Уже утром я этому губернскому городу ручкой помашу. Ну, если то, что задумано провернуть получится. А, не получится — ухлопают меня до смерти хранители. Тогда уже всё не важно будет…

Поэтому надо мне сегодня подсобирываться. Золото своё в специальный пояс поместить и расположить его на теле под одеждой. Кстати, мне его по моему заказу тут сшили. Душевнобольные женщины в рамках трудотерапии. Это здесь прогрессивный метод лечения.

Чемодан, что Александр Петрович мне подарил, я тут оставляю. Всё равно в него мне нечего складывать. Удалюсь я из Вятки с небольшим узелком — добра я тут работая в психиатрическом отделении не нажил…

Как соматическая больница, так и психиатрические павильоны здесь прямо по обе стороны Московского почтового тракта расположены. Вот по нему я и покину город. Прибьюсь к какому-нибудь обозу и с ним доберусь до столицы. Там уже и продам золотые фигурки зверей…

Так я далеко идущие планы строил и готовился к завтрашнему дню. Коллеги же мои местами уже песни затянули…

Скоро и запляшут. Перебесят всех пациентов психиатрического отделения. Опять доктор ругаться будет.

— Акулина, Агапита мне выдай. В полном комплекте.

Вид у сестры милосердия Акулины Серафимовны Берг был крайне замотанный. Белый халат весь мятый. Глаза красные. Ночка у неё выдалась ещё та… Тут совершенно нормальный человек взвыть может от художеств, что в день зарплаты младший персонал психиатрического отделения вытворяет, а что уж говорить о призреваемых…

Часть из них возбудилась, потребовала мер экстренного медицинского воздействия.

Некоторых даже пришлось в комнату помещать, стены которой до самого потолка толстым войлоком были обиты.

Всю ночь дежурный ординатор и Акулина через голову метались, больных успокаивали. Пьяных надзирателей и таких же баб, что по хозяйству, ещё из души в душу при этом материли.

Тут заматеришься… Когда одна весьма богатая телом бабища-портомойка с худеньким мужичком-водовозом прямо на крыльце павильона, построенного по проекту профессора психиатрии Ивана Михайловича Балинского и профессора архитектуры Ивана Васильевича Штрома, половые непотребства учинять задумали. Принародно и без всякого стеснения. Бабища ещё и других мужиков в очередь выстроиться приглашала. Одного водовоза ей показалось мало. Во как.

— Вань, ты-то хоть…

Сестра милосердия Акулина укоризненно на меня посмотрела.

— Всё, всё… Молчу. Агапита мне выдай.

Я принял виноватый вид. Акулина, она — хорошая. Работает за двоих. По нескольку суток подряд в отделении дежурит. Муж у неё непутёвый, она на свой заработок семью и тянет.

— Что, рано-то так? Завтрака в отделении ещё не было… Не кормлен Агапит.

— Двойная норма по дровам у нас сегодня. Взяли мы повышенные обязательства.

— Ладно. Когда с кухни по павильонам еду разносить будут, ты его на завтрак только приведи.

— Вопросов нет. Сделаем, Акулина Серафимовна. Даже не сомневайтесь.

Я улыбнулся Акулине.

Агапит ещё и дюжины чурок не расколол, как зубы у меня заломило. Я чуть не взвыл, так сильно.

Всё, явились хранители по мою душу. Пришли фигурки золотых зверьков забрать, а заодно и меня жизни лишить.

А, вот хрен вам на всю глупую рожу…

Я завертел головой. Где они? А, вот…

От двухэтажного каменного корпуса в нашу сторону шла весьма колоритная парочка. Каждый под два метра, поперёк себя шире. В шубах мехом наружу, на головах — лисьи малахаи. На ногах тоже что-то меховое.

Идут, не торопятся…

Зубы у меня ещё сильнее заболели, так бы их и вырвал. С корнями.

В руках у хранителей ничего нет — на колдовство своё надеются.

Ну, ну…

До хранителей от меня и Агапита — двадцать шагов, пятнадцать, десять.

Пора.

Я подскочил к Агапиту, за плечи его ухватил, к хранителям лицом его развернул.

Тут один из них что-то протяжное на непонятном мне языке затянул. Меня как пыльным мешком по голове ударило. В глазах даже помутилось. Только и успел я Агапиту, слово его в воина превращающего, шепнуть и в сторону хранителей толкнуть.

Как стоял я, так и на колени бухнулся. Голова болела, в ушах как комар тонко пищал — пиии… Тошнило ещё при этом.

Правильно всё мне покойник подсказал. Больной разум Агапита чарам колдунов-хранителей не поддался.

Агапит несколькими стелющимися шагами оказался справа от хранителей. Два удара и всё. Незваных гостей у меня больше не было.