Юсуф Асар Ясар, арабский царь, прославившийся своими длинными волосами, благочестием и абсолютной безжалостностью, потерпел поражение. Покинув поле сражения, он направил своего покрытого пятнами крови белого боевого коня к берегу Красного моря. Он знал, что за его спиной христианские чужаки уже наступают на его дворец, чтобы разграбить сокровищницу, захватить царицу. У победителей не было причин проявлять к нему милосердие. Лишь немногие оказались более известны среди христиан (и пользовались более дурной славой), чем Юсуф. Двумя годами ранее, желая завладеть юго-западной частью Аравии для установления там своей веры, он взял их крепость Наджран. То, что произошло потом, на целое десятилетие стало кошмаром для христиан далеко за пределами Химьяра, царства на Красном море, которым правил Юсуф. Местная церковь вместе с епископом и большим количеством прихожан, запертых внутри, была сожжена. Девственницы, прибежавшие к пожару, бросались в огонь и дерзко кричали, как сладко дышать воздухом, который пахнет горящими священниками[1]. Одна женщина, лица которой никто и никогда не видел за дверью ее дома и которая никогда не ходила по городу среди дня[2], сорвала свой головной платок, чтобы сильнее упрекнуть царя. Юсуф в ярости приказал убить перед ней ее дочь и внучку, выплеснуть на нее их кровь, а уж потом снести ей голову.

Подобное мученичество, хотя и уважалось христианской церковью, так просто не прощалось. И к Химьяру прибыла огромная армия из христианского царства Эфиопия. Защитников окружили, разбили и обратили в бегство. Юсуф понимал, что теперь, когда воды Красного моря плещутся у самых копыт его коня, он находится в конце своего пути. Его беспрекословного подчинения законам, указанным Богом пророку, недостаточно, чтобы спасти его от гибели. Он медленно направил коня в воду, и очень скоро тяжесть доспехов увлекла его на дно. Так окончилась жизнь Юсуфа Асара Ясара, последнего иудейского царя, правившего в Аравии.

Победители — любимчики небес. Даже христиане, чей Бог умер, как осужденный преступник, распятый на деревянном кресте, соглашались с этим утверждением. А уж Евсевий определенно с этим не спорил. А как же иначе? Ведь он видел своими глазами Римское государство, которое веками пятнало себя кровью христиан, а потом чудесным образом превратилось в оплот церкви. Нет необходимости для цезаря, который первым склонил голову перед Христом, ждать смерти, чтобы получить должную награду. Евсевий, совмещавший таланты интуитивного полемиста со склонностью к поклонению героям, написал полную биографию императора, чтобы подчеркнуть эту мысль. По Евсевию, он был так угоден Богу, благословен, благочестив и удачлив во всех своих начинаниях, что с великой легкостью получил власть над большим числом народов, чем все, кто были до него. И он сохранил эту власть до конца жизни[7].

Уверенность в этой формуле — что вера в Христа приведет к земной славе — выдержала немало ударов в последующие столетия. Нескладно: чем больше римлян становилось христианами, тем больше сжимались границы империи. Теологи изобретали самые разные объяснения этому загадочному явлению; объяснений, которые христиане, имевшие возможности изучить Евангелия, чтобы узнать взгляды Иисуса, вполне могли посчитать убедительными. Тем не менее ключевое высказывание, на котором подробно остановился Евсевий, – что величие в этом мире даруется Господом тому, кто ему угождает, – оказалось слишком правдоподобным и внушавшим доверие, чтобы от него сразу отмахнуться. Вместо этого все больше римлян обнаруживали себя втянутыми в отчаянную борьбу за выживание, и все больше богатств оказывалось присвоенными новыми и удивительно быстро достигшими успеха имперскими народами. То, что одни и те же завоеватели не только лишили римлян богатейших провинций, но и сокрушили персов, не могло не стать шоком. Случившееся было настолько неожиданным и удивительным, что показалось чудом. Что, кроме руки Господа, могло объяснить мировое господство народа, ранее считавшегося всеми отсталым и диким — арабов?

Спустя пять веков после времен Евсевия, в начале IX в., близкая связь, установленная учеными между благочестием и земной властью, все еще широко признавалась. Самим христианам идея вряд ли нравилась, в отличие от арабов, пребывавших в твердом убеждении, что все их блестящие победы достигнуты благодаря милости Бога. Они верили, что двумя веками раньше небеса даровали их предкам целый ряд сверхъестественных откровений. Божий промысел покарал иудеев и христиан, указав тем, кто ему подчинился, путь к глобальной империи. И спустя восемь столетий после Рождества Христова арабы стали называть себя мусульманами — «теми, кто подчиняется Богу». Они владели обширными территориями, завоеванными мечами их предков, которые простирались от берегов Атлантического океана до границ Китая, а Бог требовал от них только одного — подчинения. Ислам — таково было условное обозначение того, что к началу IX в. стало целой цивилизацией.

Приход ислама дал новое высокое положение не только арабам, но и их языку. Мусульмане верили, что именно на арабском языке Бог открыл свои цели человечеству. То, что достаточно хорошо для Всевышнего, естественно, хорошо и для смертных. К 800 г. арабский язык избавился от неуважения, с которым к нему традиционно относились ранее, и даже было решено, что он звучит словно музыка силы, а его рукописный шрифт — произведение чистой красоты, облагороженное до изысканного совершенства искусством каллиграфов. Среди арабов написанное слово было на грани превращения в манию. Один ученый, умерший в 822 г., оставил после себя библиотеку, помещенную в 600 сундуков. Другой, говорят, был раздавлен насмерть, когда на него, пьяного, рухнула большая стопка книг. Причем эта история вовсе не является неправдоподобной. Утверждают, что в одном томе арабской истории было почти 80 тысяч страниц, иными словами, весил он немало. Очевидно, люди, занимавшиеся титаническим литературным трудом, были далеки от века, считавшего их варварами, – это с удовольствием подчеркивали сами арабы.

Они постоянно стремились изучать прошлое, и это вряд ли можно считать удивительным. Жажда понять причину столь явного и зрелищного роста их состояний, прояснить процесс, его вызвавший, и истолковать то, что он раскрывает о характере их Бога, их никогда не покидала. Как и Евсевий, пятью столетиями ранее искавший ответы на подобные вопросы в жизни римского императора, так же и Ибн Хишам, иракский ученый, в начале IX в. обосновавшийся в Египте, обратился к его биографии, чтобы исследовать цели небес. Сира — так он назвал избранный им жанр жизнеописания, «примерного поведения». Ибн Хишама в основном интересовало не что сделал его объект, а как он это сделал. На то была веская причина. Герой жизнеописания Ибн Хишама, как верили мусульмане, являл собой во всех отношениях образец для подражания. Бог выбрал его, чтобы стать Его глашатаем. Именно через него Всемилостивейший, открывая свои желания арабам, даровал им те же откровения, которые вдохновили людей, живших за две сотни лет до Ибн Хишама, вырваться из пустынь и разорвать на части мировые супердержавы. «Мы — помощники Бога и подручные Его пророка и будем сражаться с людьми, пока они не уверуют в Бога. И тот, кто верит в Бога и Его пророка, защитил свою жизнь и собственность от нас, а с тем, кто не верует, мы будем бороться без устали, и убить его для нас ничего не будет стоить»[8]. Таким, согласно Ибн Хишаму, был девиз арабских воинов накануне завоевания ими мира.

Но кто именно являлся «пророком»? Целью Ибн Хишама было дать ответ на этот вопрос. Пребывая в Египте, в окружении руин забытых цивилизаций он рассматривал свою сиру не только как биографию, но и как описание самой значимой революции в истории. Его объектом стал человек, умерший за два года до начала распада Римской и Персидской империй, араб по имени Мухаммед. В возрасте сорока лет, имея за плечами умеренно успешную карьеру купца, он пережил, если верить Ибн Хишаму, ставший эпохальным для истории кризис среднего возраста. Этот неудовлетворенный и беспокойный человек стал бродить по пустыням, раскинувшимся вокруг его родного города, и каждый камень или дерево, мимо которого он проходил, говорил: «Да пребудет мир с тобой, о пророк Господа»[9]. Понятно, что Мухаммед еще больше встревожился. В тех местах, где он бродил в поисках духовного просвещения, редко слышались голоса. Мекка, ближайший город, находился в глубине Аравийской пустыни, а окружающие его кольцом горы, высушенные дочерна безжалостно палящим солнцем, были голыми, открытыми всем ветрам и пустынными. Но именно на склоне одной из гор, лежа ночью в пещере, Мухаммед услышал самый удивительный голос. Сначала он почувствовал, как вокруг его тела что-то сжимается. Он вроде бы оказался схваченным некой ужасной сверхъестественной сущностью. А потом последовала единственная команда: «Рассказывай!» (или, возможно, «Читай!»; по Ибн Хишаму, рассказ появился перед Мухаммедом в виде надписи на парчовом покрывале). Затем, как будто слова были последним отчаянным выдохом воздуха, Мухаммед сам начал говорить строки стиха[10].

Мухаммед говорил, но это были не его слова. Тогда чьи? Сначала сам Мухаммед заподозрил джинна, духа пустыни и ветра. Возможно, этому не стоит удивляться. Мекку, согласно Ибн Хишаму, часто посещали ведьмы и демоны. В самом центре города стояло святилище, построенное из камня и земли — Кааба, или «Куб», – населенное самыми ужасными божествами, тотемами сил зла, которых люди со всей Аравии собрали там, чтобы отдать дань уважения. Помимо этого, каждый дом в Мекке имел собственного идола: его следовало потереть на счастье перед дальней дорогой. Жители Мекки были настолько укоренившимися язычниками, что даже приносили жертвы камням: так, пару бывших любовников, которые осмелились заняться сексом в Каабе, превратили в камни. Естественно, в таком зловещем городе, привыкшем к крови и магии, провидцев считали обычным явлением — они катались в грязи на узких улочках и изрыгали откровения, подсказанные джиннами. Страх Мухаммеда, что его ожидает такая же судьба, был настолько силен, что он решил покончить жизнь самоубийством. Встав, он вышел из пещеры и побрел в ночи вверх по склону. Он шел к вершине горы, готовясь броситься с нее вниз.

Но голос зазвучал снова: «О, Мухаммед! Ты — апостол Бога, а я — Гавриил». Могло ли это быть? Гавриил — могущественный ангел, посланец единственного Бога, которому поклонялись евреи и христиане, который еще в древнейшие времена — по крайней мере, так говорили — посылал откровения пророку Даниилу и поведал Деве Марии, что она родит сына. Обратив взор к небесам, Мухаммед увидел фигуру человека — его ноги стояли по обе стороны горизонта[12], – кто это, если не ангел? Мухаммед спустился с гор, вернулся домой и стал размышлять о пережитом. Постепенно ему стало казаться, что голос сказал правду. Он не слышал его два следующих года, но, когда Гавриил наконец вернулся и нарушил затянувшееся молчание, Мухаммед больше не сомневался, что он слышит благодаря ангелу слова Бога, причем единственно истинного, невидимого Бога. «Таков Бог, Господь ваш, кроме него, нет другого Бога. Он творец всего»[13].

Здесь, в этом бескомпромиссном утверждении, что существует только одно божество, лежит ключ к новому видению вселенной: монотеизм в первозданном виде. С каждым следующим откровением понимание Мухаммедом единственности Бога — и своих обязанностей в связи с этим — становилось все яснее. Народ Аравии со своими каменными или деревянными идолами или финиками, смешанными с прогорклым маслом, всего лишь повторяли то, что существовало с начала времен. Величайшее заблуждение человечества — ширк (многобожие) — вера в то, что небеса и земля заполнены толпой богов. И Мухаммед, повинуясь приказу голоса — «открыто возвестить»[14] откровения Бога, – начал проповедовать. Он снова и снова предупреждал: человечество поддалось одному греху, которому нет прощения: вере в то, что Бог может быть связан с другими существами. Но, поскольку Он милосерден, «Господь миров»[15] периодически посылает пророков, чтобы те открыли людям глаза на их ошибку. Ной и Авраам, Моисей и Иисус — все они проповедовали одно и то же: призывали подчиниться единственному Богу. Откровения, дарованные Мухаммеду, становились все чаще и длиннее. Стало очевидно: спустя шесть веков после Иисуса на земле появился новый пророк, и это на самом деле «печать пророков»[16]. Годы шли, Бог продолжал вещать устами Мухаммеда, и его последователи наконец поняли: он действительно избран небесами для великой миссии.

С этим были согласны далеко не все. Пророчество, как мудро заметил Ибн Хишам, тяжкая ноша. Ее могут нести только сильные, решительные люди, да и то лишь с Божьей помощью и Его милостью, из-за противодействия людей, которое они встречают, передавая послания Бога[17]. Сограждане Мухаммеда считали его сначала безумцем, потом провокатором, а позже — смертельно опасным человеком. Особенное недовольство бескомпромиссным посланником Господа проявляли члены его собственного племени курейшитов. Это был консорциум кланов, пользующийся особым уважением среди разбросанных по Аравийской пустыне арабских племен[18]. Престиж, которым пользовались члены племени, отражался в выгодной роли, захваченной ими для себя — хранителей Каабы и множества ее идолов. Представляется, что эту роль Мухаммед, постоянно ведший разговоры о единственном Боге, саботировал (тезис о том, что религия Мухаммеда являлась угрозой для деятельности курейшитов — хранителей Каабы, не упоминается в древних мусульманских традициях, но считается само собой разумеющимся в современных западных биографиях пророка). Неудивительно, что постепенно в Мекке стало слишком жарко для пророка и его последователей. К 622 г., через двенадцать лет после того, как с небес снизошло первое откровение, угроза нависла над их жизнями. Однажды ночью Мухаммеду явился Гавриил и предупредил, что курейшиты хотят убить его во сне. Пора было бежать. Следуя по стопам своих сторонников, многие из которых уже покинули Мекку, Мухаммед выскользнул из города и скрылся в ночи. И началось не бесцельное бегство в пустыню, а тщательно спланированная миграция — хиджра.

Со временем стало ясно, что этот побег изменил все, даже летоисчисление. 622 г. доселе считается первым годом мусульманской эры, и далее календарь мусульман считается по хиджре — Anno Hegirae. Для Ибн Хишама центральным эпизодом жизни Мухаммеда было не первое откровение, а уход из Мекки. Он был уже не простым проповедником, Мухаммед начал серию деяний, в результате которых он со временем стал лидером нового политического порядка. Цель его путешествия — оазис к северу от Мекки, известный под названием Ятриб, нуждался в руководстве. Жившие там племена — причудливая смесь еврейских и арабских поселенцев — сначала с большим энтузиазмом враждовали между собой, но со временем, когда размах насилия перерос все допустимые пределы и грозил вот-вот выйти из-под контроля, люди устали от постоянного кровопролития. Возникла нужда в миротворце — надежном, достойном доверия и влиятельном человеке, – только возможно! — имеющем прямую связь с Господом. Короче говоря, Мухаммед, пророк, нуждавшийся в убежище, и Ятриб, город, которому был нужен пророк, идеально подходили друг другу. Ибн Хишам заявил, что такое идеальное соответствие устроили небеса.

В результате воцарения Мухаммеда в Ятрибе город в конечном счете лишился своего имени, оно исчезло с карты. Ятриб стал «городом пророка» — Madinat-an-Nabi — Мединой. Мухаммед прожил там до конца своих дней, построив общество, которое с тех пор служило образцом, моделью для мусульман. Суровым и ясным был упрек, который пророк обрушил на тех, кто продолжал жить, руководствуясь убийственной этикой пустынь. Любить богатство, «любя его страстно»[19], красть у сирот и расточать их наследство, избавляться от нежеланных дочерей, закапывая их живьем в пески, – все это, как предупреждал Мухаммед, каралось вечным огнем. «Тем, которые несправедливо обижают людей и злодействуют на земле, им будет лютая мука»[20]. Перед грозной бесконечностью Бога, восседающего на месте судьи, даже самый высокомерный и буйный вождь клана — жалкая пылинка. Враждующие племена Ятриба, которых захлестнул поток откровений Мухаммеда, все чаще находили свои старые чувства вражды и преданности ничтожными по сравнению с величием его посланий. Но пророк, даже укрощая их склонность к более традиционным удовольствиям шовинизма, не думал лишать их чувства общности. Наоборот. Хотя Мухаммед, безусловно, принес мир в этот оазис, чего, собственно, от него и ждали, это стало для него пределом. Он предложил народу Ятриба нечто большее, намного большее — радикально новую идентичность, выкованную из беспорядочно двигающихся атомов раздробленного племенного порядка. Они действительно стали единым народом, членом вселенской мусульманской общины — уммы.

Пусть Мухаммед был «печатью пророков», но он отнюдь не считал ниже своего достоинства заниматься делами образования земного государства. Бог продолжал разговаривать с ним. И уверенность пророка в себе не уменьшалась. Преграды на его пути сметались. Когда огромный разрыв между бедными и богатыми, который оскорблял Мухаммеда до глубины души, так и не уменьшился, он без лишних размышлений объявил вне закона ростовщичество и установил справедливую систему налогообложения. Когда евреи Ятриба, встревоженные трансформацией своего родного города в «город пророка», задумали выступить против Мухаммеда, они были изгнаны, порабощены или убиты. Когда курейшиты узнали, что Мухаммед намеревается напасть на один из их караванов, и выслали эскорт в пустыню, его встретил пророк с небольшим отрядом сторонников у оазиса Бадр и обратил в бегство. «За ними летели ангелы в белых тюрбанах»[21], светясь в небе над полем боя; они размахивали своими грозными мечами, и головы курейшитов летели с плеч.

Но самым явным и неоспоримым признаком благосклонности Бога была трансформация самого Мухаммеда. Всего лишь за десятилетие он превратился из беженца в фактического хозяина Аравии. Согласно Ибн Хишаму, он лично возглавил двадцать семь кампаний, и если иногда терпел поражение, и ангелы предпочитали не сражаться за него, как делали это при Бадре, а служить ему резервом, то его конечный триумф может считаться еще более невероятным. К 632 г., который традиционно считается годом смерти пророка, язычество в Аравии было практически уничтожено. Самым приятным моментом стало покорение Мекки, имевшее место двумя годами ранее. Въехав в свой родной город, Мухаммед первым делом приказал выбросить из Каабы всех богов. Развели большой костер, и поверженные идолы погибли в его пламени. Дьявол, собрав своих сторонников вокруг, горестно воскликнул: «Оставьте все надежды, что после этого дня сторонники Мухаммеда когда-нибудь вернутся к ширку»[22]. По крайней мере, он вполне мог это прокричать. Почтенное святилище, признанный оплот язычества, наконец пал перед исламом. Но посвящение Мекки единому истинному Богу не было инновацией. Мухаммед — так он сказал своим последователям — восстановил первоначальную чистоту святилища. «Бог создал святую Мекку в день, когда сотворил небо и землю… И она будет святой из святых до Судного дня»[23].

Это заверение, даже в суровые дни после смерти Мухаммеда двумя годами позже, давало утешение и успокоение верующим. Оно предполагало, что Бог не покинул их. Несмотря на потерю пророка, Аравия оставалась изменившейся. И речь идет не только о Мекке. То же самое можно сказать об умме. В течение следующих лет, десятилетий и веков мусульманский народ сделает все, чтобы превратить весь мир в покоренный «Куб», очищенный и освященный. К тому времени, как Ибн Хишам начал писать биографию пророка, уже не одни только арабы, вознося молитвы, обращали лица к Мекке. Странные народы, о которых пророк, скорее всего, даже не слышал — вестготы и берберы, согдианцы и парфяне, – шагали по горячим пескам Аравии — паломники направлялись к Каабе. Хотя Ибн Хишам не касался этого явления в своей сире, не было недостатка в других ученых, желавших поведать о невероятных завоеваниях в годы после смерти пророка, причем не в одной только Аравии. Такому интересу вряд ли стоит удивляться. В дни язычества ничто не доставляло арабам большего удовольствия, чем хвастовство, все равно чем — славным подвигом, актом бандитизма или унижением соперника. Теперь они похвалялись служением делу Господа. От Бадра до самых дальних уголков мира летопись ислама стала историей невероятного военного триумфа. Захватывались города намного крупнее Мекки, покорялись народы намного сильнее курейшитов. Масштаб этих побед, одержанных вопреки существованию великих империй и почтенных религий, был для любого человека достаточным доказательством истинности претензий пророка. «Это знак того, что Бог любит нас, – воскликнул один восторженный араб, – и доволен нашей верой, поэтому он даровал нам господство над другими народами и религиями»[24].

И все же тревога никуда не делась. Даже среди богатства и великолепия великой империи, огромной — больше всего, о чем мог мечтать Мухаммед, мусульманский народ не мог избавиться от мысли о собственном упадке. Следующее после Ибн Хишама поколение завершило его сиру, и ученый, которому предстояло быть раздавленным свалившимися на него книгами, поразительный эрудит по имени ал-Джахиз, мог видеть весь триумфальный ход исламской истории как начало конца. Был только один период, который по праву можно назвать золотым веком. Те, кто слышали проповеди пророка, скакали по пустыне рядом с ним, будучи его спутниками, – их называли сахабами, – только они могли утверждать, что были приверженцами истинного монотеизма в полном смысле этого слова. Отсюда, конечно, и их потрясающие успехи. Поколение, только что похоронившее пророка, устремилось на покорение мира, и оно достигло своей цели — чего же еще желать? Людей, которые вели в бой войска, назвали халифами, или преемниками пророка, все они были близкими друзьями Мухаммеда. Первый халиф — седой ветеран по имени Абу Бекр — был его спутником во время бегства в Медину и отцом его любимой жены; второй, Омар, был его шурином. Третий халиф, Осман, был женат на одной из дочерей пророка; четвертый — Али ибн Аби Талиб (Али ибн Абу Талиб) — был кузеном пророка и принял ислам в нежном возрасте девяти лет. В некоторых источниках его называют братом пророка. Эти четыре человека правили в общей сложности тридцать лет, но к тому времени, как ал-Джахиз взялся за перо, они уже были на пути к вечности, и большинство мусульман чтили их как праведных халифов. Конечно, период их правления не сравнивали с правлением Мухаммеда в Медине, но все же он тоже считался золотым веком. «В это время, – писал ал-Джахиз, – не было оскорбительных действий и скандальных инноваций, равно как и непокорности, зависти, злобы и вражды»[25]. Ислам оставался чисто исламским.

Но после каждого лета всегда приходит зима, а после золотого века наступает век железный. В 661 г. эра праведного халифата завершилась, и ее конец был трагическим и кровавым. Халиф Али был убит. Спустя два десятилетия его сын был сражен в бою. Губы, целовавшие пророка, были насмешливо проткнуты тростью завоевателя. К этому времени династия деспотов из числа курейшитов — Омейяды — уже крепко вонзила свои острые когти в этот халифат и создала свой собственный, к ужасу богобоязненных мусульман. Новые халифы пили вино, держали при себе ручных мартышек, называли себя не преемниками пророка, а заместителями Бога. Их чудовищное поведение не могло не вызвать гнева небес, и в 750 г. Омейяды были свергнуты и бежали, постоянно подвергаясь преследованиям. Но последствия их почти векового правления исправить было непросто. И неважно, что пришедшая им на смену династия Аббасидов претендовала на происхождение от дяди пророка, – золотой век праведных халифов так и не вернулся. Наступившая эпоха больше напоминала мрачное время до прихода пророка. Процветали соперничавшие секты, равно как и соперничавшие халифы. За стенами дворцов, где преемники пророка одевались в шелка и вкушали пищу с золотых тарелок, бедные страдали от угнетения могущественных и жестоких богачей. Встал жестокий вопрос: как вышло так, что все ухудшилось? И еще один, еще более жестокий: как все исправить?

Прошло два столетия после хиджры, и давно исчез с лица земли последний человек, видевший живого пророка. Тем не менее большинство мусульман были уверены: не может быть правильного решения проблемы, если ему не хватает одобрения возлюбленного пророка. В посланнике Бога — об этом Всевышний сам сообщил верующим — вы имеете «прекрасный пример вам»[26]. Поэтому составить его жизнеописание — значит оказать услугу всему человечеству, дав ему совершенную модель поведения. Шли годы, писались новые биографии, каждая подробнее предыдущей, и почитание пророка укреплялось. То, что его рождение было отмечено несомненными чудесами, предсказывающими новый век (появление странных звезд на небе и нашептывания джинна в уши провидцев), было известно еще Ибн Хишаму. Время значительно расширило список чудес. Новые свидетельства, о которых не подозревали первые биографы пророка, показывали его человеком, который умел предсказывать будущее, понимать язык верблюдов и получать информацию от пальмовых деревьев и кусков мяса. Утверждали, что он может подобрать глазное яблоко солдата, вставить на место, и оно будет работать лучше, чем раньше. Результатом стало еще одно чудо: чем больше времени разделяло пророка и его биографа, тем длиннее оказывалась биография.

Совсем не требовалось целой книги, чтобы растолковать урок из жизни пророка Мухаммеда, нет, было достаточно одного рассказа, одной фразы. Хадисы — так назвали эти обрывки биографических деталей — спустя столетие после Ибн Хишама существовали десятками, а может быть, и сотнями. Любой грамотный человек мог заглянуть в одну из многих компиляций, скомпонованных по темам. Вряд ли можно было найти тему, по которой не высказывался Мухаммед. Захоти богобоязненный верующий знать, может ли он жениться на демоне, или почему большинство проклятых — женщины, или как оргазм во время зачатия повлияет на внешность будущего ребенка, хадис даст ответ. Возможно, хадисы и были отрывками из биографии пророка, но выражали суть мировоззрения Мухаммеда, записанную и сохраненную для просвещения будущих поколений. Что могло стать более ценным для мусульман? Взятые вместе, хадисы представляли нечто намного более значимое, чем просто антология цитат. Они являли собой исключительный свод законов, затрагивающих все грани человеческого бытия (почти ничего не пропускалось и ничего не оставлялось на волю случая). Сунна — так назвали его ученые, изучавшие хадисы. И это было еще одним основанием для гордости мусульман. Их законы формулировались не на основании сложившихся традиций, и их никто не придумывал, они были даны свыше — так считалось. Сунна инструктировала верующих по поводу их обязанностей по отношению к беднякам, точно указывала, как надо молиться, куда совершать паломничество, что есть и когда поститься, укрощая таким образом инстинкты некогда диких обществ и давая им понятие о цивилизованной общине человеческих существ. Те, кто жили по этим законам, считали их настолько чудесными, что не сомневались в их небесном происхождении. Как выразился один знаменитый специалист по хадисам, «они были доведены до пророка Гавриилом, а Гавриил был послан Богом»[27]. Логика очевидна.

Итак, в IX–X вв. эпизоды из жизни пророка Мухаммеда навечно вплелись в ткань мусульманской жизни. Эпоха пророка и его сподвижников не была забыта. Те, кто преданно трудились, чтобы сохранить память о ней, никогда не сомневались в значении своих стараний. Недостаточно снабдить широкие массы верующих правилами и стандартами поведения. Аппетиты богатых, могущественных, хорошо откормленных людей, презиравших социальную справедливость, в первую очередь вызывали гнев пророка, а значит, их необходимо было усмирить. «Тот не является правоверным, кто набивает живот, когда его сосед голодает»[28]. Здесь среди множества хадисов были максимы, призванные растревожить любого, склонного к легкой наживе. Для элиты, погрязшей в угнетении и жадности, негодование Мухаммеда по поводу несправедливостей в человеческом обществе, сохраненное в записях его высказываний, должно было показаться удручающим. Неудивительно, что ученые халифата, справедливо подозревая своих правителей в непомерных амбициях и жадности, всеми силами старались подтвердить подлинность хадисов. Мусульманский народ не должен сомневаться в их истинности, каких бы усилий это ни требовало. Здесь перед юристами и биографами, историками и религиозными учеными-исламистами стояла другая непомерная задача. Связь между их собственным миром и эпохой пророка должна была считаться доказанной — к всеобщему удовлетворению.

Ставки не могли быть выше. Установи подлинность хадисов — и настоящее будет нерушимо связано с прошлым. Естественно, было крайне важно, чтобы опоры и стойки, использовавшиеся для этой цели, – по-арабски иснады — были достаточно крепкими, чтобы продержаться в течение многих веков. Для такой масштабной цели требовалась непрерывная последовательность авторитетных источников, каждый из которых связан с предыдущим на протяжении поколений и в конечном итоге с истинными словами пророка. К счастью, недостатка в передаточных звеньях не было. Иснады устояли. Спустя пять веков после смерти пророка мусульманские ученые не сомневались, что вряд ли бы нашелся аспект человеческой жизни, который благодаря их титаническим усилиям не был надежно связан с каким-нибудь полезным хадисом. Теперь не оставалось риска, что правоверные могут упустить из виду пример великого пророка, как раз наоборот: узы, связывающие настоящее с прошлым, не могли быть прочнее. Иснады, как туго переплетенные нити, казались одновременно бесконечными и неразрывными. Житие пророка не кануло в прошлое — оно сохранялось до мельчайших деталей.

Не было предела и наследию, оставленному Мухаммедом правоверным. И не важно, как много новых чудес и предсказаний приписывалось ему новыми биографами. В глубине души мусульмане знали, что было только одно чудо — исключительное, превосходящее все другие. «Тебе мы ниспослали это писание в объяснение всех вещей»[29] — так Бог сказал Мухаммеду. «Писание», разумеется, – это сунна всех многочисленных откровений, ниспосланных пророку в течение его жизни. Они, записанные его последователями, после смерти пророка были собраны, чтобы образовать единое повествование — Коран. Кто и как выполнил этот великий проект, впоследствии много обсуждалось. В конце концов было принято, что сделал это Осман — третий халиф. В результате слово Божье, изреченное пророком много лет назад в пещере, что недалеко от Мекки, было сохранено в письменной форме для вечного блага человечества: «он знамения, ясные сердцам тех, которым дано знание»[30]. Для мусульман это «произведение» стало величайшей наградой. В каждом его слове, в каждой букве сиял божественный огонь, яркий, незатухающий, вечный. Коран предлагал всем живущим на земле нечто бесконечно ценное — проблеск небесного сияния.

Многие считали, что такая награда могла существовать только несотворенной, вне границ времени и пространства. Ведь представить, что Бог мог быть как-то отделен от Его слова, – значит совершить смертный грех — ширк. Как это понимание могло сосуществовать с не подлежавшим сомнению фактом, что Мухаммед получал откровения в течение нескольких лет, требовало тщательного и деликатного расследования. Неудивительно, что прошло много веков, прежде чем проблема разрешилась к общему удовлетворению. Глубоки воды — и только мусульманин, вся жизнь которого подтверждает его благочестие, мудрость и ученость, может осмелиться окунуть палец ноги в бесконечность такого океана. Несмотря на то что написание комментария к Корану (тафсира) для ученого считалось деятельностью, достойной самой высшей похвалы, на его пути было много опасностей, ведь «для неверных, уклонившихся от пути Божия, мы будем прибавлять муку за мукой»[31]. Гибель подстерегает неосторожного исследователя Корана буквально на каждом шагу. Последствия малейшей ошибки могут быть роковыми.

Шли века, и люди успешно справлялись с трудностями. Вокруг сияющего ядра, каковым был сам Коран, появлялось все больше новых комментариев, раскрывающих даже мелкие детали. Самым примечательным достижением стала идентификация процесса, посредством которого пророк шаг за шагом получал слово Божье, – отнюдь не простое дело. Божественная цель в конечном счете — отправить послание человечеству, а не снабжать биографов Мухаммеда ключами для понимания происходящего. В результате ссылки на жизнь пророка в священном тексте были настолько трудными для понимания, что граничили с непостижимыми. Сам Мухаммед, к примеру, назван по имени только четыре раза[32]. Места, связанные с ним, упоминаются вскользь и неопределенно. Даже самые драматические эпизоды его биографии — конфронтация с курейшитами, побег в Медину, очищение мечети Кааба — не получили прямого подтверждения. Коран не дает и толкования жизни пророка. Кроме того, его текст настолько сжат, иносказателен и обтекаем, что сам требует толкования. К счастью для мусульман, именно это сделали тафсиры. Вооружившись ими, правоверные смогли проследить то, что иначе считалось бы не оставившим следа: точно определенные стадии получения Корана Мухаммедом. Только читая священный текст с комментарием, стало возможным, к примеру, различить откровения в Мекке и Медине, идентифицировать стихи, которые последовали за сражением при Бадре, распознать ссылки на тайное убежище пророка в пещере, на его подлого дядю и домашние мероприятия его жен. Отождествление, как было и с другими плодами мусульманской учености, обеспечили безукоризненные свидетельства. Иснады стояли у истоков каждого отрывка. Пусть Коран вечен и несотворен, однако он твердо и неразрывно связан с устоями человеческого прошлого. Бог говорил с Мухаммедом, а Мухаммед был человеком и принадлежал миру. Следовательно, ислам рассматривался одновременно как вечный, зародившийся в определенный момент времени, в определенном месте, при посредстве определенного пророка.

Верующим была оказана милость, сообщал Коран, когда «Бог воздвиг среди них пророка из них самих, который читает им знамения Его, очищает их, научает их писанию и мудрости, тогда как они до того времени были в заблуждении»[33]. Именно так мусульмане видят истоки своей веры. Истоки, которые следовало трактовать не как простые исторические записи, а как бесспорное и очевидное доказательство созидающей руки Бога.

Неудивительно, что мусульманским ученым потребовалось немало времени для оформления Сунны. Приписываемых пророку Мухаммеду высказываний было так много, что только в XI в., то есть спустя четыре столетия после его смерти, ученые заявили, что справились с проблемой. Но даже тогда они не смогли расслабиться. Их ожидала еще более сложная проблема: точно определить, что же именно Господь, говоря устами его пророка, даровал мусульманскому народу. Естественно, выяснить цели всемогущего и всеведущего божества — дело отнюдь не простое. Как заявил один ученый IX в., явно охваченный пораженческими настроениями, «воображение не в состоянии постичь Его, а мышление — понять Его»[34]. В частности, потребовалось шестьсот лет ожесточенных споров между учеными Сунны, прежде чем они пришли к согласию в вопросе о природе Корана: он вечен, не сотворен и божественен, не отражение Бога. Проблемы оказались слишком критическими, щекотливыми и требующими деликатного обращения, поэтому не следовало спешить.

Мусульманские теологи были не первыми, кто старался объяснить смысл священных книг. Задолго до того, как Бог стал вещать устами Мухаммеда, христиане задумались над вопросом: как божество, переступившее пределы времени и пространства, могло спуститься с неба на землю? То, что они идентифицировали это вторжение божества в царство смертных с личностью, а не с книгой, не облегчило проблему. Христиане спорили о природе Христа почти так же долго, как мусульмане — о природе Корана. Правда, в первые годы распространения христианской веры эти споры вряд ли были слишком уж масштабными. Но в период поздней Античности, когда в борьбу включились императоры и короли, такие споры меняли облик целых империй. Размышления философов преображали как цивилизацию ислама, так и христианский мир. И Восток, и Запад стали свидетелями того, что, видимо, было самым невероятным открытием поздней Античности: размышления над тем, как Бог мог проявить себя на земле, способны неузнаваемо трансформировать поведение и образ мыслей целых народов.

Тем не менее, хотя мусульмане и христиане столкнулись с примерно одинаковыми проблемами, пытаясь их решить, они пошли совершенно разными путями. Не приходится сомневаться: если Бог отождествляется со словами в книге, то эти слова не должны поддаваться попыткам рационального анализа. Даже мысли о таком проекте являются богохульством. Для благочестивых мусульман было так же невероятно подвергать сомнению происхождение Корана, как для благочестивых христиан — рыскать по Иерусалиму в поисках скелета человека с отверстиями в руках и ногах. Это потому, что ближайшая христианская аналогия с ролью, сыгранной в исламе откровениями пророка, – не Библия, а Иисус. Жизнеописание Христа, несмотря на то что находится в самом сердце христианской веры, не считалось божественным, в отличие от самого Христа. Хотя христиане верили, что это — слово Божье, они также знали, что оно передано через смертных, подверженных ошибкам. В Библии было не только четыре разных повествования о жизни Христа, но также много других книг, написанных на протяжении длительного периода времени. Их определенно следовало проанализировать, взвесить и сравнить. В результате контекстуализация древних текстов стала привычным делом для теологов, а необходимые для этого навыки накрепко въелись в христианские мозги.

И, в свое время, в мозги, которые едва ли были христианскими.

К XVIII в. церковь уже давно лишилась монополии на представление священных текстов для изучения учеными. Модель истории, продвинутая Евсевием, которая прослеживала в прошлом проявление целей Бога, начала изживать себя. В масштабном повествовании об упадке и крушении Римской империи английский историк XVIII в. Эдуард Гиббон подверг препарированию ряд самых почитаемых трудов поздней Античности. Единственный недостаток этих весьма привлекательных сочинений, писал он, – это недостаток правды и здравого смысла[35]. Таким образом, он насмешливо отверг труды одного выдающегося святого. И все же его ироничный тон был всего лишь предвестником обнаженного скептицизма, с которым начиная с XIX в. и далее подвергался безжалостному анатомированию практически каждый догмат христианской веры. Потрясение для все еще набожной европейской публики оказалось воистину сейсмическим. В 1863 г., когда бывший семинарист по имени Эрнест Ренан отважился опубликовать биографию Иисуса, в которой главный герой рассматривался не как Бог, а как обычный человек, ничем не отличающийся от любого другого, один из критиков, пришедший в ужас, назвал книгу вторым распятием Господа Нашего[36]. Книга в одночасье стала бестселлером. Пусть она оказалась скандальной, но, как выяснилось, европейская публика к этому отнеслась весьма спокойно.

Разумеется, под микроскоп была помещена не только жизнь Христа. За четыре года до опубликования книги Ренана Чарлз Дарвин обнародовал свой эпохальный труд «О происхождении видов», подразумевавший, что библейский рассказ о творении, мягко говоря, далек от правды. И джинн скептицизма оказался выпущенным из бутылки. Время показало, что на христианском Западе не будет возврата к привычке подвергать научному исследованию то, что тысячелетиями считалось священным миром Бога. На протяжении всего XIX в. в тихих библиотеках германских теологических департаментов теологи корпели над страницами Библии, грызя священные тексты, словно термиты. Они объявили, что первые пять книг были написаны вовсе не Моисеем, как традиционно считалось, а были собраны из разных источников (то, что Моисей не мог быть автором первых пяти книг Библии, впервые заключил еще в XI в. иудейский врач при мусульманском дворе в Испании). Дело даже не только в этом. Все эти источники почти наверняка были написаны спустя много веков после описанных в книгах событий. Получилось, что Моисея сделали глашатаем законов, которые он, вероятнее всего, никогда не произносил, если, разумеется, он вообще существовал. Библейское полотно трещало по всем швам, и некоторые теологи начали тревожиться из-за последствий. «Остается только подвесить начало иудейской истории, – мрачно заметил один немецкий теолог, – не на великие творения Моисея, а на воздушное ничто»[37].

Тем временем, пока европейские теологи раздергивали и штопали библейское полотно, их коллеги из исламского мира достигли качественно нового уровня самоуспокоенности. В XVIII в., примерно в то же время, когда Гиббон приступил к написанию римской истории, мусульмане пришли к выводу, что узнали все уроки, которые мог преподать им пророк, и что по этой причине «ворота трактовки»[38] закрылись. Даже неизменный скептик Гиббон оказался под впечатлением множества свидетельств, которые могли использовать будущие биографы Мухаммеда. Для него и для других европейцев глубина и детальность мусульманских трудов о происхождении ислама стали откровением, хотя они никогда не сомневались, что жизнь и деятельность Мухаммеда доступны для тщательного изучения. Заслуживает восхищения не распространение, а постоянство религии, писал Гиббон. Те же чистота и совершенство, которые пророк привил в Мекке и Медине, сохранились после революций двенадцати столетий индийскими, африканскими и турецкими прозелитами Корана[39]. В сравнении с великими фигурами Библии Мухаммед обладает явной и завидной твердостью. Ренан — прилежный арабист, когда не помещает кота среди христианских голубей, – писал, что ислам родился не среди таинств, окружающих колыбели других религий, а в ярком свете истории[40]. Ибн Хишам не мог бы сказать лучше.

Вот только был намек, слабый намек на проблему. Словно тончайшее пятнышко сухой гнили, оно сразу не было заметно, но даже тот, кто его увидел, не обращал внимания. Когда Гиббон в скромной сноске робко заметил, что ни один из историков, к которым он обращался для консультации относительно биографии Мухаммеда, не был автором «первого века хиджры»[41], он предпочел не делать выводов. Однако спустя сто лет после строгой критики, которой подверглось происхождение иудаизма и христианства, некоторые авторы начали понимать, что ислам тоже, возможно, имеет проблемы с источниками. Объектом пристального внимания стала широкая сеть стоек и опор, на которую опиралась Сунна, а с ней и понимание большинством мусульман своего пророка — хадисы. Видимо, этого и следовало ожидать. В эпоху, когда иудейские и христианские теологи отважились подвергнуть сомнению фундаментальные догмы собственных религий, те из них, кто обращался к исламу, были попросту обязаны удивиться огромному объему высказываний, посмертно приписанных Мухаммеду. Вопрос, который они задавали, оказался несложным, но мог иметь ошеломляющие последствия: действительно ли хадисы были подлинными?

Этот же вопрос тревожил многих выдающихся мусульманских авторов тысячелетием раньше. Их исследования были тяжелыми, а выводы — суровыми. Они свободно признали, что бесчисленные хадисы зачастую являлись поддельными, многие из них противоречат друг другу, а халифы, правоведы и еретики создали их волей-неволей для разных целей. Тем не менее мусульманские теологи настаивали, что в куче мусора есть золото, бесценное золото. Соответственно, желая определить, какие из высказываний пророка могут считаться подлинными, а какие следует отбросить, они объехали все земли уммы, собирая хадисы везде, где только могли их найти, а потом подвергли каждый самому тщательному и строгому анализу. Об ал-Бухари — самом известном охотнике за хадисами — говорили, что он собрал около 600 тысяч предполагаемых высказываний пророка и отбросил все, кроме 7225. Его коллекция хадисов, вместе с коллекциями еще пяти знаменитых собирателей, составляет Сунну. Подвергать сомнению ее ценность — значит сомневаться в фундаментальных основах исламских законов. Это в конечном счете касается вопроса истинности описания самого пророка. Риск ереси очевиден. Неудивительно, что большинство мусульман всегда опасались предпринимать такой скандальный и богохульный шаг (не все мусульмане безоговорочно принимали аутентичность коллекций Сунны: некоторые отвергали их еще в прошлом, а у других и сегодня есть собственные коллекции; многие мусульмане в IX в. утверждали — совсем как сегодняшние западные авторы, – что все хадисы ненадежны и сфабрикованы).

Но все это не повлияло на скептицизм сегодняшнего Запада. Начиная с 1890 г. и до сегодняшнего дня ученые нанесли ряд сокрушительных ударов по достоверности хадисов как записей того, что действительно мог сказать Мухаммед. Даже в самых знаменитых коллекциях, таких как собрание ал-Бухари, не удалось найти путеводную нить. Были сделаны героические попытки найти золото в куче мусора, но все они оставались тщетными, поскольку для того, чтобы отделить истину от подделки, необходима некоторая дистанция. Современным авторам было легче определить, в отличие от ал-Бухари, что большинство даже по всем признакам аутентичных хадисов слишком часто если и являются золотом, то самоварным: это не мнения Мухаммеда, и на самом деле на них безошибочно видна печать противоречий, характерных для двух столетий после хиджры. Снова и снова пророк превращался в глашатая враждующих и часто антагонистических традиций. Многие из них не только не шли от Мухаммеда, но даже не были арабскими, уходя корнями в законы, обычаи и предрассудки язычников. Правоведам раннего халифата удалось посредством выдумки, возможно не имеющей себе равных в истории человеческой мысли[42], невероятное: они проявили захватывающие дух творческие способности, собрав из отдельных деталей правовую основу для новой империи. Эти предприимчивые ученые приписали свои правила не своей инициативе, а самому авторитетному из существующих авторитетов — пророку. Сухая гниль подделки характерна для всей Сунны. Йозеф Шахт, германский профессор, воспитанный в строгих тевтонских традициях критического отношения к тексту, в 1950 г. написал революционный труд о том, как составлялись сборники хадисов. Он писал прямо и резко о том, что следует отказаться от неуместных фраз вроде «он прямо заявил», «изначально существовало аутентичное ядро информации, восходящее ко временам пророка»[43]. Иными словами, как источник для изучения истоков ислама хадисы совершенно бесполезны.

А как насчет «стоек и опор» — иснадов, которые были расставлены с такой тщательностью и вниманием, чтобы подкрепить высказывания пророка? Их функция — засвидетельствовать подлинность хадисов: обеспечить мусульман проверенными передаточными цепочками, абордажными крюками, переброшенными через суету и беспорядки веков, якорями, помогающими им швартоваться у времен жизни пророка. Однако если высказывания сфабрикованы, само собой разумеется, что подделкой являются и иснады. Но это не самое худшее. Даже допустив, что хадис действительно относится к времени Мухаммеда, это не слишком усиливает его значение для будущих биографов пророка. Для любого историка главное — это контекст, но ни один мусульманский ученый или правовед, цитировавший пророка, никогда не проявлял ни малейшего интереса к установлению, каким мог быть аутентичный исторический контекст его высказываний. Выставить напоказ хадис — значило принять как должное, что содержащийся в нем совет универсален и вне времени. То, что мусульмане в период расцвета халифата жили при обстоятельствах, которые были бы невообразимыми для Мухаммеда, никогда не приходило в голову творцам хадисов. В результате там, где иснады не маскировали вульгарную подделку, они служили для того, чтобы стереть память о среде, в которой впервые прозвучали высказывания пророка. Как в романах Агаты Кристи, убийцей неизменно оказывается подозреваемый с самым прочным алиби, так и в области изучения хадисов оказывается, что нет более четкого признака подделки или искажения, чем придирчивое внимание к деталям. Шахт с разочарованием Пуаро писал, что чем совершеннее иснад, тем более поздней является традиция[44]. Обилие ссылок — признак отнюдь не достоверности, а как раз противоположного.

Все это для любого человека, искренне верящего, что все, содержащееся в мусульманской традиции относительно истоков ислама, правда, крайне тревожно и неприятно. Известный пакистанский либерал Фазлур Рахман спустя десятилетие после выхода в свет труда Шахта заметил, что если отказаться от всех хадисов, останется только зияющая пропасть в четырнадцать веков между сегодняшними людьми и пророком[45]. Его тоска понятна. Рахман понимал, что не только правоведы раннего халифата старались построить мост через «зияющую пропасть» между ними и веком Мухаммеда, беспорядочно разбросав иснады. Историки тоже это делали. Как, например, мог Ибн Хишам подтвердить свою весьма эффектную историю о вкладе ангелов в победу Мухаммеда при Бадре? Он определенно оказался не первым, кто писал об этом. На самом деле он даже не отрицал факт плагиата, свободно заявляя, что его книга — это переработка биографии, написанной полувеком раньше человеком по имени Ибн Исхак, который был сыном внуков людей, принадлежавших к поколению пророка. Но это вызывает лишь еще один вопрос: как получил информацию Ибн Исхак?

«Когда вы просили помощи у Господа вашего, Он, услышав вас, ответил: „Я поддержу вас тысячью ангелов, идущих рядами одни за другими“»[46] — так написано в Коране. Мусульманские ученые установили, что это могло быть только намеком на сражение при Бадре. Очевидцы — их свидетельства Ибн Хишам переписал из книги Ибн Исхака — подтвердили этот вердикт. Один из них утверждал, что если бы он вернулся в Бадр и снова обрел зрение, то мог бы показать узкую горную долину, из которой появились ангелы[47]. Разве недостаточно свидетельств, чтобы удовлетворить даже самого закоренелого скептика? И все же, все же… Доказательства опираются только на иснады. Именно они подтвердили, что стих в Коране действительно относится к победе при Бадре (утверждение ветерана). Убери их — и свидетельств не будет вообще. Неудивительно, что Фазлур Рахман так опасался «зияющей пропасти». Он видел ничем не прикрытый скептицизм Запада по отношению к своей вере. В пустоте этой пропасти Коран не только выскользнет из рук, писал он, но и само существование и целостность Корана, и даже существование пророка станут ничем не подтвержденным мифом[48].

Его тревога была обоснованной. В течение последних сорока лет достоверность того, что мусульманская историческая традиция может поведать нам о происхождении ислама, подверглась жестокой атаке. Дошло до того, что многие историки усомнились в ее значимости в целом. Конечно, есть те, кто считает сражение при Бадре таким же историческим эпизодом, как, скажем, сражение при Ватерлоо, анализирует стратегию мусульман, подсчитывает численность противоборствующих сил и иллюстрирует тактику противников стрелками на карте[49]. Однако для многих других все это лишь смешение исторических данных с чем-то совершенно другим: литература. Войска и их преданность, грабежи и погони, испытания и батальные сцены[50]; об этом писал Ибн Хишам в повествовании о сражении при Бадре, и о том же — Гомер в Илиаде пятнадцатью веками раньше. Один изобразил ангелов, другой — богов. Тогда с какой стати мы должны верить, что рассказ о первой великой победе пророка более достоверен, чем легенда об осаде Трои?

Конечно, для некоторых может оказаться жестоким ударом — обнаружить, что, за единственным исключением, мы не располагаем сохранившимся до наших дней описанием сражения при Бадре, датированным до IX в. У нас даже нет изначальной биографии Мухаммеда, написанной Ибн Исхаком, – только ее переработанные и исправленные варианты. Что касается материалов, на которые опирался Ибн Исхак, о них даже речи нет. В сравнении с триумфальным шумом, поднятым арабскими историками IX в., не говоря уже о последующих веках, молчание представляется оглушающим и озадачивающим. Ситуация подтверждает сказанное. В течение почти двухсот лет арабы — народ, никогда не отличавшийся сдержанностью и скрытностью и побуждаемый, как нам сказано, исключительно религиозной убежденностью — завоевывали мир. И за все это время они не создали ни одного повествования о своих победах, по крайней мере ни одного, сохранившегося до наших дней. Как такое могло быть, если даже на задворках цивилизации — в Британии, на севере Англии — в этот самый период исторические книги писали, переписывали и бережно о них заботились? Получается, что дикие жители Нортумбрии смогли сохранить труды такого ученого, как, например, Беда, а мусульмане не сохранили ни одной записи из эпохи пророка Мухаммеда? Почему нет ни одного арабского рассказа о его жизни, завоеваниях его сподвижников, распространении его религии за двести лет после его смерти?

Даже единственное исключение из правила — небольшой обрывок папируса, найденный в Палестине и датированный примерно 740 г., – лишь добавляет загадок[51]. Читать папирус — все равно что подслушивать игру в испорченный телефон. На восьми строчках приводится действительно удивительная информация — дата сражения при Бадре, которая состоялась не в священном месяце Рамадан. Почему это удивляет? Потому что более поздние мусульманские авторы, писавшие ученые и в высшей степени авторитетные комментарии к Корану, уверенно идентифицировали Бадр с таинственной аллюзией на день «встречи двух ополчений»[52] — дата соответствует Рамадану. Но, может быть, ученые ошиблись только в этом? Не исключено. Но если так, они могли ошибиться и во всем остальном. Что, если весь рассказ о победе при Бадре — всего лишь выдумка, произведение художественной литературы? Драматическая история, созданная чтобы объяснить намеки в Коране, которые иначе остались бы необъяснимыми? Сражение на краю долины, выигранное против ужасающих сил; ангелы, рубящие головы неверных; добыча, захваченная у разбитых караванов. В святом тексте определенно есть указания на все это. Но, за исключением единственного упоминания, названия «Бадр» больше нигде нет[53]. Нет никакого подтверждения тому, что великое сражение — такое, каким его описал Ибн Хишам, – когда-либо там состоялось. Чем бы ни был Коран, он — не исторический труд. Поразительно, но, если бы не комментарии, толкующие тайны Корана, биографии пророка и разрастающиеся коллекции хадисов — ни одна из которых, в той форме, в которой они дошли до нас, не датируется ранее чем третьим веком после хиджры, – мы бы не имели никаких оснований связывать его с человеком по имени Мухаммед.

Факт, что приход ислама был одним из главных революционных событий мировой истории, вполне очевиден. Тем более странно осознавать, что из документальных свидетельств, созданных ранее 800 г., мы располагаем лишь маленькими крупицами, или обманчивым мерцанием миражей[54]. Ни одна империя, конечно, не может быть построена посреди безмолвия. Но то, что мы сегодня слышим об основании халифата, – пустые звуки, сказки, рассказанные на много веков позже и означающие если не вообще ничего, то очень мало. Голоса арабских воинов, разрушивших древние империи Персии и Рима, их сыновей и внуков, не говоря уже о дочерях и внучках, умолкли раз и навсегда. Ни писем, ни речей, ни дневников, если таковые велись, не сохранилось. До нас не дошло ни намека на то, о чем думали люди, создавшие халифат, что они чувствовали, во что верили. Это все равно как если бы мы не имели свидетельств очевидцев о протестантской Реформации, Великой французской революции или двух мировых войнах. Тогда что удивительного в том, что ведущий историк, изучавший процесс, посредством которого ислам в IX–X вв. начал конструировать для себя приемлемое прошлое, объясняющее его приход к мировому господству, жалуясь на утрату ранних традиций, назвал его катастрофическим[55]. Так что ислам родился вовсе не при полном свете истории. Его рождение было окружено — и теперь в этом уверены многие исследователи — практически непроницаемым мраком.

Правда, лишь очень немногие ученые доходят до утверждения, что пророк вообще никогда не существовал[56]. Некто по имени Мухаммед, судя по всему, определенно владел умами своих современников. В одном христианском источнике описывается фальшивый пророк[57], который вел сарацин на завоевание Палестины. Документ был написан в 634 г., через два года после традиционной даты смерти Мухаммеда. В другом источнике, написанном шестью годами позже, названо его имя. Впоследствии в течение нескольких десятилетий целый ряд священнослужителей и монахов писали о загадочной личности, которую они называли генералом, инструктором или царем арабов. Но эти упоминания — не говоря уже о том, что их авторы не являются мусульманами, – лишь в очередной раз подчеркивают полное отсутствие ранних мусульманских ссылок на Мухаммеда. Только в 690 г. халиф наконец догадался выбить имя пророка на общественном памятнике, и несколькими десятилетиями позже первые осторожные ссылки на него начали появляться в личных надписях[58]. Только примерно в 800 г. были написаны биографии Мухаммеда, которые мусульмане потрудились сохранить. Что случилось с более ранними вариантами его жизнеописания, нам точно не известно. На одну возможность уверенно намекает не кто иной, как Ибн Хишам. Многое из того, что предыдущие поколения записали о пророке, утверждает он, или подделка, или неточность, или кощунство: «Вещи, которые неловко обсуждать, вопросы, причиняющие страдания определенным людям, и сообщения, которые я не счел достоверными, я пропустил»[59]. Вполне возможно. На карту, по мнению Ибн Хишама, была поставлена не только его репутация ученого, и даже не его честное имя, а нечто бесконечно более важное — судьба его души.

Но здесь, наконец, terra firma. Мы можем утверждать с полной уверенностью, что к началу IX в. точные свидетельства того, что Мухаммед мог сказать или сделать двести лет назад, для многих людей стали дорожной картой, следуя которой можно было прийти прямо на небеса. Бог взял на себя управление событиями в мире людей. Мир пошел новым курсом. Подвергать сомнению это убеждение — значит рисковать оказаться в адском пламени. Учитывая столь безрадостную перспективу, неудивительно, что любое желание написать историю или биографию — в нашем понимании этих слов — блекло в сравнении с более неотложной обязанностью прослеживать в жизни пророка желания и цели Всевышнего. Вот почему, оставив позади век Ибн Хишама и снова окунувшись в беспокойный океан неопределенности и догадок, коим является ранняя история ислама, сегодняшние историки лишь с огромным трудом находят надежные карты. Когда барахтаешься в самой середине безбрежного простора, каков шанс найти берег? Конечно, всегда есть Коран, и все же сам священный текст, избавленный от сложных оболочек комментариев, которые строились вокруг него с большим трудолюбием начиная с IX в., только усиливает чувство путешественника, что он окончательно потерялся в мрачном океане. Ислам стоит в стороне, предположил один ученый, словно огромная скала, выступающая над поверхностью пустынного моря, каменная громада, на которой почти нет знаков, как и зачем она появилась в водной пустыне[60]. Добавим: и когда? В конце концов, если все колоссальное здание мусульманских традиций опирается в вопросе достоверности на иснады и если им нельзя доверять, как мы можем быть уверены, что Коран относится ко времени Мухаммеда? Откуда мы знаем, кто его составил и с какими целями? Можем ли мы быть уверены, что его истоки именно в Аравии? Короче говоря, знаем ли мы хотя бы что-то достоверное о зарождении ислама?

Учение, как природа, не терпит пустоты. Ряд историков в течение последних сорока лет отреагировали на зловещее молчание, окружающее истоки ислама, предложив радикально новое решение. Они заявили, что источник Корана находится не в Аравии, а в Ираке, что изначально он был написан не на арабском языке, а на сирийском, лингва франка (язык глобального общения) Ближнего Востока в это время, а «Мухаммед» первоначально был титулом, относящимся к Христу[61].

Если книга пытается переписать основы главной мировой религии, да еще столь радикально, на обложке обязательно должно быть изображение тамплиеров или Святого Грааля. Однако сенсационный аргумент вовсе не обязательно является плодом стремления к сенсации. Вовсе не подражая Дэну Брауну, большинство ученых, исследовавших происхождение ислама, судя по всему, старались использовать в своих произведениях как можно более невразумительный словарь и малоизвестные языки. В результате их размышления редко доходили до сознания широкой публики. Несмотря на то что западный интерес к исламу в последнее десятилетие достиг беспрецедентных высот, значительно реже говорится о его истоках. Словно речь идет о каком-то морском чудовище, которое только иногда поднимается над поверхностью воды, предпочитая плавать в темных глубинах.

И сложность вопроса — вовсе не единственная тому причина. В свое время Дарвина физически истощила постоянная тревога о том, как его теории будут приняты семьей и друзьями. И сегодня многие ученые переживают не меньше, опасаясь нанести оскорбление людям, вся жизнь которых основана на вере. Заявление, что Коран мог зародиться за пределами Аравии, произошел от христианских гимнов и вообще был изначально написан на сирийском языке, будет столь же шокирующим для мусульманина, как для христианина отрицание божественности Христа. В отличие от Европы XIX в., где разочаровавшиеся семинаристы и сыновья лютеранских пасторов задали тон в выставлении религии своих предков напоказ, предоставив ее на безжалостное историческое исследование, современный исламский мир, и в этом следует отдать ему должное, не проявляет склонности последовать этому примеру. Не появилось второго Эрнста Ренана, чтобы шокировать и дразнить правоверных мусульман. Авторство Корана не подвергается сомнению даже разочарованными отпрысками имамов. Те немногие мусульмане, которые пожелали последовать по пути, проложенному европейскими учеными XIX в., как правило, предпочитали публиковать свои труды под псевдонимами, иначе сталкивались с неприятными последствиями. В любом случае в арабском мире сомнения в традиционном изложении происхождения ислама были связаны с риском серьезных угроз, судебным преследованием за отступничество и даже выбрасыванием виновного из окна[62].

В результате — исход неизбежный, хотя и достойный сожаления — подвергать сомнению традиционное изложение происхождения ислама остается прерогативой западных ученых. Правда, некоторые из них мусульмане, а один — профессор университета в Мюнстере — пошел в старых тевтонов и заявил, как некоторые радикально настроенные коллеги-немусульмане, что Мухаммед — фигура мифическая[63]. К сожалению, все это не ослабило подозрений других мусульман, что зондирование и критическое исследование их древних священных традиций — некий тайный заговор, вероятнее всего организованный Моссадом или Ватиканом. Хотя, возможно, и американскими евангелистами. И тот факт, что методы, в настоящее время используемые западными учеными для помещения Корана в исторический контекст, сначала были испробованы на Библии, никак на эти подозрения не повлиял. Один оскорбленный мусульманский ученый заявил, что даже ярость крестоносцев бледнеет по сравнению с дерзкой атакой современных академиков[64]. Сей раздраженный вопль подразумевает, что неверующим нечего совать нос в происхождение ислама. Как сказал один строгий саудовский профессор, «только труды верующих мусульман достойны нашего внимания»[65].

Если довести это утверждение до логической крайности, получится, что только поклонники Юпитера имеют законное право писать о римлянах, а поклонники Одина — о викингах. Тем не менее вряд ли необходимо быть саудовским теологом или даже мусульманином, чтобы найти нечто глубоко дестабилизирующее в тезисе о том, что истории, рассказанные исламом о собственном происхождении, скрывают столько же, сколько открывают. Правоверные, в конце концов, не единственные кровно заинтересованы в надежности унаследованных ими традиций. То же самое свойственно и немусульманским историкам. Ученость многих веков базировалась на предположении о надежности источников раннего ислама. По сей день они продолжают подвергаться бесконечным переработкам — в популярных жизнеописаниях Мухаммеда и академических текстах[66]. До сих пор принимается на веру то, что они остаются для любого желающего заняться историей ислама единственными реальными кирпичами, из которых строится здание. Вероятно, поэтому в прошлом веке, особенно в последних десятилетиях, многие ученые, занимавшиеся ранним исламом, вели довольно-таки агрессивные арьергардные действия, направленные на спасение источников от избыточности. Хотя многие исследователи этого периода уже признают, что «в высшей степени сложно узнать многое об истоках ислама»[67], попытки укрепить основы не прекращаются. Кирпичи, сделанные Ибн Хишамом и его преемниками, все еще используются в строительстве.

Парадоксально, но факт: попытки устранить повреждения, нанесенные внушительному зданию мусульманских традиций, больше чем что-либо другое высветило размах смены парадигмы. Понятно, что, когда двое ученых могут посвятить всю жизнь изучению одних и тех же языков и источников и прийти к совершенно противоположным выводам, невозможно предполагать, что в происхождении ислама есть что-то само собой разумеющееся. Сорок лет назад от легкого сомнения в том, что мусульманская традиция повествует о своих истоках, вполне можно было отмахнуться, как от недостойного внимания. Ради такого пустяка не стоило беспокоить маститых экспертов. Это все равно что пытаться приписать пьесы Шекспира Фрэнсису Бэкону. А в наши дни вряд ли найдется другая историческая область, настолько расколотая спорами и несогласием, как ранний ислам. Одна из ведущих мировых ученых, изучавших Коран, даже заговорила о «схизме». Она пожаловалась, что противоречия — является ли Коран аутентичными записями изречений пророка или антологией, составленной из разных источников, – пронизывают всю область его исследования[68]. Но даже схизма — это слишком оптимистичная постановка вопроса. В реальности, вероятнее всего, дела обстоят еще хуже. По правде говоря, нередко кажется — на это указывает фрагментарность свидетельств, не говоря уже о сложности и деликатности вопросов, – что есть столько разных трактовок происхождения ислама, сколько экспертов, его изучающих[69].

Все это у неспециалиста может вызвать головокружение — вроде того, что может поразить любопытного, пытающегося рассматривать тропмлей[70] в зеркальном зале. Поэтому нередко хочется отступить от проблемы, закрыть на нее глаза и сделать вид, что ее вовсе не существует. Переформулируй традиционные исламские источники и следуй по пути наименьшего сопротивления, что может быть проще? В конце концов, как сказал один известный исследователь хадисов, споры об иснадах стали не только долгими, но и скучными. Тем не менее, как он часто напоминал малодушным, в нем должны участвовать ученые, исследующие происхождение ислама. Это даст возможность продвинуться в изучении более сложных и более запутанных вопросов. Избегать их — это в лучшем случае наивность, а в худшем — халатность[71]. История, в отличие от веры, не может опираться на фундамент из песка.

Но где найти твердые камни для фундамента? Начиная писать эту книгу, я понятия не имел, что обнаружить их будет настолько проблематично. Первоначально я пребывал в невежестве и, прочитав несколько биографий пророка, предполагал, что источники, датированные периодом его жизни, надо всего лишь найти. Поэтому для меня оказалось настоящим ударом обнаружить, что основная масса того, чем мы располагаем, служит, по образному выражению одного историка, «памятником разрушению, а не сохранению прошлого»[72]. Я столкнулся с теми же проблемами, которые тревожили исследователей раннего ислама на протяжении последних сорока лет. Каким образом, если фундамент мусульманской традиции так зыбок, можно писать о происхождении ислама? Как можно надеяться — если иснады и множество трудов, которые на них полагаются, ненадежны — объяснить зарождение одной из величайших мировых цивилизаций? Неужели это действительно тот случай, когда отсутствие сюжета и есть единственный сюжет?

К счастью, несмотря на неразбериху и неясности, в одном мы можем быть уверены точно: ислам зародился не в полном вакууме. Мы определенно много знаем о мире, в котором родился Мухаммед, – в нем соперничали супердержавы и существовала масса монотеистических верований. Сравнить возможное господство Персии и Рима с империей, которой стал халифат, или проследить эхо иудейских и христианских священных писаний в Коране — значит признать, что ислам явился не концом того, что было раньше, а кульминацией. Даже вера, которой давно придерживались мусульмане, в то, что пророк получал откровения не через человека, а через ангела, на самом деле указывает глубину укоренения доктрин ислама в почву древнего Ближнего Востока. Откуда точно возникла традиция о первой встрече Мухаммеда с Гавриилом в пещере? На это в Коране ссылок нет, равно как и на первоначальные страдания пророка при получении откровения, а также на то, что он слышал чей-то голос вообще. Однако на землях, покоренных арабами, давно считалось само собой разумеющимся, что ангелы посещают тех, кто особенно угоден Богу, и этот опыт часто бывает мучительным. Совпадение? Маловероятно. Скорее это отражение уникальных обстоятельств, сложившихся в мире, который арабы, опираясь на фундамент, заложенный персами и римлянами, сделали своим собственным. Это мир, в котором страстное желание понять цели единственного божества стало всеобщим, а «Гавриил» — имя, бывшее у всех на устах.

Таким образом, для всех размышляющих о том, как Ближний Восток, разделенный между двумя почтенными империями, мог стать мусульманским, открывается интересное и многообещающее направление исследования. Возможно, ислам не только не возник вне основного потока древней цивилизации, а был религией, зародившейся в великой традиции иудаизма и христианства, вскормленной самой сутью поздней Античности?

Нельзя утверждать, что Гавриил вообще не упоминается в Коране. В одном стихе подтверждается его роль агента, который передавал откровения в сердце избранного Богом посланника, в другом он описан, как готовый вмешаться в домашнюю ссору между пророком и двумя его женами[73]. Отсюда следует, что, когда и где бы ни был написан Коран, его целевая аудитория была хорошо знакома с самым известным библейским ангелом. Убедительное доказательство этого — подробное освещение, данное пророком тому, кто, как всегда считали христиане, принес главную из благих вестей: посещение Гавриилом Девы Марии, матери Христа. Этому событию придана видная роль и в Коране — где он пересказывается не единожды, а дважды. Дева Мария определенно была личностью, о которой пророк знал. Она не только единственная женщина, которая в откровениях упоминается по имени, но также присутствует в целом ряде эпизодов, помимо Благовещения. Детали, не вошедшие в Новый Завет, – к примеру, что у нее начались роды под пальмовым деревом, и ее сын говорил с ней из ее живота, предлагая съесть финик или два, – отражены в Коране. Благодаря этому мусульмане, с большим презрением относившиеся к христианскому Священному Писанию, решили, что намного лучше информированы о житии Христа, чем те, кто по недомыслию и заблуждению предпочитают поклоняться ему, как божеству.

Но как пророк узнал эти истории? Для мусульман такой вопрос — пустая трата времени. Мухаммеда посещал ангел Господень. Христиане верили, что Мария, дав жизнь сыну, произнесла Слово[74] (Христос — Слово, ставшее плотью), а последователи Мухаммеда точно знали, что его откровения, произнесенные, когда пот капал с его лба[75], – это речи самого Бога. Мусульмане были не более склонны спрашивать, повлияли ли на пророка священные писания других вероучений, чем христиане — удивляться, действительно ли Мария была девственницей. По мнению правоверных мусульман, надменные иудеи и ограниченные христиане так и не смогли понять, что каждый пророк, упомянутый в Библии, на самом деле был приверженцем ислама. Отсюда видная роль многих из них, от Адама до Иисуса, в Коране. И Девы Марии, конечно. Тот факт, что истории о Деве, которой помогло пальмовое дерево, в действительности были христианской традицией на протяжении многих веков и, судя по всему, в свою очередь, произошли от легенды греческих язычников, небрежно игнорировались, впрочем, так и должно быть[76]. Ни один мусульманский ученый не смог бы одобрить идею о том, что пророк повторяет рассказы неверных. По крайней мере, Коран не произошел от внешних источников. Скорее иудеи и христиане, позволив исказить свои священные книги, остались с извращенными вторичными писаниями. Только в Коране должным образом сохранена величественная чистота божественного откровения. Все до единого слова его, слоги и буквы шли прямо от Бога, и только от Него одного.

Возможно, следовало ожидать того (несмотря на неоднозначность самого священного текста), что появится традиция, говорящая о неграмотности Мухаммеда. (Два стиха Корана — 7: 157 и 29: 48 — обычно приводят в качестве этого доказательства; в 7: 157 его называют ummi, что обычно переводится как «неграмотный». Но это слово также может означать «лишенный священной книги», в смысле иудейской или христианской; добавляет неопределенности то, что Коран часто называет себя kitab — книга, и в 25: 4–6 подразумевается, что Мухаммед мог читать, а у Ибн Хишама сказано, что Мухаммед мог не только читать, но и писать.) Так что, даже если бы пророк захотел полежать на песочке с парой-тройкой книг неверных, он все равно ничего не смог бы в них разобрать. Возможно, это утешительная мысль для мусульман, она все же не может расцениваться как надежное свидетельство того, что Коран на самом деле спустился с небесных высот. Более верное доказательство — обстоятельства воспитания Мухаммеда. В конце концов, Мекка была населена язычниками, а не иудеями и христианами, и располагалась она в самом центре огромной пустыни. Древние столицы Ближнего Востока, которые более четырех тысячелетий являлись средоточиями цивилизации, гигантскими чашками Петри, заполненными людьми всех мыслимых верований, а также храмами, синагогами и церквями, были очень далеко. Даже до границ Палестины, где Авраам построил свою гробницу, где правил Соломон и был распят Христос, было 800 миль. С какой стати мусульманские правоверные могли заподозрить, что пророк, родившийся и выросший так далеко от подобного окружения, вдруг оказался под влиянием чужих традиций, доктрин и писаний? Одна только профилактическая огромность непреодолимой пустыни, окружающей Мекку, делала ответ на этот вопрос очевидным. Как кровь и плоть Девы Марии, по мнению христиан, вскормили пришедшее в мир божество, так и, по мнению мусульман, бескрайние пески Аравии сохраняли слово Божье на всем протяжении его затянувшейся «доставки» в состоянии безупречной чистоты.

Но чистота, в которой родился ислам, была не только физической. Бездна также была духовной. Мусульманские ученые назвали ее джахилия — век невежества[77]. Арабы, которые пили, воровали, бранились, закапывали в песок нежеланных детей, предавались плотским грехам и враждовали между собой, – так казалось их наследникам — пребывали в непроглядном мраке, которым было отсутствие знания Бога. И поэтому приход пророка стал блистательным сияющим ярким рассветом. Контраст между исламом и предшествовавшим ему веком был как между полднем и полночью. И не только Аравия находилась во мраке. В тени невежества оказался весь мир. Однако Бог велик. Старый порядок был разрушен, и его место занял халифат. Светлое сияние ислама, распространившееся за пределами Аравии до границ мира, принесло век света всему человечеству.

Однако все это должно было радикально перекроить историю. Никогда раньше прошлое не отбрасывалось так полностью и окончательно. Даже для христиан циклы времени, предшествовавшие рождению Христа, служили подготовкой к приходу Мессии. Но для мусульман все, что предшествовало откровениям пророка, все великолепие и многочисленные достижения этого периода, являлось всего лишь призрачным шоу, пустырем, населенным грешниками-политеистами. Все это не имело никакого отношения к исламу. Эффект этого предположения был уникальным. До сегодняшнего дня даже на Западе это продолжает влиять на трактовку и понимание истории Среднего Востока. В книгах, музеях и университетах Древний мир неизменно завершается приходом Мухаммеда. Создается впечатление, что все, составлявшее суть Античности, резко и неожиданно окончилось около 600 г. Невозможность этого никого не смущает. В то время, когда большинство историков с глубоким подозрением относятся к любой идее о том, что великая цивилизация могла появиться из ничего, ничем не обязанная тому, что было раньше, трансформировав человеческое поведение в мгновение ока, ислам остается исключением — молнией на ясном небе.

Ясно, что, если Коран был ниспослан с неба, тогда нетрудно объяснить, почему в содержащихся в нем историях о Деве Марии имеются столь явные элементы христианского фольклора и классического мифа. В конце концов, для Бога нет ничего невозможного. Но, даже допуская, что все, чему учит ислам, верно, и повивальной бабкой веры был ангел, представить, что все его обширные завоевания возникли практически единовременно, можно только начитавшись сказок «Тысячи и одной ночи». То, что истории, написанные благочестивыми мусульманами двумя столетиями позже, создают именно такое впечатление, вовсе не означает, что они правы. Фундамент Ближнего Востока эпохи халифата в зените могущества и славы был заложен вовсе не в течение двух предшествующих столетий. Утверждать иначе — значит поддерживать идею об арабских завоеваниях, как о внезапном падении ножа гильотины на шею всему, что им предшествовало, одновременно рискуя выдать фальшивую традицию за исторический факт. Чтобы понять, как зародился ислам и почему развивался по такому пути, надо заглянуть далеко за пределы века Ибн Хишама и исследовать империи и религии поздней Античности.

И когда мы это сделаем, оказывается, что ландшафт, по которому скакали на своих конях первые арабские завоеватели, ничем не отличается от любого другого в бывшей Римской империи. Эти ландшафты отмечены сейсмическим шоком краха супердержавы, отчаянной борьбой жителей прежних провинций за новую жизнь и безопасность, за себя и ограблением иностранных захватчиков, говорящих на странных языках и поклоняющихся чужим богам. Арабское завоевание бывших римских провинций, таких как Палестина и Сирия, продемонстрировало, что гигантская волна, уже поглотившая западную часть империи, теперь подступила к ее восточным владениям.

«Я взял у тебя в Гераклеополе шестьдесят пять овец. Повторяю, шестьдесят пять и не больше, и в признание этого факта мы составили настоящее подтверждение»[78], – это расписка командира арабского военного отряда, выданная в 642 г. «отцам города» Гераклеополя — тихой заводи, которая еще двумя годами ранее была частью римской провинции Египта. Прочный сплав грабежа и бюрократии, содержащийся в документе, был характерен и для других покинутых провинций в Северной Африке и Испании, Италии или Галлии. Римская империя развалилась навсегда. И главной чертой эпохи развала стал компромисс с новыми сюзеренами-варварами.

Несомненно, арабы, ворвавшиеся в Гераклеополь, были людьми выдержанными. Они скрупулезно датировали свою сделку с отцами города по-гречески как «тридцатое месяца фармути первого идикта» и на своем языке как «год двадцать два». Для нас, имеющих возможность взглянуть на события того времени с большого расстояния, важной представляется последняя деталь. Здесь мы имеем самое раннее упоминание в сохранившемся датированном документе того, что впоследствии станет мусульманским календарем. Понятно, что не только желание полакомиться бараниной привело арабов в Гераклеополь. Но что? Вероятно, ощущение некоего нового начала, нового порядка. Были или нет их верования и стремления близки к тому, что мы сегодня называем исламом, не ясно. Интересно, например, что завоеватели названы на обратной стороне расписки не мусульманами, а более таинственным именем — Magaritai. Что это может означать, как это связать с незнакомой датировкой пришельцев и есть ли во всем этом некое новое понимание Бога, из документа не ясно. Более понятны мотивы тех, у кого вымогали домашний скот, – отцов города. Как еще могли они сохранить статус-кво? Только приспособившись к непрошеным гостям. Конечно, из прошлого многое следует отбросить как ненужное, но многое и следует восстановить. Ту землю, что двести лет назад была западной частью империи на руинах которой были основаны царства варваров, все еще посещали призраки римского порядка. На востоке тоже, судя по расписке из Гераклеополя, старый порядок не изменился в одночасье, уступив место новому. Его наследие осталось.

Разумеется, не только римские призраки посещали государство, созданное арабами в VII в. В низинах Месопотамии и на плоскогорьях Ирака жили привидения империи персидских царей. Государство было построено на фундаменте древних монархий, который медленно формировался — один выжженный солнцем слой за другим. Империализм на Востоке уходит корнями в далекое прошлое к началу времен. В священных книгах иудеев и христиан говорится, что некогда жили фараоны, а на берегах Евфрата строились великие башни, возносящиеся к небу. И понимание этого не удручало ни иудеев, ни христиан. Если пейзажи Египта и Месопотамии не могли не носить свидетельств древнего прошлого, так было бы и на Востоке, если бы у его народов вошло в практику пристально смотреть в будущее. Иудеи ожидали своего Мессию, христиане — возвращения Христа. Другие тоже разделяли то, что стало общим допущением века: в делах людских — указующий перст Бога. Были последователи персидского пророка Заратустры, который видел мир разделенным на две враждующие части — добро и зло, и самаритяне, провозгласившие, что нет бога, кроме Бога. Еще были гностики, верившие, что на избранных смертных может снисходить божественное откровение через ангела, и множество других еретиков, приверженцев культов и сектантов, которых породил Ближний Восток. Пусть на его почве возникало много империй, но все же не так много, как богов. И это была та самая почва, из которой предстояло подняться столбам халифата, царства, провозгласившего себя глобальным государством и божественным инструментом.

Учитывая все это, какой смысл объяснять появление ислама ссылкой на один только ислам? То, что мусульманская традиция приписывает происхождение Корана и Сунны неграмотному человеку, жившему в языческом городе посреди пустыни, – это проблема, а не решение. Возможно, если бы откровения пророка материализовались в другое время и в другом месте, тогда тот факт, что предположения и допущения позднеантичного Ближнего Востока пронизывают их, словно буквы прозрачный леденец, показался бы чудом. А так… Расстояние между Меккой и территориями Римской и Персидской империй на севере наводит на мысль о тайне, которая поставила в тупик ранних картографов, составлявших карты Африки и Южной Америки и заметивших, что восточное и западное побережья Атлантического океана подходят друг к другу, как две части гигантского пазла. Идея о движении континентов по земному шару показалась слишком нелепой, чтобы ее можно было обдумывать всерьез. Только в 1960-х гг., с появлением теории сдвига тектонических пластов, наконец появилось убедительное решение. Удивительное совпадение оказалось и не совпадением вовсе.

Близкое соответствие между религией, которая стала называться исламом, и переполненным плавильным котлом позднеантичного Ближнего Востока вроде бы предполагает аналогичный вывод. Бесспорно, порядок, установленный арабами в течение столетия после хиджры, был новым. Но оригинальность — это еще не все. Халифат, основанный в VII в., конечно же являлся прототипом всех следующих исламских империй, но одновременно был чем-то бесконечно большим — последней, достигшей высшей точки и самой устойчивой империей Античности. Именно это будет доказано в этой книге. Но с самого начала необходимо признать, что такая задача далеко не проста. Здесь не может быть точности — только допущения. Космологи говорят об искривлениях времени и пространства, где не применимы законы физики. Вот и загадку происхождения ислама следует рассматривать аналогично — как черную дыру, всасывающую огромную вращающуюся спираль влияний и выталкивающую их обратно в совершенно другой форме. Карьера Мухаммеда традиционно считается центральным эпизодом истории Среднего Востока, служит одновременно высшей точкой моего рассказа о крахе Римской и Персидской империй и тем пунктом, где повествование становится фрагментарным. Действительно ли Коран датируется временем жизни пророка? Где, если не в Мекке, он мог жить? Почему упоминания о нем в раннем халифате так редки и таинственны? Ответы, которые я дал на все эти вопросы, в высшей степени условны. Я уверен, что другими они быть не могут. Но даже при этом я хотел тщательно проанализировать и взвесить потрясающе сложные источники, рассмотреть множество пробелов и несоответствий, которые в них присутствуют, а затем выстроить их в некое подобие рассказа. Но контекст этой попытки не является традиционным, взятым из трудов мусульман, живших на несколько веков позже Мухаммеда. Я старался использовать работы людей, живших в мире, в котором он родился, – расположенном в тени великих империй, посещаемом Богом мире поздней Античности.

Хроники мусульманских историков дают нам лишь слабый намек на сложность, многообразие и слепящие краски этого мира. Неверные, когда они появляются на страницах мусульманских хроник, говорят и действуют в точности так, как будто они арабы[79]. Римские императоры трансформированы в зеркальные отображения халифов, иудейские ученые и христианские святые представляются соломенными чучелами — неясными и безликими (нельзя не отметить, что христианские историки были не менее предвзяты; так же как неверные были невидимками в мусульманских трудах, так и язычники в IV и V вв. представлялись невидимками в трудах христиан). К счастью, наше понимание необычайного плавильного котла, в котором смешивались и сплавлялись имперские и религиозные традиции, составляющие среду для эволюции ислама, зависят не только от мусульманских хроник. Далеко не только от них. В то время как источники VII в. банальны до полной бесполезности, те, что были написаны в течение двух предшествовавших столетий, богаты информацией. Это рассказы последних историков, которые считали себя наследниками великих ученых классической Греции. Мы располагаем собраниями писем и речей, сводами законов. У нас есть географический справочник, написанный купцом, и работа по антропологии, созданная варваром, а также очень много церковных книг, от истории церкви до жизнеописаний святых мучеников. В соответствии со стандартами других периодов древней истории в нашем распоряжении имеется сказочное богатство свидетельств. В последние десятилетия исследование периода пошло по другому, революционно новому пути. Цивилизация, ранее не принимавшаяся во внимание как изжившая себя, бесплодная и умирающая, оказалась реабилитированной. Теперь ученые подчеркивают не ее дряхлость, а энергию, богатство и изобретательность.

«Мы видим в поздней Античности, – пишет один из ведущих историков, – повсеместное экспериментаторство: люди постоянно пытались выполнить то или иное действо по-новому, вносили новые усовершенствования»[80]. То, что появилось через столетие после Мухаммеда или около того в виде религии, названной исламом, является одним из следствий этого повсеместного экспериментаторства. Но были и другие. Самые важные — это, конечно, иудаизм и христианство. Эти веры ко времени Мухаммеда уже приняли подобие формы, которую имеют сегодня, но некогда и сами были нагромождением верований и доктрин, не менее неоформленных, чем у арабов в первом веке их империи. История о том, как определился ислам и создал свое прошлое, – это лишь часть намного более широкого повествования — рассказа о том, как иудеи, христиане и мусульмане пришли к пониманию своих религий. Ни одна революция в человеческом мышлении не сделала больше для изменения мира. И значит, ни одна другая революция не требует острее и настоятельнее помещения в правильный исторический контекст.

Иными словами, история происхождения ислама не может писаться без ссылок на истоки иудаизма и христианства, а история происхождения иудаизма и христианства, в свою очередь, не может писаться без ссылок на окружающий мир, в котором они появились. Видение Бога, к которому присоединялись раввины и епископы и которое унаследовали последователи Мухаммеда, не появилось из ничего. Монотеистические верования, в конечном итоге ставшие государственными религиями на территории от Атлантики до Центральной Азии, имеют древнейшие и во многом неожиданные корни. Проследить их — значит направить луч прожектора на всю цивилизацию поздней Античности. Уход за зубами священнослужителей Заратустры и пограничная политика римских стратегов, фантазии об Александре Великом в Сирии и сказки о погребенных книгах заклинаний в Ираке. Иудеи, считавшие Христа Мессией, и христиане, жившие как иудеи, – все это части одного пазла. Нет никакого смысла прослеживать ход революции, кульминацией которой стало создание халифата, начиная с откровений мусульманского пророка. Поэтому мы начнем не с Мекки и даже не с Иерусалима, а с земли, которая стала родиной двух чрезвычайно плодотворных убеждений в том, что человеческая империя может быть глобальной, а могущество Бога — всеобщим.

Мы начнем с Персии.

Любому персидскому царю, который усомнился, что правит избранным народом, достаточно было тронуть себя за подбородок. В то время как творец вселенной в своей безграничной мудрости посчитал уместным наделить жителей более отсталых регионов волосами или слишком кудрявыми, или слишком прямыми, Он даровал жителям Персии бороды, воплощавшие понятие о «золотой середине»[81]. В этом персы видели свидетельство своего большого превосходства. «Наша земля, – любили повторять они, – лежит среди других земель, а наши люди — самые благородные и прославленные из существ»[82]. Причем величию персов способствовали не только волосы на лице, но и другие отличительные черты и качества.

В первые века христианской эры они действительно славились. Их владения простирались далеко за границы самой Персии — от границ Сирии на западе до Гиндукуша на востоке, от пустынь Аравии на юге до армянских гор на севере.

Тем не менее богатство и слава такой империи могли быть источниками не только гордости, но и беспокойства. Так же как мухи слетаются к столу, ломящемуся от яств, а саранча — к урожайным полям, так же дикарей притягивает золото и шелк. Персы, имевшие репутацию «отважных воинов, искусных на поле брани»[83], считали такие набеги всего лишь источником раздражения и отбивали с необычайной легкостью. Однако в IV в. ситуация начала меняться. До сердца страны стали доходить слухи о серьезных сражениях на дальних границах. Победы пока еще одерживались, но противник становился все более грозным. Волны, разбившиеся о бастионы персидского могущества, с каждым годом становились все более сильными. В движение пришли целые племена и народы. Ситуация быстро ухудшалась. Кочевники доставляли много беспокойства, но все же не так много, как те из них, что решили пустить корни. К середине V в. персы оказались лицом к лицу с совсем другим врагом — с царством вооруженных всадников, возникшим на северо-восточном рубеже империи.

Кто такие эфталиты и откуда они пришли, никто точно не знал. Если такой народ, как персы, давно и прочно осевшие на своих землях и горячо любившие родину, начинали думать о бескрайних просторах, раскинувшихся к северу от границ их империи и происхождении населявших их дикарей, вряд ли они могли найти точные ответы на свои вопросы. Ходили слухи, что таинственные пришельцы были гуннами — грозными противниками, и к тому же самым уродливым из всех степных народов. Но все дело было в том, что эфталиты, несмотря на несколько удлиненные черепа и совершенно неперсидские бороды, имели довольно-таки привлекательную внешность[84]. Их кожа была не желтая, как у гуннов, а светлая, как у самих персов. Некоторые называли их белыми гуннами — название намекало на смешение кровей. Их присутствие было тревожащим. Они — дикари, которые осмелились образовать собственное государство, свою столицу и даже создать законы. Персы, уже давно считавшие себя единственными обладателями этих «аксессуаров» цивилизации, не могли проигнорировать такую наглость. Слишком много возомнившим о себе кочевникам следовало указать свое место, и как можно быстрее. Персидская монархия сочла проблему настолько острой, что нельзя было доверить дело охраны границы мелким военачальникам. Опасность была слишком велика. Пришло время проучить эфталитов, и сделать это мог только сам персидский царь — шахиншах — «царь царей».

С началом сезона военных кампаний 484 г. огромная армия двинулась по равнине Гургана[85]. Беспокойная пограничная зона тянулась к востоку от южной оконечности Каспийского моря. Теперь она стала границей влияния Персидской империи. За территориями, отмеченными очевидными знаками цивилизации — полями, печами для обжига и сушки, каналами, – раскинулись бесхозные бесплодные земли. Люди называли их «царством волков» — с намеком на исходившую от них угрозу. Когда поросшие лесом склоны великой горной цепи Эльбурс постепенно скрылись вдали, воины увидели казавшиеся бесконечными поля дикого ячменя и овса — это начались степи. Пейзаж был абсолютно невыразительным, и нигде не было видно ничего, что персы назвали бы признаками цивилизации. Это не могло не разочаровывать будущих завоевателей. Однако для любого, кто видел эту огромную массу людей, коней и слонов, уверенно двигавшуюся вперед, картина была устрашающей. Персидская армия, готовая к сражению, – зрелище не для слабонервных. Везде насколько хватало глаз, писал потрясенный наблюдатель, сверкало на солнце оружие. Равнины и склоны холмов заполнили всадники в кольчугах[86]. Все они были под знаменами. Ведь если персидский воин и почитал что-то превыше всего, это флаг, каждый кавалерийский отряд имел свой — с крестовин свисали большие тяжелые куски ткани, украшенные яркими геральдическими символами: звездами, львами, кабанами. Наиболее роскошным из них, конечно, был царский флаг — самым большим и богато украшенным. Увидев, как он гордо реет на ветру, сверкая золотом, серебром и драгоценными камнями, никто не мог усомниться в том, что экспедицию в царство эфталитов возглавлял сам «царь царей».

Шахиншах, как и все его царские предки, обладал некими сверхъестественными качествами. Все персы знали об этом и понимали причины таких свойств. Два с половиной века назад, когда их предки были рабами чужеземных хозяев, флаг независимости был поднят аристократом по имени Ардашир — могущественным героем, обладающим «мандатом» небес. Никто во всей Персии не пользовался такой благосклонностью богов. Один из предков Ардашира, человек по имени Сасан, явился верховным жрецом в самом святом и почитаемом храме — в Истахре. Здесь с древнейших времен было принято преподносить отрубленные головы поверженных врагов великой богине Анахите. Сам Ардашир показал себя достойным помощником грозного божества. К 224 г. он освободил Персию от правления чужеземцев, и теперь персы стали хозяевами поработителей. Неудивительно, что за столь славные деяния соотечественники стали считать его кем-то большим, чем простым человеком. Он имел фарр — знак божественной благодати, ставший фамильной ценностью. Шли годы, цари из семьи Сасана сменяли друг друга на троне Персии, и фарр осенял каждого нового царя. Иногда он имел форму овна, временами — золотого луча света, а бывало, что и человеческой фигуры, которая не отражалась в зеркале. Волшебство помогало укреплять грозную репутацию. Даже враги Сасанидов, люди, имевшие все основания ненавидеть персидских царей, помимо воли раболепствовали перед ними. Монархия гордая и в высшей степени могущественная, написал чужеземец о династии. Монархия старая и грозная для всех, кто населяет этот мир[87].

Пероз, царь, который ввел армию в Гурган, как и все его предшественники, являлся потомком Сасана. Во многих отношениях он был самым совершенным представителем Сасанидов: высокий, красивый, внушительный — каким и должен быть персидский царь, и большой щеголь, даже по меркам его предков. Огромный флаг, развевавшийся над его шатром, мерцал сказочными украшениями, и сам царь от него не отставал. В дополнение ко всем драгоценностям он имел обыкновение носить «жемчужину необычайной белизны и размера»[88] как пуссету в ухе. Иностранцы могли посчитать такую тягу к украшениям признаком женственности, но персам было лучше знать. Надменность и изысканная утонченность манер, плавная походка с покачиванием бедер, нежелание, чтобы его видели «отошедшим в сторону, подчиняясь зову природы», – все это в Персии считалось признаками храброго воина[89]. Все, имевшие необходимые средства, обязывались одеваться и украшать себя, как павлины, – так было принято. Редко встречается перс, который намеренно одевался недостаточно пышно. Вычурная одежда персов была общеизвестна. «Большинство из них, – так было сказано о богатых персах, – чрезвычайно ярко одеваются. Хотя их одеяния открыты впереди и по бокам и развеваются на ветру, ни одна часть тела — с головы до пят — не видна неприкрытой»[90]. Сам Пероз, несмотря на явную склонность выделиться, стал известен не только своей приверженностью к моде. Не менее важной в глазах его подданных считалась забота об их благосостоянии. Возможно, он был тщеславным, но также, соблюдая благородные традиции своих предков, оказался полон решимости бороться с хаосом, поддерживать порядок и творить правосудие. Будет только справедливо отметить, что характерной чертой двадцатипятилетнего правления Пероза были и неприятности, и попытки царя с ними справиться.

Все началось с засухи. Когда Пероза короновали, в его стране погиб урожай и начался голод. Юный царь отреагировал энергично и решительно: резко сократил налоги, стал выдавать бедным государственные субсидии, заставил богачей делиться с голодными и отчаявшимися массами своими запасами продовольствия. Много веков спустя об этой программе реформ все еще помнили и говорили не иначе как в восхищенных выражениях. «Только один человек… умер от голода во всей империи»[91], свидетельство показательное, пусть даже не совсем правдивое.

Затем, обратив свой взор на северо-восточную границу, Пероз проявил ничуть не меньшую решимость сражаться с растущей угрозой со стороны эфталитов. Этой цели он посвятил и себя, и ресурсы империи — больше, чем любой Сасанид до него, – с учетом сложного взаимодействия между племенами Центральной Азии. Мерв — древний город, расположенный на полпути между Гиндукушем и Каспийским морем, имевший потенциал господства над северо-восточной частью Персии, был трансформирован в могучий бастион царской власти: массивные валы, увенчанные кирпичными башнями с бойницами для стрел, были построены вокруг большой круглой крепости.

Одновременно создали с нуля крепости в стратегически важных точках вдоль границы. На фортификацию, комплектование гарнизонов и склады снабжения тратились гигантские средства[92]. К примеру, на полях Гургана была построена стена из красного кирпича протяженностью 150 миль — величайшее сооружение такого рода, когда-либо построенное на Ближнем Востоке[93]. К тому времени, как Пероз, имея за плечами четверть века такой работы, вышел в степи через ворота в стене из красного кирпича, он уже был генералом с репутацией отважного и грозного воина[94].

Но и в случае с Перозом не обошлось без темной стороны. «Наших царей, – любили хвастаться персы, – никогда не обвиняли в вероломстве»[95]. Только это было слишком громко сказано. Известно, что даже в общении с белыми гуннами Пероз периодически не брезговал сотрудничеством. Он был младшим сыном в семье и сумел захватить трон только при поддержке эфталитов. Но значительно больший ущерб его доброму имени нанесли катастрофические последствия ранней экспедиции, которую он повел во владения белых гуннов, расположенные восточнее степей, – в район, именуемый Бактрия. Там он попал в засаду на заросшей лесом равнине, был окружен и согласился на условия противника. Понятно, что пострадала и его репутация, и гордость. Несколько персидских крепостей враг окружил, потребовал огромный выкуп, а сам «царь царей» был вынужден пасть ниц перед ханом эфталитов. Вступая в сражение во второй раз, Пероз, несомненно, был ведом не только геополитическими соображениями, но и личной местью. Оскорбленное достоинство требовало, чтобы он отправился на войну в окружении пышного великолепия, соответствовавшего положению «царя царей». Его сопровождала огромная свита домашней челяди, за ним везли бесчисленные сундуки с одеждой и серебряными монетами. В боевой поход прихватили даже принцессу или двух. Пероз намеревался укротить диких эфталитов не только силой оружия — он желал их ослепить великолепием.

Правда, эфталиты были не единственной его целью. Пероз имел врагов не только к югу от степной границы, но и к северу от нее. Правившие там повелители — на огромной территории, простиравшейся между Персией и царством эфталитов, – могли претендовать на положение, ничуть не менее значительное, чем у самого шахиншаха. До мятежа Ардашира их предки правили империей, которая теперь называлась Сасанидской. Эти люди называли себя парфянами и бережно хранили память о золотом веке, когда им подчинялись и персы, и многие другие народы. Нельзя сказать, что могущество великих парфянских родов когда-либо действительно было сломлено. Хотя после знаменитой победы Ардашира над парфянским царем в 224 г. члены царской семьи были или уничтожены, или отправлены в изгнание, военные бароны легко пережили смену режима. Семь великих властителей Парфии не признавали над собой ничьей власти, кроме самих Сасанидов[96]. Основы их господства закладывались в течение многих веков «древними законами»[97]. Интересно, что самая могущественная парфянская династия — Карин (Карен) — могла проследить свои истоки до начала времен. Тогда один из ее предков уничтожил царя демонов — не больше и не меньше. Дахаг — могучий колдун, настолько злой, что из его плеч вырастали ядовитые змеи, питавшиеся мозгами младенцев, – правил миром в течение целого тысячелетия, пока один из предков Карина — кузнец по имени Кава — не возглавил мятеж против тирана. Такая родословная была весьма подходящей для парфянских властителей; к тому же их претензии поддерживались немалым богатством и людскими ресурсами. Поэтому Сасаниды неизменно уделяли максимум внимания и энергии западной части империи, а от восточной держались подальше. Ни один шахиншах, разумеется, этого бы не признал, но на большей части территории Парфии царская власть Сасанидов оставалась иллюзорной. Карин и его «коллеги» управляли своими владениями скорее как партнеры в некой конфедерации, чем как покорные подданные Персидской империи. «Каждый из вас — господин в своей провинции, – однажды во всеуслышание объявил один из них, – и обладатель великой силы»[98]. Персия, конечно, была империей, но в восточной части она была еще и Парфянской[99].

И в этом, поскольку у шахиншаха не было выбора (он должен был уничтожить угрозу со стороны эфталитов), заключалось большое неудобство. Срочная необходимость укрепить оборону империи на северо-восточной границе, усилив существующие города или построив новые, никак не увязывалась с установившейся политикой не путаться под ногами у парфян. Несмотря на самоуверенность, Пероз не мог игнорировать эту проблему. Несмотря на то что поддержка эфталитов когда-то помогла ему взойти на трон, все же решительный удар нанес парфянский военачальник — Рахам из рода Михрана. Именно он пленил и казнил старшего брата Пероза, после чего тот стал царем[100]. Двадцать пять лет амбиции персидских царей опирались на поддержку представителей парфянских династий. Без нее у Пероза не было шансов победить выскочек-эфталитов. Одновременно он не мог рассчитывать на полную победу, не проведя свои армии через Парфию. Куда ни кинь — всюду клин.

Хотя как знать. Пероз был не только храбрым, но и умным. Он знал, что перо иногда может быть столь же полезным, как и меч. Собирая воинов и инженеров на оборону империи, он одновременно задействовал менестрелей, бардов и писцов. Понимая, что прошло время, когда имело смысл трубить на всех углах о чисто персидском происхождении Сасанидов, он решился на простой, но вместе с тем беспрецедентный шаг — приказал переписать свое прошлое.

Шахиншах велел составить новое генеалогическое древо, более приемлемое для чувствительных парфян, разветвленное, включающее разные культуры. И ученые начали усовершенствовать родословную Сасанидов. К счастью, в устном народном творчестве сохранилась информация о вполне подходящих предках. Кеяниды — как кузнец Кава, от которого произошел Карин (по его утверждению), – были героями сказочно далекого прошлого. В их биографиях присутствовали говорящие птицы, летающие колесницы, возведенные демонами крепости и другие чудеса. Но в отличие от Кавы другие предки были наделены фарром. Ведь династия, безусловно, была царской, даже имя было производным от Kai — «царь». Но не это было главной причиной того, что Пероз неожиданно стал утверждать, что является потомком Кавы. Значительно привлекательнее было географическое положение владений Кеянидов, которые располагались не в Персии, а в Парфии и к северу от нее — к Гургану. Здесь Кеяниды стояли на страже своего народа, героически сражаясь не только за свое царство, но и за фарр, ведь враги покушались и на то и на другое. Когда Пероз наступал на эфталитов в северном направлении из Парфии, он делал это как самопровозглашенный наследник Кеянидов, чьи корни были в тех же самых землях, которые он пришел защищать.

Айран — так в древности назывались эти земли: «царство арийцев», Иран. Персы, считавшие, что происходят из этого первобытного северо-восточного царства, а значит, являются не менее арийцами, чем парфяне, всегда проявляли живой интерес к этому названию. Задолго до Пероза Сасаниды его уже «примеряли на себя». Они даже назвали свою империю Ираншехр — «владения арийцев». Однако только при Перозе создание связей между монархией Сасанидов и сказочной родиной Кеянидов стало одержимостью. Глядя вперед, в неясное будущее, полное опасностей, царь желал повлиять на него, спонсировав официальную систематизацию прошлого. Вульгарная подделка позволила Ардаширу стать раз и навсегда тем, кто очень нужен был Перозу — потомком Кеянидов. А чтобы придать выдумке больше правдоподобия, целый ряд веков пришлось забыть. В результате появилась родословная, великолепно отвечавшая требованиям времени. Теперь запасы оружия на главной северо-восточной дороге и новые крепости у красной стены за Эльбурсом говорили и о кризисе, и о непоколебимой решимости его преодолеть.

Закаленный в сражениях прагматик и самопровозглашенный наследник древних царей, сражавшихся с демонами, шахиншах отправился на войну. В том, что Пероз возродил древний титул Kai, назвал своего старшего сына Кавад — в честь первого из Кеянидов и чеканил монеты с намеками на легендарную династию, больше не было обычного потворства слабостям «царя царей». Скорее все это служило признаками его серьезных намерений. Пероз имел двойственную стратегическую цель: стремился завоевать сердца парфян ничуть не меньше, чем разгромить эфталитов. И стратегия работала. Началась кампания, обещавшая стать решающей. Пероз и его армия прошли через ворота в великой красной стене и направились в степи. Приблизившись к ближайшей крепости эфталитов, расположенной сразу за границей, персы обнаружили ее покинутой[101]. Было ясно, что ужас перед нашествием не позволил эфталитам вступить в бой. Пероз приказал сровнять сооружение с землей. Тем временем за его спиной — в Парфии — все было спокойно. Теперь оставалось только выследить врага, загнать его в угол и уничтожить.

Вскоре шахиншах получил сообщение, которого ждал: эфталиты перед ним. Их всадники были замечены неподалеку, а главная армия быстро приближалась. Пероз стал готовиться к бою. Лагерь пришел в возбуждение: лучники проверяли луки, погонщики слонов помещали осадные башни на спины животных, пехотинцы готовили снаряжение. Но самой главной задачей стала подготовка ударного отряда — самой грозной и смертоносной ударной силы в мире. Цельный шлем, «искусно выполненный так, чтобы выглядеть как человеческое лицо»[102], пластинчатые доспехи, поножи и рукавицы, кнуты и булавы, свисающие с пояса, копье, настолько длинное и тяжелое, что с ним можно было обращаться, только оперев о спину коня, – так был облачен и вооружен всадник на службе у шахиншаха. Такой воин не походил на человека — «движущееся изваяние, выкованное молотом»[103]. Этих воинов поднимали в седло помощники. Они же погоняли коня, который и сам был защищен броней. Тяжелая кавалерия Ираншехра — передовой отряд армии — имела все основания считать себя достойной наследницей предков — Кеянидов.

За ними на небольшой возвышенности стоял Пероз. Теперь он, как никогда раньше, старался выглядеть как герой древнего эпоса. Его конь неизменно был самым высоким и красивым. Обслуживающий персонал всегда находился рядом и должен был следить, чтобы конь не заржал, не помочился, словом, никак не уменьшил общий героический настрой. Царь, как всегда, был весь увешан драгоценностями. За ним, видный всем и каждому, развевался массивный штандарт — Дерафш Кавиани — флаг Кавы. Он был воплощением власти Сасанидов, но также аутентично и героически паниранским. И было вовсе не совпадением то, что, к примеру, его название свидетельствовало о легендарном предке Карина. Утверждали, что до украшения драгоценными камнями и кистями он был простым кожаным фартуком, который носил сам убивший демона кузнец. Теперь же, когда Пероз отдал приказ наступать, его целью было повторение подвига Кавы, ведь он собирался разбить целую армию демонов. Тяжелая кавалерия двинулась вперед — сначала рысью, потом галопом. Воины нацелили свои копья на значительно легче бронированных эфталитов. Погоняя своих коней, воины увидели сквозь облака пыли, что враг охвачен паникой. Потом эфталиты бросились бежать. Персидская кавалерия с криками радости устремилась в погоню, желая окружить и уничтожить противника. Воины скакали все быстрее, пыльные облака сгущались все сильнее. В них летели стрелы, которые не могли причинить одетым в прочные доспехи воинам никакого вреда. Такие пустяки не могли заставить воинов Ираншехра повернуть назад. Броня, покрывавшая их с головы до ног, была «надежной защитой от любых метательных снарядов и ран»[104]. Они были неуязвимыми. Победа, безусловно, осталась за ними.

Но вдруг победно ликующие воины почувствовали, что под копытами их коней больше нет твердой земли. Они попадали наземь и покатились сквозь кошмарный туман из пыли и стрел в гигантский ров. Слишком поздно передние ряды персидской кавалерии поняли, что эфталиты превзошли их хитростью. Они выкопали глубокий ров, пересекший большую часть равнины, прикрыли его тонким слоем тростника и сверху засыпали землей. Оставили только пути отступления для своих войск. Преследующие противника персы ринулись прямо в смертельную ловушку: «Такой силы была ярость, охватившая их в преследовании, что те, кто были в арьергарде, не заметили катастрофы, постигшей передние ряды. Они продолжали скакать ко рву и падали на головы своих же соотечественников, пока все не были уничтожены. Среди погибших был и сам Пероз»[105].

Относительно гибели шахиншаха есть разные версии рассказов. Согласно одним, он, свалившись в ров эфталитов, оторвал собственное ухо и сжимал его в руке, не желая, чтобы дикие кочевники завладели его знаменитой жемчужиной. Согласно другим, он упал в глубокую трещину в земле, где умер от голода. Также утверждают, что он уполз с поля боя и был съеден дикими зверями[106].

С уверенностью можно сказать лишь следующее: во-первых, ни тело Пероза, ни его знаменитая жемчужина так и не были найдены; во-вторых, фарр покинул его, причем навсегда.

Лишь нескольким измученным персидским воинам повезло уцелеть в Гургане. Новости, которые они привезли, вряд ли могли быть хуже. Кровь, заполнившая ров эфталитов, могла стать кровью самого государства Ираншехр. Ни одна страна в мире не может существовать без людей и богатств, а Гурганская бойня лишила персов и того и другого. Только героические усилия сборщиков налогов помогли остаткам экспедиции выйти из безнадежного положения. Но теперь, когда имперская кавалерия была уничтожена, никто не мог помешать всадникам эфталитов. Граница оказалась открытой, а все бастионы, которые так упорно сооружал Пероз, – брошенными. Ужас медленно, но верно охватывал восточные регионы Ираншехра, то есть все территории, где некогда правили Кеяниды, эфталиты превратили в руины[107].

Здесь, в «обглоданных до костей» древних землях арийского народа, теперь образовалась серьезнейшая проблема для всей империи Сасанидов. И ее престиж, и база налогообложения оказались под угрозой. Но это было еще не самое худшее. Огонь эфталитов сжег не только поля и города. Пожар также распространился на сооружения, считавшиеся теми, кто их возводил, источниками благоговейной святости. Так же как огонь в руках злых сил используется для разрушения, в руках добродетельных сил он может служить небесам. Вот почему в Ираншехре строились храмы, в которых не было статуй, зато в каждом имелся «алтарь в середине огороженного пространства с большим количеством золы, где постоянно поддерживалось пламя»[108]. Считалось, что оскверни такой алтарь — и нарушится космический порядок. После решающего и сокрушительного разгрома армии Пероза[109], когда храмы огня на северных границах Парфии разрушались эфталитами, многие жители Ираншехра видели в уничтожении царской армии не просто военную катастрофу, а нечто большее — затемнение самой вселенной.

И все же надежда осталась. Три самых святых храма огня — светлые и могущественные — остались неоскверненными. Один из них — Огонь Жеребца — был окружен фортификационными сооружениями на вершине холма в Мидии, гористом регионе к северу от Персии. Другой храм — «Огонь фарра» — располагался в относительной безопасности в самой Персии. Только третий — Адур-Бурзен-Михр («Огонь Михра велик») — подвергался риску нападения, поскольку находился в Парфии на древней дороге, которая вела к северным степям[110]. Но для религиозных жителей Ираншехра понимание того, что один из самых святых храмов огня может быть осквернен, его огонь погаснет, а пепел будет развеян, было само по себе святотатством. Представить себе такое все равно что вообразить космос неизлечимо больным.

Вовсе не рука смертного принесла огонь в эти храмы. Это сделал бог Ормузд — вечный, сияющий, мудрейший. Он «зажег их, как три лампы для наблюдения за миром»[111]. Мир в этом нуждался. Ормузд, источник всего хорошего, чистого и правильного, был не единственным творцом. «На самом деле, – говорится в древнем стихе, – есть два первичных духа, близнецы, конфликтующие друг с другом. Мыслью, словом и делом их двое, лучший и худший»[112]. Ормузд дал миру ашу — «истину и порядок», а его тень Ариман, змееволосый, изрыгающий мрак, породил противоположность — Друдж (Друг) — «ложь». Когорты зла были всюду. Это и кочевники, такие как эфталиты, и самое дьявольское и злобное из всех созданий Аримана — лягушка. В борьбе против таких противников смертные, избравшие путь праведности и света, высоко чтили помощь, направленную им Ормуздом. В первобытные времена пожары бушевали на земле, приходя туда, где были нужны. Один из них способствовал уничтожению колдуна Дахага, другой помог одному из Кеянидов в схватке с идолами. С тех пор огни стали неподвижными, но не утратили ни одной искры своей небесной мощи. Они остались тем же, чем были всегда — стражами порядка в мире.

Но и человеку отводилась особая роль. Смертные мужчины и женщины должны были посвятить себя делу света: жить так, чтобы являть собой искры живого огня. А повелитель вселенной не оставит их без руководства, поможет этого достичь. Много веков назад у человека по имени Заратустра было видение. Появившись после ритуального омовения в реке в сияющей чистоте весеннего рассвета, он неожиданно обнаружил, что его освещает намного более чистый и яркий свет Ормузда. В его голове зазвучали слова — наставления божества. Впервые небесный творец, источник всего хорошего, явил свой облик простому смертному. В последующие годы у Заратустры было еще много видений. Ему открылась природа космоса и ритуалы, по которым должен жить он и все прочие смертные. Отправившись в изгнание из-за нежелания своего собственного народа прислушиваться к его учениям, он нашел приверженцев на чужой земле. Эти новые последователи учений Заратустры, несмотря на непрекращающиеся попытки соседних племен их сокрушить, одержали победу в войне, их религия выстояла и обрела силу. Сам Заратустра, через которого передавались откровения Ормузда, со временем стал считаться человеческим эквивалентом священного огня, созданной божеством связью между небесами и землей. По мнению его последователей, это значило, что Заратустра (матхран) — «обладатель слов Бога», пророк.

«Только один Заратустра слышал наши приказы, – сказал Ормузд. — Он один выражал наши мысли»[113]. Звучная рекомендация. Может быть, поэтому священнослужители, принявшие учения Заратустры, всячески стремились к выполнению норм, которые считали правильными. Заботясь о священном огне, они выполняли чрезвычайно сложные ритуалы, твердо зная, что каждый из них послужит делу укрепления космического порядка. Но они не могли надеяться принять бой с Ариманом без помощи. Другие люди тоже должны закаляться для предстоящей битвы. Даже у самого бесправного раба была своя роль. Если он станет читать пять ежедневных молитв, как требовал от верующих Заратустра, и содержать свои зубы в чистоте, он может помочь уничтожить ложь. Понятно, что священнослужители Ираншехра старались контролировать верования и поведение своих соотечественников. Как заметил один из чужеземных авторов, «у персов ничто не считается законным и правильным, если это не одобрено священнослужителем»[114]. Без такой дисциплины невозможно одержать победу в битве за вселенную.

В конечном счете и в духовной сфере, и в земной один главный герой имел большее значение, чем все остальные: сам шахиншах. Только он мог утверждать, что имеет самое непосредственное отношение к небесам. Ашу — высшую добродетель Ормузда — невозможно сохранить без него. То же самое относится и к привилегиям и претензиям священнослужителей. Злобный Ариман всегда усердно пытался культивировать ересь и поклонение демонам. Не все уголки Ираншехра были озарены светом учений Заратустры. Если одни из «древних иранских богов (среди них самая известная — леди Анахита) считались приверженцами Заратустры лояльными помощниками Ормузда, другие, и Заратустра об этом неоднократно предупреждал, были не богами, а демонами. Их культы, идолы и поклонники подлежали уничтожению. Только шахиншах в конечном счете подходил для этой работы. Если религия Заратустры, созданная самим Ормуздом, очевидно, существует для защиты человечества, царь обязан защищать религию»[115].

Этой роли Сасаниды соответствовали лишь периодически. Хотя многие цари династии были благочестивыми зороастрийцами, другие ими не являлись. Царское понимание, что такое аша, не обязательно совпадало с церковным. Религия, по мнению большинства представителей персидской монархии, существовала, чтобы укрепить могущество трона, а не наоборот. Любой намек на то, что зороастрийская организация может обрести форму, независимую от царского контроля, не говоря уже о политических рычагах, в течение долгого времени была анафемой для Сасанидов. Поэтому к священнослужителям-зороастрийцам монархия зачастую относилась как к бойцовым собакам — их никогда не спускали с поводка. Даже подозрение, что они могут выскользнуть из ошейников, заставляло запирать их обратно в конуру. Пусть их иногда баловали и портили, но им никогда не позволяли забывать о том, в чьей руке хлыст.

Но теперь, в век катастроф и волнений, положение начало меняться. Пока Персидская монархия, ослабленная натиском эфталитов, отчаянно старалась укрепить свои позиции, влиятельные зороастрийцы не могли не воспользоваться шансом. Священнослужители, обеспечившие Пероза предками из числа Кеянидов, смогли истребовать высокую плату за сотрудничество. И далеко не всю свою энергию они тратили на поддержку царских интересов. В переписанной истории Персии они отвели себе роль, которую всегда желали играть — партнера, близнеца шахиншаха. «Рожденные из одного чрева, соединенные воедино, чтобы никогда не разлучаться»[116], раньше Сасаниды отнеслись бы к такой дерзости с презрением и посчитали ее достойной сурового наказания. Но Пероз не мог себе этого позволить, поскольку ситуация стала отчаянной. Поэтому он не только не отверг с презрением наглые притязания служителей культа, но и всячески потакал им, а потом воспользовался тем, что смог вытянуть у них в обмен на свою лояльность. В конце концов, лучше брак по расчету, чем вообще никакого.

И определенно, несмотря на напряжение в отношениях между монархией и священнослужителями, они имели одни цели. Пероз стремился вернуть древний порядок Кеянидов в свое изрядно потрепанное царство, а священнослужители желали установить в Ираншехре еще более трансцендентный порядок Ормузда. Чтобы добиться столь благих целей, требовались неустанные усилия. Законы, давно забытые или применяемые частично, следовало сделать средствами для достижения целей. Стражи света и правды должны были приготовиться «разбивать, разрушать и уничтожать храмы идолов и непокорность, которая идет от сатаны и демонов»[117]. Понятно, что самая большая ответственность лежит на шахиншахе, но также и на служителях культа — зороастрийцах, которые постепенно уходили из-под царского контроля и начинали играть независимую роль. По всей империи власть губернаторов провинций была равной, а иногда даже затмевалась властью мобедов — главных жрецов. Официально, конечно, эти люди оставались ответственными перед шахиншахом, но на практике уже во время правления отца Пероза появились безошибочные признаки альтернативной цепочки управления. Впервые был упомянут мобедан-мобед — «глава главных жрецов». С каждым десятилетием все больше укоренялся институт, который мог претендовать на воплощение аша. Но слово, которым он назывался, было не персидским, а греческим. То, что создали жрецы, на деле называлось ecclesia — «церковь».

Зороастрийская церковь поставила перед собой большую и амбициозную задачу — создать порядок, который стал бы универсальным, независимым от времени. В конце концов, вселенной больше всего угрожал не хаос, а обман, и, значит, жизненно необходимо распространить правду о жизни и времени Заратустры. В этом заключалась проблема. Век великого пророка ушел в прошлое, причем в такое далекое, что даже язык, на котором он вещал откровения, хотя и сохранялся жрецами, не имел даже письменности. И это было основанием для глубокой тревоги всех представителей зороастрийской церкви. Память вряд ли может устоять против разрушительного воздействия времени, а если так, значит, верующие, равно как и весь мир, прокляты. И письменность была создана[118]. Откровения Заратустры впервые были изложены в книге.

Но дело еще не было завершено. Процесс переписывания матры (mathra) — слова Божьего — требовал ответа на ряд очевидных вопросов: где и когда Заратустра его услышал? Решить эти загадки было не так легко. Вряд ли в Ираншехре можно было найти регион, который в тот или иной момент не претендовал на честь быть местом рождения великого пророка. Немалое затруднение заключалось в том, что самые древние сообщения, датированные временем, когда предки персов сами были кочевниками и жили в степях, относили место рождения пророка к владениям эфталитов. Невозможно сказать, знали или нет главы зороастрийской церкви об этой традиции, но в любом случае она являлась совершенно неприемлемой. И мобеды с уверенностью стали распространять другую биографию пророка. Они учили, что Заратустра родился в Мидии около тысячи лет назад — в век Кеянидов. Несколько поколений ученых распутывали паутину дезинформации. Долгое время считалось, что Заратустра жил именно тогда, когда утверждали священнослужители Сасанидов: «за 258 лет до Александра», или, согласно нашей системе летоисчисления, в начале VI в. до н. э. Только недавний скрупулезный анализ священных текстов отодвинул вероятную дату рождения пророка назад — между X и XVII вв. и. э. Также была отвергнута версия о вероятном мидийском происхождении пророка. Ни в одном из священных текстов этот регион не упоминается. Ну а какие именно предания о Заратустре истинные, сказать невозможно, поскольку нас разделяет слишком много веков: «Такой выбор не является ни законным, ни незаконным. Это всего лишь догадки» (Келленс). На самом деле после изгнания ему предложил убежище царь из Кеянидов, «могущественный и благородный». Он же впоследствии поддерживал зарождающуюся религию[119]. Иными словами, мог служить образцом для подражания. Пероз, по собственным причинам отчаянно стремившийся идентифицировать себя с Кеянидами, в должное время тоже попался на удочку. На войну он отправился не просто как представитель династии, а как наследник первого покровителя великого пророка. Церковь и государство стали близнецами. Создалось впечатление, что и царь, и церковь — оба выиграли.

Вот только экспедиция закончилась смертью Пероза. Его подданные считали, что эта катастрофа отражает нечто большее, чем обычное невезение. «Никто не был причиной таких потерь и разрушений, кроме самого небесного властелина арийцев»[120] — этот вердикт, о котором говорили на всей территории Ираншехра, представлял нешуточную угрозу будущему Сасанидов. Критики все чаще обвиняли царскую боевую тактику. Наступая к равнине Гургана, шахиншах прошел мимо увенчанного снежными шапками Эльбурса, где, как известно, обитал бог Митра, которого не стоило сердить. Зороастрийские жрецы считали его, а также богиню Анахиту двумя главными помощниками Ормузда, «вечно бодрствующего воина на белом коне, того, кто поддерживает и изучает этот изменчивый мир»[121]. В первую очередь Митра надзирал над теми, кто нарушает клятву и лжет. Утверждали, что у этого божества «тысяча ушей»[122], иными словами, он был хорошо оснащен для выполнения этой задачи. Божеству, безусловно, было известно и о первоначальной экспедиции Пероза против эфталитов, когда шахиншах был атакован из засады, попал в плен и был вынужден пасть ниц перед ханом. Пероз хитроумно подгадал время так, чтобы его вынужденный знак почтения был выполнен на рассвете, то есть когда все верующие должны возносить молитвы. Еще более секретным было нарушение соглашения, навязанного ему эфталитами, – тогда он торжественно поклялся никогда больше не пересекать их границу. А значит, уничтожение Пероза и его армии — справедливое наказание небес: «Ты обрушиваешь гнев на тех, кто лжет, о Митра. Ты отнимаешь силу их оружия. Ты отнимаешь быстроту их ног»[123].

«Царь царей» был или защитником правды, или ничем. Невзгоды, обрушившиеся на Ираншехр после смерти Пероза, подтвердили распространенное мнение, что царский дом Сасана стал проводником лжи. Причем обнищание и повсеместная жестокость были не единственными бедами. Вернулась засуха. Когда тиски голода сжались сильнее и голодающие стали рыться в пыли своих выгоревших полей в поисках кореньев или сухой травы, народ окончательно поверил, что небесный судья покарал Пероза. «Злодей, который нарушает обещание, данное Митре, навлекает смерть на всю свою землю»[124]. Когда персидская казна опустела, а по стране рыскали гунны[125], фарр наследников Пероза едва ли проявил себя. В течение четырех лет после Гурганской трагедии один из братьев Пероза, претендовавший на трон, был убит, а другой — свергнут и ослеплен. Старшему сыну Пероза Каваду, взошедшему на престол, было пятнадцать лет. Именно в этом возрасте, согласно обычаю персидской элиты, мальчику вручают украшенный пояс и он становится мужчиной[126]. Его правление вряд ли могло начаться в более благоприятных обстоятельствах.

Что касается масштаба стоявших перед ним проблем, то его можно было оценить, заглянув в невидевшие глаза дяди юного царя. Опасность нарастала и внутри страны, и за ее пределами. Не все жители Ираншехра обнищали после поражения Пероза. Для великих властителей Парфии невзгоды, потрясшие Персидскую монархию, несли не столько угрозу, сколько дополнительные возможности. К тому времени, как Кавад взошел на престол, один из них уже, по существу, стал царем. Даже по меркам его предков, Сухра, глава рода Карин, был высокомерен и деспотичен. И еще ему нравилось воевать. Именно под его командованием деморализованным остаткам имперской армии удалось спастись после Гурганской бойни. Об этом подвиге так прилежно трубили во всех уголках империи, что Сухра даже назвал себя «мстителем за Пероза»[127]. Среди господствовавшей повсюду подавленности он обладал яркой аурой успеха — и всячески этим пользовался. Он направил налоги из царской казны в свою собственную, оставил воинов, которых привел из Гургана, под своим командованием. Кавад, пусть и назывался «повелителем арийцев», по сравнению с ним был бессильным.

Между Персидской монархией и правителями Парфии, между царским родом Сасана, династиями Карина и Митрана всегда стояли призраки. Когда Сухра в зените славы и великолепия въехал под похожие на подковы арки своего дворца, за ним следовали воины, больше похожие на привидения, вызванные из эпохи, более далекой, чем время Ардашира и даже время самого Заратустры. Их плащи, флаги и даже уборы коней были зелеными[128]. Это был цвет бога Митры, гнев которого на Пероза сделал поля Ираншехра коричневыми. Этот бог, если, конечно, его удалось бы умиротворить, мог вернуть почве плодородие. Сухра подобным жестом не только утер нос дому Сасана, но и предъявил права на самую древнюю и прочную традицию, сохранившуюся парфянами. Недаром их священный огонь носил имя Адур-Бурзен-Михр — «Огонь Михра велик». В самых восточных регионах Ираншехра поклонялись Митре, как раньше все арийские народы — горячо и преданно. Рвение, с которым практиковали в горах и на равнинах Парфии культ Митры, почти не оставлял времени для поклонения Ормузду[129]. Так же как одетая в зеленые одежды армия Сухры вызвала в памяти время, предшествовавшее зарождению династии Сасанидов, так же священный огонь Митры являлся напоминанием об эпохе, предшествовавшей рождению Заратустры. Неудивительно, что мобеды делали все возможное, чтобы затмить ее славу. Если слишком древние и почтенные традиции невозможно было уничтожить полностью, их можно было как минимум развенчать. Огонь Митры, объявили мобеды, пригоден только для бедных масс — пастухов, пахарей, крестьян. Тонкий маневр. С его помощью священнослужители смогли назвать два других священных огня, которые находились в полной безопасности в самом сердце Ираншехра, единственными, имевшими аутентичную историю. На то, что правда совершенно иная (храм огня в Персии датируется временем Ардашира, а храм в Мидии — и того позже, временем самого Пероза), мобеды посчитали несущественным[130]. Ну и что? В конце концов, именно мобедов слушает царь, они распространяют влияние церкви, пишут книги. Опять же, куда бы ни отправился Карин, за ним следовали одетые в зеленое всадники, словно говоря, что есть верования более древние, чем пророк, и очень даже живучие.

Не то чтобы все жители Парфии были убеждены в том, что Сухра — действительно тот, кем старается казаться, – агент Митры. Парфянские династии уже давно противились персидскому правлению, но друг к другу относились с большей подозрительностью, чем к Сасанидам. В такой раздробленности Кавад увидел искру надежды. Не только шахиншаха унижало удушающее величие Карина, но и парфянскую династию, которая несколькими десятилетиями раньше помогла Перозу взойти на трон и считала своим законным правом оказывать поддержку кому захочет — династии Михрана. Ее представители, как показывает имя, считали себя фаворитами Митры: они устанавливали налоги и имели частные армии. Кавад, осознавший свою слабость, решил, что выбора у него нет — нужно было обращаться к ним за помощью. Отчаянный шаг, отнюдь не добавивший престижа царскому дому, но «повелителю арийцев» было все равно. К прочим невзгодам, обрушившимся на его народ, Кавад теперь добавил гражданскую войну. Михран, уступив просьбе, выступил против своего злейшего врага — Сухры. Приграничные области Ираншехра, которые оставили в покое эфталиты, теперь вытаптывались копытами коней армий двух самых знатных родов империи. В конце концов в решающем сражении Карин был разбит. Сухра был схвачен, доставлен к царю и предан смерти. С ним в руках царя оказались и его сокровища.

Оказалось, что все это никак не улучшило положение Кавада. «Ветер Сухры стих, зато начал дуть ветер Михрана»[131]. Эта фраза стала пословицей и просуществовала еще несколько столетий. Эти слова были жестокой правдой и для царя, и для его несчастных подданных. Империя превратилась в почерневшие поля, разбитые дороги, брошенные деревни. Ее опустошали войны и голод. Даже в лучшие времена люди, работавшие на земле, несли на своих плечах тяжелейшую ношу. Все богатство шахиншаха, местных правителей и мобедов — шелковые одежды, драгоценности, стонущие под тяжестью яств столы, танцовщицы, музыканты и дрессированные обезьянки — в общем, все, чем наслаждались богатые, было отобрано у бедных. Поэтому крестьяне бежали с полей, доставляя элите немалое беспокойство. Их ловили и клеймили, как бунтовщиков против Ормузда. Однако со временем, когда невзгоды множились, беглых становилось больше, чем охотников за ними. Многие крестьяне, не имеющие корней, шли в города, а другие собирались в банды, вооружались дубинами и топорами, захватывали дороги и сами становились хищниками. Сначала они грабили соседние деревни, нападали на путешественников на дорогах. Затем, приобретя уверенность в своих силах, они стали метить выше. И в окруженные высокими стенами дворцы стали просачиваться совершенно неправдоподобные слухи. Банды жалких презренных крестьян, словно «вырвавшиеся на свободу демоны»[132], нападали на поместья и зернохранилища знати. Они брали штурмом дворцы и делили сокровища между «бедными, больными и слабыми»[133]. Больше всего шокировало то, что «низкие плебеи» пускали по кругу женщин, захваченных во время таких нападений, и даже надушенных жен знати передавали от одного крестьянина к другому[134]. Высокородная дама, испачканная грязью и потом безземельного нищего, – образ порядка, превратившегося в хаос.

Мир оказался перевернутым с ног на голову. Что это могло предвещать? Не меньше чем конец времен. Зороастрийцы всегда верили, что все не вечно и все должна решить финальная битва между Ормуздом и Ариманом. Никому до Заратустры не приходило в голову, что человечество не будет воспроизводить себя всегда, поколение за поколением, а на самом деле движется к неизбежному концу. Вполне возможно, что итоговая схватка добра со злом приближается, и вся вселенная вот-вот может предстать перед высшим судьей. Такие идеи рождаются в смутные времена. Однако скатывание Ираншехра к хаосу во время правления Кавада было не единственной причиной тревоги и дурных предчувствий, охвативших империю. Возможно, не меньшее влияние оказала недавно установленная учеными людьми дата рождения Заратустры — ровно за тысячу лет до описываемых событий. Люди почувствовали себя живущими в тени чего-то по-настоящему могущественного — тысячелетия. Повсюду стали циркулировать слухи о возможном появлении нового пророка, который «запечатает» все, что было раньше, и возвестит для своих последователей золотой век равенства, справедливости и мира[135]. Зороастрийский истеблишмент неожиданно для себя обнаружил, что в век невзгод крайне затруднительно, если не невозможно, прекратить такие разговоры. Слухи распространялись, одновременно развиваясь и мутируя. Для бедных они указывали путь к справедливому и счастливому будущему. Потрепанные в боях армии, захватывая собственность богачей, были движимы не только ненавистью и голодом. Так же как мобеды страстно верили, что Ормузд поручил именно им поддерживать традиционный порядок, бедные с ничуть не меньшей страстью поверили в свою божественную миссию. Люди, объявили они, созданы равными. Значит, все хорошее — продовольствие, земля, женщины — должно быть общим. Никаких привилегий знати и священнослужителей. Таковы были требования самопровозглашенных «поборников справедливости» — первый в истории коммунистический манифест.

Как же случилось, что в недрах одной из самых устрашающих монархий вызрело такое удивительное движение? Ясно, что зло и несправедливости предшествовавших десятилетий много сделали, чтобы вдохнуть в широкие массы революционный дух, также свою роль сыграло многообразие самых разных верований в Ираншехре, культы и тайные ереси, коих всегда было немало в Зороастрийской церкви. Однако последующая традиция приписала беспрецедентное течение «поборников справедливости» единственному пророку, давно предсказанному посланнику Ормузда по имени Маздак. Спустя четыре сотни лет историки все еще помнили, как он заявлял: «То, что Бог дал людям, должно распределяться поровну, люди нарушают эту заповедь, проявляя несправедливость друг к другу»[136]. К сожалению, мрак, закрывающий от нас жизни многих пророков, поглотил и Маздака. Хотя в исторических документах, созданных через столетие и позже после смерти посланника, его описывают как возвышающуюся над окружающими могучую фигуру, ни один из современников о нем не упоминает. Поэтому, стараясь понять, чем он занимался, мы получаем больше вопросов, чем ответов. Являлись ли его учения собственными или он просто озвучил доктрины, формировавшиеся в течение предшествовавших десятилетий или даже веков? Можно ли верить подробностям его биографии? Да и существовал ли он вообще[137]?

Среди множества неопределенностей два факта представляются ясными. Во-первых, Ираншехр к началу правления Кавада находился на грани полномасштабной социальной революции. Во-вторых, сам шахиншах, явный оппортунист, подтолкнул ее начало. Монархии редко имеют обыкновение способствовать классовой борьбе. Однако Кавад, «чья хитрость и энергия не имела себе равных»[138], отчаянно бросался в незнакомые воды. Его поддержка революционеров имела две цели: обеспечить сохранность собственных поместий и указать массам нужное направление — на великие парфянские династии. Возможно и даже вероятно, что в его стратегии был не только холодный расчет, – не исключено, что он действительно симпатизировал бедным, на которых обрушилась волна напастей. Традиция сообщает, что Маздак, когда его привели к царю, обратил того в свою веру, и традиция может быть правдивой. Дерзость попыток Кавада нейтрализовать знать — лучшее свидетельство того, что Маздак все-таки существовал. Было бы трудно поверить, что Сасанид мог связаться с крестьянскими повстанцами, если бы он не имел внутренней убежденности в своей правоте, в том, что он выполняет божественную миссию. Цинизм Кавада срастается с религиозностью, и это безусловно делает его маздакитом.

Его обращение растревожило осиное гнездо. События начали развиваться очень быстро. В 496 г. знать вступила в союз с мобедами, и они вместе вынудили Кавада отречься. На трон взошел его юный брат Замасп. Кавад оказался в самой страшной имперской тюрьме, весьма уместно названной «Замок забвения». «Имя того, кто брошен в его темницы, было запрещено упоминать впредь, и любого, кто произнесет его, ждала смерть»[139]. Но для Кавада, царя настолько предприимчивого, что он даже позволил себе заигрывать с коммунизмом, это был еще не конец. Он раздобыл комплект женской одежды, ускользнул в обличье собственной жены от тюремщиков и бежал ко двору эфталитов. Там, как и его отец сорока годами раньше, он договорился с ханом о поддержке и вернулся в Ираншехр во главе армии эфталитов. Парфянские династии, прилагавшие все усилия, чтобы не захлебнуться в захлестнувшей их волне маздакизма, оказались бессильными помочь своему юному ставленнику. Замасп был свергнут без боя, ослеплен кипящим оливковым маслом или, возможно, железной иглой и канул в забвение.

Так к 498 г. Кавад снова стал шахиншахом. Но чрезвычайные обстоятельства, в которых оказалось его царство, не исчезли. Империю раздирали религиозные противоречия, социальные беспорядки и династическая вражда, к тому же она стала банкротом. Как же Кавад мог заплатить эфталитам за поддержку? Проблема казалась нерешаемой, даже с учетом его дерзости и предприимчивости.

Но Кавад, как и раньше, оказался на высоте. Не обращая внимания на взрывоопасность положения, он перешел в наступление. Теперь он обратил свой взор в сторону заходящего солнца, решив пересечь западную границу и взять необходимое ему золото там.

Он собрался воевать с единственной в мире империей, которая могла соперничать с его царством.

Когда-то предшественники Сасанидов управляли обширными владениями, простиравшимися до самых берегов Средиземного моря. Им принадлежал Египет, Сирия и даже часть Европы. Память об этом золотом веке уже ослабела, но кое-что в самой Персии не давало забыть о нем полностью: таинственные гробницы и рельефные изображения бородатых царей на скалах. А еще масса колонн в пяти милях к югу от Истахра — «место сотни столбов». Здесь, среди руин, жрецы вырезали надписи, а северная знать приносила жертвы духам древних царей, которые их построили в сказочно далеком прошлом.

Большинство персов не сомневались, что эти мистические предки — Кеяниды. Переписывание истории, имевшее место при Перозе, укрепило это мнение. Но были и другие традиции, совершенно отличные, которые тоже сохранились. Далеко на западе от Ираншехра жили греки — народ, для которого Кеяниды не значили ничего. Они сохранили память о персидском царе по имени Кир. Он был, по мнению их историков, лучшим из правителей[140], первым человеком, сделавшим попытку покорить мир. Он умер за пять веков до прихода Христа, но греки хранили о нем память как об образце всеобщего монарха. Он и его преемники обладали большей властью, чем любая династия до них. Один царь даже подумывал соединить Европу и Азию с помощью моста из лодок и завоевать саму Грецию. Он потерпел неудачу, но только временную. Попытка оказалась памятной как пример глобального подхода. Греки лучше персов знали, кто являлся основателем первой мировой империи. Это были не Кеяниды, жившие в «месте сотни столбов», а наследники Кира. У греков было даже собственное название этих руин — «город персов», или Персеполь.

Трудно поверить, что персы ничего не знали об этой альтернативной истории. (Знали или нет Сасаниды о Кире и его преемниках, и если знали, то как много, историки спорят до сих пор; представляется вероятным, что воспоминания со временем стерлись, и немалую роль в этом сыграло переписывание иранской истории в V в. «Место сотни столбов», похоже, является отголоском одного из первоначальных названий Персеполя.) Все, что касалось славы предков, должно было возбуждать их фантазию. Наверняка искаженное эхо того, что греки сохранили в своих мифах о Кире и его потомках, дошло и до преданий Кеянидов: их величие, обширность империи, иногда даже имена. Однако в конечном счете для зороастрийских священнослужителей, которые были ответственны за ведение хроник Ираншехра, история, как ее понимали греки, имела лишь преходящее значение. В игре участвовали намного большие силы, и ставки были, как никогда, высоки. Взлет и падение земных империй — всего лишь тень космического процесса — столкновения между истиной и ложью. Нигде, по мнению персов, не было лучше видно, как отражается эта битва в веках, чем в «месте сотни столбов». К началу правления Кавада хронисты уже пришли к общему мнению относительно того, кто являлся его архитектором. Джамшид, согласно древней традиции, был величайшим монархом всех времен, правителем мира. Его фарр оказался настолько мощным, что хранил от смерти все человечество. Джамшид был избран Ормуздом и имел летающий трон. (Истории о Джамшиде или Йиме с веками усложнялись. Задолго до Заратустры он присутствовал в иранских и индийских традициях как первый человек; в первом мифе он стал после смерти царем подземного мира.) Наконец, после тысячелетнего правления, он возжелал стать Богом, и фарр тотчас его покинул. Дахаг загнал его в угол и уничтожил. Тогда повсеместно воцарились зло и мрак. От павшего царя и его славного правления не осталось ничего, кроме города великих каменных столбов.

Люди стали называть руины «трон Джамшида» (это название Персеполя известно в Иране по сей день). Ответственность за разрушение города была уверенно возложена на поедающего мозги демона, но тем не менее имя подлинного аутентичного преступника всегда холодило кровь благочестивого зороастрийца. Хотя священнослужители Ормузда давно забыли то, что любой греческий историк считает само собой разумеющимся, а именно, что вовсе не демон сжег Персеполь, а вполне земной военачальник, их амнезия не была полной. В Персии имя завоевателя, превратившего дворец в дымящиеся руины, определенно не забыли. Даже спустя восемь веков слава Александра Великого ничуть не уменьшилась. Для многих, не только для Запада, он остался фигурой, обладающей огромной магической силой. В возрасте двадцати лет он был царем отсталого Греческого царства, пять лет спустя стал хозяином империи, основанной Киром, и умер, достигнув границ мира, в возрасте тридцати трех лет. Даже персы, господство которых он сверг, не остались равнодушными к его чарам и славе. При дворе царило повальное увлечение романтическими историями, в которых великий герой, несколько неправдоподобно, имел черты персидского царя. Однако далеко не всем в Ираншехре это нравилось. Для священнослужителей-зороастрийцев идея о том, что завоеватель их земли может считаться героем, была не просто анафемой, а настоящей ересью. Воспоминания об Александре, сохраненные мобедами, были ужасными: преступник, вандал, проклятый: «Он пришел в Ираншехр с насилием, принес войну и пытки, убил царя, уничтожил и сровнял с землей дворец и все царство»[141]. Возможно, это и не демон, но определенно демоническая личность. Даже отсутствие древних книг, содержащих знания зороастрийцев, приписывалось жрецами не тому факту, что письменность, позволяющая создавать священные писания, появилась совсем недавно, а якобы имеющейся у Александра привычке жечь библиотеки. Хорошо, хоть демон в конце концов канул в ад[142].

А зло, которое он сотворил, осталось и после него. Веками Ираншехр оставался униженным и раздробленным. Даже Ардашир и его преемники, несмотря на то что были любимчиками Ормузда, не сумели воплотить в жизнь свое стремление «вернуть персидскому народу его разрушенную империю»[143]. Александра уже давно не было, но путь в некогда принадлежавшие Персии западные провинции оставался закрытым. Другая супердержава, имевшая ничуть не меньшие претензии, чем Ираншехр, заняла все земли вокруг Средиземного моря, которыми некогда правил Кир. Но эту империю построил не Александр, она не была даже греческой. Ее создали люди, пришедшие с запада, из города, называемого Римом. Прошло больше половины тысячелетия после захвата римлянами территорий, которые изначально помогли Александру приобрести вкус к новым завоеваниям: Греции и Малой Азии, Сирии и Египта. Это не могло не вызывать недовольства персов; но еще более нестерпимым был тот факт, что римляне, похоже, унаследовали аппетит Александра к расширению границ на восток. Снова и снова римские императоры — их называли цезарями — пытались пошатнуть господство Персии, а персы с успехом отражали их агрессию[144].

В результате, когда Кавад стал лихорадочно искать какой-нибудь героический подвиг, который продемонстрировал бы колеблющимся подданным могущество его фарра, ему не пришлось далеко ходить. Ничто, даже полное уничтожение эфталитов, не могло бы сравниться со славой, которая обрушилась бы на него полноводным потоком, сумей он унизить цезаря. Даже мысль о правах на римские территории возносила самооценку шахиншаха до небес. Род Сасанидов захватил это право с самого начала. В 10 милях к западу от Персеполя, на скале, где находились гробницы древних царей Персии, можно было видеть великолепный портрет сына Ардашира — Шапура I, выглядевшего необычайно величественным на боевом коне. А перед ним два цезаря молят о милосердии — один опустился на колено, второй простер к царю руки. В этой картине было нечто большее, чем обычное хвастовство. Победить Рим — значит победить преемников Александра, утвердить победу добра над злом, света правды над тьмой лжи. Для такого царя, как Кавад, откровенного еретика, такая возможность представлялась чрезвычайно заманчивой. Невозможно придумать лучшего способа продемонстрировать подозрительным и раздражительным зороастрийским церковникам свою избранность Богом, чем блестящая победа над римлянами, наследниками Александра.

Знаком этого успеха, помимо славы, станет добыча. Таковы были уверенные ожидания Кавада. Земля Рима — это все знали — сенсационно богата. Шахиншах никогда не признал бы это открыто, но в его решении двинуться на запад имелась изрядная доля зависти. В то время как Рим всегда считался персами достойным — если не основным — врагом, он также стимулировал Сасанидов к развитию, вселяя в них дух соревнования. Шапур I, который одержал победу над рядом римских императоров, получив множество пленных, стал активно использовать их знания. Что бы это ни было — роспись стен в царском тронном зале, сеть массивных дамб или целые города, построенные в малонаселенных местностях Ирана, его империя определенно приобрела римский облик. Спустя два века стремление Сасанидов подражать своему западному соседу нисколько не уменьшилось. И любопытным знаком этого стала любовь Кавада к купанию. В этом, по мнению многих персов, и особенно мобедов, заключалась шокирующая инновация, от которой определенно несло римским духом. Кавад не возражал. Он ставил на карту не только личную гигиену, а намного большее. Подражать Риму — значит догнать и обогнать его. Чтобы стать по-настоящему богатым, надо взять уроки римского величия. Ираншехр разваливался, но Кавад не изменял своим привычкам, показывая народу, что с уверенностью смотрит в будущее.

Пока суд да дело, все, что нельзя скопировать у Рима, нужно было украсть. Больше века центральным пунктом внешней политики Сасанидов являлось вымогательство денег у своего западного соседа. Время отпора вторжениям римлян давно прошло. Последняя серьезная попытка свержения Сасанидов, предпринятая римлянами в 363 г., завершилась смертью императора и навязыванием его преемнику унизительных условий мира. После этого римское командование пришло к пониманию весьма неприятной истины: Персию разбить невозможно. Продолжать игнорировать этот урок — значит идти на бесконечные траты и кровопролитие. Дешевле было заплатить за мирное сосуществование. И к немалой радости Сасанидов, они смогли довольно долго выжимать из своего великого соседа то, что римляне деликатно называли субсидиями, а персы — данью. Кто, к примеру, помог финансировать программу Пероза по строительству фортификационных сооружений вдоль северной границы? Цезарь. Кто помог уплатить выкуп? Цезарь. Кто внес золото на финальную экспедицию? Цезарь. Но правда и то, что уничтожение армии Пероза и его катастрофические последствия не остались незамеченными на западе. В 501 г., когда Кавад оказался под давлением эфталитов (ждали платы за поддержку), он обратился к римскому императору Анастасию, бывшему чиновнику и известному скупцу, с требованием «ссуды», посчитав, что удачно выбрал эвфемизм. Анастасий отказал. Ясно, что советники цезаря посчитали, что Ираншехр больше не представляет опасности. Такое развитие событий не сулило Каваду ничего хорошего. Больше века грозная репутация персидской армии приносила хороший доход Сасанидам. Но теперь, если он позволит римлянам отмахнуться от его требований, не только эфталиты окажутся без оплаты, но пострадает престиж и царя, и его империи.

Шахиншах был не тем человеком, который упускает любые, даже самые незначительные возможности. Смертельную опасность можно превратить в преимущество. Эфталиты будут наняты на службу — станут наемниками, представителями знати, вместо того чтобы ссориться друг с другом, тоже могут послужить общему делу. Религиозные противоречия, раздирающие Персидскую империю, будут позабыты — Кавад в этом не сомневался, – если призвать народ покарать римлян. Пусть Ираншехр обескровлен, однако он остался тем, чем был раньше, – государством, готовым к войне. Унижения от эфталитов не уменьшили уверенность, которую чувствовал Кавад в созданной им машине для убийств. Для царя не являлся тайной парадокс, заключавшийся в том, что его армии были намного лучше приспособлены для нападения на богатую и обширную Римскую империю, чем на обнищавших кочевников. Что бы ни говорили о римлянах, они, по крайней мере, были цивилизованными. Они имели города, которые можно было осадить, и армии, которые не всегда разбегались. А главное, в отличие от эфталитов, они находились рядом, как раз там, где желал их видеть шахиншах, прямо на пороге территории, являвшейся его военной базой и надежной гарантией того, что Ираншехр действительно супердержава.

Она называлась «сердце Ирана», хотя эта земля не была Персией, и ее населяли не арийские народы. Если идти по главной дороге, которая ведет из самой восточной провинции империи — она называется Хорасан, – через Парфию и Мидию к великому горному хребту Загрос, образующему западный рубеж Иранского плато, а потом спуститься вниз, преодолев множество извилистых поворотов, окажешься совсем в другом мире. Персы называли его Эраг (Eragh) — «плоская земля». Контраст с горными районами империи вряд ли мог быть разительнее. В отличие от Ирана, где города, построенные разными царями, лишь подчеркивали безлюдность соляных равнин и пустынь, низменности являли собой монотонную череду засеянных полей и кирпичных сооружений. И бескрайние поля ячменя или столбы коричневого дыма на горизонте — верные признаки разрастающихся городов, здесь все говорило об интенсивном использовании каждого клочка земли. Все золото и драгоценности царской сокровищницы не представляли такой ценности для Персидской монархии, как эта долина — истинный бриллиант в ее короне. Больше нигде в империи не было такой жирной плодородной почвы. К западу от Месопотамии — греки называли ее «землей между реками» — не было ничего, кроме песка, но в самом Междуречье земли обрабатывались, и великие реки — стремительный Тигр и медлительный Евфрат — активно этому способствовали.

Не без помощи народа, конечно. С незапамятных времен люди трудились в степях, но еще никогда не было таких восторженных энтузиастов и спонсоров ирригации, как Сасаниды. Если царская власть в восточных провинциях Ираншехра зачастую была чем-то иллюзорным, на западе она всегда орудовала железным кулаком. Большие трудовые бригады финансировались и управлялись прямо из имперского центра.

Они веками старательно трудились, чтобы как можно больше использовать богатства Месопотамии. Требовалось прикладывать огромные усилия, чтобы каналы не заиливались, чтобы реки не разливались, чтобы поля не превратились снова в болота. Персидская монархия добилась большего, чем избавление от ила и гудящих москитов: она многократно расширила сеть каналов, многие из которых были обычными ирригационными сооружениями, делящими поля на квадраты, но некоторые являлись воистину грандиозными сооружениями и оказывались не менее широкими и глубокими, чем Евфрат. Кавад лично надзирал за постройкой канала, который обещал стать самым крупным в Месопотамии — свидетельством решимости короны даже в условиях кризиса и финансовых трудностей не снижать расходы на инженерные сооружения. Тут игра стоила свеч. После завершения строительства новый канал должен был снабжать водой новый большой участок Месопотамии. Доселе голая земля станет цветущим садом, вырастет население, появятся города, экономика будет развиваться[145].

Дело только в деньгах. Шахиншах сумел унюхать величие в запахе месопотамского ила. Даже Ардашир, завоевавший эти земли в 226 г., быстро отказался от попыток управлять ими из Истахра, хотя этот город и был родиной династии. Вместо этого он обратил свой взор на берега Тигра. Ктесифон — беспорядочное скопление некогда отдельных городов и деревень, окруженное высокими стенами, – бесспорно, был весьма привлекательным. Не последнюю роль тут сыграл колоссальный царский дворец, притягивающий взоры огромными изящными арками. Основав здесь столицу, царский дом Сасанидов сознательно водрузил свой флаг среди больших и мелких камней — бесчисленных прежних режимов. Напротив, к примеру, находилась Селевкия — город, названный в честь одного из генералов Александра. Некогда он был воплощением греческой силы и уверенности, но его улицы, дома и дворцы уже давно оказались погребенными под слоем песка, а на стенах остались только виселицы. Сам Ктесифон, когда его захватил Ардашир, являлся столицей парфянских царей. Эта родословная, вкупе с обширными строительными программами Сасанидов, сделала город бесспорной столицей Азии. Неудивительно, что римляне, желавшие во что бы то ни стало уничтожить империю, находясь от Ктесифона всего в трех сотнях миль к северо-западу, всегда считали его заманчивой мишенью. И почти неприступной крепостью. Только однажды — в 283 г. — римскому императору удалось отобрать город у Сасанидов, но и тогда в него ударила молния — очевидное доказательство негодования Ормузда. Ктесифон охраняли не только небеса. За стенами, окружавшими город, тянулась бесконечная ирригационная система, ров за рвом. В 363 г., во время последней римской попытки захватить Ктесифон, на защиту города выступили даже москиты. Персы прорыли сточные канавы, и насекомые тучами летали над римским войском, так что «днем не было видно солнца, а ночью — звезд»[146].

Перед Кавадом не было подобных препятствий. Никаких естественных преград — ни горной цепи, ни реки — не находилось между империями Востока и Запада. Граница представляла собой едва ли не линию, проведенную на песке. Те, кто жили по обе ее стороны, говорили на одном языке, вели одинаковый образ жизни. Потому они, как неодобрительно заметил один римский автор, предпочли не бояться друг друга, а вступать в смешанные браки, везти продукты на одни и те же рынки и даже помогать друг другу в обработке земли[147]. В результате и персидским, и римским властям приходилось вести одновременно осторожную политику по отношению к своим подданным и устрашать врагов. На самом деле, по условиям мирного договора, подписанного шестью десятилетиями ранее, сооружение новых крепостей вблизи границы было запрещено. Однако демилитаризация, по сути, была победой персов, поскольку шахиншах, в отличие от римлян, уже имел большой укрепленный город, расположенный почти на самой границе. Он назывался Нисибин (Нусайбин) и некогда являлся опорой всей системы обороны римлян на востоке. К Персии он перешел в 363 г. после поражения атаки Юлиана на Ктесифон. Прошло почти полтора века, а у римлян все еще не было аналогичной крепости, откуда они могли бы координировать отражение персидских атак. В течение десятилетий, пока между двумя супердержавами существовал мир, все это вряд ли имело значение. Но теперь, когда наемники-эфталиты вторглись на римскую территорию, цокот их копыт вселял страх в людские сердца за сотни миль от границы.

Амбиции Кавада шли намного дальше, чем разорение сельской местности Римской империи: он хотел захватить большой город. Лучше два. В конце концов, настоящее богатство находилось именно в городах: золото, промышленное производство, рабы. Соответственно, шахиншах не пошел по низинным дорогам, по которым уже шли потоки сельских беженцев, а направился на север через горы Армении. Его первой целью стал город Феодосиополь, который он атаковал внезапно и захватил с легкостью. Далее он повернул на юг и устремился к еще более заманчивому призу. Амида, сильно укрепленный город в 80 милях от границы, массивные базальтовые стены которого возвышались над верховьями Тигра, отбил много персидских атак. И теперь Кавад не ожидал, что он станет легкой добычей. Еще до атаки городской губернатор укрепил оборону, руководствуясь целым рядом дурных знамений: нашествие саранчи, затемнение солнца, землетрясение, голод и чума[148]. Определенно не было перспективы повторить трюк с Феодосиополем и взять Амиду внезапной атакой. Тем более что более 50 тысяч жителей, убегая от кавалерии эфталитов, нашли убежище в городе, практически удвоив его население. Хотя это сделало существование людей невыносимым, по крайней мере, не было опасений, что не хватит воинов для защиты городских стен. И действительно, оборона Амиды впоследствии стала легендой. Все, что было в городском арсенале, бросили против персов: стрелы, камни, кипящее масло. Даже женщины и дети шли на стены и кидали на головы атакующих камни. А городские проститутки насмехались над шахиншахом, выкрикивали оскорбления, когда он оказывался в поле их зрения, и оголялись перед ним.

Через три месяца настал черед Кавада смеяться последним. Отряд персов проник через канализационную трубу, проходившую под стеной, и занял внутреннюю башню. Сам шахиншах стал у подножия стены, обнажил меч и поднял в атаку армию. Персы устремились по осадным лестницам на стены и наконец ворвались в город. Охваченные триумфом и жадностью победители разорили город. Многие жители были захвачены в плен, чтобы стать рабами. Знать превратилась в заложников, а остальных безжалостно убили. Улицы заливали кровью. Десятки тысяч тел были свалены за городскими стенами, и еще долго по всей округе разносилась вонь разлагающейся плоти. Прошли десятилетия, но люди, жившие вдоль восточной границы Рима, все еще помнили страшную бойню.

Именно этого и хотел Кавад. Хотя война, которую он начал, постепенно иссякла, превратившись в кровавый тупик, а сама Амида, вскоре осажденная римлянами, в конце концов была им продана (принеся неплохой доход), шахиншах имел все основания считать, что добился своих целей. После долгих лет поражений и упадка правитель Ираншехра доказал всему миру, что краха династии не будет. Дом Сасанидов выдержал невзгоды. Но это еще не все. Кавад стремился не только возродить Персидскую монархию, но и укрепить ее, создать для нее более прочный фундамент. Все ее враги должны были четко знать свое место. В 506 г. он подписал договор с римлянами, который снова обязал цезаря выплатить Персии крупную сумму золотом. Часть ее, конечно, могла быть использована, чтобы откупиться от эфталитов, но и на этом фронте неожиданно появились многообещающие новости. Путешественники, пришедшие из дальних степей, начали приносить сведения о подъеме новых дикарей, доселе неизвестного народа, называемого турками. Таким образом, у эфталитов появились проблемы со своими же собратьями-кочевниками. Воистину велика милость Ормузда.

А тем временем Кавад принялся разбираться с внутренними проблемами Ираншехра. Хотя главной причиной его падения явилась ересь, вернувшись к власти, он не изменил своей приверженности маздакизму, даже наоборот. Трудно сказать, чем он руководствовался — убеждениями, цинизмом или и тем и другим, но остался ярым приверженцем пророка-коммуниста. Сильных следует усмирить, а огромные поместья знати и священничества — уменьшить, так будет справедливо — в этих требованиях было заключено обширное поле для реформ. Гений Кавада — или его слепота — заключался в том, что долгое время он не видел ни малейших противоречий между двумя основополагающими политическими линиями своего правления: защита и укрепление царской власти и спонсорство социальной революции. Ничто лучше не иллюстрирует успехи, которых он сумел достичь, чем судьба семьи, которая в начале его правления грозила возвыситься над всем Ираншехром — династии Карина. Таким масштабным оказалось наступление маздакитов на эту могущественную и высокомерную династию, что она не устояла. Уничтожение ее оплотов в Мидии сделало ее бессильной сопротивляться, и Кавад, желая довести дело до конца, оттеснил ее остатки на восток, подальше от резиденции царской власти. Месть сладка.

Тем не менее демонстрация могущества царской власти имеет свои пределы. Положение дома Карина, безусловно, было подорвано, он был унижен, но не уничтожен. А в это время его извечные соперники, семейство Михрана, как всегда, продолжало поставлять Сасанидам министров и генералов. Другие парфянские династии тоже процветали при Каваде. Один выдающийся военачальник — римляне его знали под именем Аспебед — сыграл видную роль при осаде Амиды. Еще больше выгоды он получил от того, что сумел уложить свою сестру в постель Кавада[149]. Свадьба была пышной. Хотя Кавад уже являлся отцом двух сыновей от других жен, третьего, Хосрова, рожденного ему сестрой Аспебеда, отец любил больше всех[150]. Хосров рос способным, безжалостным и смелым. Несомненно, глядя на младшего сына, Кавад видел себя в юности. Шли годы, Хосров вырос, и в результате столь открытого фаворитизма над империей нависла угроза кризиса власти. Абсолютно игнорируя традицию, утверждавшую, что отцу наследует старший сын, шахиншах принялся дергать за все ниточки, которые только мог, чтобы возвести на трон младшего. Он даже предложил взятку римскому императору Анастасию за поддержку своего кандидата. Однако эти интриги не только не показались оскорбительными консервативным элементам истеблишмента, которые всегда противились попыткам Кавада подорвать их влияние, но даже получили их активную поддержку. Дело в том, что, в отличие от Кавуса, законного наследника и ярого маздакита, Хосров был убежденным ортодоксальным зороастрийцем. Поэтому мобеды, давно отодвинутые в тень маздакизмом Кавада, сплотились вокруг юного принца. А маздакиты, вопреки очевидному желанию своего царя, поддержали законного наследника.

Таковы были предпосылки заключительного кризиса правления Кавада. К 528 г. престарелый шахиншах в полном смысле оказался загнанным в угол. Ему пришлось сделать нелегкий выбор между верой и надеждами на будущее короны. Назначить своим преемником Кавуса — значит надолго, если не навсегда, укрепить в Ираншехре маздакизм, назначить Хосрова — значит доверить трон человеку, лучше всего подходившему для укрепления царской власти. И Кавад сделал выбор в пользу любимого сына. Получив знак, Хосров начал действовать. В Ктесифоне была устроена официальная дискуссия, в процессе которой Маздак, согласно сообщениям торжествовавших мобедов, был полностью разбит. После этого показательного шоу Хосров во всеуслышание осудил учение пророка-выскочки. По всей империи прокатилась волна преследований маздакитов. Массовые убийства и конфискации быстро сделали свое дело. В источниках говорится, что в царском парке Ктесифона Хосров приказал выкопать глубокие узкие ямы, в которых закопали маздакитов головой вниз, так чтобы над землей торчали только ноги. После этого он пригласил Маздака прогуляться по парку и посмотреть новые растения. Пророк в ужасе закричал и рухнул на землю. Тогда его привели в чувство, подвесили на дереве и стали использовать как мишень для тренировки лучников Хосрова.

Правда это или нет, очевидно, что решение Кавада отказаться от своей веры стало поворотным моментом в истории Ближнего Востока. При этом потенциальные возможности маздакизма еще не были истощены. В перспективе, как продемонстрировало турбулентное и неравномерное правление самого Кавада, можно было добиться чего угодно, укрепив союз между имперской монархией и пророком, на которого снисходили откровения, если, конечно, искренне верить в то, что его устами говорит Бог. Однако будущему Ираншехра не суждено было стать маздакитским. В 531 г. Кавад умер. Хотя Кавус, устроивший резиденцию на севере империи, попытался захватить трон, он быстро потерпел поражение от младшего брата, был взят в плен и казнен. После этого Хосров провозгласил конец новых традиций и новых обычаев[151] того, что он назвал бунтом против религии, разума и государства[152].

Тем не менее новый шахиншах был намерен урвать свой кусок пирога. Несмотря на восторженное отношение к традициям, нельзя было, чтобы достижения его отца пропали даром. Следовало упрочить древние иерархии и одновременно разослать по всему Ираншехру сотни инспекторов, имевших право совать свои носы во все дела, даже представителей династий. Надо было подтвердить права зороастрийских священнослужителей и, чтобы противостоять привлекательности маздакизма, сориентировать их на более внимательное отношение к нуждам беднейших слоев населения. Четыре великие парфянские династии, включая Каринидов, должны были заняться защитой четырех углов империи, и впервые шахиншах решил набрать регулярную армию, принадлежащую непосредственно короне и ею же поддерживаемую. Выполнить столь взвешенную и сбалансированную программу было нелегко даже для такого хладнокровного и решительного человека, как Хосров. От ее выполнения зависело будущее не только Сасанидов, но и всего Ираншехра.

Никто из тех, кто удостоился высокой чести лицезреть шахиншаха, не сомневался, что Хосров имеет все необходимое для успеха. На любое его слово давался ответ: «Будь бессмертен». Вид шахиншаха, сидевшего на троне во всем блеске и великолепии, не вызывал сомнения в том, что этот человек ближе любого смертного к Богу. Его одежды сияли драгоценными камнями, борода — усыпана золотой пылью, лицо — разрисовано, как у древнего идола. Но самой удивительной была корона — символ его фарра. К тому времени, как Хосров взошел на трон, она стала настолько тяжелой от избытка золота и драгоценных камней, что уже не могла быть надета на голову, чтобы не сломать шею «царю царей». Вместо этого она подвешивалась к потолку на цепях над головой правителя.

Во всем этом богатстве и великолепии ощущалась угроза.

Цветочные клумбы и фонтаны — неподходящая обстановка для массового убийства. Тем не менее, если рассказы о казни Маздака и его сторонников правдивы, они встретили свою судьбу в самом подходящем для укрепления царской власти месте. В Месопотамии, где завывающие ветры все засыпают песком и только непрестанный тяжкий труд не позволяет пустыне задушить поля, нет более очевидного признака величия, чем окруженный стеной и тщательно ухоженный парк. Древние цари Персии называли такой парк парадайда — рай. Когда Хосров наслаждался прохладой в беседках, окруженных фруктовыми деревьями, виноградными лозами и кипарисами[153], гулял мимо загонов со страусами, антилопами, дикими ослами, павлинами и фазанами[154] или охотился с придворными на львов и тигров[155], он следовал традициям более древним, чем он мог предположить.

Некоторые его подданные утверждали, что садоводческие традиции региона уходят корнями к самому началу времен. За стенами, окружавшими царские сады, воздух которых был наполнен запахом цветов, среди скопления поселений, построенных вдоль берегов Тигра, жили люди, верившие, что сразу после сотворения небес и земли место вокруг Ктесифона было раем. В их священных книгах было написано: «И насадил Господь Бог рай в Эдеме на востоке»[156]. А до этого, под покровом тумана, который до сих пор часто поднимается над Тигром, Он взял грязь и вылепил из нее не кирпичи, не город, а человека. Первого человека, который поселился на этой земле, – Адама, что на языке людей, рассказавших эту историю, означает «земля».

Однако иудеи не были коренными жителями Месопотамии. Их корни — в древнем исчезнувшем царстве Иуды, которое располагалось в 500 милях к западу от берегов Средиземного моря. Большое расстояние, тем более что пройти его надо было через раскаленные пески под палящим солнцем. Но если сделать небольшой крюк — пройти вдоль полумесяца, где много воды, к северу от Месопотамии, а потом повернуть на юг, появится возможность пройти от берегов Тигра через ряд городов (что, безусловно, лучше, чем через открытую пустыню) и таким образом оказаться в царстве Иуды. Путешествие заняло бы несколько месяцев. За одиннадцать сотен лет до Хосрова этого было достаточно, чтобы решить судьбу маленького царства. В 586 г. до н. э. крупная месопотамская армия двинулась на столицу царства — увенчанный храмом город Иерусалим — и сожгла его. Знать царства была отправлена в изгнание. Их Бог — иудеи верили, что Он не только избрал их, но и сотворил всю вселенную, – судя по всему, покинул их навсегда.

Однако прошло тысячелетие, и из Месопотамии исчезли не иудеи, а завоеватели, точнее, даже сама память о них. В иудейских священных книгах сохранился образ человека по имени Даниил, который, по преданию, был одним из тех первых изгнанников из Иерусалима. Во сне он увидел бурное море, из которого поднялись «четыре больших зверя»[157]. Эти монстры, если верить ангелу, который растолковал сон Даниила, – четыре великих царя, которые «восстанут из земли» и будут править до тех пор, пока в конце времен не «примут царство святые Всевышнего и будут владеть им во веки веков»[158]. Видение Даниила было верным, и тот факт, что ход истории, по сути, есть череда могущественных империй, каждая из которых предает забвению свою предшественницу, в Месопотамии видно лучше, чем в любом другом месте на Земле. Эта земля — настоящее кладбище покинутых столиц. Две ее великих реки, вместо того чтобы покорно течь в своих берегах, вели себя словно беспокойные змеи, в результате чего целые города неожиданно оставались без воды или, наоборот, затоплялись и погружались в грязь. Иудеи Ктесифона, идя по берегу Тигра, могли видеть брошенные здания, частично разрушенные неспокойными водами, – остатки первой столицы Сасанидов, построенной Ардаширом. Город был круглым в плане, но река после изменения своего русла разделила его надвое. Неподалеку были видны засыпанные песком руины Селевкии — ее гавань заилилась и поросла камышом, а за ними — через 40 миль по топким степям — находился еще более потрепанный временем памятник человеческому тщеславию, место, которое теперь превратилось в курганы и беспорядочное нагромождение камней, а некогда являлось величайшим городом мира[159]. Сначала от него ушли воды Евфрата, потом население, и, наконец, окрестные жители разобрали постройки. Теперь его название мало от кого можно было услышать. Но иудеи его помнили. Они не забыли исчезнувший город, его величие и устрашающую репутацию. Они помнили Вавилон.

Еще бы им не помнить! Ведь именно царь Вавилона сжег их столицу, поработил предков и первым стал для иудеев воплощением ни с чем не сравнимой упоительной жажды — стремления править миром: «Вавилон — золотая чаша в руках Господних… Пили из нее вино народы, и стали эти народы безумны»[160]. Наоборот, в руинах такого города иудеям виделось заверение: не существует земной империи, такой великой и уверенной в себе, которая не могла бы в одночасье быть разрушена высшей силой. Вся неравномерность истории, в результате которой скипетр правительницы мира получает то одна империя, то другая, в конечном счете не говорит ни о чем, кроме как о неисповедимости путей Господних. Поэтому, оставаясь в сердце Месопотамии, иудеи продолжали соблюдать древние обычаи и поклонялись своему Богу, в то время как все храмы Вавилона обратились в «груду развалин, жилище шакалов, ужас и посмеяние без жителей»[161].

Только в одном городе — том, что расположен на границе бывшего Вавилонского царства, в верхней оконечности плодородного полумесяца, недалеко от границы с Римом, – еще сохранялась древняя вера[162] Месопотамии. В Харране до сих пор поклонялись древним богам. Местность за его стенами казалась полной идолами: странно сохранившиеся высохшие трупы людей и животных были поставлены над горными дорогами, жуткие фигуры, украшенные павлиньими перьями и полумесяцами, охраняли озера. Но самый могущественный идол из всех, слава самого Харрана — это колоссальная статуя покровителя города Сина — бога Луны. Каждый год его поклонники поднимали статую на плечи, выносили из храма, проносили по всему городу и на барже возвращали в святилище. Ритуалы этого праздника — акиту — были очень древними и когда-то выполнялись по всей Месопотамии, о чем жрецы Сина никогда не забывали[163]. Однако в действительности непреклонность, с которой народ Харрана упорно цеплялся за древний культ, лишь подчеркивала его эксцентричность. В Месопотамии уже давно не верили, что солнце, луна и звезды могут быть божествами. Харранские идолы — пусть даже имевшие демонический вид, по крайней мере, так думали нервные гости — были всего лишь жалкими обломками, вынесенными на берег приливной волной. Иудеи, пророки которых уже давно предсказали закат всех богов, кроме одного, их собственного, считали это сираведливым: «Из пурпура и червленицы, которые истлевают на них, вы можете уразуметь, что они не боги, да и сами они будут наконец съедены и будут позором в стране»[164].

Тем не менее, несмотря на смешение презрения и страха, с которыми они оглядывались на первобытные традиции Месопотамии, иудеи никогда не переставали втайне ими восхищаться. Земля, ставшая для первого мужчины и первой женщины земным раем, также дала человечеству источники знаний — ценнейшее наследие ушедшего в небытие мира. Как Тигр превратил величие столицы Ардашира в грязь, так и великое наводнение, захлестнувшее всю Землю, стерло всякие следы Эдема. Если бы человек по имени Ной не получил предупреждения о надвигающейся катастрофе и не построил ковчег, тогда исчезла бы и вся жизнь на Земле. Правда, все же не все следы мира, существовавшего до потопа, исчезли. И потомки Ноя, роясь в грязи в Месопотамии, наткнулись на тайник с книгами[165]. Когда их расшифровали, стало ясно, что в книгах содержится мудрость предыдущих поколений, некромантов, живших на земле до потопа. В результате не только иудеи, но и другие народы стали считать Месопотамию землей, где впервые появилось искусство предсказания[166].

Такие рассказы отражают не только некоторую мрачность ауры, всегда сопутствовавшей вавилонским знаниям, но также претензии многих еврейских ученых на их наследие. Больше тысячи лет, с первого изгнания иудеев, они считали Месопотамию домом вдали от дома. Они так никогда и не смогли победить чувство тоски по дому: Иерусалим, столица данной им Богом земли, всегда был для них самым святым местом на земле. Тем не менее они были убеждены, что их изначальные корни находятся не на Святой земле, а на берегах Евфрата. Тому есть очень даже весомое доказательство: его можно найти в самой первой книге Танах — собрании священных еврейских текстов. Там после рассказов об Адаме и Ное записано, как Бог через десять поколений после потопа обратился к человеку по имени Аврам, жителю Ура. Относительно местоположения этого таинственного города ученые спорят до сих пор и пришли к согласию лишь в одном: он располагался где-то в Междуречье[167].

Аврам не остался в том месте, где родился. Совершенно неожиданно, вскоре после его семьдесят пятого дня рождения, с ним заговорил Господь: «Пойди из земли твоей, от родства твоего, и от дома отца твоего в землю, которую Я укажу тебе, и Я произведу от тебя великий народ»[168]. Заманчивое предложение, ничего не скажешь — и Аврам не заставил себя упрашивать. Награда последовала очень быстро. Лишь только он прибыл в землю Ханаан, последовало еще одно откровение. Господь заверил его, что потомки Аврама унаследуют Ханаан в вечное владение[169]. Далее Всевышний сообщил Авраму, что отныне он будет зваться Авраам, поскольку станет отцом множества народов[170]. И Авраам действительно стал отцом многих народов, и самым выдающимся из них были евреи. Славная родословная. Именно Авраам передал евреям чувство, что они — богоизбранный народ, но завещал им и кое-что другое: правовой титул на то, что раньше было Ханааном, а теперь стало их Землей обетованной.

Подобный дар от Всевышнего мог быть только навсегда. Для полумиллиона — или около того — евреев, осевших между двумя реками, это стало весьма лестной гарантией. Работая на полях, граничивших с великими каналами к северу от Ктесифона, сидя за своими рыночными прилавками или погоняя ослов, навьюченных товарами, по узким извилистым городским улицам, евреи точно знали, что они отличаются от всех народов, живущих в Месопотамии: эта земля дарована им Богом. Это, в общем, не значило, что они действительно хотели идти и жить на Земле обетованной. Но, конечно, любой еврей, которому приснится ячмень, так сказали мудрецы, должен немедленно отправляться туда (во всяком случае, таким было свидетельство равви (раввина) Зеры (Зейры), чей сон про ячмень стал причиной его немедленной эмиграции). Но большинству, пожалуй, больше нравилась сама идея о переезде, а не реальность. В действительности в течение многих веков ничего не мешало иудеям покончить с изгнанием, за исключением разве что пристрастия к жизни на земле столь плодородной, многонациональной и процветающей, как Месопотамия. Конечно, Вавилонское пленение не продлилось долго. Спустя четыре десятилетия после разграбления Иерусалима Вавилон начал путь к своему падению. В 539 г. до н. э. его захватил не кто иной, как персидский царь Кир, яркий представитель глобальной монархии.

Иудеи восторженно приветствовали его достижение, поскольку Кир не только унизил ненавистный Вавилон, но и даровал им разрешение вернуться в Иерусалим и отстроить разрушенный храм. Многие с благодарностью приняли предложение персидского царя, но многие и нет. Вместо этого они и их наследники остались там, где жили, и пустили такие глубокие корни в жирной плодородной почве Месопотамии, что даже яростные ветры силовой политики, дувшие на Ближнем Востоке в течение тысячелетия и даже больше, не смогли сорвать их с места. Взамен именно на потомков иудеев, которые вернулись на Святую землю, неоднократно обрушивалось разорение, и в начале III в. н. э., когда Ардашир и персидская армия впервые подошли к Ктесифону, не Иерусалим и его окрестности стали настоящим домом для евреев, а берега Тигра и Евфрата.

Такое развитие событий в сложившихся обстоятельствах граничило с чудом. Иммигранты в Месопотамию редко имели обыкновение сохранять память о своих истоках в течение более длительного срока, чем два-три поколения. Регион с давних пор стал «плавильным котлом» для самых разных народов: богатое плодородие почвы оказалось не единственным источником его богатства. Находясь на полпути между Средиземным морем и Индийским океаном, между степями Центральной Азии и пустынями Аравии, он был удачно расположен, чтобы стать мировой расчетной палатой. Все, что есть в мире, привозится сюда, хвастались персы, и служит для нашего удовольствия: еда, снадобья, духи[171]. Последствия этого проявились в Ктесифоне повсюду: на богатейших рынках, просторных улицах, которые вмещали телеги и скот, и на узких аллеях, по которым ходили только пешеходы. Под солнцем не было такого языка, который не звучал бы в гигантском городе. Желтокожие люди с раскосыми глазами и белокожие — со светлыми, словно солома, волосами, чернокожие — с плоскими носами, их голоса — высокие и низкие, громкие и тихие — наполняли насыщенный отнюдь не приятными ароматами городской воздух. Со временем город переваривал все: дома, животных, людей, давая место для нового. Память, словно грязевые кирпичи, редко продолжала существовать долго. Казалось, только евреи, словно некая достопримечательность, созданная из гранита и неподвластная времени, не участвуют в этом процессе.

Но как? Хотя их привязанность к далекой родине, обещанной им Богом, безусловно, оставалась сильной, этого, вероятно, было недостаточно, чтобы не позволить им перевариться в ненасытной утробе Месопотамии. К счастью, задолго до этого, жалуя Ханаан Аврааму, Всевышний предвидел риск: «Сей есть завет Мой, который вы должны соблюдать между Мной и между вами, и между потомками твоими после тебя: да будет у вас обрезан весь мужеский пол»[172]. Он также определил другие знаки исключительного статуса детей Авраама: они должны никогда не есть свинину или любое другое мясо, пока оно не лишено крови, не делать себе кумира «и никакого изображения»[173] и не нарушать целый ряд других указаний, запретов и предписаний, а также менять и дополнять их. Именно этот свод законов — Тора — выделял евреев среди множества народов, оказавшихся в Вавилоне, давая им чувство, что их законы идут не от смертного короля или мудреца, а непосредственно от Бога. Это, больше чем что-либо другое, позволило им на протяжении долгих веков своего пребывания в Месопотамии сохранить самобытность, не слиться с общей массой. В отличие от других, менее привилегированных, народов Бог позволил им понять суть — что значит быть человеком: вовсе не в стремлении к имперскому господству, свободе или славе. Все намного проще, эта суть — в подчинении законам.

В этом не сомневались и евреи Ираншехра. В конце концов, Сасаниды не одобряли подстрекательства к мятежу. Факт, что большинство персидских царей были готовы терпеть исключительность своих иудейских подданных, хотя она и причиняла беспокойство, отражал их понимание того, что она не угрожает их власти, а как раз наоборот. Отличительная особенность евреев в таком перенаселенном и неуправляемом городе, как Ктесифон, облегчала работу имперской бюрократии: людьми было легче управлять и проще их обирать. Чтобы эти странные чужаки не роптали и исправно платили налоги, следовало всего лишь сделать одного из них своей марионеткой — экзилархом. Такой была установившаяся политика Сасанидов со времен Шапура I, и она работала так хорошо, что отношение некоторых царей к еврейским подданным даже доходило до вялого фаворитизма. Один шахиншах зашел так далеко, что женился на дочери экзиларха и посадил рядом с собой, сделав царицей. Неудивительно, что евреи относились к Сасанидам лучше, чем к другим язычникам. Даже известное нежелание персов «мочиться на людях»[174], считавшееся всеми остальными достойной насмешки слабостью, одобрялось еврейскими моралистами. Такие люди горячо поддерживали послушание: «В конце концов, они нас защищают»[175].

При Перозе в Ираншехре картина изменилась. Не все персы были склонны подражать высокомерной терпимости монархов. Зороастрийские священнослужители давно считали категорический отказ иудеев признать очевидные истины Ормузда постоянной провокацией. Одно только это делало их потомством Дахага, считали мобеды. Кто, как не Дахаг, начал составление священных книг евреев, кто, как не Дахаг, был учителем Авраама?[176] Неудивительно, что, всячески стараясь избавиться от царского контроля, зороастрийская церковь одновременно искала пути избавления Ираншехра от демонического меньшинства. Уже во время правления отца Пероза мобеды начали лоббировать политику — безошибочный путь возврата частей древней империи, отобранных Александром. «Только обрати в одну религию все расы и нации своей империи, – советовали они шахиншаху, – и земля греков тоже покорно подчинится твоему правлению»[177]. Но только Пероз, готовый ухватиться за любую соломинку, оказался наиболее восприимчивым к доводам церкви[178]. В 467 г. он санкционировал казнь видных представителей еврейской элиты, включая экзиларха, в следующем — запретил их священные книги и законы, в 470 г. вообще ликвидировал должность экзиларха[179]. Полное изменение долговременной царской политики не могло быть более резким и жестоким. Впервые за свою тысячелетнюю историю месопотамские евреи подверглись активным преследованиям. Хуже того, они как самобытный народ оказались перед лицом полного уничтожения.

Однако грешный Пероз[180] был быстро и надежно повержен: и он, и его армия прекратили свое существование. Агония Ираншехра, с мрачным удовлетворением думали евреи, явилась очевидной карой небес. Другие люди, разумеется, пришли к такому же выводу, и среди них — Кавад. Не в обычаях нового шахиншаха было цепляться за дискредитировавшую себя политику, поскольку отказ от нее мог оскорбить мобедов. Запреты довольно быстро отменили[181]. Многие евреи, желая выразить свою признательность, сплотились вокруг него, стали ему активно помогать. Со временем они уже играли такую видную роль в его армии, что сам Кавад, если должен был вступить в бой в день священного иудейского праздника, просил соперников о временном перемирии. Создавалось впечатление, что все стало как прежде. Равновесие, которое евреи всегда находили, между подчинением своим правителям и желанием, чтобы их оставили в покое, восстановилось.

Но только травма, нанесенная преследованиями, не забылась. Запретить евреям изучать свои священные книги и законы значило нанести им весьма чувствительный удар. А для евреев Месопотамии этот запрет был особенно жестоким. Они в очень высокой степени оставались, как и раньше, «книжниками». Ученость обладала для них некой ни с чем не сравнимой привлекательностью, аурой славы. В Месопотамии внимание к слову Божьему, естественное для любого еврея, соединилось с гордостью — ведь регион славился древней мудростью, истоки которой уходили к гигантам, существовавшим еще до потопа. Еврейские мудрецы, жившие на земле, где родился Авраам, непоколебимо верили в то, что милости, полученные их предком, были дарованы ему не только как человеку Бога, но и как эрудиту, «превосходящему всех своей мудростью»[182]. И неудивительно, что к тому времени, как Ардашир взял на себя управление Ктесифоном, Месопотамия уже могла похвастаться двумя ведущими мировыми центрами учености. Суру и Пумбедиту разделяло 100 миль, но во всем остальном они были зеркальным отражением друг друга. Оба города стояли на западном берегу Евфрата, в каждой из них большую часть жителей составляли евреи и была иешива (ешива, ешибот) — учебное заведение, желавшее изменить мир.

Самопровозглашенная миссия двух упомянутых институтов, смелая и необычная, заключалась в следующем: воссоздать на земле модель небес. Ведь, чтобы понять Тору правильно, надо исследовать самые глубинные, сокрытые цели Бога.

Так учили мудрецы. Естественно, законы, данные их предкам, изменять нельзя, но что, если в них заключено больше, чем видит неискушенный глаз? Таким был вопрос, на который мудрецы Суры и Пумбедиты давали воистину ошеломляющий ответ. Кроме записанной Торы, учили они, была еще одна, тайная Тора, которую никогда не записывали, но передавали на протяжении веков из уст в уста, от пророка к пророку, от равви к равви и которую они, в свою очередь, в своих школах унаследовали и хранили в памяти. Это та самая Тора, которую сам Бог, прежде чем приступить к Творению, внимательно рассмотрел и которую постоянно изучают ангелы. А смертные, если они достаточно подготовлены, могут использовать ее, чтобы изгонять демонов, менять погоду и общаться с умершими. Понятно, что любого мудреца, который имел основания претендовать на такой объем знаний, студенты называли равви («рабби» — «мой учитель»), «хозяин», он же раввин. Также неудивительно, что мудрецы Месопотамии после «шоковой терапии», устроенной для них Перозом, осознали, что иешива — вещь ненадежная, шаткая, и ее очень легко ликвидировать. И некоторые из мудрецов стали задавать вопрос: надежно ли это — доверять такую несравненную драгоценность, как ненаписанная Тора, только памяти равви?

Они, конечно, были не единственными мудрецами, которым не давал покоя такой вопрос. По иронии судьбы аналогичная тревога подсказала мобедам, что пора записать изречения Заратустры. Спустя два десятилетия после смерти Пероза раввины Месопотамии приступили к выполнению исключительно масштабного проекта[183]. Записать те Божественные откровения, которые доселе существовали только в их головах, определенно было делом нелегким. В течение многих лет великие ученые Суры и Пумбедиты стремились показать еврейскому народу, что положения Торы, письменной и устной, могут применяться даже в самых рутинных аспектах повседневной жизни. Гусям, например, нельзя позволять спариваться, неправильно смеяться над избыточным весом, а мигрень легче всего вылечить, если полить голову кровью мертвого петуха. Эти и многие другие положения, утверждали раввины, не были дополнениями к вечному и неизменному закону Бога, а лишь его разъяснениями, и, в качестве таковых, сами являются частью Торы. Значит, их тоже надо записать. При этом нельзя упустить ни одно правило, ни одну деталь. Запись познаний раввинов, их Талмуд, появившись, засвидетельствовала истину, приводящую в замешательство. Тора, которую раввины приписывали самому Богу и которая, по их утверждению, была открыта еврейскому народу на заре времен, на самом деле частично составлена из их комментариев и не только. По мнению мудрецов, даже размеры их пенисов были достойны детального упоминания. Человеку, незнакомому с раввинскими учениями, все это может показаться чепухой, однако таинства Закона Божьего, само собой разумеется, недоступны логике смертных. Любое новое проникновение в суть Торы, если, конечно, оно исходит от раввина, обладающего соответствующей квалификацией, может считаться откровением Всевышнего, не больше и не меньше, чем сама записанная Тора.

Для того чтобы выполнить задачу, поставленную перед собой раввинами Месопотамии — записать Талмуд, – одной жизни было мало. В конце концов, такие проекты не выполняют в спешке. Еврейские мудрецы ходили по пыльным улицам Суры и Пумбедиты, устремив немигающие глаза в вечность. Их интересовала цельность мироздания — и не меньше. Только они благодаря своей учености могли точно определить конфигурацию воли Бога, и, как следствие, считали раввины, прошлого и будущего. Им определенно не приходило в головы, что были времена, когда людей вообще не было. Пророки Танаха, ангелы, даже сам Господь — все они стали раввинами. Стремясь идентифицировать и определить все мыслимые применения Торы, ученые Месопотамии ни минуты не сомневались, что формируют порядок, который вскоре наступит. И хотя они находились в полном уединении в иешивах, больше похожих на крепости, раввины все равно понимали, что мир за стенами этих крепостей полон невзгод и страданий. Их цель, посвящая жизнь учению, заключалась не в том, чтобы избежать этих невзгод. Скорее они хотели провести чистку перед наступлением золотого века. Ведь Господь заверил еврейский народ, что обязательно придет новая благословенная эра, когда все разрушенные города будут восстановлены, корова и медведь будут кормиться вместе. В этом новом прекрасном мире не будет смерти[184]. Но долгожданный момент наступит лишь тогда, когда евреи на всей земле придут к правильному пониманию Торы: «Если они достойны, Я ускорю это, если же нет, он придет в свое время»[185]. Таково, объяснили раввины, соглашение, которое Всевышний заключил со своим народом. Будущее мира находилось в их руках.

Как мобеды и маздакиты, стремившиеся к веку, в котором будет преобладать справедливость и милосердие, хватались за поводья земной власти, раввины все же были не настолько не от мира сего, чтобы не сделать то же самое. Время шло. Бог — об этом знал каждый еврей — обещал избранному им народу Спасителя. Он будет помазанником Божьим — Мессией. При таком царе во главе еврейского народа мир получит обещанное избавление от страданий, и, кто знает, быть может, невзгоды века нынешнего возвещают о его приходе? Когда вы увидите великие силы, противоборствующие друг с другом, ищите ногу Мессии[186]. Но пока не было видно не только ноги, но даже кончика ногтя, еврейскому народу срочно требовалось альтернативное руководство, которое могло бы дать подробные инструкции относительно покорности, которой требует Бог, и ускорить приход Мессии.

Как удачно, что такое руководство как раз было под рукой. Обучение и власть над людьми, как-то заметил один раввин, никогда не совпадали[187]. Но это не помешало его преемникам страстно желать и того и другого. Напряженные отношения между равви и экзилархами длились годами, и когда последние наконец исчезли со сцены, мудрецы Суры и Пумбедиты, не сомневаясь, заняли образовавшуюся брешь. Они продолжали трудиться над Талмудом, но также, продемонстрировав нешуточную уверенность в себе, навязывали его требования еврейскому народу. Контролировать надо было всех — от высокородной знати до грязного нищего. Правда, раввины не могли, как мобеды, опираться на царскую поддержку или, как маздакиты, на вооруженный мятеж. Не могли они также, если желали захватить командные высоты в своем обществе, ограничиться ведением дел в судах или поддерживать связь с имперскими чиновниками. Господь дал им силу, которую следовало использовать. Только одна дорога приведет их к управлению еврейским народом: раввины должны были стать не функционерами и даже не судьями, а живыми образцами святости.

Тот, кто выполняет учения мудрецов, достоин называться святым[188]. Когда-то даже на такой земле, уважающей ученость, как Месопотамия, эта максима была отвергнута многими евреями, посчитавшими ее красивой выдумкой. Но по мере того, как главы иешивы отвечали на конвульсии века внешним пренебрежением и внутренней уверенностью, они привлекли на свою сторону много последователей. У раввинов не было мечей, шелковых одежд и кольчуг для коней, но тем не менее они оказались сильны. Беременные женщины желали, чтобы их еще не рожденные сыновья прониклись духом святости и учености, и потому бродили вокруг Суры и Пумбедиты. Широко распространилось убеждение, что даже слепому раввину, если над ним кто-то станет насмехаться, достаточно направить взгляд своих невидящих глаз на обидчика, и тот сразу превратится в груду костей[189]. Постепенно все слои еврейского общества в Месопотамии согласились с оправданностью претензий раввинов на то, что волю Бога можно познать только через их учения. Тора, открытая благодарному народу во всей доселе неожиданной сложности и подробностях, теперь начала выполнять свою изначальную задачу: формирования из каждого еврея раввина.

Когда придет Мессия, каждая виноградная лоза даст тридцать полных мер вина[190], каждая женщина произведет на свет ребенка[191]. Но до того, как наступит этот счастливый век, у раввина Месопотамии была еще одна причина радоваться завоеванию сердец и умов евреев. В Талмуде написано, что в начале времен Бог обратился ко всем народам мира, предлагая каждому по очереди Тору, но все отказались ее принять[192]. Только предки евреев пожелали принять драгоценный подарок, и, сделав это, они сохранили человечество от уничтожения. Ведь если бы Тору отвергли все, цель творения не была бы достигнута. Раввины, побуждая своих соотечественников к более полному пониманию, чего от них требует закон Божий, также старались удержать мир «на ровном киле». Короче говоря, чем более иудейскими становились евреи, тем лучше было для всех.

Но что, если случится обратное? Что, если избранный народ, совращенный каким-нибудь предательским, но привлекательным идолом, оступится и упадет? И лишится своих национальных особенностей? Много веков до основания школ в Суре и Пумбедите евреи Месопотамии твердо сопротивлялись искушениям ложных богов Вавилона и показывали, что у них нет необходимости в раввинах, чтобы народ сохранял свои отличительные особенности. Однако со временем появилось новое, самое опасное искушение, дразнящая сладкоголосая ересь, украшавшая себя красотами самой Торы, словно проститутка, украшавшая себя красками. На всей территории Месопотамии, в тех же городах и деревнях, в которых жили евреи, были люди, чьи верования служили ядовитой насмешкой над всем, чему учили раввины. Эти люди — еретики — утверждали, что нет никакой Торы, кроме той, что сфабриковали раввины, и нет никакой нужды готовиться к приходу Мессии, поскольку он уже приходил. Его имя, утверждали эти еретики — минимы, – Иисус, человек, живший пять столетий назад, был распят римлянами на кресте и потом воскрес из мертвых. Ясно как белый день, что в действительности все было совсем не так. Настоящий Иисус, так говорили раввины Месопотамии, был сыном блудницы[193], неудачливым учеником, изгнанным своим раввином за разные сексуальные проступки, с досады стал поклоняться кирпичу. Он вовсе не правил на небесах, как утверждают минимы, – это смешно! На самом деле он попал в ад, где ему предстояло провести вечность в глубокой ванне с кипящими фекалиями[194]. Бог в своей бесконечной мудрости предвидел угрозу, которую мог представлять Иисус для избранного Им народа, и именно поэтому дал евреям, помимо обычной Торы, тайную, чтобы еретики не смогли наложить на нее свои грязные руки и сказать, что они тоже богоизбранные[195].

Еще никогда за всю долгую историю еврейский народ не подвергался такой деспотической, а главное, коварной опасности, как та, что представляли для него поклонники Иисуса. Коварной, поскольку ересь была достаточно похожа на их веру, чтобы придать ей тайное и ужасное очарование, которое привлекло даже некоторых раввинов. Деспотической, потому что в мире не нашлось уголка, даже самого отдаленного, куда бы она не смогла проникнуть. Зараза распространилась по всей Месопотамии и Персии, проникла даже в восточную часть Ираншехра. Но самым тревожным было ее быстрое продвижение на запад. Там, и этого не могли не признать даже иудейские подданные Ираншехра, находилось то, что являлось самым важным царством в мире, – царство римлян[196]. Оно уже более половины тысячелетия владело Иерусалимом и Землей обетованной и навлекло на еврейский народ множество страданий. Однако теперь, спустя пять столетий после рождения Иисуса, у евреев появился новый повод опасаться власти и могущества римлян. Цезари, которые раньше, как и цари Вавилона, возводили храмы бесчисленным демонам, теперь принялись закрывать их, но только для того, чтобы заменить их даже более страшным культом. Римляне решили посвятить себя самому угрожающему фальшивому идолу из всех ранее существовавших. Они называли его Христос — по-гречески это значит «Мессия».

Да, во дворце цезаря стали поклоняться Иисусу. Теперь не только евреи верили, что избраны единственным Богом. Римляне, владения которых были намного больше и богаче, чем у персов, по всей своей империи распространили убеждение, что Иисус действительно царствовал на небесах. Корни этой уверенности уходили в глубокую древность: они были старше, чем написанный Талмуд, старше, чем сам Иисус. Да, римляне обратились в веру в Христа, да и во всем мире она имела заметную римскую окраску.

Одна империя, один Бог: потребовалось тысячелетие, чтобы это сочетание стало казаться естественным.

Римляне, никогда не страдавшие от ложной скромности, точно знали, что своим величием в значительной мере обязаны небесам. Учитывая масштаб их достижений, иначе и быть не могло. Намек на помощь свыше всегда витал рядом с Римом, стремительно восходящим к мировому господству. Когда город был только основан — за семь с половиной веков до рождения Христа, он был всего лишь скоплением незначительных поселений земледельцев и скотоводов, беспорядочно разбросанных по семи холмам в дальнем уголке Италии. Спустя тысячелетие, когда царский дом Сасанидов начал делать первые шаги к мировому господству, зона римского влияния простиралась от ледяных берегов северного океана до африканских пустынь. Как могло случиться, что один-единственный город превратился в хозяина мира? Сами римляне никогда не сомневались в ответе. Раз небеса благоволят к ним, значит, они самый богобоязненный из всех народов. Вот они и утверждали, что обязаны своим могуществом и благочестию, и силе оружия[197].

Все же римляне, хотя и пользовались явной поддержкой свыше, так и не сумели избавиться от терзавшего их комплекса неполноценности. Если их завоевания на Западе — в Испании, Галлии и Британии — принесли им господство над племенами, которых они могли выбросить из головы, как варваров, на Востоке была совсем другая история. Там, на территориях, которыми управляли Кир и Александр, существовали цивилизации, по сравнению с которыми римляне не могли не чувствовать себя выскочками. В особенности это касалось изобретателей дорических колонн и гипотенузы, философии и кулинарной книги — народа, который по праву мог считаться средоточием изощренности и искушенности — греков. Римляне, не считавшие себя провинциалами, никогда открыто не признавали их культурного превосходства, хотя не могли его не чувствовать. Они убеждали себя, что, в конце концов, именно они покорили греков, а не наоборот. Поэтому, как бы им ни нравилось похваляться в письмах и беседах знакомством с трудами Платона, они никогда не забывали обычаи собственных предков, которые помогли им достичь величия. Даже сами греки, размышляя о феноменальном успехе римлян, соглашались с этим. Их государство, утверждал Посидоний, знаменитый эрудит, умерший за пятьдесят лет до рождения Христа, основано не только на людских ресурсах, но и на традициях[198]. Некоторые их традиции были настолько мощными и эффективными, что их даже старались не облекать в слова. Слишком много было поставлено на карту. Как, предположим, звали божество, которое защищало Рим и наблюдало за ним? Открой его — и город вполне может рухнуть. Только одному человеку хватило наглости это сделать — неудивительно, что он плохо кончил[199].

Но даже когда дело доходило до государственных тайн, таких как эти, римляне не могли заставить себя полностью доверять только собственным культам. Если правда (это они обычно считали само собой разумеющимся), что самые действенные традиции одновременно являются наиболее древними, тогда снова нельзя отрицать раздражающего первенства их самых блестящих подданных. За много веков до основания Рима — так утверждали греки — уже стоял на азиатских берегах Геллеспонта, пролива, отделяющего Азию от Европы, город под названием Троя, в стенах которого находился самый мощный талисман. Он изображал Афину Палладу, девственную богиню, которая на заре времен сбросила его с небес и дала ему свое имя — Палладиум. Пока троянцы охраняли статую, говорится в предании, их город оставался неприступным. Поэтому, когда греки осадили Трою, они так и не сумели пробиться через городские стены, хотя осада велась десять долгих лет. Наконец их лазутчикам удалось похитить статую, после чего Троя пала, и римляне сровняли ее с землей. А как же Палладиум? О судьбе статуи немало спорили. Жители многих греческих городов утверждали, что она нашла пристанище именно в их городе. Разумное заявление. Ведь статуя — не просто бесценный символ, она еще и последнее слово в гарантиях безопасности. Впоследствии время показало, что существовал только один город, который мог быть наделен устрашающей силой этого талисмана. По мере того как греческий мир все больше отодвигался в тень подъемом Рима, завоеватели стали присваивать не только территорию покоренного народа, но и его прошлое[200]. Неожиданно оказалось, что корни римского народа лежат вовсе не в Италии, а далеко на востоке — в Трое. Ромул — вскормленный волчицей основатель Рима и его первый царь, – как выяснилось, произошел от троянского принца Энея. С помощью богов этому самому Энею удалось бежать во время разграбления города. Он отплыл в Италию, где начал новую жизнь. Но это еще не все. Каким-то образом — как именно, так и не решено — Палладиум тоже попал в Рим. И будущему города ничего не угрожает, пока статуя там. Она хранилась на форуме, то есть в публичном месте, всегда являвшимся сердцем города. Олицетворяя собой прошлое, неизмеримо более древнее и богатое, чем римское, Палладиум одновременно был чем-то намного большим — обещанием судьбы, что империя никогда не рухнет[201].

В 248 г., через пару десятилетий после того, как Сасаниды утвердились в Ираншехре, римский народ отметил свое тысячелетие. Именно столько лет прошло с момента основания Ромулом города, и теперь не только жители Рима могли гордиться именем «римлянин». Тридцатью шестью годами ранее каждый свободный житель империи получил гражданство: эту привилегию многие кисло отвергли, как закулисную попытку расширить базу налогообложения. Однако ее можно рассматривать и в более выгодном свете. Римляне, несмотря на жадность и жестокость их восхождения к величию, в глубине души никогда не сомневались, что завоевывают мир ради его же блага. Никто не выразил это убеждение трогательнее, чем поэт Вергилий. Еще в начале пути Рима к мировому господству он написал «Энеиду», эпическую поэму, в которой римлянам предлагалось не забывать о данной им богами обязанности «милость покорным являть и смирять войною надменных»[202]. Такая миссия должна была порадовать самих римлян и имела не совсем римский отголосок. Эпос Вергилия, как следует из заголовка, рассказывает историю об Энее. Автор предвкушает грядущее, в котором будут править потомки троянского принца, но оглядывается и в прошлое, на наследие Востока. Не только римские поэты верили в казавшуюся неправдоподобной идею о том, что империя, построенная на крови и эксплуатации, может являться воплощением братства людей. Эта вера присутствовала и у греков. Посидоний, живший почти в одно время с Вергилием, первым из многих предположил, что господство Рима вполне может быть земным отражением космического порядка. Во время римского тысячелетия эта идея стала чем-то само собой разумеющимся. Рим и в самом деле на протяжении примерно двух веков «милость покорным являл». Еще никогда в истории настолько много людей не жило так долго в мире. И вряд ли стоит удивляться тому, что жители дальних провинций с гордостью называли себя римлянами. Люди с благодарностью славили столицу мира. Самые благородные, культурные и могущественные из народов стали римлянами, и весь мир украсился, словно летний сад[203].

Вот только довольно скоро сад начал зарастать сорняками и колючими кустарниками. Порядок, который какое-то время поддерживал цветение, исчез. В течение половины века, непосредственно предшествовавшей началу римского тысячелетия, солдатские сапоги все чаще стали топтать садовые цветы. Последнее десятилетие оказалось самым жестоким. Соперничавшие военачальники убивали друг друга с особой жестокостью. Римский народ содрогался от ужаса. Люди понимали, какие духи пробудились к жизни. Талант к наведению порядка был не единственным наследием прошлого. Не менее важным стало умение проливать кровь. Основатель Рима Ромул убил своего брата-близнеца. Царская линия его преемников закончилась государственным переворотом, и монархия прекратила свое существование. Республика, пришедшая ей на смену и продолжившая завоевание мира, спустя четыре с половиной столетия после основания рухнула среди убийственного насилия. Честолюбивые стремления военачальников — императоров — утопили мир в крови. Многие считали, что Рим тоже обречен. Возможно, так бы и вышло, если бы особенно жестокий и беспощадный император по имени Цезарь не водрузил знамя автократии на залитых кровью и заваленных трупами обломках республики. Он основал вторую монархию и назвал себя Августом — тем, к кому благоволят небеса. Нескромный титул, но заслуженный. Мерой его успеха явилось то, что слово «император» за время его правления стало значить намного больше, чем просто «военачальник». Вергилий, начавший свою великую поэму, по крайней мере частично, по побуждению Августа, воспевал своего патрона, называя человеком, которому судьбой предопределено вернуть «век золота»[204]. Век золота, в общем и целом, – это именно то, что получил мир. Правда, был странный безумный император Нерон — через полстолетия после смерти Августа, – которого римляне вспоминали с ужасом, как человека, убившего свою мать, женившегося на евнухе и сжегшего половину Рима. Но даже гражданская война после его самоубийства продлилась только год. А после его смерти в течение ста пятидесяти лет империя наслаждалась золотым веком. И тем страшнее было римлянам представлять, что рвущиеся к власти цезари могут повернуть эволюцию вспять, и золото обратится в железо, а императоры снова окажутся обычными военачальниками.

Тревога зрела не только в самой империи, но и за ее пределами. В поэме Вергилия римскому народу обещали неограниченное господство[205], но в действительности, что, разумеется, было не тайной для римских стратегов, границы имелись у всего. Как за укреплениями Ираншехра тянулись бескрайние просторы населенных кочевниками степей, так и за северной границей Римской империи не было конца и края топким болотам и густым лесам, кишащим варварами. Веками представители римского командования ломали головы, как обезопасить себя от варваров. Слишком отсталые и дикие, чтобы тратить силы и средства на их покорение, они все же представляли собой довольно большую угрозу, чтобы от нее можно было отмахнуться. Неприятная проблема, требовавшая хитроумного ответа. Римская пограничная политика принимала самые разные формы. Бдительная оборона легионов периодически нарушалась взрывом агрессии. Покорные племена могли получить немалые суммы золотом, мятежные — уничтожались. Иногда римские военачальники обращали неистребимую — по крайней мере, так казалось — воинственность варваров себе на пользу, привлекая большие группы — федератов — на военную службу. При этом цель римлян была простой и ясной — поддержать решающее превосходство сил. В этом в течение большей части долгого мирного периода, начатого Августом, они преуспели. Хотя вдоль северной границы империи проявлялись признаки возможного нарушения баланса сил. Все чаще совершались набеги через Рейн. А на востоке — за Дунаем — люди, называвшие себя готами, позволяли себе еще более жестокие вторжения на территорию империи. Со временем они буквально воспламенили Балканы. Все это стало крайне неприятным сюрпризом для римских властей. Представлялось в высшей степени маловероятным, что военачальники на пороге империи способны спланировать, возглавить и осуществить такие масштабные проекты. Римляне были уверены, что варвары неспособны на столь высокую организацию. Очевидно, их лидеры, воспользовавшись римскими субсидиями и награбленным добром, решили расширить собственные горизонты. Чем больше у них было золота, тем больше возможностей. Военные отряды, которые ранее имели несколько сотен людей, теперь разрослись до нескольких тысяч. Все это, конечно, не являлось вмешательством в имперских масштабах, но все же означало, что силы варваров существенно выросли. Короче говоря, они стали чуть больше римлянами.

Правда, это не делало их менее презренными. На самом деле набеги готов на имперские территории лишь укрепили пренебрежительное отношение римлян к варварам. Их самодовольство действительно оказалось поколебленным не на севере, а на востоке. Рим, отметив свое тысячелетие, не был готов признать Персию равной. И тем не менее спустя два десятилетия после прихода Ардашира к власти римляне получили представление о том, что их ждет. Шапур I, сын Ардашира, уже вытеснил римлян из Месопотамии. Военное командование империи в отчаянной попытке сохранить остальные римские провинции на востоке было вынуждено вывести войска с Рейна и Дуная. В 224 г., когда император лично возглавил кампанию на востоке, последовал еще один удар. Новый цезарь, опытный воин по имени Филипп, страстно желал вернуться домой в Рим, чтобы укрепить свое положение. Поэтому он искал мира. Договор предусматривал чудовищную цену за перемирие, и Шапур позаботился о том, чтобы о них узнал весь мир. Это Филипп был изображен на скале у Персеполя, павшим ниц перед торжествующим шахиншахом. И этот же Филипп четырьмя годами позже (в апреле 248 г.) наслаждался высочайшей честью — главенствовать на празднествах, посвященных тысячелетию Рима.

Через несколько месяцев он был мертв: убит в бою соперником — цезарем по имени Деций. Еще спустя два года Деция зарубила банда готов. Прошло десять лет, авторитет императорского трона достиг самого низшего уровня. Шапур захватил последнего императора — Валериана — и с этого момента стал использовать его как подставку, чтобы вскакивать на коня. Для персов живой цезарь был главным трофеем, и они всячески постарались, чтобы как можно больше людей узнало об унижении Валериана, запечатлев его на скале у Персеполя рядом с картиной, изображавшей Филиппа. Даже смерть не прервала череду оскорблений императора, поскольку после смерти с него сняли кожу, покрасили ее в красный цвет и потом бережно хранили как главное сокровище Сасанидов[206].

Но худшее римлян ожидало впереди. К этому времени ущерб был нанесен не только достоинству императорского титула. События выходили из-под контроля. Чем более нестабильной становилась ситуация, тем энергичнее стремились враждующие военачальники ухватить конечный приз. Чем чаще это случалось, тем более незащищенными оставались восточные провинции. Чем больше войск отправляло римское командование для стабилизации фронта в Персии, тем более открытой становилась северная граница для варваров. Чем больше готы и прочие дикари прорывались на богатые земли, тем более нестабильный характер приобретала ситуация. Как же вырваться из порочного круга? Судя по всему, империя стояла на грани окончательного краха.

Но она не рухнула в пропасть. Вопреки всему, благодаря колоссальной силе воли нового поколения императоров, она устояла. Эти мрачные, неумолимые и совершенно безжалостные люди навязали своим подданным революцию, имевшую не менее далекоидущие последствия, чем та, которую возглавил Август. То, что налоги — сухожилия государства[207], давно было римской максимой, но в последнее время, из-за агонии века, эти сухожилия атрофировались. Война и анархия в немалой степени затруднили процесс увеличения доходов. Отчаявшись, власти девальвировали монетную систему, но это привело лишь к галопирующей инфляции. Казалось, финансовый и военный крах был неминуем, однако хирургические методы, когда до них все-таки дошло дело, оказались весьма эффективными. Для полководцев с железными кулаками, которые теперь стояли во главе империи, было очевидно, что только многократно увеличенный военный аппарат мог сохранить целостность границ, и лишь огромнейший фискальный аппарат имел возможность заплатить за это. Соответственно, в течение нескольких десятилетий число солдат и чиновников умножилось. Государство, образовавшееся в результате проведения этих реформ, доказало свою эффективность. Ничего подобного Средиземноморье еще не видело. Нигде раньше не было такой сложной и действенной бюрократической системы и столь масштабной военной машины. Легкая автократия, установленная Августом, трансформировалась в нечто намного более деспотическое и неповоротливое: автократия стала централизованной, навязчивой и абсолютной. Эта форма правительства оставалась римской, но в ней произошли революционные изменения. Можно даже сказать, что новый режим дошел до того, что основал «второй Рим».

Первоначально новая столица называлась Византий. Она располагалась на западном берегу Босфора — узкого пролива, который отделял, как и Геллеспонт в сотне миль к юго-востоку, Европу от Азии. Греческие поселенцы основали город много веков назад, но, несмотря на его великолепное, выгодное для обороны географическое положение на краю мыса, омываемого с одной стороны морем, а с другой — бухтой Золотой Рог, его росту всегда препятствовала нехватка питьевой воды. Однако такой недостаток не мог отпугнуть римского автократа, и в 324 г. туда прибыл цезарь, решивший возвести на месте города «другой Рим»[208]. Имя этого императора — Константин. Этот человек вошел в историю как воплощение нового имперского порядка. Он родился на Балканах, был провозглашен императором в Британии и всю жизнь курсировал по империи, опять собирая ее по частям и уничтожая врагов. Хотя самую громкую победу за период своего правления Константин одержал у стен Рима, он не был привязан к древней столице. Он всегда ставил во главу угла проблему обороны и понимал, как важно координировать восточный и западный фронты. Для этого идеально подходил Византий, расположенный на полпути между Евфратом и Рейном. И город был полностью перестроен. Теперь он протянулся в западном направлении вдоль мыса, не оставив ничего от древнего города, даже названия. И хотя жители, по привычке, продолжали именовать себя византийцами, сам Византий прекратил свое существование. 11 мая 330 г. его основатель, без лишней скромности, официально назвал его городом Константина — Константинополем.

Первоначально, разумеется, обитатели Рима посчитали имперские амбиции этого поселения забавными. Все знали, что он, не имея древней родословной, не может считаться городом. Хотя его население росло быстро, даже быстрее, чем рассчитывал его основатель, и уже через несколько десятилетий расселилось за пределы городских стен, все же его обитатели осознавали свой статус выскочек. Правда, делалось все возможное, чтобы изменить ситуацию. Константин, исполненный решимости дать своему детищу наследие, которого ему явно не хватало, лишил весь греческий мир величайших сокровищ. Общественные места Константинополя были украшены самыми знаменитыми памятниками, «медными статуями самой изысканной работы»[209], превратив город в удивительный музей. Город во что бы то ни стало должен был сравняться с Римом. И топографы, проявив изрядные творческие способности, сумели установить, что он тоже стоит на семи холмах. Архитекторы создали в Константинополе все аксессуары передового имперского города: дворцы, форумы, бани. Инженеры обеспечили его акведуками и банями, которые должны быть в каждом городе, претендующем на равенство Риму, чтобы кормить и поить его жителей. Но самое удивительное, в Константинополе появился атрибут, доселе являвшийся уникальной чертой Рима: собрание сильных мира сего — сенат. Это институт, уходящий корнями в далекое прошлое, во времена, намного предшествовавшие Августу, который вел Рим к власти над миром. Он являлся живой связью с первыми днями империи. Создание в Константинополе сената и возведение Дома сената придавало городу оттенок, хотя и слабый, давно исчезнувшей республики. Он помог нарастить плоть на костяк — притязание на звание «второго Рима».

Время шло, город рос — одновременно возрастала и его уверенность в себе. Загвоздка была только в отсутствии соответствующей родословной. Значит, ее следовало присвоить. Не прошло и двухсот лет со дня основания Константинополя, и весь мир уверовал, что Константин изначально планировал построить новую столицу не на месте Византия, а на месте Трои[210]. Тогда новая столица оказалась бы древнее, чем даже сам Рим. Тот очевидный факт, что план не был претворен в жизнь, не помешал Константинополю связывать себя с древними таинствами Трои. К примеру, в центре круглого форума, построенного Константином, стояла порфировая колонна с изображением основателя города, словно увенчанного солнцем с семью лучами. Утверждали, что Константин привез камень из Трои[211]. Но самая ценная реликвия из всех, пришедших из туманного троянского прошлого, не была выставлена напоказ. Считалось, что под основанием этой колонны погребен Палладиум. Утверждали, что Константин тайно вывез статую из Рима и закопал на своем форуме[212], сделав его козырным тузом в колоде новой столицы.

По правде говоря, по прошествии двух веков после основания Константинополя византийцам уже было все равно, что о них думают римляне. Их убеждение в том, что Палладиум зарыт под колонной Константина, отражало нечто намного более глубокое, чем стремление показать свое превосходство. Многое изменилось. Те же десятилетия, которые принесли страдания Ираншехру от рук эфталитов, стали свидетелями вторжения варваров в западную половину Римской империи. Сам Рим — город, так долго пользовавшийся милостью небес, – был безжалостно подавлен. Италия оказалась под властью царя готов. Другие провинции тоже — от Африки до Галлии — вышли из-под контроля империи, когда прежние федераты вторглись на римский запад и захватили все командные посты. Только восточная часть империи — та, которая управлялась из Константинополя, – устояла и не скатилась к распаду. Когда Рим приобрел унизительный статус провинциального города, управлявшегося военачальником-варваром, осталась только одна столица. Теперь право Константинополя называться хозяином римского мира не подвергалось сомнению. Тогда с какой стати сомневаться в том, что Палладиум действительно увезен из Рима?

Правда, многие в восточной части империи опасались, что их гибель тоже приближается. Пессимисты считали свое господство утратившим значение, разрушенным и «варваризированным»[213]. Однако истина заключалась в том, что Римскому государству до конца было еще далеко. «Хирургическое вмешательство» Константина, хотя и не сумело сохранить римскую власть на западе, дало императорам востока прочное и доминирующее положение. Во всяком случае, в Ктесифоне, при дворе главных противников римлян, определенно никто не отрицал могущества цезарей. Кавад, конечно, достиг некоторых успехов в разграблении восточных приграничных территорий империи и сумел получить изрядные суммы золотом, но судьба не отвернулась и от римлян. В 504 г., к примеру, одна из римских армий в какой-то степени отомстила за разграбление Амиды, вторгнувшись в глубь Месопотамии. Римляне грабили все, что попадалось им на пути, и уводили население в рабство, а специальный отряд, следовавший за основными силами, не оставлял ни одного целого здания. Еще лучше римляне сумели воспользоваться периодом противостояния с Персией, возместив предыдущую нехватку передовых постов. В 505 г. император Анастасий купил небольшое поместье Дара, расположенное в 10 милях от приграничной персидской крепости Нисибин. Годом позже, к тому времени, как было подписано временное перемирие, на месте бывшей деревни уже стоял комплекс массивных стен и сторожевых башен. Это привело в смятение персидских стратегов. Баланс сил в регионе изменился. Римская граница оказалась ремилитаризованной. Даже Кавад в конце своего правления был вынужден смириться с результатами. В 522 г. «старый боевой конь» отправил из Нисибина посольство с письмом для императора. В нем он сделал удивительное предложение: ты сделаешь моего сына Хосрова, наследника моего трона, своим приемным сыном[214]. Частично таким образом Кавад желал предвосхитить вмешательство Константинополя в споры о престолонаследии, которые в то время велись в Ираншехре. Но предложение также говорило о том, как ярко вновь засиял римский престиж. Спустя несколько месяцев в Константинополь направилось другое персидское посольство для переговоров о продолжительном мире. Ни один шахиншах — это представлялось очевидным — не пошел бы на переговоры с противником, которого считал недостойным. Судя по всему, Палладиум все еще не утратил своей магической силы.

Даже дипломата, знакомого с размахом и великолепием Ктесифона, столица супердержавы-соперницы не могла не поразить. Уже на подъезде к Константинополю путешественники испытывали благоговейный трепет, глядя на раскинувшийся перед ними огромный город. Он так быстро вырос, что древний город Халкедон, стоявший на азиатском берегу Босфора, теперь превратился в его ворота. Персидские послы, взойдя на борт судна в Халкедоне и двинувшись к Константинополю через воды, окружавшие его, «словно гирляндой»[215], повсюду могли видеть беспорядочную застройку. Огромный город уже давно вырвался за пределы внешних стен и лентой тянулся вдоль европейского побережья. Хотя взор путешественников поневоле притягивало именно то, что находилось внутри высоких крепких стен. А вдоль береговой линии, где раньше не было ничего, кроме грязи и камышей, теперь все говорило о ненасытном аппетите столицы: три с половиной мили гаваней, складов, зернохранилищ и причалов. За ними, построенные очень близко друг к другу, стояли дома полумиллионного населения города. Путешественники нередко боялись ходить по улицам «из-за огромного скопления людей и животных»[216]. Плотность населения здесь была даже выше, чем в Ктесифоне. Тем не менее, когда корабль персидского посольства подошел к берегу, город поразил гостей не шумом, скученностью и суетой, а строгим порядком, монументальностью и простором. Вдоль мыса висела дымовая завеса, которую образовали бесчисленные печи. Ее медленно развеивал легкий бриз, открывая вид на холмы, первоначально бывшие византийскими, а теперь давшие Новому Риму и Римской империи ее могущественное сердце.

Послы, высадившись на берег, могли полюбоваться холмами с суши, приблизившись к ним по широкой дороге — Месе — «Средней улице». Впереди в обрамлении колоссальных арок и ворот виднелся ряд выложенных мрамором открытых пространств. На первом из них, у подножия колонны, украшенной изображениями римских военных побед, послов официально приветствовали городские власти. На второй площади — круглом форуме, построенном Константином, якобы закопан Палладиум. Но не эта, а следующая площадь, известная под названием Августеон, воплощала амбиции столицы. На ее восточном краю стояло здание сената (на самом деле в Константинополе было два здания сената; первое стояло на краю площади Константина и было заменено зданием на Августеоне в VI в.). К югу, украшая массивное здание бань, находилась лучшая городская коллекция античных статуй, к западу, отмечая конец Месы, располагалось сводчатое, украшенное арками сооружение из кирпича и мрамора — Золотая миля. От нее имперские картографы измеряли расстояние до всего. Ведь римлянам нравилось думать, что так же, как Солнце, Луна и звезды вращались вокруг Земли, так и все существующие царства вращались вокруг Константинополя. Город стоял, по их авторитетному мнению, на оси мира и, значит, являлся царем городов.

Это в конечном счете объясняло, почему миссия персидских послов была обречена на провал. В точности так же, как Сасаниды при малейшем намеке на слабость римлян считали своим долгом атаковать, так и цезари, несмотря на невзгоды, постигшие империю, считали своим долгом не признавать публично, что они не правят миром. Победа, вечная победа — их судьба и долг. Эта внутренняя убежденность оставалась даже в моменты величайшей опасности, когда все, казалось, было против. Править, будучи наследником Августа и Константина, – значит верить, что земная власть дана тебе небесами. Невозможно, разумеется, игнорировать того факта, что, к сожалению, есть царства, которые не признают главенства римлян. Однако, оставаясь в столице, можно игнорировать последствия этого. Константинополь, по твердому убеждению цезарей, был средоточием мировой деловой активности.

В юго-восточном углу Августеона, между зданием сената и мраморной толпой античных статуй, располагались бронзовые ворота Чалк, а за ними (огромными, поражающими воображение) тянулся подобный лабиринту комплекс, настолько бесподобный, что, по мнению тех, кто там побывал, мог быть назван «другим раем»[217]. Первоначально дворец цезарей был построен в строгом военизированном стиле, соответствующем серьезности намерений основателя города. Он проектировался по плану армейского лагеря. Следы солдатской атмосферы, которую Константин внес в дело перестройки Римской империи, были отчетливо видны в коридорах власти — в одежде и аксессуарах чиновников. Но то, что имперские чиновники одевались как солдаты, не значило, что они ими были. Легион, в который их записали при поступлении на службу, в действительности не существовал. Вот и острые углы первоначального дворца Константина впоследствии скрылись за всевозможными более изящными пристройками, причем каждая следующая по размаху и изысканности затмевала предыдущую. Язык и ритуалы, использовавшиеся имперскими чиновниками, были намеренно созданы максимально трудными для понимания чужаками, так что новому человеку могло не хватить целой жизни, чтобы полностью освоиться на колоссальных просторах дворца. Там были сады и судебные учреждения, павильоны и залы приемов, банкетные залы, секретариаты и даже школа верховой езды. Залитые солнцем террасы стояли на кирпичных опорах, чуть колеблясь над катящимися к берегу волнами внизу, а глубоко под землей погребальные камеры, кухни и резервуары для воды. При этом все это занимало такую огромную территорию, что могло считаться городом в городе. Владелец такого дворца, должно быть, точно знал, что в этом мире ему подвластно практически все.

Вряд ли стоит удивляться, что высшая власть в Римской империи стала принадлежать гражданским лицам. Время Константина, когда считалось, что император должен жить и умереть с мечом в руке, давно прошло. Беспорядки остались в прошлом, и теперь командовали парадом чиновники, а не солдаты. У царей-воинов Ираншехра не было равных в Константинополе. Теперь редкий император садился на коня и отправлялся на войну. Цезари предпочитали управлять государством не во главе армии, а на заседании совета. Император и сам мог начать карьеру на гражданской службе. Анастасий, чья скаредная мелочность восстановила против него Кавада, первоначально был функционером в имперском секретариате. Поклонникам, которые желали восхвалить его в героических терминах, приходилось петь дифирамбы его лысине: «лоб блестит, как серебро»[218]. Император умер в 518 г., успев собрать 320 тысяч фунтов золота, – это достижение стоит многих побед на поле брани.

Человек, сменивший Анастасия на троне, был исключением, подтверждавшим правило. Юстин был крестьянином, который преодолел расстояние от Балкан, чтобы вступить в ряды дворцовой стражи в Константинополе, и рассказ о его карьерном росте неизменно вызывал у одних насмешки, у других — восторги. И если вкрадчивые сотрудники секретариата втайне чувствовали раздражение из-за недостатка образования у начальника, то другие видели в его стремительном восхождении на престол доказательство того, что любой человек, даже крестьянин с приграничных территорий, может достичь вершины римского мира. Юстин не был наивным простаком и понимал, что такой человек, как он, оказавшись в мире, где перо весит намного больше, чем меч, не сможет управлять без помощи грамотного коллеги. К счастью для него, подходящий кандидат оказался под рукой — чертовски грамотный. Племянник императора Юстиниан был перфекционистом, стремившимся испробовать все рычаги власти. Те же самые чиновники, которые втайне насмехались над отсталостью Юстина, были приведены в смятение решимостью его юного коллеги «писать все своей рукой»[219]. Юстиниан, человек неуемной энергии, – известно, что он никогда не спал, – иначе не мог. С его неутомимостью могло поспорить только честолюбие. Лучше чем кто-либо до него Юстиниан видел фантастические возможности в громоздком аппарате государственного управления с центром в императорском дворце. Он, став наследником дяди, поставил перед собой цель — не просто наблюдать за империей римлян, но, насколько это возможно, переделать ее[220]. Бюрократия, по мнению Юстиниана, должна была стать средством переделки мира.

Учитывая все сказанное, вовсе не представляется удивительным категорический отказ Юстина, данный персидскому посольству, усыновить Хосрова. Вина за срыв переговоров ловко возложили на некое должностное лицо, но все знали, кому было выгодно такое решение. Юстиниан твердо нацелился на главный приз и не собирался терпеть ничье вмешательство, тем более варвара Хосрова. Он имеет не только право, но и обязанность, являясь наследником Юстина, стоять на страже своего достоинства. В 527 г., когда он действительно взошел на константинопольский трон после смерти дяди, он, не колеблясь, объявил себя вовсе не маленьким человеком, каковым являлся, а назначенным небесами для удивительных свершений. В качестве «небесного назначенца» его должны были уважать так же, как само Римское государство. Даже сенат, живое воплощение почтенных традиций республики, обязывался выказывать свое подчинение.

Ранее, когда сенатор появлялся перед императором, он всего лишь сгибал правое колено. Теперь, согласно требованиям этикета, введенным Юстинианом, он падал ниц, как можно сильнее вытягивал руки и ноги и униженно целовал императорскую туфлю[221]. При таком режиме привычка римлян называть себя «гражданами» — традиция, уходившая корнями в первые дни республики, – довольно быстро канула в небытие, утратив актуальность. Их новый титул стал не таким славным, зато намного более точным. Обращаясь к своим людям, Юстиниан называл их подданными (вассалами).

Понятно, что наиболее независимые представители римской элиты роптали. Оскорбления, которые шептали за спиной императора, одетого в пурпур, были, надо сказать, весьма изощренными. «Казалось, что природа удалила всю склонность к злу у всего человечества и поместила ее в душу этого человека» — такой вердикт вынес один из критиков[222]. Юстиниан, несмотря на паранойю, к которой был склонен, относился к критикам с высокомерным презрением. Он понимал, с какими серьезными проблемами столкнулся, не сомневался в своей способности с ними справиться и не желал ни на йоту менять свой стиль. Он больше чем любой другой император со времен Константина свято верил, что его миссия — исправить мир. Критики считали, что это не более чем лицемерие. Но даже они, не желая верить, что Юстиниан может быть искренним, не могли не признать его редкого актерского таланта. «Он обладал чудесной способностью скрывать свое настоящее мнение и даже мог проливать слезы, причем не от горя или радости, а потому, что считал их уместными в тот или иной момент»[223]. Другие были менее суровыми в своих оценках Юстиниана. Среди имперских чиновников имелись и такие, кого вдохновляло, а не пугало непомерное честолюбие Юстиниана, и они искренне гордились тем, что помогают ему. Оглядываясь вокруг, такие люди видели то же самое, что видел их хозяин — нарушенный порядок, который следовало исправить. Когда они слышали, как Юстиниан говорит: «Наши подданные — наша постоянная забота»[224], они не сомневались в его благих намерениях. Когда они слушали рассказы, как он сидел допоздна, пока не догорало масло в его лампе, и писал — всегда писал, – они восхищались им. Ведь хозяин, как и они, в глубине души считал, что мир можно преобразить росчерком пера.

«В вихре теперешних беспорядков наши дела нуждаются в руководящей мудрости, которая идет от законов»[225] — под этим выражением подписался бы любой мобед или раввин. Записанное слово может изменить взгляд на мир целых народов — это утверждение постепенно стало руководящим принципом века. Определенно не один только Юстиниан верил, что влияние могут дать книги. Но он все же являлся римлянином и цезарем, иными словами, мог опираться на куда более значительные ресурсы, чем те, которыми располагали ученые Ираншехра. Имперские архивы оказались переполнены документами. И не важно, что одни из них были заключены в лучшую слоновую кость и написаны серебряными чернилами, а другие — на грубом пергаменте и лежали на деревянных полках: все они содержали мудрость законов целого тысячелетия. Римский народ всегда, с первых дней республики, гордился своей законодательной системой. Законы других народов, в сравнении со своими, они считали нелепыми[226]. И вовсе не нужны были истории о неких фантастических законодателях, вроде любимых греками, чтобы объяснить, как появился закон Рима. Ведь очевидно, что он — результат вековых усилий людей. Будь это декрет сената, решение судьи или свод законов, собранных предыдущими императорами, он давал римскому народу чувство общности со своим несравненным прошлым. Римская законодательная система, как и сама Римская империя, – результат труда множества поколений.

Но закон был не только решением, но и проблемой. Юстиниан во всеуслышание объявил: закон для общественных дел — то же самое, что лекарство для болезни[227]. Если это так, значит, следует многое сделать, прежде чем предписание императора может быть применено к заболевшему миру. Масштаб и древность достижений римского народа в области законодательства дали пугающе разнообразное наследие. Но Юстиниан не был человеком, которого могла испугать подобная трудность. Его первым шагом после восхождения на престол стало создание комиссии, которой предстояло кодифицировать объемные собрания законов, изданные предыдущими императорами. Спустя полтора года он поручил другой комиссии еще более пугающую задачу — собрать и сопоставить огромное количество документов, касающихся римского права. Были проанализированы конституции, изучены почти 2 тысячи книг, сделаны десятки тысяч выписок. Получившаяся кодификация, созданная в рекордно короткие сроки, была таким ошеломляющим достижением, что казалась сделанной не без помощи свыше. Сам Юстиниан с гордостью представил ее как результат процесса реконструкции, но в ней была и революционная составляющая: «С помощью старых законов мы не только привели дела в лучшее состояние, но и создали новые законы»[228]. Император не видел необходимости скрывать то, что он сам есть nomos empsychos — живой закон. В этой саморекламе была завершающая деталь того, к чему стремились целые поколения императоров[229]. Впредь правила, по которым жил римский народ, имели только один источник — самого императора, сидевшего на троне в своем роскошном дворце. И неудивительно, что Юстиниан желал не только оставить свой отпечаток на вековых достижениях римской законодательной системы, но также указать, где и как эти достижения должны изучать. Частные школы права исключались. Ни один учитель не мог получить лицензию, за исключением тех, кого назначало государство. Теперь, как никогда раньше, весь мир должен был управляться из одного центра — из константинопольского дворца.

Это предположение, в свою очередь, поднимало неудобный вопрос. Механизм имперского управления, безусловно, был могущественным. Но может быть, вера в ее возможности и безграничность влияния слишком сильна? Одно только существование закона, в конце концов, не гарантирует его выполнения. Мир за пределами Константинополя — безбрежное бушующее море, и, возможно, даже сама столица («золотой город»)[230] была менее блистающей и не такой покорной целям Юстиниана, чем ему казалось. Определенно, не выходя за бронзовые ворота своего дворца, он имел смутное представление о том, что творится за его пределами, в мрачных и грязных трущобах, куда ни одному императору и в голову не придет забрести, чтобы не запачкать свои изящные туфли. Имперская элита пребывала в непоколебимой уверенности, что широкие массы слишком зловонны и беспокойны, чтобы их подпускать к источникам власти. Веком раньше обширная программа очистки убрала все немраморное и недорогое подальше от дворца. Оказывается, жилище императора требует «обширных площадей, скрытых от всего мира, и на прилегающих территориях могут жить только те, кто был избран для соответствующих нужд нашего величества и управления государством»[231].

Однако римляне, несмотря на полтысячелетия автократии, все еще называли свое государство республикой (res publica), и даже в Константинополе Юстиниана был один неискоренимый памятник прошедшему веку, когда все жители считались горожанами. Еще в Риме гонки колесниц считались не только спортивным, но и политическим событием. Даже самый могущественный правитель опасался оскорблений толпы в Большом цирке (Circus Maximus), старейшем и самом большом общественном месте города. В Константинополе — новом Риме — была не менее великолепная арена для гонок колесниц — ипподром. Самый почтенный памятник, переживший разрушение Константином Византия, впоследствии украшенный античными статуями и обелисками и так сильно расширенный, что вышел за пределы холма, на котором стоял. Пришлось вдоль всего южного края устанавливать массивные кирпичные стойки. На ипподроме сорок рядов сидений — равных ему не было. Это место определенно предназначалось не только для спорта. Имперское правительство, в тех редких случаях, когда хотело придать гласности политическую линию, делало это на ипподроме. И ритуальное унижение императором побежденного царя варваров, и выставление напоказ головы агрессора, и даже церемониальное сожжение налоговых расписок — все превращалось в зрелище. Сам Юстиниан, взойдя на престол, устроил свою инвеституру перед толпой на ипподроме. Появившись из дворца, он спустился по винтовой лестнице в просторную открытую мраморную ложу, где его приветствовали крики 60 тысяч подданных. Создаваемый ими шум был таким сильным, что император ощутил почти физический удар по лицу. Появляясь перед толпой, он, конечно, «набирал очки», но в этом мероприятии таилась и потенциальная опасность. Страсти, разгоравшиеся на ипподроме, нередко становились неистовыми. С давних пор соперничавшие команды колесничих поддерживали разные болельщики, которые вполне могли устроить потасовку на улицах, угрожая ни в чем не повинным прохожим и бросая пугающую тень на весь город. Здесь, на заднем дворе императорского дворца, рядом с имперским правительством, периодически возникал кризис того же порядка, против которого была направлена его великая программа правовых реформ.

Юстиниан знал все это. В годы, предшествовавшие его восхождению на трон, он использовал связанный с ипподромом бандитизм в собственных целях. Самая жестокая группировка из всех, участвовавших в гонках, члены которой намеренно копировали угрожающую внешность эфталитов, выбривая головы спереди и оставляя волосы сзади висеть спутанными прядями[232], спонсировалась престолонаследником и развертывалась на улицах столицы как полувоенная. После восхождения на трон Юстиниан счел использование хулиганов несовместимым с императорским достоинством. И с тех пор борьба между бандами на ипподроме должна была безжалостно подавляться. Однако, если Юстиниан соблюдал строгий нейтралитет и не отдавал предпочтения ни одной из враждовавших группировок, другие, менее щепетильные представители элиты отнюдь не утратили желания поддерживать своих головорезов. Особенно сенаторы, слишком осторожные, чтобы открыто выступать против императорских реформ, не испытывали угрызений совести, ведя подрывную деятельность за его спиной. Поэтому ипподром, несмотря на все усилия Юстиниана, оставался горячей точкой.

14 января 532 г., когда члены императорской комиссии еще продолжали работу во дворце, произошел взрыв. Тремя днями ранее двум членам противоборствующих банд временно отложили казнь. Юстиниан отказался подтвердить помилование, и две банды неожиданно вступили в союз, объединили свои силы и вырвали своих товарищей из городской тюрьмы. Вдохновленные успехом и, вероятно, тайно подстрекаемые сенаторами, банды впали в буйство. Ворвавшись в самый изысканный квартал, они предались безудержным грабежам. Все, что нельзя было унести с собой, жгли и разрушали. Ущерб был колоссальным. В течение нескольких последующих дней самые красивые и древние городские памятники были уничтожены. Улица Меса от Августеона до форума Константина превратилась в дымящиеся руины. Юстиниан, не выходя из дворца, пытался предотвратить катастрофу с помощью самых подходящих мер. Сначала он изгнал некоторых министров, известных своей продажностью, потом сделал попытку подкупить лидеров группировок, после чего стал подумывать о бегстве. Наконец, собрав в кулак всю волю, он решил погасить пламя анархии кровью. В город вошли войска и расположились в противоположных концах ипподрома, где возбужденная, но по большей части безоружная толпа развлекалась, призывая к свержению Юстиниана. Поступил приказ начать атаку, и войска двинулись вперед. Людей методично уничтожали. Это было не сражение, а массовая бойня, после которой арена оказалась заваленной горами тел. Утверждают, что убили не менее 50 тысяч человек[233]. Если это правда, значит, за один день была уничтожена десятая часть городского населения.

Теперь Юстиниан мог чувствовать себя в безопасности. Кризис в конечном счете укрепил его власть. Спустя менее чем два года, в декабре 533 г., члены комиссии, работа которой едва не была прервана мятежниками, представили на суд императора вторую работу, впоследствии получившую название Юстиниановы дигесты. Никто не выступил против. Этому способствовало истребление византийцев на ипподроме. По правде говоря, урок, преподанный римскому народу бойней в столице, был не первым. Первым, кто продемонстрировал эффект пролитой крови, оказался Ромул, братоубийца — основатель Рима, брат-близнец которого, исполнившись горечи и зависти, стал прыгать через недостроенную стену города — непростительное преступление, достойное самого сурового наказания. За долгую и кровавую историю римляне на собственном опыте познали нехитрую истину: власть без насилия — и не власть вовсе.

Сам Юстиниан, выпустив джинна из бутылки, относился с безразличием к жестокой реальности того, что происходило за стенами его дворца. Как Вергилий в целительные дни римской власти благочестиво приписывал развитие империи и милости богов, и силе мечей легионов, так и Юстиниану было важно в разгар трудов по усовершенствованию мира продемонстрировать, что на его стороне и право, и сила. К счастью для его целей, после беспорядков осталась идеальная сцена. Центр Константинополя был разрушен: «Город превратился в ряд зачерненных разрушенных холмов, как предгорья вулкана, непригодные для жилья из-за пыли, дыма и вони»[234]. Среди множества сокровищ, погибших в аду, было здание сената и все античные статуи, которыми Константин с любовью украшал бани. Их утрата разорвала последние связи с тем, что теперь можно было назвать далеким прошлым. На самом деле Юстиниан обрадовался этому. Здание сената всегда, на его вкус, было слишком громоздким и уродливо нависало над Ав-густеоном. Его замена, решил он, будет намного меньше. Не одобрял он и погибшие статуи. Возможно, они и являлись великими произведениями искусства, но, по мнению Юстиниана, изображали не богов, а демонов. Многое из того, что раньше принималось римским народом на веру, теперь стало считаться опасными суевериями. Саму идею о сверхъестественном порядке вещей, прославленную Вергилием, уже давно отбросили, как дьявольскую фантазию. Даже Палладиум, спокойно лежавший под колонной Константина, был в основном забыт. А те, кто еще помнили о статуе, считали ее скорее объектом колдовства, чем талисманом.

Памятник, который Юстиниан собирался построить на руинах прошлого, необходимо было воздвигнуть не во славу традиционных богов римского народа, а во славу совершенно другого — одного всемогущего Бога. От него будет исходить все, на что претендовал Юстиниан, от власти над миром до права «создавать законы»[235]. Этот Бог вечно правит на небесах, хотя рожден человеком во время правления Августа и казнен на римском кресте.

Юстиниан, перестроив Константинополь, сделал его раз и навсегда христианской столицей.

Огромные здания знаменуют величие. Цезари всегда это знали. Сооружение колоссальных монументов было неотъемлемой частью того, что римский народ ожидал от своего императора наряду с изданием законов, покорением варваров и ношением пурпурных одежд. Юстиниан не желал подводить своих подданных. Еще до того, как разрушение Константинополя позволило ему начать перестройку города в соответствии со своими экзальтированными вкусами, он показал свою приверженность к имперским традициям архитектурной пышности. Но вначале он сосредоточил свою энергию не на столице, а на восточной границе империи.

Здесь в 530 г. персы отреагировали на срыв мирных переговоров в своей обычной, проверенной временем манере — захватив землю. На этот раз целью их кампании был особенно «страшный зверь» для их верховного командования — Дара. Прямо перед стенами крепости римская армия под командованием молодого генерала Велизария (Велисария) встретила персов и обратила их в бегство: «Событие из разряда тех, которые уже очень давно не происходили»[236]. Однако силы были почти равными, и перевес у римлян оказался совсем небольшой. Укрепления Дары, построенные в большой спешке, не выдержали бы осады. Поскольку «император Юстиниан предвидел, что персы, насколько это в их силах, не позволят этому аванпосту римлян стоять так близко к границе, создавая нешуточную угрозу, а будут атаковать изо всех сил»[237], он приказал начать масштабную перестройку[238]. Дара в полном смысле ощетинилась укреплениями. Она строилась неприступной и стала таковой. Любой варвар, взглянув на нее, должен был прийти в отчаяние. В завершение император дал ей новое название — Новая Юстиниания. В ее массивных крепостных валах виделся облик правителя, у которого в руках весь мир.

Или ему так нравилось думать. На самом деле идея, переданная Юстинианом милитаризацией границы, была намного более двусмысленной, чем ему хотелось бы. Две конкурирующие крепости, Дара и Нисибин, хмуро «уставившиеся» друг на друга через границу, легко могли показаться нелепыми. «Вот народы — как капля из ведра, и считаются как пылинка на весах»[239] — так было написано в Танахе. Иудеи, не имея своей империи, имели характерный взгляд на международные дела. По их мнению, великие мировые империи, несмотря на все заявления и позиции, считаются Богом «меньше ничтожества и пустоты»[240]. Они точно знали, что истинное разделение мира вовсе не то, что знаменуют собой укрепления Дары — между Римом и варварами. Мир делится совершенно иначе: между теми, кто живет так, как велит Всевышний, и всеми остальными.

Если так, то кто говорил, что рассеивание евреев за пределы земли их предков — не часть небесного плана? «И благословятся в семени твоем все народы земли за то, что ты послушался гласа моего»[241] — так сказал Бог Аврааму. Это заверение давно побуждало евреев подумать об огромных расстояниях, отделявших их от Земли обетованной, и прийти к смелому заключению. Как с откровенной убежденностью заметил один раввин во времена Константина, Святейший, да будет Он благословенен, разбросал нас среди народов, чтобы обращенные могли пополнить наши ряды[242]. На первый взгляд это противоречит особой важности, которую Всевышний придавал родословной Авраама. Но утверждение также подчеркивает, что «иудейство» в конечном счете определяется не столько кровью, сколько подчинением требованиям Торы. Признай это — и становится очевидно, что евреи удачно размещены, чтобы изменить мир. Месопотамия — далеко не единственное их убежище вдали от дома. Немного найдется мест на земле, где их не было. В каком-то смысле они стали более глобальными и всеобщими, чем любая империя. Как и греки, они считаются не просто народом, а агентами культуры, единого способа понять, истолковать и переделать мир. Грозная сила их требовательного Бога, потрясающая древность законов и чарующая привлекательность того, что многим представляется не столько верой, сколько частным клубом, – все это сделало евреев объектами особой привлекательности для тех, среди кого они живут. Неудивительно, что существует почтенная традиция их поклонников становиться прозелитами — людьми, обращенными в иудейскую веру[243]. В Риме имперские власти беспокоились о таком превращении еще со времен республики. Целая череда императоров желала урегулировать то, что они считали ощутимой и растущей угрозой. За полтора века до Константина обрезание обращенных было объявлено эквивалентным кастрации — за данное преступление нарушителя ссылали на необитаемый остров. Такой факт стал очевидным свидетельством привлекательности иудейской веры, хотя, вероятно, для самих евреев это являлось слабым утешением. Предрассудки покоренных народов редко удостаивались такой враждебности со стороны римской элиты. Негодование и возмущение правителей мира было своеобразной формой дани.

Но как все же точно определить еврея? Для ответа на этот вопрос раввины Месопотамии еще во времена Ардашира основали известные иешивы в Суре и Пумбедите и приступили к работе над великим проектом, кульминацией которого стала запись Талмуда. Но Месопотамия — это еще не весь мир. Не важно, что по этому поводу думали раввины, но большинство евреев даже не вспоминали об их существовании. Первые несколько столетий после основания иешив ученых больше заботило, чтобы их слушали ученики, а не весь мир. В восточных провинциях Ираншехра, на римских территориях, а также в пустынях и горах, расположенных за пределами обеих империй, раввинов не было. Самым большим авторитетом пользовались главы синагог — мест встреч, где изучали и обсуждали Тору и где иудаизм редко являлся данностью. Разные сообщества и разные личности были склонны определять его, как им хотелось. Нередко создавалось впечатление, что определить, кто такой еврей, очень просто: это человек, который изображает себя таковым. Вследствие этого граница, отделявшая евреев от неевреев (их называли язычниками), никогда не была твердой. Один еврей мог пойти по дороге, ведущей в Персеполь, и там, на пороге этой зороастрийской святыни, призвать народ Ираншехра присоединиться к его вере[244]. Другой еврей — охваченный паникой при одной только мысли о том, что может не устоять перед чарами чужеземных женщин и подвергнуть опасности чистоту родословной Авраама, – всеми силами старался даже украдкой не смотреть на язычников. Даже раввины, несмотря на страстное желание как можно жестче отличить себя и свой народ от всего остального мира, не могли прийти к общему мнению относительно того, кого считать евреем. Некоторые настаивали, что прозелиты — полноценные евреи. Другие утверждали, что они «вредны, как язвы»[245]. Но ни одна сторона не могла дать точного ответа. Хотя выбора у них в общем-то не оставалось. Можно было только прийти к согласию или нет (в одном все раввины были едины: амалекиты (амалекитяне), народ, обреченный на уничтожение самим Богом, никогда не могут стать прозелитами; правда, к тому времени, как это правило было сформулировано, никто точно не знал, где найти амалекитов и существуют ли они вообще).

Правда, существовала еще одна возможность. Задолго до основания великих школ раввинов Месопотамии, во времена такие далекие, что даже слово «равви» только начало употребляться, небольшая группа иудеев сделала громкое заявление. По мнению представителей этой группы, известный смутьян по имени Иисус, недавно распятый на кресте и якобы воскресший из мертвых, на самом деле не кто иной, как Христос, то есть Мессия. Более того, этот Иисус также каким-то таинственным образом является сыном Божьим. Эти христиане — так их стали называть — первое время не считали себя меньше евреями от того, что имели столь необычные взгляды. К тому же им не приходило в голову, что Тора — жизненные рамки, дарованные Богом избранному Им народу, может оказаться избыточной. Со временем некоторые члены этой группы раздвинули границы смысла своей новой веры до радикальных пределов и вскоре пришли именно к такому заключению.

Через несколько десятилетий после распятия Иисуса группа христиан в Малой Азии получила письмо, буквально пропитанное самыми скандальными идеями. Его автор, бывший студент, изучавший Тору, по имени Павел, был самым впечатляющим мятежником, которого когда-либо породила иудейская образовательная система, известная своей директивностью. «Нет уже иудея, ни язычника, нет раба, ни свободного, нет мужеского пола, ни женского, ибо все вы одно во Христе Иисусе»[246] — в этом революционном заявлении Павел ловко разрубил то, что всегда являлось гордиевым узлом для иудейских ученых. Нет никакой необходимости, объявил Павел росчерком пера, больше заниматься этой проблемой. Если некогда Тора давала богоизбранному народу жизненные ориентиры, то теперь, с приходом Христа, в этом законе нет необходимости. А вопрос, как точно определить еврея, потерял и актуальность, и смысл. Больше никто не обязан следовать правилам Торы, ограничивать себя ее строгими указаниями, следовать ее бесконечным запретам: «По пришествии же веры мы уже не под руководством детоводителя. Ибо все вы сыны Божии по вере во Христа Иисуса»[247]. Язычники тоже, сказал Павел, были наследниками обещания Господа Аврааму. Избранный народ больше определялся не родословной или приверженностью законам, а только знанием и любовью Христа. Короче говоря, любые народы теперь могут котироваться как дети Авраама. Надо только, чтобы весь мир стал христианским.

Нельзя сказать, что в этом заявлении не хватало дерзости. Честолюбивые замыслы Павла были и новаторскими, и глобальными. Культы и божества, которых они прославляли, доселе всегда были связаны с определенными местами и конкретными народами. Любые предположения, что они могут быть чем-то большим, что они могут считаться всеобщими, неизменно представлялись людям оскорбительными или абсурдными либо и оскорбительными, и абсурдными. Тем не менее Павел сумел почувствовать подлинный дух времени. Стремление к всеобщему братству витало в воздухе. В конце концов, Посидоний, еще за сто лет до Павла, верил, что оно появится, как один из плодов римского правления. Почему в мире, в котором господствуют претензии будущих глобальных империй, не найдет поддержки идея всеобщей веры? Поэтому после распятия Иисуса христианская миссия среди язычников процветала. Ячейки, появившиеся при Павле, обновлялись и множились. На землях, управлявшихся или из Ктесифона, или из Рима, они росли, цвели и распространялись. В каждой из них мужчины и женщины любого происхождения, принадлежавшие к любому классу и расе, встречались как равные, в общем помещении, перед взором сурового, но любящего Господа. Равные, потому что все они — сенатор и посудомойка, грек и бритт, философ и блудница — могли быть затянуты в вязкую трясину греха. Равные, потому что все они благодаря смерти Христа на кресте получили возможность заслужить для себя спасение. Еще никогда идея личной ответственности не проповедовалась так радикально, демократично и широкомасштабно. Христианские мыслители в борьбе за определение принципов веры были заняты в проекте, вполне подходящем эпохе своим ощутимым идеализмом. Они исследовали цели Бога в еще более глобализированном мире.

В этом отношении, конечно, они недалеко ушли от раввинов Месопотамии. Методы были аналогичными. Христианские мудрецы тоже опирались на наследие священных иудейских текстов. Но если раввины считали Тору вечной и неизменной, христиане считали ее, как и Танах, Ветхим Заветом, подернутым туманной дымкой, проблеском Вечного Света, которым был Иисус Христос. Такое видение проблемы ставило очевидный вопрос: каким будет Новый Завет?[248] Почти сразу после распятия Христа ученые начали составлять коллекцию трудов, которая могла бы явиться ответом. Первыми в нее вошли письма Павла, а потом всевозможные Евангелия — жизнеописания Христа. Так же как и раввины Суры и Пумбедиты, христиане, составлявшие эти тексты, верили, что им дано размышлять о единственном потрясающем событии в человеческой истории: вторжении божества в падший мир. Оно было столь грандиозным по своим последствиям, что изменило весь порядок во вселенной. Самым явным результатом этого вторжения был не свод законов, как считали раввины, а знание, присутствующее в душе каждого верующего, что Иисус действительно Бог. «Я есмь путь, и истина, и жизнь. Никто не приходит к Отцу, как только через меня» — так сказал Иисус, согласно одному из Евангелий[249].

Громкое заявление, но тем не менее не вполне ясное. Лишь немногие христиане, в том числе Павел, утверждали, что лично видели воскресшего Христа. Откуда же, в отсутствие таких прямых связей, верующие могли узнать, каким в точности может быть «путь»? Сам Иисус, приказывая своим последователям брать учеников из всех народов, велел им делать это «во имя Отца и Сына и Святого Духа»[250]. Но от этого яснее не стало. Кто или что это — Святой Дух? Над поиском ответа на этот вопрос трудилось много поколений христианских мудрецов. Отыскать его было непросто, поскольку он затрагивал невыразимую тайну, связанную с сущностью самого Бога. Для менее интеллектуально одаренных верующих ситуация сложилась очень удачно: Святого Духа можно почувствовать, не обязательно постигая, что или кто это. Верующие считали, что как его ни представляй — в виде голубки, или огня, или звука «с неба, как от несущегося сильного ветра»[251] — это дыхание Бога на мир. Когда они чувствовали восторг веры, благоговейный трепет в душе, то знали, что на них снизошел Святой Дух. Свидетельства его присутствия не ограничивались внутренним миром верующих. Дух ощущался и в единстве, которое он приносил христианам везде. И не важно, где жили эти мужчины и женщины, каким был их статус — все они участвовали в одной церемонии инициации. Речь идет о погружении в воду, названном «крещением»: «Ибо все мы одним Духом крестились в одно тело, иудеи или эллины, рабы или свободные, и все наполнены одним духом»[252]. Без этого не может быть единства, не может быть общей церкви.

Это, в свою очередь, означает, что христиане повсеместно могут заняться делом создания всемирной бюрократии и чувствовать, что тем самым служат своему Богу. Другой путь указал Павел пристрастием к письмам. Дальние связи всегда тщательно поддерживались верующими в римском и иранском мире — они считались кровеносными артериями церкви. И самые банальные, и самые трансцендентные вопросы активно обсуждались христианами на необъятных просторах соперничавших империй. Ни цезарь, ни шахиншах не могли предложить лучшей перспективы. Христиане это видели и определенно упивались тем фактом, что «для них всякая чужая страна есть отечество, и всякое отечество — чужая страна»[253]. Иными словами, пределов для христианской веры не было.

Но христианская церковь в течение нескольких веков оформилась в самую грозную неправительственную организацию из всех ранее существовавших не только потому, что изначально оперировала только глобальными масштабами. Локальные действия тоже имели место. Прошло чуть больше поколения после распятия Христа, а у христиан уже появилась необходимость в упорядоченной бухгалтерии. Бумажная работа в каждой отдельной церкви поручалась чиновнику, которого выбирала местная конгрегация «надсмотрщиком», или епископом. Правда, довольно скоро эти чиновники существенно расширили свои функции. Прошло триста лет, и епископ превратился в полновластного монарха той конгрегации, которая его выбрала. Он представлял местных христиан в общении с другими церквями, помогал решать проблемы и защищал их во время кризиса, разъяснял положения веры, говорил, какие тексты следует читать, и отвечал за них перед Богом. А значит, «на епископа должно смотреть, как на самого Господа»[254].

Епископ, таким образом, обладал авторитетом, который оценил бы даже римский или персидский аристократ. Хотя епископы, как правило, избегали шелков и драгоценностей, столь любимых высшими классами, но грубая шерсть их одежд не могла скрыть того, что они тоже, как любой великий магнат, занимались патронажем. «Если хочешь быть совершенным, пойди продай имение твое и раздай нищим»[255] — это предписание Христа, хотя ему не всегда следовали буквально, тем не менее установило среди христиан традицию благотворительности, которая смогла обеспечить епископов, людей, управлявших ее плодами, огромными резервами щедрости. В городах — одном за другим — церковь теперь составляла не просто государство в государстве, а нечто более исключительное — богатое государство. В мире, где было очень мало безопасных мест для нищих, вдов и больных, это помогло наделить местного епископа блистательной аурой святости, а святость для христиан означала силу. Из этого, в свою очередь, вытекало многое. Имея силу, епископ имел возможность дисциплинировать свою паству, а имея дисциплину, церковь могла поддерживать свой образ как универсальной и всеобщей — «католической». Прошло всего три столетия после распятия Христа, и ничто не могло являться более надежным свидетельством величия его торжества над смертью, и силы Святого Духа, чем христиане, сплотившиеся воедино.

Безусловно, в бесконечном калейдоскопе идолопоклоннических культов не было ничего, даже отдаленно сравнимого с чувством общности, которое автоматически приобретали христиане, – и пропагандисты не устают нам об этом напоминать. Но это вовсе не значит, что христиане могли похвастаться совершенным единством. До этого все же было далеко. Мир оставался царством греха, и тело церкви, как и тело Христа на кресте, корчилось от мук, причиняемых злом. Не все, претендующие на звание христианина, желали признавать власть епископа. Сам Христос предостерегал: «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные»[256]. Пища для размышлений: как отличить овцу от волка, надевшего овечью шкуру? Тертуллиан, христианский философ, живший в Карфагене, дал полезный совет: он предложил считать истиной истоки веры[257]. Иными словами, ничто не могло считаться действительно христианским, если это нельзя было проследить сквозь поколения ко времени самого Христа и его первых учеников — апостолов. Если это правда для доктрин, настаивал Тертуллиан, то правда и для священнослужителей. Любой епископ, происходивший от одного из апостолов, является наследником христиан, получивших благословение из рук Сына Божьего. Разве может родословная быть лучше? Таким образом, сохраняется то, что церкви получили от апостолов, апостолы от Христа и Христос — от Бога[258].

Вероятно, эта логика считалась безупречной. Оставалось только одно но: другие христиане могли играть в ту же игру. Хотя организация самопровозглашенной Католической церкви была грозной и не имевшей равных, не только она одна оглядывалась назад к истокам веры, чтобы одобрить свои доктрины. На самом деле в каком-то смысле сами усилия верующих проложить прямой путь через дебри потенциальных возможностей веры — ортодоксии — помогали лишь открыть альтернативные пути. Существование сети епархий на огромных пространствах изведанного мира отражало понимание учений Христа, которые были оформлены прежде всего Павлом: в этом понимании церковь была всеобщим институтом, определенным скорее верой, чем законом, и насыщенной «силой духа Божия»[259]. Однако на все эти предположения могли найтись возражения. Почему, к примеру, церковь не должна была остаться тем, чем она была в самом начале своего существования — чистым сообществом избранных, пусть маленьким, но зато незапятнанным внешним миром? И как получилось, если Тора действительно совершенно бесполезна, как учил Павел, что сам Христос утверждал прямо противоположное: «Доколе не пройдет небо и земля, ни одна йота и ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все»[260].

Но даже это не коснулось самого глубокого, самого непонятного и сбивающего с толку вопроса: каковы в точности взаимоотношения Святого Духа и Христа и Христа — сына Божьего — и его небесного Отца? Общепринятый ответ дал Тертуллиан, никогда не боявшийся трудностей. Он объяснил, что Бог есть Три: Отец, Сын и Святой Дух. Так же три аспекта божества — творец, искупитель и вдохновитель есть Один. Парадокс, конечно, но парадокс, который философ, не обученный тонкостям греческой философии, считал выражением самой сути божества. Бога, который есть Три в Одном и Один в Трех, можно назвать Троицей.

Но даже Тертуллиан, несмотря на свою дерзкую уверенность, не испытывал иллюзий и не считал, что дал исчерпывающий ответ. «Таинство осталось»[261]. Это еще мягко сказано, необходимо прояснить очень много скользких моментов. Например, если Бог действительно Один, значит ли это, что он не подчинен Отцу и во всех отношениях равен Ему? В ортодоксальных кругах все чаще присутствует тенденция ответить на вопрос «да». Но тот факт, что это подразумевает Сына, такого же вечного, как его родитель (явная алогичность, которая беспокоила еще Тертуллиана), гарантировал, что нашлось множество христиан, которые сочли неприемлемым согласиться. В церкви, которая почти не имела средств навязывания особого мнения, за исключением увещеваний и споров, они были вольны это сделать. В результате спектр христианских верований не только не сузился со временем, но и включил удивительное разнообразие оттенков. Тертуллиан и ему подобные могли с пеной у рта утверждать, что в сердце веры лежит непознаваемая тайна. Однако было немало христиан, которым трудно было остановиться на этом. Слишком многое было поставлено на карту. Заявление христианской веры — что Бог при помощи Иисуса как-то вторгся в человеческую плоть — поднимало больше вопросов, чем давало ответов, и не только о сути божественного, но и о том, кем был Иисус. Бог и человек — таким спустя три сотни лет после распятия был самый распространенный среди глав церкви ответ. Он, возможно, являлся самым распространенным и удобным, но не единственным. Одни христиане доказывали, что Иисус — божество, в котором нет ничего человеческого, другие утверждали, что его тело было смертной оболочкой для небесного Духа, который снизошел на него во время крещения и покинул до смерти на кресте. Были и те, кто считали Иисуса приемным Сыном Бога, плотью и кровью человеческой. Короче говоря, вариаций, пусть и не слишком распространенных, было много.

Именно эти разнообразные мнения (по-гречески ереси) отвлекали внимание тех, кто стремился утвердить единственную ортодоксальность (среди нехристиан слово «ересь» стало обозначать школу философской мысли). Разумеется, каждая христианская секта считала, что именно ее понимание Христа истинное, однако самопровозглашенная Католическая церковь благодаря большим размерам и охвату имела наибольший вес. Но и она больше всего теряла в случае неудачи. На протяжении веков она старательно решала большую задачу ликвидации доктринальных ловушек, коих было немало под ногами верующих. И ученые, и главы Католической церкви проявляли вполне объяснимое нетерпение к тем, кто осмеливался саботировать такой проект. Христиан, которые отвергали авторитет церкви, считали не попутчиками, а скорее заблудшими душами, потерявшимися на извилистых тропах. Или людьми жестоко ошибавшимися, сознательно пожелавшими уйти с единственной верной дороги — еретиками. Они вели себя «как если кто, взяв царское изображение, прекрасно сделанное умным художником из драгоценных камней, уничтожит представленный вид человека, переставит и приведет в другой вид эти камни и сделает из них образ пса или лисицы»[262]. Причем образ этот будет негодным. Такая горечь Ириния вовсе не удивляет. Старания поколений христианских ученых установить истину — что мог сказать и сделать Христос — были не менее скрупулезными, чем любого художника-мозаиста. Для этого использовалась только самым тщательным образом градуированная мерка — по-гречески канон. Историками применялись самые высокие стандарты. Ни одно Евангелие не называли «каноническим», если не было доказано, что оно основано на аутентичных свидетельствах очевидцев описанных событий[263]. Только четыре Евангелия — два приписаны ученикам Иисуса, одно — ученику Симона Петра, главы апостолов, и одно — коллеге Павла. Однако прошло сто, двести и даже триста лет после распятия Иисуса, а его биографии продолжали меняться. Конечно, жизнеописания, созданные с таким большим сдвигом во времени, вряд ли могут претендовать на биографическую точность; но вовсе не она была главной целью тех, кто их составил. Для многих авторов мотивация оказывалась совсем простой — желание развлечь, рассказав сказочную историю и заполнив очевидные пробелы. В какие игры, к примеру, играл маленький Спаситель со своими друзьями? Многие Евангелия дают однозначный ответ[264]. Любимым занятием Христа в детстве было делать птичек из глины и оживлять их своим дыханием. Возможно, это не такая поучительная история, как те, что есть в четырех канонических Евангелиях, но достаточно невинная. Но другие корректировки биографии Христа могли стать слишком важными и иметь более серьезные последствия. Некоторые из них даже наносили удар в сердце христианской веры.

Когда, например, христианин по имени Василид пожелал продемонстрировать, что Иисус не умер на кресте, он возместил полное отсутствие свидетельств этому в канонических книгах простейшей уловкой — написал свое собственное Евангелие[265]. История распятия Иисуса в переработке Василида содержит весьма неожиданный поворот. Христос, когда нес свой крест по улицам Иерусалима, каким-то волшебным образом поменялся телами с Симоном Киренским, человеком, пришедшим, чтобы помочь ему. Так что распяли неудачливого Симона, а Христос, наблюдая с безопасного расстояния, «покатывался со смеху»[266].

Но откуда Василид все это взял? Для него, как и для его оппонентов, не была тайной особая важность родословной. Евангелие — ничто, если нет авторитетного информанта. Поэтому, предлагая миру свой вариант рассказа о распятии Иисуса, Василид позаботился о том, чтобы приписать его самому безупречному источнику, какой сумел найти — самому Симону Петру. Однако критики Василида не приняли это заявление всерьез. Они сразу отметали любые идеи о том, что какие-либо подробности жизни Христа могли быть скрыты от массы его последователей и известны только избранным. Претензии Василида на привилегированные знания (gnosis), которые оставались тайной для менее просвещенных христиан, сочли за обычное хвастовство. В конечном счете, не уставали твердить они, Василид был всего лишь одним представителем назойливой толпы. Существовало немало «гностиков», каждый со своими претензиями, и у всех имелись собственные писания. У церкви четыре Евангелия, а у еретиков — много[267]. А если так, как им можно доверять? Совершенно ясно, что все они сфабрикованы. И ни одно не может быть приписано апостолу. И смехотворное утверждение Василида, что его Евангелие основано на воспоминаниях, много лет передававшихся из уст в уста и ни разу не записанных, указывает на явную подделку. Совершенно очевидно, что церковные истины пришли к нам из глубокой древности, а многочисленные ереси имеют более позднее происхождение и являются недавними выдумками, сфабрикованными из правды[268].

Вот только любой раввин, рассуждая о притязаниях нееврейской церкви, мог бы сказать то же самое. В конце концов, Танах был намного старше любого Евангелия. Христианские мыслители, устанавливая параметры своей веры, всегда испытывали неловкость из-за этого. Чувство оказалось настолько сильным, что один из них, сын епископа по имени Маркион, сделал решительный шаг и отверг идею о том, что он вообще чем-то обязан иудеям. Чтобы не признавать существование пуповины, связывающей Евангелия с Ветхим Заветом, он ее попросту обрезал. Христос, утверждал он, не имел абсолютно ничего общего с иудейским Богом. Один проповедовал любовь и милосердие и занимал самое высокое место на небесах, а другой издавал бесконечные законы, наказывал всех, кто ему не подчинялся, и опустился на самые нижние небесные этажи. Одни христиане, убежденные учением Маркиона, решили создать совершенно новую церковь, другие — таковых было большинство — в ужасе шарахались от него. Хотя все они, размышляя над вопросом, кем или чем был Христос, неизменно приходили к необходимости разобраться, какова их связь с иудейским прошлым. Если Иисус на самом деле Мессия, тогда неспособность богоизбранного народа это признать является чудовищной помехой. Само собой разумеется, вина за такой скандал лежит не на Христе, а на иудеях. Тогда утверждение нееврейской церкви, что она реализует выполнение еврейских священных писаний, требует отвергнуть претензии синагог, и как можно решительнее. Потомки Авраама, которые соблюдали закон и не пришли к вере во Христа до самой смерти, не будут спасены[269].

Тора — куча навоза, ее исследователи — сборщики мусора, а бесчисленные законы давно выхолощены. Еще никогда не предпринималась столь масштабная попытка лишения наследства.

Раввины не удостоили язычников, лишивших их «родительских прав», прямым опровержением. Они предпочли занять пренебрежительную, высокомерную позицию. Пусть человек бежит, заявил один из них, от того, что его отталкивает[270]. Тем не менее даже в своих самых могущественных крепостях — иешивах — они не могли чувствовать себя в полной безопасности. Начался прилив, и вода уже плескалась у их ног. Признаки надвигающейся опасности появились уже давно. Христиане не были новым явлением в Месопотамии. Если быть точным, они появились на ее границах одновременно с раввинами. Хотя Павел — во времена апостолов — путешествовал на запад, в города греческого мира и Рим, другие миссионеры довольно рано обратили свои взоры в сторону восходящего солнца. В конце концов, дороги плодородного полумесяца были так же открыты, как морские пути через Средиземноморье. И ко времени основания в Месопотамии иешив, в начале III в., там появился — всего в двух неделях пути в северном направлении от Суры и Пумбедиты — пугающе могущественный оплот христианской мудрости, ничем не уступающий школам раввинов.

Как и ее сосед Харран, Эдесса располагалась на линии геологического разлома между противоборствующими империями — Римской и Персидской. Но в отличие от Харрана, который явно процветал, имея репутацию центра идолопоклонничества, Эдесса была известна среди христиан как «Благословенный город». Говорили, что сам Христос написал послание одному из ее царей. Документ вроде бы имелся в городских архивах — очевидное доказательство для скептиков. Но это еще не все. Эдесса претендовала на обладание еще более сенсационным сувениром от Христа: Его единственным известным автопортретом, нарисованным и отправленным Им в ответ на письмо царя — его поклонника. Понятно, что христиане верили: город, обладающий столь бесспорными доказательствами божественного благоволения, никогда не падет. Его правители всегда дружили с церковью, и со временем город стал настоящей «оранжереей» христианских ученых. Написанные там гимны, молитвы и переводы сделали сирийский язык, на котором говорили жители Эдессы, лингва франка всего христианского Ближнего Востока.

Пока раввины сидели взаперти в своих школах, влияние Эдессы быстро распространилось за ее пределами. Раввины встретили этот вызов ледяным молчанием, но проблема от этого не исчезла. Христианин, вероятнее всего, не испытывал сожалений или угрызений совести относительно обращения в свою веру иудея — в отличие от последнего. И прозелитам стало ясно, какая из двух конкурирующих вер побеждает.

Борьба между двумя верами становилась все безжалостнее, но в ней не обошлось без парадокса. Отношения между непримиримыми соперниками определялись истиной, которую ни один не мог признать: противники, сражающиеся за самоопределение, нужны друг другу. Чем больше христиане презирали иудеев как народ, не изменившийся с незапамятных времен, слепо и упрямо хватавшийся за обломки вытесненной веры, тем больше — ирония судьбы! — это повышало мнение раввинов о себе. Получалось, что их оппоненты подтверждали их главное и высоко ценимое убеждение: они являются хранителями вечного закона, в котором нет ни намека на какие-либо новшества, а древние пророки — Даниил, Авраам и Адам — были раввинами, такими же, как они сами. Но не только христиане оказывали своим противникам ненамеренную поддержку.

Раввины, отказываясь вступать в открытое сражение с христианскими еретиками, фактически заявляли, что у миним (еретиков) больше нет ничего еврейского, и раввинов совершенно не касается их ужасная судьба. Однако миним видели все в ином свете. Презрение раввинов лишь укрепляло уверенность в себе нееврейского епископа и необычайно льстило его самолюбию. «Не удивляйся тому, что я сказал тебе: должно вам родиться свыше»[271] — так сказал Христос. Для нееврейской церкви чувствовать себя дочерью, вышедшей из чрева увядшей старой матери, было лестно. Раввины стремились отвергнуть христиан как ублюдков и нежеланное отродье, а христиане старались отбросить веру своих еврейских современников как неудачливого родителя своей собственной. И те и другие ошибались. Отношения между противоборствующими верами, раввинов и епископов, не являлись отношениями родителя и ребенка. Скорее это были отношения потомства одних родителей, соперничавших близнецов, обреченных, как Ромул и Рем, на взаимную ненависть, но все же сформировавшихся в одном чреве[272].

И находились места, к большому неудовольствию и раввинов, и епископов, где это чувство сохранилось. Прошло три века после предполагаемого прибытия в Эдессу письма Христа, и уже не существовало лучше места, откуда можно было оценить потенциально бесконечное разнообразие человеческих верований, чем «Благословенный город». Поднявшись на стены крепости и посмотрев вокруг, христианский богослов мог проникнуться сознанием, как многообразны творения Господа. На Востоке располагалась империя персов, на Западе — римлян. На границе первой, в Хорасане, один мужчина брал много жен, а на границе второй, в Британии, много мужчин вместе брали одну жену[273]. Слава христианской веры, по крайней мере так казалось богословам Эдессы, заключалась в том, что она давала всему человечеству средство переступить разницу в обычаях: у людей, независимо от места жительства, есть одна общая черта — все они дети Авраама. Но что же такое христианская вера? Если посмотреть не вдаль — на горизонт, а на то, что находится в непосредственной близости, – на переполненные улицы Эдессы, возникает сомнение, что на этот вопрос можно дать один ответ.

Одни христиане, шедшие по улицам «Благословенного города», являлись ярыми приверженцами учения Маркиона, другие отрицали, что Христос страдал на кресте, третьи верили, что четыре ранних Евангелия следует читать в форме единого сборника. Конечно, хватало и христиан, с гордостью называвших себя членами всемирной ортодоксальной церкви, и, несмотря на это, их традиции были сугубо местными. Необходимо отметить, что в каждом христианском сообществе на черты того, во что люди верили и как себя вели, влиял далеко не один только епископ. Праздники, проводившиеся на городских улицах, языки общения людей, истории, которые рассказывались у вечерних костров, – все это оказывало большее или меньшее влияние на характер церкви. Вот почему в Эдессе и других городах Месопотамии было очень важно, что евреи являлись людьми из плоти и крови, а не безликими призраками. Они могли быть соседями, коллегами и даже друзьями[274]. Это оставило явный отпечаток на христианах Востока, хотя они сами вряд ли это осознавали. Но для гостей из других церквей они наверняка казались в какой-то степени иудеями.

В Месопотамии, к примеру, христиане все еще отказывались есть мясо, из которого не выпущена кровь, – в точности как предписывает Тора[275], они праздновали воскрешение Христа в день, дата которого определялась еврейским методом расчета[276]. Даже титул, который они использовали при обращении к священнослужителям — раббан, – звучал так же, как раввин, да и значение имел то же самое. Конечно, это вовсе не подразумевало никакой схожести между еврейскими и христианскими лидерами, наоборот: осознание раввинами и христианскими священниками своей общности заставляло их еще сильнее стремиться провести между двумя верами как можно более жесткие границы. Хотя на практике эти границы часто бывали размытыми. В Эдессе, например, взаимная одержимость еврейских и христианских ученых трудами друг друга принесла весьма эффектный плод — первый перевод Ветхого Завета на сирийский язык, вероятнее всего, был сделан не христианами, а евреями, которые впоследствии приняли христианскую веру и преподнесли такой дар своей церкви[277]. По правде говоря, для многих евреев не было очевидным то, что принятие Иисуса как Мессии требует, чтобы они перестали быть евреями. А среди христиан многие продолжали подчиняться Торе и считали Павла не святым, а отступником[278], еретиком из еретиков. Некоторые люди не видели никакого противоречия в том, чтобы не делать окончательного выбора, действуя весьма изощренным способом — обращаясь к единому Богу евреев и Святой Троице христиан одновременно. «Именем Я есмь что Я есмь, Господа воинств небесных, – сказано в одном особенно всеобъемлющем обращении, – и именем Иисуса, покорившего высоту и глубину своим крестом, и именем его благородного отца, и именем святых духов навсегда и в вечности»[279]. Те, кто стремятся тщательно охранять границу между двумя верами, будут потрясены. «Это чудовищно — говорить об Иисусе Христе и вести себя, как иудей»[280] — это слова прославленного святого ранней церкви — Игнатия, который якобы был назначен епископом великого города Антиохия самим Симоном Петром. Их же вполне мог произнести и раввин. Иудейские и христианские лидеры проводили одинаковую пограничную политику: создать полосу ничейной земли. Оба одинаково опасались открытой ненадежной границы.

Закрыть ее оказывалось непростой задачей. Те, кто жили на территории плодородного полумесяца, знали это лучше, чем кто-либо другой. Линия, разделявшая империи — Римскую и Персидскую, – не следовала вдоль естественного барьера. Вместо этого она петляла вдоль невыразительного, абсолютно ничем не примечательного пейзажа и разделяла народы, бывшие единым целым. Чтобы поддерживать такую границу, нужны были силы, решимость и постоянная работа. Тот факт, что Эдесса, в 216 г. аннексированная римлянами, спустя три века оставалась римской, свидетельствовал о способности цезарей эту работу выполнять[281]. В 503 г. Кавад осадил Эдессу, но город, в отличие от Амиды, не пал. Строительная программа Юстиниана в Даре, расположенной в ста милях к востоку, служила этой же цели. Чтобы поддерживать границу, нужна сила, причем такая, какой может располагать только хозяин сильной империи.

Но за два века до Юстиниана ни у раввинов, ни у епископов такой силы не оказалось. Их авторитет в возглавляемых ими общинах был велик, но он не помогал строить сторожевые башни или охранять границу. Евреи и христиане уже понимали, что они разные, но пока еще для них оставалось неясным, где именно проходит граница между ними. Еврейские христиане и христианские евреи могли пересекать ее по своему желанию.

Изменить ситуацию мог только человек, который дал бы раввинам или епископам всю полноту власти шахиншаха или цезаря.

Но такая перспектива в 300 г. представлялась крайне маловероятной.

Для раввина идея, что нееврейский царь может в конечном итоге стать евреем, вовсе не была смехотворной. Сам Нерон, как сказано в Талмуде, раскаялся в своей порочности и стал прозелитом, и, что еще удивительнее, один из его потомков якобы являлся раввином, причем очень известным![282] Неправдоподобность этих утверждений нисколько не беспокоила раввинов. Даже наоборот, она, по их мнению, делала чудо обращения Нерона еще более изумительным и поучительным. В конце концов, если даже известный цезарь мог прийти к желанию жить по Торе, тогда, кто знает, какие еще могущественные неевреи могут в будущем стать прозелитами?

Христиане тоже жили надеждами, размышляя о множестве царств в мире. Воспоминания о том, как Иисус переписывался с царем Эдессы, хранились очень бережно, поскольку предполагали, что даже на великих монархов может снизойти Святой Дух. Доказательство тому последовало в 301 г., когда парфянский царь Трдат III, правивший в малодоступных горных районах Армении — на пол пути между Римской и Персидской империями, – принял христианство. На этом он не остановился и велел своим подданным следовать его примеру. Поскольку армяне доселе были благочестивыми поклонниками Митры, это вызвало немалое удивление в Ираншехре, где зороастрийцы, всегда с подозрением относившиеся к тем, кто вторгается в чужую область, уже навесили на христиан ярлыки колдунов. В этом обвинении, однако, была немалая доля зависти. Даже злейшие враги не могли отрицать, что христианам удавалось очень эффективно лечить больных. Раввины, считавшие, что все дело в злой силе имени Христа, требовали, чтобы больные держались от этого подальше. Рассказывают об одном раввине, который с огорчением узнал, что его умиравшему внуку вернул здоровье некий маг, нашептывавший над постелью больного имя Иисуса. Это значило, что мальчик лишился перспективы обрести вечную жизнь[283]. Понятно, что христиане яростно отвергали обвинения в том, что их дар целительства имеет что-то общее с колдовством. Скорее, умение святых мужчин и женщин творить чудеса, изгонять злых духов и даже бросать вызов законам природы, по их благочестивому мнению, связано с явлением прямо противоположным — силой, дарованной небесами. Неожиданное обретение первого новообращенного царской крови подтвердило этот взгляд. Трдат III крестился после того, как из него был изгнан демон. Только имя Христа смогло сделать экзорцизм успешным и убедило царя, что он на самом деле вовсе не дикий кабан. Зная это, христиане стали внимательно присматриваться к шахиншаху в поисках признаков лунатизма или какого-нибудь другого заболевания.

Проблема была серьезной. Даже самый опытный экзорцист не сомневался в особой опасности и злобе своих противников. Духи, спустившиеся с небес в начале времен, все еще были на земле, охотились на людей, и даже победа над ними Иисуса на кресте не ослабила их хватку. Они продолжали держать мировые империи. Персы, в своем невежестве и заблуждении, поклонялись огню, а в перенаселенных римских городах не находилось места, не загрязненного дымом жертвоприношений идолам и не наполненного благовониями ладана, сожженного в их честь. Христиане не отрицали, что некоторые идолы, образы, такие как Палладиум, могут быть во власти сверхъестественной силы, и не сомневались, что духи, которым поклоняются идолопоклонники, как богам, действительно существуют. Но поклоняться им, не важно, насколько древние ритуалы с этим связаны или как страстно римляне верят в их важность для существования империи, – это все равно что пытаться насытить жаждавшего крови вампира. Идол может быть самым прекрасным в мире, но вся его красота — не более чем краска на струпьях блудницы.

Самого Павла, прибывшего в Эфес (богатый город на Эгейском побережье Малой Азии), едва не линчевали, когда он пытался довести до слушателей мысль, что «делаемые руками человеческими не суть боги»[284]. Смелый тезис, тем более для обнародования его в Эфесе, где находился храм, такой красивый, что считался одним из семи чудес света. Артемида, богиня, сидящая в нем на троне средь мрамора и злата, являлась такой же непорочной и могущественной, как Афина Паллада, но Павла это не смутило. Верный себе, он наотрез отказался, даже находясь под сенью одного из самых святых храмов империи, сделать скидку на чувствительность тех, кто в нем молился, или пойти на компромисс. В итоге он спровоцировал бунт и едва не был разорван на части. Несколькими годами позже отказ Павла отречься от Христа привел к его казни Нероном в Риме[285]. Петр и много других апостолов погибли в той же волне узаконенных убийств. После этого в течение нескольких поколений немало христиан были казнены имперскими властями за оскорбление богов, которые якобы сделали Рим великим. Христиане выбрали самую высокую цену, и сделали это с радостью. В конце концов, таким образом они смогли разделить страдания Спасителя. Быть крещенным заново в собственной крови значило очиститься от всех без исключения грехов. Душам тех, кто умер за Христа, была гарантирована вечная жизнь. И это еще не самая большая награда: чем более впечатляющими были их страдания, тем больше внимания они привлекали к славе Спасителя и Его земной церкви. Все они погибли как «свидетели» — мученики.

К сожалению, на аудиторию это большого впечатления не производило. Хотя ничего подобного радости христиан, умиравших за своего Бога, люди раньше не видели. Когда мученики проходили сквозь строй, были брошены на съедение диким зверям или поджаривались так, что задыхались от запаха собственной горящей плоти[286], толпа редко им сочувствовала. Зачем? Бог лучше всего демонстрирует свое могущество, защищая тех, кто ему поклоняется, а не требуя их смерти. Римлянам это было известно лучше, чем кому-либо. Они знали, как связать себя с богами (по-латыни religare), – принося им жертвы и уважение. А боги, в свою очередь, связывали себя с римским народом, даруя ему свое величие. Такой же связи — римляне назвали ее religio — угрожали предрассудки христиан[287]. Упрямство мучеников перед лицом смерти не считалось подавляющим большинством зрителей ни достойным восхищения, ни геройским. Скорее это была болезнь, нечто вроде помешательства. В III в. Римская империя едва не рухнула, поэтому власти преследовали христиан с всевозрастающей яростью: они желали умиротворить разгневанных богов и очистить империю от внутренних врагов раз и навсегда. Наша цель, утверждал один из императоров, устроить все в соответствии с древними законами римского народа и обеспечить, чтобы христиане, которые оставили образ жизни своих предков, тоже были возвращены к здравому рассудку[288].

Когда по городам Римской империи катились одна за другой волны казней, обе стороны знали, как много поставлено на карту. Велась война за сами небеса. Испытанию подвергалась не выносливость отдельных христиан, которым ломали руки и сжигали плоть и тела которых разрывали на куски дикие звери, а сила и возможности их Бога. Умирая — мученики в это искренне верили, – они становились передовыми ударными частями Святого Духа. Все больше и больше на огромных просторах падшего мира чувствовалось дыхание Бога, даже в костях и окровавленных телах мучеников — останки наделялись святостью. Судьбы императоров, повелевших казнить мучеников, оказались ужасными. Деций был сражен готами, Валериан служил подставкой, с которой персидский царь забирался на коня. В их могущественных крепостях поселялись демоны. Любой христианин, к примеру умерший в Эфесе перед великим храмом Артемиды, одержал особенную победу. Каждая капля христианской крови, пролитая на арене, служила новым экзорцизмом. Грязь и вонь идолопоклонничества исчезали, повинуясь очистительной силе Христа. Когти злобного демона Артемиды удалялись из плоти города.

Но были в Эфесе христиане, которых не призывали умирать за веру. На них у Бога были другие планы. В 250 г., когда император Деций начал первые полномасштабные гонения на церковь, семеро юных христиан решили избежать ареста, укрывшись в пещере неподалеку от города. (Если верить сирийскому автору Иакову Саругскому, на самом деле их было восемь: один — выразитель интересов группы, и семь других, но почти все христианские источники утверждают, что отроков было семь. О них есть упоминание даже в Коране. Там сказано, что только некоторые обладают истинными знаниями о них. Господь предостерегает, так что не надо спорить (Коран, 18: 22).) Рассказывают, что там отроков нашли и решили предать мучительной смерти — их похоронили заживо, замуровав вход в пещеру. Несчастные отроки уснули. Их сон, несмотря на ужасные обстоятельства, был глубок и спокоен. Потом неожиданно камни, заблокировавшие выход из пещеры, начали двигаться. Семеро спящих проснулись. Они подошли к выходу из пещеры и обнаружили, что рабочие разбирают стену, вроде бы позабыв о ее назначении. Еще более странным показалось то, что камни заросли кустами и сорняками. Удивленные отроки послали своего представителя в город, чтобы разведать ситуацию. Когда молодой человек подошел к окраинам, он совершенно растерялся. Город полностью изменился. Не было ни дыма от жертвенных костров, ни запаха ладана. Храмы на рыночной площади исчезли, словно растворились в воздухе. На общественных зданиях исчезли все упоминания об Артемиде, а на лбу статуи Августа был вырезан крест. Не веря своим глазам, юноша пошел к перекрестку в самом центре города, где всегда стояла колоссальная статуя Артемиды — знак ее покровительства над городом. Но и ее не было. Вместо нее там стоял гигантский крест, поставленный согласно надписи как знак правды[289]. Отроку стало ясно, что произошло нечто ужасное, свыше его понимания.

И только когда он попытался купить хлеба, заплатив монетой с изображением императора Деция, стала ясна изумительная правда. Он и его спутники, как выяснилось, спали чуть дольше, чем несколько часов. По правде говоря, намного дольше. В течение двух столетий молодые люди спали, замурованные в пещере. Всевышний поместил у входа в пещеру ангела, который их охранял[290]. Но больше всего отрока потрясло даже не известие о том, что ему теперь больше двухсот лет от роду, а невиданные изменения, произошедшие в Эфесе и за его стенами. Еще во времена Деция, спасаясь от преследований, они, несомненно, помнили об ужасном видении пророка Даниила — как четыре зверя, которые были четырьмя великими империями, поочередно правившими миром, поднялись из бушующего моря. Не могли они не помнить и о том, что четвертый монстр оказался самым ужасным: «Зверь четвертый был страшный и ужасный и весьма сильный, у него большие железные зубы, он пожирает и сокрушает, остатки же попирает ногами, он отличен был от всех прежних зверей, и десять рогов было у него»[291]. Сидя во мраке пещеры, перед тем как заснуть, семеро христианских отроков не сомневались в том, кто этот монстр. То, что было явлено Даниилу, ужасные разрушения, которые он видел, все это было пророчеством гонений на христианскую церковь. И они сами были очевидцами всех дикостей: зверь был «с зубами железными и когтями медными»[292].

Но видел Даниил и то, что зверь в конце концов будет уничтожен. Так и вышло. Империя, некогда покрытая грязью идолопоклонничества и омытая кровью святых, изменилась до неузнаваемости. Во времена Деция никто не мог представить себе ничего подобного. Эфес стал зеркальным отражением города Бога. В 312 г. — спустя шестьдесят два года после того, как были замурованы в пещере отроки, и меньше чем через 10 лет после достижения пика дикости римских гонений на церковь — произошло чудо из чудес. Константин, стремившийся объединить империю под своим правлением, увидел в небе крест. И таинственный голос приказал ему: «Увидев этот знак, покоряй»[293]. Константин, убежденный, что с ним заговорил сам Христос, сделал, что ему было велено. Спустя полтора века обещание победы в видении Даниила было выполнено: «Зверь был убит в глазах моих, и тело его сокрушено и передано на сожжение огню»[294]. Доказательством тому, если бы оно потребовалось семи спящим, могло бы служить то, что некогда являлось самым грандиозным сооружением греческого мира. От давно покинутого из-за наступающих болот храма Артемиды остался один только каркас: почерневшие колонны тонули в грязи, очертания были едва видны из-за болотных газов и туч насекомых; в целом храм, еще полностью не уничтоженный, настолько разрушился, что восстановлению не подлежал. А пламя, которое в видении Даниила сожрало храм, теперь горело прямо на его пороге — рабочие, добывающие известь, бросали куски известняка в свои печи. Рядом с руинами храма стояло несколько хижин этих работяг, но кроме них, в непосредственной близости от развалин почти не было следов присутствия человека. Люди редко посещали это проклятое место. Теперь ключевые позиции в городской застройке занимали христианские церкви. Христиане же держали в руках бразды правления. Только иногда немногочисленные мужчины или женщины, оставшиеся верными идолопоклонничеству, украдкой подходили к руинам храма древней богини, счищали мох с полуразвалившегося алтаря и приносили тайную жертву. «Воздание божественных почестей могилам и заразному праху»[295] — так один христианин с презрением отозвался об этой практике. Здесь мы слышим усиленное веками эхо первоначального и величественного презрения Павла. Как и в ранние дни христианской церкви, так и теперь, в час ее величайшего триумфа, большинству христиан не приходила в голову одна простая деталь. Те, кто упорствовали в любви к другим богам, а не к Христу, возможно, имели на это причины. И этими причинами были вовсе не злобность и отсталость. Другие трактовки никого не интересовали, все и так было ясно. Прошло два века после правления Деция, и отношение христиан к своим былым гонителям изменилось до неузнаваемости, превратившись из страха в высокомерие и презрение. Для обозначения тех, кто отвергал крещение, они использовали слово pagani — «граждане» (или, возможно, «деревенщина», «простаки», о точном значении слова было много споров, но, в конце концов, большинством ученых было решено, что оно имеет отношение к чувствам христиан, как milites Christi — «солдат Христа»; термин первым использовал Тертуллиан, но лишь после крещения Константина он стал появляться в христианских надписях). Это превращало церковь в героическую армию воинов, солдат Христа, участвовавших в битве против демонов ада. Но термин также подразумевал, что язычники — не важно, насколько были различны их культы и каким богам они поклонялись, – в глубине души одинаковы. Идея о существовании язычества всегда давала христианам то, что необходимо великой армии завоевателей, вступающих на вражескую территорию: понятие единого противника, которого можно «припереть к стенке», навязать ему бой и нанести решающее поражение.

Так получилось, что подобная стратегия всегда была характерна для военных действий римской армии. Говорят, что вскоре после того, как новость о семи спящих достигла Константинополя, сам император отправился к ним в пещеру, где получил благословение. Феодосий II, счастливый получатель благословений спящих, сначала казался маловероятным наследником великих традиций римской военной силы. Его дед и иже с ними был воином старой школы, а юный Феодосий редко покидал свою блестящую столицу. Его самый значимый вклад в военную политику империи был чисто оборонительным: он окружил сухопутный фланг Константинополя массивной линией фортификационных сооружений, расположенных в миле от стены Константина. Но это вовсе не означает, что Феодосий не думал о ведении военных действий против врагов римского народа. Наоборот, он думал об этом ежечасно. По его глубокому убеждению, сражения выигрываются не в поле, а в церквях и часовнях. В одном из декретов он написал, что государство больше поддерживается поклонением Богу, чем чиновничьими обязанностями, физическим трудом и потом[296]. Буквальная правда этого заявления была наглядно продемонстрирована во время правления его отца, когда на город опустилось дьявольское облако, явно небесного происхождения. Только молитвами императора удалось его рассеять, тем самым защитив столицу от гнева Бога. Понятно, что, став свидетелем таких чудес, Феодосий вырос исключительно набожным человеком. Он постился, пел псалмы и отворачивался от любых соблазнов. В результате его молитвы приобрели большую силу. В течение четырех десятилетий его правления, когда западную половину империи сотрясали набеги варваров, провинции, которые управлялись из Константинополя, стояли твердо. Это было доказательство (при необходимости) того, чего может достичь император, если ему удается привлечь на свою сторону небеса.

Сколько ни меняй… Константин произвел революцию в делах империи, однако, пока древние боги рушились со своих тронов, инстинкты имперской элиты почти не изменились. Слава, вечная слава осталась, как и прежде, тем, что по праву причитается римскому народу. Можно разбить идолов и утопить в грязи храмы, но невозможно изменить основной руководящий инстинкт. Что в конечном счете обещал Христос Константину, заговорив с ним, если не победу, простую и ясную? Впоследствии сам Константин вспоминал свое обращение, как момент трансцендентного, разрывающего душу восторга. Но все же его духовное путешествие оказалось более продолжительным. Задолго до того, как к нему явился Христос, даже раньше, чем Константин стал императором, он подсознательно искал божество, достаточно могущественное, чтобы помочь ему в осуществлении грандиозных планов. Константину не была свойственна ни скромность, ни сдержанность, и ему требовался бог, обладающий силой, великолепием — короче говоря, всем набором качеств, которые позволили бы ему управлять империей в одиночестве. На разных этапах своей карьеры Константин представлял себе, что этим высшим богом может стать Аполлон, близнец Артемиды, или, может быть, Солнце. В конце концов «отбор» прошел Христос. Константин обратился к Христу с искренней молитвой и мольбой открыть ему, кто он[297]. И в небе в должное время появился крест. С этого момента император не начал ни одного сражения, предварительно не удалившись в свой шатер для молитвы. И всегда через некоторое время он удостаивался демонстрации божественного присутствия[298]. Никто, учитывая потрясающий масштаб достижений Константина, не мог усомниться в этом. И уже тем более об этом не могли забыть его наследники. Править в великом городе, основанном Константином, значит понимать, чем обязан римский народ милости Христа. Наследники Константина точно знали, что их защищает самый могущественный из покровителей. Они испытывали уверенность, что империя, даже среди потрясений века, стоит на нерушимом фундаменте, которым является истинное знание Бога.

Но здесь возникал прямой вопрос: что такое истинное знание Бога? И ответ на него был вовсе не так очевиден, как хотелось бы христианам. Еще в первом веке существования христианской церкви Игнатий, великий епископ Антиохийский, ввел слово, заставляющее думать, выражающее отчаянное стремление Игнатия найти связную и общепринятую систему христианских взглядов: Christianismos[299]. Но прошло два века, и хотя в мире, безусловно, существовала огромная армия христиан, у них не было единого мнения о том, что такое христианство. Концепция оказалась химерой. Когда Константин, только что пообщавшийся с Всевышним, обратился за помощью в якобы Католическую (всеобщую) церковь, то, к немалому удивлению, обнаружил, что имеет дело не с единой монолитной организацией, а с громоздкой коалицией часто смертельно враждовавших между собой групп. Конечно, немалая доля напряжения между различными церквями империи Константина возникала со стремлением епископов упрочить свое земное положение, но, разумеется, не все. Великий калейдоскоп христианской веры, образованный, как всегда, приводящей в замешательство массой верований и практик, находился в привычном для себя состоянии постоянного движения. И даже чудесное обращение императора не отвлекло христианских интеллектуалов от любимого занятия — размышлений о природе Бога.

В начале 320-х гг., когда Константин был занят сокрушением последних остатков сопротивления своему правлению и строил планы строительства новой столицы, церковь всеми силами старалась постичь тайну из тайн: личность Христа. В 318 г. суровый и безукоризненно образованный священник, александрийский пресвитер Арий, разбередил старую рану, заявив — вроде бы вполне логично, – что Бог должен был предшествовать Сыну. Тертуллиан, конечно, утверждал то же самое; однако десятилетия гонений изменили самым решающим образом условия спора. Оппоненты Ария с тревогой понимали: любой намек на то, что Сын может быть второстепенным богом, занимающим более низкое положение, чем Отец, может иметь воистину чудовищные последствия — затуманивание границы, отделявшей христиан от язычников. Если Бог действительно может быть не единственным, почему бы тогда не довести дело до конца и не вернуться к поклонению Афине или Артемиде? Поэтому учения Ария вызвали бурю возмущения, что, в свою очередь, мотивировало александрийского пресвитера и его сторонников держаться до конца. Образовался тупик: создавалось впечатление, что христиане в принципе неспособны прийти к общему мнению даже по самым фундаментальным вопросам своей веры. Получалось, что существовало не одно, а множество христианств.

Но это было без учета нового мощного фактора. Для Константина споры между главами церкви являлись попросту неприемлемыми. Не приходилось сомневаться, что Бог явился ему и даровал победу, поскольку такова была его воля — чтобы Римская империя находилась на новом, более прочном фундаменте. Тогда кто такие Арий и его сторонники, желал знать Константин, которые стремятся подорвать его миссию мелочными спорами по несущественным поводам[300]. После неудачной первой попытки восстановить гармонию, столкнув оппонентов лбами, Константин стал действовать с обычной решительностью. В 325 г. он совершил поступок, доселе невиданный — созвал епископов со всей империи и из Ираншехра на Вселенский церковный собор. Местом для его проведения был выбран город Никея, расположенный к югу от Константинополя, – по причине приятного климата. Здесь, появившись в блеске золота и пурпура, словно небесный посланник[301], император не оставил у епископов сомнения в своем желании иметь согласованное и легко понятное определение христианства. Епископы, подавленные величием императора, предпочли не спорить. Последователи Ария, коих было на соборе явное меньшинство, обнаружили, что с их протестами никто не намерен считаться. Было решено, что Сын и Отец — суть одно, более того, Христос — это Бог и человек в равных долях: «один Бог Иисус Христос». И наконец, в дополнение ко всему этому, епископы добавили упоминание о Святом Духе. Отныне и впредь все споры должны были прекратиться: Бог — это Святая Троица.

Этим решением епископы объявили еретиками не только Ария и его сторонников, но и множество других христианских сект и фракций. Как древний Византий исчез под величественными дворцами и улицами Константинополя, так и почтенные верования оказались в одночасье преданными забвению. Присутствие на соборе епископов всего христианского мира — не говоря уже о Константине — придало дискуссии беспрецедентный вес. После Никеи церковь впервые стала обладательницей вероучения, которое действительно можно было назвать «католическим». Мечта Игнатия о том, что возможна такая вещь, как христианство, неожиданно стала реальностью.

Правда, демонстрация единства оказалась недолгой. Уже через несколько месяцев после того, как епископы разъехались по домам, началось плавное движение назад. В то время как Арий, если верить радостным докладам его противников, кончил плохо, было много других людей, не пожелавших сделать из этого должных выводов. Зерна еретических учений разлетелись вширь и вдаль, даже за границы империи, где готы, также принявшие христианство, верили Арию и не были согласны с догматами, сформулированными в Никее.

Впрочем, если от варваров ничего другого и нельзя было ожидать, то многие другие группы не имели никаких оправданий. Десятки епископов, отвергнув то, на что согласились в Никее, стали открыто называться арианами. К ним присоединился даже сын Константина.

В 361 г. случилось нечто худшее. Юлиан, племянник Константина, захватил контроль над империей и объявил себя язычником. Смелый и обаятельный человек, замечательный во многих отношениях, он сделал сознательную попытку повернуть вспять революцию своего дяди. Он возобновил субсидии храмам, желая подорвать монополию христиан на благотворительность. Он даже отрастил бороду. Всему есть предел, и христиане не сомневались, что столь чудовищными проступками Юлиан заслужил наказание. Всевышний, придя в ярость, непременно нанесет удар отступнику. Понятно, что, когда через два года после восхождения на престол Юлиан был убит в одной из военных кампаний в Месопотамии, все христиане восприняли его смерть с чувством глубокого удовлетворения. Одновременно они получили и чувствительный удар: лидеры ортодоксальной церкви, нервно разглядывая еретиков на одном фланге и варваров — на другом, теперь жили в постоянном страхе, что над наследием Никеи, а также их властью, нависла смертельная угроза. Этот страх в течение почти столетия, отделявшего смерть Юлиана от появления в Эфесе семи спящих, заставлял их со всей страстью сражаться с многочисленными врагами. Слишком много было поставлено на карту, чтобы жить иначе. Не только для блага Римской империи, даже не ради всего человечества, а для самих небес им нужна была решающая победа, которая заставила бы обратиться в бегство и демонов, и их земных агентов.

Именно такой победы они и добились. Семь спящих, которые потрясенно оглядывались по сторонам, не в силах поверить, что некогда языческий город изменился до полной неузнаваемости, обнаружили признаки этой победы везде. Но самой изумительной и непостижимой оказалась конструкция, остававшаяся невидимой. Она была новой, революционной во всех проявлениях, и даже слово, принятое для ее обозначения — religio, – утратило свое первоначальное значение. Во времена Деция существовали разные способы, использовавшиеся смертными, чтобы связать себя с Богом. Каждое жертвоприношение, если полностью соответствовало традициям, считалось religio. Только христиане придали этому термину иной смысл[302]. С Господом нас связывает благочестие, говорили они. Из этого положения вытекали другие. В глубине души христиане знали то, что оставалось неведомым язычникам: не важно, как ты поклоняешься, важно — кому[303]. Запятнать алтарь кровью — это не religio, а суеверие, простое и ясное. Демонам нельзя возносить почести и приносить жертвы. Есть только один Бог, поэтому может быть только одна религия.

Семь спящих проснулись в мире, который считал эту логику безупречной. Императоры, заботившиеся о защите римского народа и желавшие получить помощь свыше, инстинктивно обращались к людям, которые, по их мнению, должны были находиться ближе к небесам — епископам Католической церкви. Они, якобы имевшие доступ к небесному двору, и явно к земному — в Константинополе, смогли убедить череду императоров, что самый эффективный способ укрепления обороноспособности государства — укрепление никейского православия. В результате столь мощной комбинации интересов разрушился храм Артемиды. Ведь в 391 г. великий воин император Феодосий I, дед Феодосия II, официально запретил все формы жертвоприношений и поклонение даже домашним идолам.

Этими усилиями в защиту Католической церкви он не ограничился. Возможно, еще более приятным для епископов стало разорение им врага более хитрого и легкого на подъем и намного менее явного, чем язычники. За десятилетие до запрета жертвоприношений Феодосий официально объявил христиан, которые подвергали сомнениям решения Никейского собора, «безумными и лунатиками»[304]. После этого епископы, ведя непрекращающуюся кампанию против ереси, получили моральное право обратиться к цезарю. «Помоги мне уничтожить еретиков, и я помогу тебе уничтожить персов»[305] — с таким призывом обратился к Феодосию II Несторий, блестящий сирийский теолог, в 428 г. ставший епископом Константинополя. Сделка между императором и церковью была откровенной и грубой, и нашлось немало тех, кто посчитал патриарха, привлекавшего к ней внимание, вульгарным. Но все же союз в конечном счете опирался на более благородный фундамент, чем циничная нетерпимость. Феодосий был человеком легендарной набожности, а Несторий прославился своей святостью еще в родной Антиохии, – вот его и перевели в столицу. Оба хотели видеть на падшей земле небесные столпы, и каждый был убежден, что именно его — лично — Господь призвал на службу. Они старались изо всех сил — и император, и епископ, чтобы завершить великий проект, начатый Константином в Никее, – создать единое христианство, оформить первую религию.

Естественно, без трений не обошлось. За пределами Римской империи — в Ираншехре — христиане пользовались любой возможностью, чтобы доказать свою независимость от Константинополя. Любой намек на их вхождение в пятую колонну мог стать причиной того, что «вместо ладана к небу будет подниматься дым их уничтоженных церквей»[306]. Даже в самой империи главы церкви редко считали себя обязанными в точности следовать приказам из столицы. Императоры являлись грозными фигурами, епископы тоже. Их всегда окружала аура Божьей силы. Впрочем, Константинополь был далеко. Стиль делать громкие заявления относительно природы Христа, отточенный в Никее, оказался таким практичным, что любой епископ (прочно сидевший на своем месте и наслаждавшийся звучанием собственного голоса) применял его очень активно. Чтобы обуздать эту тенденцию, в 451 г., через год после смерти Феодосия II, Вселенский собор собрался в Халкедоне — на другом берегу пролива, прямо напротив императорского дворца. Целью нового режима — как у Константина в Никее — стало прекращение бесконечных перебранок, которые угрожали, по мнению властей, не только единству церкви, но и безопасности жителей империи.

Теперь в центре внимания делегатов Вселенского собора находились не взаимоотношения Отца и Сына — этот вопрос уже был урегулирован, а не менее страшная тайна — личность Сына. Как, хотели знать христиане, сосуществовали его божественная и человеческая природа? Они смешались, как вода и вино в кубке, и составили топе physis — одну сущность? Или две сущности Христа сосуществовали в его земном теле отдельно, не смешиваясь, как вода и масло? Правда ли, что обе его сущности, человеческая и божественная, рождаются, страдают и умирают, или слова некоторых епископов о том, что сам Бог был распят на кресте за нас[307], – отвратительное богохульство? Запутанные вопросы, решить которые вовсе не просто. Тем не менее Халкедонский собор со своей задачей справился. Была выбрана серединная дорога. Должный вес придавался и божественной, и человеческой сущности Христа: он — действительно Бог и действительно человек. Эта формула, предложенная епископом Рима и одобренная императором, показалась в высшей степени разумной и христианам Востока, и христианам Запада. Больше они не пытались изменить ее (до сегодняшнего дня, по словам Д. Маккаллоха, она является «стандартным мерилом для обсуждения личности Христа в других церквях, таких как греческая, румынская и славянская ортодоксальная, римская католическая, англиканская и протестантская»).

Однако в некоторых регионах воцарился страх. Противники Халкедонского собора отвергли его решения как уклончивые (в лучшем случае). В восточных провинциях империи, особенно в Сирии и Египте, христиане давно верили, что человеческая сущность Христа неотделима от божественной, и отказывались признать выводы Вселенского собора. Халкедонцы, в свою очередь, презрительно назвали этих раскольников «монофизитами» — прозвище считалось оскорбительным (сегодня западные историки, намного более чувствительные к потенциальной оскорбительности прозвища, чем раньше, предложили удобную альтернативу: «антихалкедонцы» еще труднее выговорить, чем «монофизиты»). Представители другой группы христиан, полагавшие, что чудовищно даже думать о возможности распятия Бога, равно как и о том, что Бог мог умереть на кресте, чувствовали себя так же преданными запутанными, увиливающими формулировками, принятыми в Халкедоне, как и их противники — монофизиты. Сам Несторий, если бы он не умер за день до прибытия его приглашения на участие в соборе, был бы членом этой фракции. Однако, по иронии судьбы, типичной для этого века, за два десятилетия до Халкедона человек, требовавший, чтобы Феодосий уничтожил еретиков, сам был обвинен в ереси, опозорен и отправлен в изгнание. Он и его доктрины все еще имели много последователей — христиан, чувствовавших, что константинопольский епископ был совершенным образцом священнослужителя. Многих из них можно было найти в школах Эдессы, но еще больше — в Месопотамии. В 489 г., когда монофизиты овладели Благословенным городом и его университет закрылся, студенты и преподаватели свернули лагерь и ушли через границу. Как писал один епископ из Месопотамии, «Эдесса стала темной, а Нисибин вспыхнул светом»[308]. Христиане Ираншехра, непримиримые противники монофизитов, презиравшие решения Халкедона, вскоре утратили остатки преданности Константинополю, которая и раньше не была сильной. В свою очередь, христиане Запада — и халкедонцы, и монофизиты — считали жителей Месопотамии еретиками и называли «несторианцами». Иными словами, Халкедон не только не принес единства, но и рассорил тех, кто раньше жил в мире.

Со временем позиции противников стали еще более непримиримыми. Халкедонцы, захватив командные высоты в церковной инфраструктуре и назвав свою позицию ортодоксией, не собирались сдаваться. Монофизиты, ни минуты не сомневавшиеся, что это их позиция по-настоящему верна и, значит, ортодоксальна, тоже были непреклонны. Не желая принимать епископов, навязанных им Константинополем, они просто ушли в сельскую местность и стали проповедовать свои доктрины там. Ряд императоров, желавших во что бы то ни стало решить проблему, колебались, меняя курс от компромисса к репрессиям и обратно. Когда Анастасий смело разрешил монофизитам выступить в столичных церквях, обозленные горожане взбунтовались: они стали валить статуи императора, сожгли несколько районов города и пронесли по улицам голову монофизита на шесте, скандируя: «Заговорщик против Троицы»[309]. Спустя несколько лет, когда Юстин очистил церковную иерархию в Сирии от всех монофизитов, явных и тайных, изгнанные епископы наслаждались своими страданиями и, объявив себя мучениками, привели в ярость жителей Константинополя.

Что же касается Юстиниана (сильного, энергичного и самолюбивого императора, как и любого в римской истории), то он ни разу не усомнился в своей способности обеспечить единство христианской церкви. Юстиниан, следуя примеру Анастасия, предложил монофизитам несколько существенных уступок, как Юлиан, он с радостью сместил пару-тройку епископов и потребовал их молчания, если будет необходимо. Однако, в дополнение, он использовал тактики, к которым не прибегал никто из его предшественников. Одна из них основывалась на непоколебимой убежденности Юстиниана в том, что он гений теологии: пригласил монофизитов в Константинополь и лично поведал им свои мысли о таинствах веры. Хотя эта тактика, к немалому удивлению императора, не принесла ощутимых результатов и никак не повлияла на взгляды гостей, самомнение Юстиниана от этого не пострадало. Есть и другие средства, например, соблазнить монофизитов: Юстиниан никогда не упускал любой такой возможности и оставался политическим манипулятором, даже охваченный похотью. Поэтому он не видел ничего особенного в том, чтобы уложить одного из них в свою постель.

И не просто любого монофизита. Даже самые суровые критики (коих было немало), скрипя зубами, признавали, что Феодора, супруга и возлюбленная Юстиниана, являлась женщиной исключительных способностей: умная, проницательная и смелая, она была мужчиной больше, чем ее супруг-император. Говорили, что во время бунтов 532 г., когда Константинополь горел, а Юстиниан подумывал о бегстве, Феодора укрепила решимость императора, с великолепным высокомерием заявив, что из пурпура получится отличный саван[310]. Стальная воля этой женщины в немалой степени тревожила римскую элиту, но еще большее беспокойство ей доставляло происхождение императрицы. Феодора, словно экзотический цветок, выросший на навозной куче, имела корни, уходившие глубоко в грязь. Танцовщица, актриса и комедиантка, она — задолго до наступления половой зрелости — отрабатывала на рабах и бедняках и другие, намного более скандальные, навыки. Утверждали, что вагина вполне могла быть ее лицом. Она активно использовала все отверстия своего тела и часто жаловалась, что их нет в ее сосках[311]. Ни один вид группового секса не мог ее утомить. У Феодоры была своеобразная торговая марка — представление для публики: она ложилась на спину, ее половые органы посыпали зерном, а потом гуси выклевывали зернышки. Такие таланты — злобствовали критики — и завоевали ей преданность властелина мира.

Но эти самые критики существенно недооценивали и мужа, и жену. Конечно же Феодора была блудницей. С этим фактом не спорили даже люди, искренне ею восхищавшиеся. Но для них, как и для Юстиниана, главным были не грехи его супруги, а глубина ее раскаяния. Бывшая проститутка стала набожной монофизиткой, преданной ученицей известных теологов. Она считалась женщиной более величественной в своем понимании и симпатии к обиженным, чем любой другой человек[312]. Возможно, это естественно, чтобы та, кто раньше выдерживала клювы гусей в интимных местах на потеху публике, всем сердцем сопереживала сирым и убогим. В общем, что бы ни подтолкнуло Феодору к столь глубокому преображению, она оказалась преданной супругой Юстиниану и всеми силами способствовала осуществлению его планов. Над воротами Чалк — величественным входом в императорский дворец — располагалась великолепная мозаика, изображавшая Юстиниана и Феодору вместе. Они праздновали победу[313]. Идея, представленная этой картиной, даже если император никогда не выразил бы ее открыто, все же была не просто подсознательной. Пусть он являлся суровым хранителем ортодоксии, но и не отрицал право супруги именоваться христианкой. Пусть халкедонцев и монофизитов разделяла пропасть, по мнению Юстиниана, это не угрожало благословениям, которые его империя ожидала от Бога. В конечном счете то, что объединяло христиан, было важнее, чем то, что их разъединяло.

Большинство монофизитов — и несторианцев тоже — разделяли этот взгляд. Несмотря на ожесточенность споров, никто не сомневался, что все они принадлежат к одной религии — христианской. Пусть решения Халкедонского собора были неудачными, но того же самого нельзя было сказать о Никейском соборе. Через двести лет после него единственные арианские церкви остались на Западе, поскольку там они пользовались покровительством варваров. Но дело не ограничилось изгнанием ариан из центральных христианских районов. Ортодоксии Никеи — Бог есть Троица; Сын равен Отцу, Иисус больше чем простой человек — теперь укоренились настолько, что лишь немногие христиане знали, какие ожесточенные споры кипели вокруг них.

В 367 г., спустя четыре десятилетия после первой формулировки никейской веры, известный и очень авторитетный епископ Афанасий написал ряд посланий церквям, находившимся под его юрисдикцией. В этих письмах он назвал двадцать семь книг, которые впредь должны были считаться Новым Заветом. Список вскоре стал каноническим везде, где принимались решения Никейского собора. Одновременно Афанасий приказал, чтобы все Евангелия, не включенные в его канон, и все письма, ошибочно приписываемые апостолам, должны быть удалены и уничтожены. Его указания, по большей части, исполнили: Евангелия Василида, Маркиона и других гностиков были преданы забвению, а воспоминания других христиан и их доктрины постепенно сами стерлись из памяти. Ко времени Юстиниана появилась необходимость в создании новой истории веры. В истории, созданной для себя церковью, не осталось воспоминаний об аутентичных корнях и эволюции. И теперь многие христиане считали само собой разумеющимся, что всегда, с самого начала, существовало только одно христианство, религия, которая была ортодоксальной, католической и никейской.

Тезис, что суть христианства — нечто вечное и неизменное, придал революции Юстиниана отчетливую, если не сказать тревожащую, ауру парадокса. «Такова была миссия, доверенная императору Богом: присматривать за всей Римской империей и, насколько возможно, переделать ее»[314], тон завуалированной неуверенности — даже нервозности — очевиден. Правильно ли было считать Юстиниана благородным «полировщиком» древних истин? Или он все же был опасной фигурой — революционером? Этот вопрос определял каждое действие Юстиниана. Не только его законодательные реформы, служившие для формирования древних законов римского народа в нечто новое и грозное, окутаны дымкой неопределенности, но и его другой, более грандиозный проект: моделирования своего земного царства по образу и подобию монархии небесной. Это являлось целью нескольких поколений монархов, начиная с Константина, но только Юстиниан стремился к ней с беспрецедентной напористостью и грубостью.

По природе император не был злобным человеком, но также он не страдал от недостатка самоуверенности — и это еще мягко говоря. Осторожная неуверенность его предшественников оказалась не для Юстиниана.

Мы верим, объявил Феодосий II в 423 г., что варваров больше нет[315]. Однако реальность, судя по множеству законов против варваров, которые Феодосий еще долго продолжал принимать после этого смелого заявления, оказалась совершенно иной. Не задавай вопросов и не услышишь зла — таким был типичный подход, принятый имперскими властями по отношению к тем, кто упорствовал в поклонении древним богам. Этот девиз — не обращать внимания — означал, что крестьяне даже после принятия крещения могли отплясывать танцы в честь Артемиды и выполнять всевозможные древние ритуалы, ученые — основывать свои учения на античных языческих моделях, а философы — удовлетворять свою тягу к мудрости (sophia), не имея конечной целью знание Христа. Юстиниан, в отличие от варваров, понимал, что есть только одна истинная священная мудрость (Hagia Sophia) Бога. Какой культ, какая философия могла соперничать с этим в постоянстве? Они — не более чем пылинки, парящие в воздухе. Сокрушить их навсегда — значит позволить миру вернуться к истинной, единственной, главной религии. Это, по мнению Юстиниана, было не революцией, а максимальным обновлением.

Вот спустя двести лет после того, как император-язычник захотел искоренить церковь, цезарь-христианин решил истребить все, что осталось от язычества, и уничтожить демонов раз и навсегда. В горные районы за стенами Эфеса, где, как было известно, Артемида — страшная ведьма, высокая, как десять мужчин, все еще преследовала неосторожных путников, были направлены миссионеры, чтобы избавить местных жителей от глупого невежества — незнания Христа. Успех оказался ошеломляющим. Говорят, один епископ обратил 70 тысяч душ. А тем временем по улицам столицы шныряли шпионы и старательно вынюхивали намеки на поклонение демонам в общественной жизни. Издавались законы, предусматривающие самые страшные наказания за эту практику. Всех христиан, виновных в идолопоклонничестве, следовало предать смерти, а язычникам и еретикам давался «льготный срок» — три месяца. Если после этого они не отказывались от древней веры, им запрещалось учить и занимать общественные должности. Те, кто стремились избежать крещения, совершив самоубийство, теперь знали, что после смерти с их телами поступят так же, как с трупами собак. Лишение жизни того, кто, по мнению Юстиниана, не разделял его верования, не могло считаться убийством[316].

Гонения быстро распространялись во все стороны от Константинополя. В 529 г. новости об императорских законах достигли единственного города, который больше, чем любой другой, оставался верным языческим учениям и фантазиям. Разве само название этого города — Афины — не свидетельствует о его пребывании во власти демона? Великий храм Афины Паллады, Парфенон, уже был очищен от колоссальной статуи богини и превращен в церковь, но в тени Акрополя еще остались школы, где продолжали обучать доктринам Платона и Пифагора. Но ненадолго. Не нужно быть философом, чтобы оценить значение декретов Юстиниана даже для самых видных представителей языческих интеллектуалов. Выбор, перед которым они оказались, был суровым: обращение, ссылка или смерть. Философы, которых мученичество привлекало не больше, чем крещение, выбрали отступление. В 530 или 531 г.[317] они покинули Афины, тем самым лишив город философии на ближайшее тысячелетие. Опасаясь оставаться в зоне досягаемости Юстиниана, они отдались на милость его единственного настоящего противника — шахиншаха. Хосров, восхищенный открывающимися перед ним возможностями, устроил ссыльным философам радушный прием. Но Ктесифон не стал вторыми Афинами. Прошло не больше года ссылки, как опальные философы, испытывавшие острую ностальгию, попросили у своего нового хозяина разрешения уехать. Хосров милостиво согласился и даже заручился заверением Юстиниана, что философам позволят жить спокойно, не будут заставлять отказаться от традиционных взглядов или навязывать мнения, не совпадавшие с их собственными[318]. Однако что случилось с философами после этого — тайна. Одни авторы предполагали, что они вернулись домой и жили там в мирном забвении, другие утверждали, что они осели в оплоте язычества — Харране[319]. Одним словом, где завершился их путь, неизвестно. Очевидно лишь одно: в Афинах философия не возродилась.

«Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие?» — спросил Павел, браня афинян за идолопоклонничество[320]. Спустя пять веков лишь немногие могли бы усомниться в ответе. В 532 г., когда афинский епископ готовился въехать в дом, недавно освобожденный главой школы, которую основал Платон, Юстиниан воспользовался отличной возможностью подчеркнуть мораль[321]: огненная буря волнений в сердце Константинополя оставила церкви — и бани — в руинах. Самой тяжелой потерей стал собор Айя-София. Новое строительство началось уже через сорок пять дней после разрушения. Но Юстиниан задумал нечто большее, а не просто восстановление: мудрости Бога должен быть посвящен самый дерзкий, великолепный и грандиозный сводчатый собор. Величественный купол, словно небесный свод, опирающийся на воздух[322], будет возведен там, где раньше была только остроконечная крыша. При взгляде издалека купол будет неясно вырисовываться над башнями и колоннами Золотого города, словно паря в небе[323], а блеск его украшений будет сиять, как второе солнце[324]. Новое зрелищное сооружение продемонстрирует христианам истину, которой Юстиниан посвятил всю свою жизнь: рай действительно может быть построен на земле.

Постройка собора Айя-София заняла шесть лет. Когда 27 декабря 537 г. ликующий Юстиниан, окруженный дымом ладана и блеском золота, под звон колоколов освящал церковь, он осознавал, что свершается чудо. Стоя под колоссальным куполом собора, он понимал, что мудрость Господа действительно спустилась на падшую землю. Язычество искоренено, порядок одержал верх над хаосом, а Римская империя раз и навсегда пришла к Христу.

Ну а как насчет тех, кто живет за пределами империи? И здесь, по убеждению Юстиниана и его советников, был повод для оптимизма. Религия — хотя слово было латинским, а концепцию улучшили несколько поколений цезарей — предназначалась не только для Римской империи. Претензии религии являлись в такой степени глобальными, что превосходили честолюбивые стремления даже самого амбициозного императора. Варваров, которые всегда стояли насмерть против мощи легионов, определенно можно привести к Христу, а Евангелие проповедовать и в самых далеких уголках мира. И тогда небесный свод сделает из всего мира одну большую и всеобщую Айя-Софию.

На это надеялся Юстиниан и его придворные.

Айя-София не была скромным сооружением — и даже таковым не задумывалась. «Любое здание, которое когда-нибудь было, должно сжаться перед ним», – экспансивно заявил один энтузиаст[325]. Ну и, разумеется, долг смертных — склоняться перед Богом, которого славят в этом соборе и чей крест из блестящего золота горел огнем с монументального купола, вселяя благоговение в сердца верующих. Pantocrator — так римляне Константинополя назвали Христа — «повелитель вселенной». В Айя-Софии и в церквях греческого мира Его представляли господствующим над безграничными владениями в окружении тщательно выстроенной иерархии ангелов и святых и невообразимо далеким от грязи и унижений человеческого существования. Именно такое божество могло показаться Юстиниану особенно привлекательным.

Но к Христу можно было обратиться и другим способом, никак не связанным с золотом и пурпуром. В 527 г., за пять лет до начала постройки Айя-Софии, маленький мальчик по имени Симеон бродил по базарам и трущобам Антиохии, по оливковым рощам, раскинувшимся к югу от города, и по склонам ближайшей горы. Ее труднопроходимые вершины являлись неподходящим местом для ребенка, впрочем, как и для любого другого человека, заботившегося о своем комфорте. В этих диких местах было очень опасно. Вокруг кишели бандиты, бродило немало львов и медведей. Жить среди этих скал — значит отказаться от всех благ цивилизации, стать monachos — монахом — «тем, кто живет один». Конечно — и это хорошо понимали христиане, – ни один мужчина никогда не бывает совершенно один. Впрочем, женщина тоже. Демоны, словно мухи над прилавком мясника, роем летают там, где есть запах греха; ангелы, сомкнув ряды, являются легионами Бога. Скрытые от взглядов падшего человечества, они также излучают сияние. Увидеть их может только монах. Мужчины и женщины, пожелавшие покинуть надушенную грязь человеческой компании и устремить взгляды в небеса, посвятив себя служению Богу, могут надеяться, что на них снизойдет огонь Святого Духа, хотя сами они — создания из плоти и крови: «Если пожелаешь, ты станешь пламенем»[326].

Однако мужчине или женщине было недостаточно лишь удалиться от мира, чтобы достичь этого состояния. Один монах, когда его спросили, как можно достичь спасения, быстро разделся донага и воздел руки к небу. «Таким должен быть монах, – сообщил он, – лишенным всех вещей и умерщвляющим плоть»[327]. Но в мире, где мученичество больше не было альтернативой, что значит умерщвлять плоть? Этот вопрос каждый решал для себя по-разному. Большинство монахов довольствовались тем, что подчинялись общей дисциплине монастыря. Они проводили дни в тяжелых трудах, а ночи — без сна, вознося хвалы Господу[328]. Некоторым монахам хотелось сделать больше. Они сыпали пепел в свою жидкую кашу, или питались только тем, что соскабливали с подошв своих сандалий, или жили как скот — на цепях в коровниках и ели траву. Один из самых творческих актов самоотречения выполнила женщина, которая заключила себя в камеру с прекрасным видом на реку и потом всю оставшуюся жизнь отказывалась взглянуть в окно. По сути, чтобы стать истинным поклонником Бога, необходимы страдание и одиночество.

Что же касается тренировок (ascesis), требовавшихся для достижения чудесного апофеоза святости, то мало кто станет отрицать, что пальма первенства здесь принадлежит аскетам Сирии. В этом регионе издавна выполняли самые зрелищные акты самоумерщвления. Согласно одной древней традиции, язычники забирались на столбы — styloi — и оставались там на неделю, «общаясь с Богом в вышине»[329]. Тот факт, что Сирия теперь купалась в свете Христа, очистив свои храмы от демонов, никак не повлиял на тесную связь между столбами и доступом к сверхъестественному. Примерно в 430 г., за столетие до того, как юный Симеон Антиохийский покинул свой дом, другой Симеон — пастух — забрался на шестидесятифутовый столб на краю Сирийской пустыни. Там он оставался не неделю, а тридцать лет, до тех самых пор, пока его душа не отправилась на небеса. Это беспрецедентное деяние — намеренный вызов демонам. Чудовищный аскетизм Симеона легко затмил все, что было достигнуто язычниками. Для людей, только недавно лишенных своих древних богов, исхудавшее, завшивевшее и заросшее волосами тело столпника служило грозным явлением силы их нового божества (через много лет после смерти Симеона люди, которым он являлся в видениях, узнавали его именно по волосатости). Слухи о чудесах, происходивших благодаря молитвам Симеона, достигли даже Эфиопии и Британии. В Риме его поклонники прикалывали изображения его столба к косякам своих дверей. Он стал самым известным человеком в мире.

Урок, преподнесенный настоящим столпником, не мог быть выразительнее. Пусть большие города роскошно украшены изображениями Христа, Бога можно услышать только в дикой малообитаемой местности. Даже ребенок, достаточно рано развившийся, может приоткрыть завесу, скрывающую обитель ангелов, и стать сосудом для преображения силы небес. Вот почему спустя семьдесят лет после смерти своего прославленного тезки мальчик по имени Симеон ушел из дома в Антиохии и направился в дикую местность. Он желал провести остаток жизни на вершине столба и получил небесное одобрение своего желания. Незадолго до появления Симеона на горе местному монаху было видение. Он видел «ребенка, одетого в белое, и мерцающий столп, оба они вращались в воздухе»[330]. В общем, когда мальчик наконец, после годичной подготовки, забрался на столб, его дух был крепок. Ни демоны, хватавшие за руки, ни язвы, разъедавшие ноги, не смогли сбить Симеона с пути. Днем и ночью, в дождь и зной он продолжал молиться. А ведь юному аскету было всего семь лет.

Время шло. Ребенок стал взрослым, но демоны так и не сумели сломить волю Симеона и заставить спуститься со столба. Он часто видел, как перед ним расстилались плотные облака, «словно ковер из сверкающего пурпура»[331]. И разумеется, святому нередко являлись ангелы, порой они сопровождали Христа, а иногда несли белоснежный пергамент, на котором писали золотыми буквами имена тех, кого Симеон упоминал в своих молитвах. Слухи об этих видениях распространились, и у столба стали собираться толпы людей. Святой творил много чудес — «больше, чем песчинок в море»[332]. Были излечены немой, больной, человек с непомерно большими яичками, которые висели, «словно пара глиняных кувшинов»[333], а потом и тот, кто страдал хроническими запорами вследствие засевшего в кишках демона[334]. Симеон благословлял тех, кто обычно не мог рассчитывать на благословение: прокаженных, проституток и… всегда детей. Зато к сильным мира сего он был постоянно суров, впрочем, иного и быть не могло, поскольку богатеи Антиохии даже по меркам своего времени были надменными и жестокими.

Но никто не обижался. Наоборот, местная элита очень гордилась Симеоном. Его слава быстро распространялась, и дневное путешествие по склону горы, чтобы взглянуть на его силуэт на вершине, стало модным. Симеон, ушедший из Антиохии в поисках уединения, внезапно обнаружил, что Антиохия последовала за ним. Возможность увидеть собственными глазами нимб святости, окружавший исхудавшую фигуру столпника, являлась слишком ценной, чтобы ее можно было упустить, – так считали даже представители высшего класса. Кроме того, это давало возможность заработка. Паломникам — и тем, которые ковыляли вверх по склону горы самостоятельно, и тем, которых несли в роскошных, украшенных золотом паланкинах, – нужна была вода, еда и ночлег. Чем дольше Симеон оставался на вершине, тем больше благоустраивались склоны горы. Даже ярость, которую он обрушивал на богатых, лишь ускоряла и укрупняла поток даров. Это может показаться парадоксом, но ничто так не привлекает власть предержащих, как сила, а ничего подобного той, которую обрел Симеон благодаря своему аскетизму, на земле больше не было.

Даже в далеком Константинополе, где всегда считали сирийцев ненормальными и склонными к истерии, настоящий столпник стал желательным «аксессуаром». В 460 г., через год после смерти настоящего Симеона, один из его учеников забрался на столб, расположенный неподалеку от столицы. Там он оставался три десятилетия, призывая еретиков исполнить свой долг и подчиниться решениям Халкедонского собора. Тех, кто позволял себе насмехаться над столпником, убивали. Императоры наслаждались его строгостями, приходили к столбу, чтобы посмотреть на его раны; они постоянно хвастались святым и всем его показывали[335]. В Константинополе может быть только самое лучшее. Так же как Константин украшал свою столицу украденными статуями языческих богов, так и его наследники желали даровать городу мощную мистическую силу сирийского аскета. Один императорский лазутчик дошел до того, что выкрал часть мощей Симеона из Антиохии, где они ревностно охранялись как самая большая городская драгоценность. Те напоминания о столпнике, которые нельзя было перевезти в Константинополь, получили знаки императорской милости: к одинокому столбу, на котором он жил на полпути к небу, были пристроены мраморные залы, потом его накрыли гигантским куполом. Драгоценные источники святости, даже если они существовали на границах империи — на краю пустыни, слишком много значили, чтобы не получить статус имперских.

Тем не менее в признании Константинополя, что некоторые участки могут считаться священной землей, содержался слабый намек на поражение. «Новый Рим», как предполагало название, строился исходя из тезиса: все святое является легко транспортабельным. Всемогущий Бог, сотворивший небо и землю, не должен быть навсегда привязан к одному месту. Это язычники могут считать, что рощам, источникам или скалам дано быть священными, и устраивать туда паломничества, а христиане не настолько глупы. Сверхъестественное связано не с местами, а с мощами, и их в Константинополе было в избытке. Руки у императора длинные и цепкие — в этом стражи Симеона убедились на собственном опыте. Головы пророков, тела апостолов, конечности мучеников — все это имелось в столице. На самом деле набор мощей в Константинополе был так велик, что дал ему именно то, чего всегда желали правители: аутентичную ауру святого города. Но все же существовали какие-то вещи, которые нельзя было перевезти, и это доказывали толпы народа, упрямо продолжавшие собираться у столба Симеона-старшего. Тот же самый паломник, который пришел в Константинополь, чтобы помолиться у мощей святого, все равно хотел прикоснуться к камню, на который когда-то ступали кровоточащие ноги столпника. Пусть всем было известно, что от сирийских аскетов дурно пахло, однако христиане верили, что воздух, которым когда-то дышал Симеон, напоен ароматами рая.

На падшей земле существовали места, которым не нужны были столпники, чтобы освятить их, места, в которых побывали не святые, а сам Господь. В человеческую плоть, где бы она ни находилась, на вершине скалы или в пустынных обителях, рано или поздно вливается Святой Дух. А когда-то, на заре времен, люди могли лично разговаривать со Всевышним. Главное доказательство тому — Авраам — человек, которому было дано обещание, что он станет отцом многих народов. Его жене Саре, в то время уже старой и бесплодной, Бог даровал сына, и этот сын — Исаак — в свою очередь стал отцом сына — Иакова. Как-то ночью Иаков встретил таинственного незнакомца, который «боролся с ним до появления зари». На рассвете незнакомец сказал: «Отпусти Меня, ибо взошла заря». Иаков сказал: «Не отпущу Тебя, пока не благословишь меня». Незнакомец спросил его имя, после чего сообщил: «Отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь». И Иаков, которого теперь звали Израиль, неожиданно осознал, что «видел Бога лицем к лицу»[336]. Определенно, кем бы на самом деле ни был незнакомец, его благословение имело большое значение. Двенадцать сыновей было у Иакова — сынов Израилевых. Они отправились из Ханаана в Египет, где собрались в племена и оказались удивительно плодовитыми: «Сыны Израилевы расплодились и размножились, возросли и усилились чрезвычайно, и наполнилась ими земля та»[337]. Они так активно плодились, что в конце концов фараон, царь египетский, забеспокоился, велел их поработить и «делал жизнь их горькою от тяжкой работы над глиною и кирпичами»[338]. Бог, однако, не забыл о своем обещании, данном Аврааму. В качестве инструмента для спасения избранного Им народа Он выбрал человека по имени Моисей, потомка Израиля, который был воспитан как египтянин дочерью фараона. Однажды, увидев, как бьют одного из его соотечественников, Моисей убил надсмотрщика и бежал в пустыню. Там он увидел горящий куст: «И увидел он, что терновый куст горит огнем, но куст не сгорает. И явился ему Ангел Господень в пламени огня из среды тернового куста»[339]. Голос Господа из огня велел Моисею вернуться в Египет и потребовать, чтобы фараон отпустил детей Израилевых: «И сказал Господь: Я увидел страдание народа Моего в Египте и услышал вопль его от приставников его; Я знаю скорби его и иду избавить его от руки египтян и вывести его из земли сей в землю хорошую и пространную, где течет молоко и мед»[340].

Сей эпизод имел место в далеком прошлом в необитаемой пустыне, и представляется крайне маловероятным, что ему осталось много доказательств. Впрочем, христианам было виднее. Эхо гласа Господня не могло не оставить следов. Когда в IV в. монахи отправились в бесплодную пустыню, раскинувшуюся к востоку от Египта, они в свое время вышли в узкую долину под гранитными выступами двух высоких гор с острыми вершинами и без колебаний опознали то самое место, где Моисей увидел горящий куст. Но этим дело не ограничилось. Они обнаружили еще одно чудо — тот самый куст, все еще живой и выпускающий побеги[341]. Монахи, уверенные, что идут по камням, на которые ступала нога Моисея, устроились в пещерах над долиной. Со временем они построили маленькую церковь с садом, в котором почетное место, естественно, занимал тот самый куст. Прошло два века, на трон взошел Юстиниан, но память о далекой равнине все еще жила в христианском мире. Сам император, благородно справившись с искушением выкопать священный куст и отвезти его в Константинополь, предпочел оставить свой след в пустыне, восстановив и расширив монастырь. Кроме того, он построил у подножия горы очень сильную крепость и обеспечил ее гарнизоном[342]. Таким образом частичка римской силы была принесена даже в глубину пустыни.

Очевидным оправданием такой демонстрации силы стала необходимость устрашить бандитов. Окружение высокими стенами священного куста послужило и другой цели: никто не мог увидеть фортификационные сооружения и усомниться в том, что священная земля за стенами — неприступный оплот христианства. Это имело немалое значение, потому что не только христиане считали Моисея своим. Дети Израилевы, которых великий пророк, согласно инструкциям Господа, избавил от рабства и, несмотря на все препоны, вывел из Египта, имели прямых потомков — иудеев. Для раввинов Моисей являлся одновременно источником мудрости и образцом учености — так сказать, первым раввином. Его достижения в обеспечении исхода своего народа, безусловно, были огромны. Ведя освобожденных рабов через пустыню к востоку от Египта, он прибыл на гору Синай: «На третий день, при наступлении утра, были громы и молнии, и густое облако над горою, и трубный звук весьма сильный; и вострепетал весь народ, бывший в стане»[343]. Моисей исчез в облаке и там, на самой вершине Синая, снова говорил с Богом «лицем к лицу»[344]. Плодом этой беседы стала Тора. Части ее были записаны на глиняных табличках, которые находились в переносном сундуке — ковчеге, впоследствии сопровождавшем и направлявшем детей Израилевых во время их путешествия через пустыню. Другие части не были записаны. Их бережно хранил Моисей и сообщил только своему любимому ученику — Иешуа (Иисусу Навину). По крайней мере, так учили раввины. В качестве доказательства они приводили Талмуд, являвшийся, по их мнению, не чем иным, как итоговым откровением Торы, которое получил Моисей на горе Синай и передал непосредственно им через старейшин пророков и ученых.

Если бы Юстиниан услышал идею о тайной еврейской мудрости, он бы, безусловно, посмеялся. Но одновременно он бы утвердился во мнении о срочной необходимости отождествления Моисея и всех остальных пророков Ветхого Завета со своей верой. Над долиной, где Господь говорил из горящего куста, поднималась совершенно голая бесплодная вершина. Монахи, жившие в ее тени, уже давно решили, что это и есть гора Синай. Форт, построенный у подножия, не позволял никому добраться до вершины втайне от монахов. Если для кого-то смысл всего этого оставался скрытым, он мог отправиться в церковь, построенную Юстинианом, и полюбоваться мозаикой, изображавшей пророка, в благоговейном страхе указывающего на Христа. «На горе Отца, – писал один из ранних авторов, – стоит монумент Сыну»[345]. Моисей чаще всего почитается не как еврей, и уж тем более не как раввин, а как христианин.

Мозаика, изображавшая момент величайшего торжества пророка, давала христианской церкви козырь в борьбе за самый ценный приз. Сам Моисей никогда не был в Ханаане, на земле, которую Бог обещал Аврааму, но дети Израилевы после сорока лет бесцельных блужданий по пустыне все же пришли туда, чтобы вступить во владение землей, ее молоком и медом. О том, что произошло дальше, рассказывают священные книги. В отличие от горы Синай, которую нашла группа смелых монахов, многие места, о которых идет речь в Библии, никогда не терялись. Возьмем, к примеру, Иерихон, первый ханаанский город, захваченный детьми Израилевыми после того, как Иисус Навин, возглавивший их после Моисея, приказал им дуть в трубы, звук которых разрушит стены. Потом был Вифлеем, где родился Давид — мальчик-пастушок, который не только поднялся над всеми племенами Израилевыми и стал царем, но и сочинил самые западающие в память отрывки из Библии — псалмы. И конечно, был Иерусалим — город, ставший столицей Давида, остававшийся оплотом его династии до завоевания Иудейского царства правителем Вавилона.

Христиане знали, что все это лишь начальные акты продолжающейся драмы. После Ветхого Завета был Новый Завет, и по земле, на которую ступали ноги Авраама, Иешуа и Давида, теперь прошел сам Христос. В Вифлееме он родился, в Иерихоне исцелил слепого, в Иерусалиме был распят и погребен, через три дня воскрес и вознесся на небеса с вершины горы Елеон (Олив), расположенной прямо за городом. Христиане, должно быть, испытывали собственнические чувства к местам, где происходили столь грандиозные события, можно сказать, вселенского масштаба. В качестве самопровозглашенных наследников Авраама и последователей Христа они имели на них двойное право. Земля, обещанная избранному Богом народу, – это их земля, иначе и быть не может. Это их Святая земля.

Надо сказать, было много христиан, озабоченных «ограничением узкой полоской земли Его, кого не могли вместить небеса», – им не нравилась такая идея. Присутствие Бога, строго напоминали они верующим, может почувствоваться где угодно, даже в самых далеких варварских землях. Доступ к небесам так же прост из Британии, как и из Иерусалима[346]. Тем не менее показательно, что автор этого замечания — переводчик Библии родом с Балкан, монах Иероним, – сказал данные слова, пребывая в келье в Вифлееме. Шел 395 г., и уже, что подтверждает присутствие самого Иеронима на Святой земле, происходило что-то беспрецедентное. Еще никогда в истории такое количество паломников из столь удаленных друг от друга мест не преодолевали гигантские расстояния, чтобы попасть на Святую землю. Христиане, в отличие от язычников, не ограничивались посещением родных для себя святынь. Вместо этого, с момента, когда обращение Константина открыло для них Святую землю, туда устремился поток христианских паломников со всех концов римского мира. Пример показала мать императора Елена, женщина сказочно богатая и помешанная на коллекционировании мощей и всевозможных реликвий. Она сама, как подобало императорскому статусу, направилась прямо в Иерусалим, где стала счастливой обладательницей трофея, о котором можно было только мечтать, – креста и гвоздей, использованных при распятии Иисуса. Но эта сенсационная находка являлась только началом. Местное население довольно быстро сообразило, какие неслыханные возможности сулит им неожиданное прибытие высокородной христианки. Активизировались всевозможные проводники, знавшие, где можно найти кости ветхозаветных пророков, или книги, по которым учился юный Христос, или платье, которое когда-то носила Святая Дева. Следствием этой охоты за сокровищами стали не только заполнение «под завязку» константинопольских реликвариев, но и обеспечение будущих посетителей Святой земли внушительным списком «достопримечательностей», то есть мест, которые нельзя не посетить. Ведь если реликвию можно относительно легко отправить в столицу, то же самое нельзя сделать с площадкой, где она была найдена. Пример показала опять-таки Елена. Роясь в фундаменте языческого храма, она отыскала ни больше ни меньше как Гроб Господень, – вот какими зрелищными могли быть плоды археологических раскопок на Святой земле. Спустя два века поток главных реликвий вроде бы иссяк. В Библии не осталось ни одного эпизода, который не идентифицировали бы с конкретной грудой камней или пятном пыли. Неудивительно, что паломники со всех концов христианского мира желали увидеть землю, буквально пропитанную загадочностью, мистикой. То, что раньше было ручейком посетителей, превратилось в наводнение. Их появление на Святой земле знаменовало рождение новой революционной идеи: определенное место может считаться святым многими народами, независимо от их места рождения.

Немало христиан прибывало на Святую землю не как паломники, а как поселенцы. Даже Иероним, несмотря на свое презрительное отношение к местной туристической индустрии, радовался разным культурам и этническим группам, появлявшимся на Святой земле, видя в этом выполнение первоначального обещания Бога: «Какими были Его первые слова к Аврааму? Он сказал: Пойди из земли твоей, от родства твоего, и от дома отца твоего в землю, которую Я укажу тебе»[347]. В то время как Константинополь, «второй Иерусалим»[348], считался христианами столицей мира, Иерусалим называли центром мира. Идя по извилистым улицам Святого города, можно было увидеть людей со всех концов империи и даже из-за ее пределов. В далеком Синае монахи должны были знать латынь, греческий, сирийский, египетский и персидский языки[349], но в Иерусалиме галлы, армяне и индусы тоже нуждались в переводчиках. Среди них могли быть прокаженные, аристократы, ученые. Даже императрица Евдоксия, супруга Феодосия II, в середине V в. прибыла в Святой город. В империи не было больше ни одного (за исключением Константинополя) такого многонационального города. Но если Иерусалим действительно являлся городом иммигрантов, в нем было не так уж много разных религий и верований. Немногие люди, из числа живущих в нем, могли устоять против гипнотической власти места, бывшего свидетелем страстей Христовых. Общественных чтений Евангелия оказывалось достаточно, чтобы вызвать у них внезапные слезы, искреннее горе струилось по людным улицам, заполняя все вокруг причитаниями и рыданиями. Определенно и те, кто жили в Иерусалиме всю жизнь, и те, кто приехали туда недавно, не сомневались, что они — лучшие христиане. И доказательство тому — исключительность городских девственниц — они словно прекрасные цветы или бесценные жемчужины[350]. Многие шли дальше. К VI в. монахи Иерусалима, да и всей Святой земли вообще, пришли к выводу, что все остальные верующие должны испытывать к ним благодарность. Они, обитатели Святой земли, – особые стражи Христа, самые сильные и нерушимые[351].

Иерусалим действительно был центром мира и предметом всеобщей преданности христиан, а также уже в течение пяти столетий и даже больше он являлся владением цезарей, городом в провинции Палестина. Поэтому вряд ли можно было ожидать, что его христианские правители станут пренебрегать обороной столь несравненной драгоценности. И через сто лет или около того после обращения Константина вокруг Святого города построили кольцо стен. Само собой разумеется, что надежная защита воздвигалась не против смертных противников, а против сверхъестественных врагов. Иерусалим, некогда бывший языческим, как Эфес или Афины, загрязненный идолами и дымом жертвенных костров, систематически очищался от демонов. На месте их храмов воздвигались церкви. Процесс обновления шел постоянно. Жители Иерусалима непрерывно слышали стук молотков, ставший привычным аккомпанементом звона колоколов и пения гимнов. Юстиниан приказал, чтобы новая церковь, начатая Анастасием, была завершена в особенно грандиозном и пышном стиле. Сооружение оказалось настолько массивным, что пришлось уничтожить несколько улиц, чтобы на стройплощадку можно было доставлять стеновые блоки.

Даже Юстиниан не надеялся соперничать с самым святым и драгоценным памятником, воздвигнутым в Иерусалиме христианским императором. Елена, помимо нахождения гроба Христа, отыскала Голгофу («место черепа»), где Он принял смерть. Хотя гробница и все место раскопок веками были скрыты под святилищем очень вредного демона, в точности идентификации сомнений не было, потому что Елене в возникшем перед ней видении место раскопок указал ангел. (То, что сегодня известно как церковь Гроба Господня, было перестроено в XI в. после разрушения первоначальной церкви мессианским египетским халифом и включает и Голгофу, и гробницу Христа; является ли все это действительно тем, что предполагает христианская традиция, вопрос спорный; по иронии судьбы, вполне возможно, что раскопки Елены и последующие строительные работы ее сына уничтожили древние реликвии.) В 326 г. ее сын приказал возвести над местом гробницы Христа большую сводчатую церковь, девятью годами позже она была освящена и получила название — церковь Воскресения. Рядом с ней над местом распятия была построена вторая церковь. Эти два сооружения, образовав пару, как и места, где Христос умер и восстал из мертвых, стали абсолютным центром мира. Вокруг этого клочка земли вращались весь космический порядок и даже время. Под трещиной в камне Голгофы — христиане в это искренне верили — находилась могила Адама — первого человека на земле, принявшего смерть. Авраам тоже, подчиняясь Господу, приказавшему ему принести в жертву своего возлюбленного сына Исаака, пришел на то же место. Но все это оказалось испытанием, и рука Авраама, которую он занес с ножом, готовясь ударить Исаака, лежавшего на каменном алтаре, была остановлена ангелом, который дал ему взамен пойманного в зарослях барана. Безошибочное предзнаменование будущего: спустя вечность на Голгофе был убит не баран, а Сын Бога. Кто тогда может усомниться, что в этой ужасной параллели видна направляющая рука Всевышнего? Стоять перед Голгофой и видеть не только место смерти Христа, но и могилу первого человека на земле, принявшего смерть, и алтарь, на который Авраам положил Исаака, – это знать, как много тайн сокрыто во мраке времен, и надеяться на лучшее будущее. Христианский Иерусалим, расположенный в сердце христианской империи, – явное свидетельство порядка, который будет существовать до конца времен.

В Святой город со всего мира шло столько паломников, что временами он, в полном смысле, начинал трещать по швам. В 516 г., когда большая армия аскетов вошла в Иерусалим — вульгарная демонстрация поддержки решений Халкедонского собора, 10 тысяч человек ворвались в одну церковь. Спустя несколько лет Юстиниан, желавший воздвигнуть памятник, пропорциональный своему самоуважению, был вынужден продлить хребет, на котором строилась его новая церковь, и ее фундамент частично опирался на скалу и частично на воздух[352]. Места катастрофически не хватало. Иерусалим, в котором даже в межсезонье жили около 80 тысяч жителей, был полон, что называется, под завязку.

Но одна часть города — самая известная — оставалась неразвитой. К югу от церкви Воскресения, за множеством золотых крестов, триумфально возвышавшихся над запруженными народом улицами, виднелось большое пространство, заполненное камнями и мусором. Возможно, оно было не важным? Как раз наоборот. Скала являлась тем самым местом, которое древние пророки называли «горой дома». Иероним в латинской версии Библии назвал ее Mons Templi — Храмовой горой[353]. Сделав это, он почтил самое известное сооружение, когда-либо воздвигнутое в городе: храм, построенный на заре времен Соломоном, мудрым и сказочно богатым сыном царя Давида, чтобы служить земным домом Всевышнему. Здесь был отличный пример для любого человека, склонного к постройке церквей. Говорят, что Юстиниан, войдя в собор Айя-София, торжествующе вскричал: «Соломон, я тебя превзошел![354]» Сам храм уже давно был уничтожен: в 586 г. до н. э. после четырех сотен лет существования, позолота облезла, а кедровое дерево погибло в пламени вместе с остальным Иерусалимом, когда вавилонский царь штурмовал город. После возвращения евреев из изгнания был отстроен новый храм, но и он в 70 г. сгорел после того, как евреи, решив сбросить римское правление, взбунтовались и были подавлены. Примерно через шестьдесят лет еще одно восстание привело к еще более явному поражению. Земля обетованная превратилась в склеп. Римские власти пожелали раз и навсегда расправиться с мятежниками и обнародовали новый набор правовых титулов. По имперскому декрету родина евреев стала именоваться «Палестиной» — под этим названием ее знали и в эпоху Юстиниана. Более того, евреям было запрещено появляться в своей древней столице. Они не имели права даже смотреть на Иерусалим из-за гребня далекого холма — это считалось преступлением. Дымящиеся руины были переименованы в Aelia Capitolina — Аэлия (Элия) Капитолина и перестроены как языческий город.

Его новый имидж оказался «удачным» — ко времени Константина, когда на Святой земле стали появляться христианские паломники и спрашивать дорогу к Иерусалиму, многие местные чиновники даже не знали, о чем идет речь, и указывали им направление на Персию.

Разумеется, такое невежество оставалось недолгим, но даже когда церковь начала очищать город от идолопоклонничества, она не испытывала желания повернуть время вспять. Как Христос заменил закон Моисея, так и Святой город засиял ярче, поднявшись среди руин первой иудейской столицы. Недостаточно стать преемником — другие должны быть унижены. Этот тезис нигде не проявлялся лучше, чем на Храмовой горе. Здесь после неоднократных еврейских мятежей языческий император воздвиг храм — Капитолион (Капитолий), посвященный Юпитеру — царю римских богов. Пока Капитолион медленно разрушался, Храмовая гора была превращена в sterquilinum — свалку отходов. Какое свидетельство лучше, чем зловоние нечистот и свиные кости, доказывает, что евреи больше не богоизбранный народ? Для того чтобы они это не забывали, римские власти, любители всяческих процессий, позволяли евреям раз в год, в годовщину разрушения храма, поучаствовать в унизительном уличном представлении. Группа еврейских паломников — бледных, стенающих, оборванных — поднималась по ступенькам Храмовой горы, доходила до продырявленной скалы на вершине и начинала дуть в рога, рыдать и рвать на себе волосы. Для любого христианина зрелище было в высшей степени поучительным. Пока толпа отверженных собирается и стенает на руинах храма, с явным удовольствием писал Иероним, ясли Христа сверкают, церковь его воскресения сияет, а знамя его креста светит с горы Елеон[355].

На презрение евреи отвечали открытой ненавистью. Время не излечило травму от разрушения, которое римляне принесли в Святой город. Генерал, легионы которого подожгли храм — так учили раввины, – теперь находится в одном углу ада с Иисусом, где его пожрет огонь, потом он будет снова собран и опять сгорит дотла — так он будет наказан за свое неслыханное преступление. Спустя четыре века после уничтожения храма ужас евреев от этого святотатства лишь усилился. Раввины идентифицировали руины храма с новой концепцией, которую они назвали Shekhinah — идеей, что Бог может присутствовать на земле. И вовсе не Голгофа, как утверждают надменные христиане — богохульники, а Храмовая гора находится в центре мира. Она стоит на первом камне, заложенном в фундамент всей вселенной[356]. Издавна известно, что туда Авраам привел Исаака, чтобы принести его в жертву, там погребен Адам, и весь мир сотворен из ее пыли[357]. Распространяя на будущее шаблоны, созданные таким прошлым, евреи поддерживали непоколебимую уверенность, несмотря на безысходное отчаяние, что храм однажды поднимется снова. Во время правления Юлиана они даже получили возможность мельком увидеть, как это будет происходить: император-отступник, неизменно проявлявший богатое воображение, когда дело доходило до травли христиан, приказал восстановить храм. Но дальше предварительных земляных работ дело не пошло: помешала безвременная смерть Юлиана в Месопотамии. Но даже эти работы сопровождались обрушиванием на место строительства «ужасных огненных шаров»[358], что христиане, естественно, приписывали божественному недовольству, а евреи — поджогу. С тех пор площадка оставалась пустой, но евреи продолжали по три раза в день молиться о восстановлении былого величия храма. Стоит только отстроить храм, и сбудется многое другое: упадок Рима, унижение его правителя, который будет вынужден «есть грязь, словно червь»[359], и приход Мессии.

Многие евреи верили, что Иерусалим под христианским правлением ничуть не менее грязен, чем языческий Иерусалим: трясина из грязи и идолов. По иронии судьбы те, кто совершили путешествие на Храмовую гору, считались тоже попавшими под влияние не своих учителей, а примера христианских паломников. По мнению большинства раввинов, лучше направить энергию на изучение Торы, святость которой не подвергалась сомнению, чем на путешествие в гнездо еретиков, которым стал Иерусалим. И вовсе не надо было пребывать в школах Суры и Пумбедиты, далеких от Святого города, чтобы придерживаться таких взглядов. Раввины жили и в Палестине. И потом еще существовал и Талмуд. Богословы, ответственные за его составление, могли не обладать всесторонней, полной, доводящей до истощения скрупулезной педантичностью, которую демонстрировали их коллеги на Востоке, но это не мешало росту их авторитета. На самом деле считалось, что раввины Палестины обладают рядом преимуществ по сравнению с раввинами Месопотамии: они были открыты для тех, кто не являлся ученым; они могли одним взглядом испепелить тех, кто вызвал их недовольство; и всегда находились настороже, ни на минуту не забывая об опасности, которую представляют менструирующие женщины. Все эти качества, безусловно, были ценными, но самым поразительным явился другой талант палестинских раввинов. Они сумели переписать древнюю иудейскую традицию так, чтобы отдать в ней главную роль себе. Уже не впервые контроль прошлого обещал контроль будущего.

Как в Месопотамии, так и в Палестине раввины давно считали само собой разумеющимся, что они должны быть лидерами еврейского народа. Понятно, что все их труды всячески подтверждали этот взгляд. Активно насаждалась историческая версия, согласно которой евреи Палестины, дезориентированные и деморализованные утратой храма, обратились за руководством к раввинам, могущество и престиж которых, как известно, не имеет границ. То, что правда была совсем другой и что большинство евреев веками искали справедливости у городских властей, местных магнатов и даже римских правителей, нисколько не смущало раввинов. Они испытывали непоколебимую уверенность в себе и в том, что воплощают волю Бога. И за много веков реальность постепенно слилась с их идеалом. Их противники, как выразители интересов евреев Палестины, мало-помалу ушли со сцены. Правила и наставления раввинов принимались все больше. Их понимание того, что значит быть избранным Богом, приблизилось к определенному и окончательному. Иудейская религия в Палестине стала раввинской.

Но то, что все получилось именно так, не было заслугой одних только раввинов и их учености. Нельзя не отдать должное и их извечным заклятым врагам. Евреи Палестины, в отличие от их соплеменников из Месопотамии, были провинциалами в христианской империи. В качестве таковых они являлись предметами невротической привлекательности для своих христианских правителей. Непрекращающиеся попытки имперской элиты точно разъяснить, что такое христианство, неизменно приводили к определению его противоположности — иудаизма. Даже в Никее христиане и католики яростно обвиняли друг друга в том, что являются евреями в христианской одежде. Веками то же самое происходило, когда одна церковная фракция желала обвинить другую в ереси. В результате христиане стали считать иудейскую веру религией, являвшейся прямой противоположностью их собственной, то есть шовинистической и выхолощенной, а христианство — верой всеобщей, проникнутой Святым Духом. Евреи, понятно, с такой характеристикой ни за что бы не согласились, равно как и с тем, что они практикуют религию, которая называется Ioudaismos. Религия — это христианская концепция, термин «иудаизм» — тоже (слово Ioudaismos по большей части встречается в христианских текстах, датированных после обращения Константина; иудаизм в том смысле, в котором он используется в современном языке, – сугубо христианское изобретение).

Тем не менее усилия церкви оградить собственную веру имели далекоидущие последствия для веры иудеев. Теперь граница между ними охранялась тверже. На ее страже стояли не только епископы и императоры, но и раввины. Разумеется, они всегда утверждали, что эту работу выполняют только они. Их соседи не слишком возражали и с облегчением уступили им роль стражей воли Господа. Евреи Палестины, которым противостояло монументальное и грозное здание христианской ортодоксии, стали проявлять раздражительное нетерпение относительно определения границ собственной власти и системы вероучения. Не дожидаясь, пока все это определит для них христианская церковь, они предпочли обратиться к ученым, высочайшие достижения которых в деле составления Талмуда были подготовкой именно для такого момента. «Почему раввина нужно приветствовать, как царя? Потому что царь правит на основании Торы»[360], не очень смешная шутка, но ко времени Юстиниана в ней заключалась немалая доля истины.

И определенно евреям Палестины был нужен лидер. Время работало против них. Христианские власти на Святой земле рассматривали постоянное присутствие ее предыдущих хозяев одновременно как вызов и как раздражающий фактор. Хотя Римское государство и его церковь признавали иудаизм как отличную от христианства и официально санкционированную религию, однако с их стороны это вряд ли подразумевало проявление благожелательности. Скорее терпимость стала оборотной стороной усиливающейся одержимости Константинополя регулировать жизнедеятельность имперских евреев. К народу, со всех сторон окруженному узаконенными формулировками, легче применить всевозможные ограничения, унизить его. Носы евреев постоянно утыкались в грубый факт своей второсортности. Им было запрещено служить в армии, в чиновничьем аппарате, покупать христианских рабов. Синагоги (молитвенные дома евреев), хотя закон запрещал сжигать их и превращать в церкви, все же можно было только обновлять и ремонтировать, но ни в коем случае не строить с нуля. Правда, многие евреи чувствовали себя вправе игнорировать это предписание. Таких действительно оказывалось очень много, так что запрет практически совпал с золотым веком в строительстве синагог. Почти каждое еврейское поселение имело синагогу. Даже в самой удаленной и бедной деревушке молитвенные дома были каменными, а в больших городах они так богато украшались, что только их ориентация по направлению к Иерусалиму отличала их от церквей. Но даже для богачей, оплачивавших мозаики и мрамор синагог, процветание, о котором не просто говорили — кричали роскошные украшения, не считалось уж очень хорошей новостью. Палестина была обязана бумом не местным жителям, а пришельцам. Массовая иммиграция христиан в Святую землю давала хороший доход отдельным евреям — хозяевам постоялых дворов и торговцам реликвиями, но угрожала засосать в топь весь еврейский народ. Те, кого не запугали и не соблазнили принять крещение, были вынуждены отойти под натиском торжествующего христианства на более высокий участок. К началу VI в. евреев в Палестине насчитывалось не более 10 процентов от всего населения[361]. И хотя христиане презрительно фыркали, что евреи размножаются, «словно черви»[362], в реальности они уже давно стали меньшинством на своей земле.

Причем меньшинством, переживавшим тяжелые времена. В начале правления Юстиниана, бессменного спонсора масштабных архитектурных проектов, бригада рабочих забралась на гору Беренику, расположенную в 90 милях к северу от Иерусалима[363]. Вид с вершины оказался потрясающим: вдали — Голанские высоты — перерезанное рекой плато, по которому проходит граница с Сирией, ниже — сверкающее под солнцем озеро, усеянное точками рыбачьих лодок, такое широкое, что местные жители гордо именовали его морем. По берегам озера — поля, земной «рай, богатый пшеницей и фруктами, вином, маслом и яблоками»[364]. Земля была настолько благодатной, что даже местные женщины прославились своей красотой. Регион именовался Галилеей. Он веками служил оплотом раввинов Палестины. Тивериада — город, живописно расположенный в нижней части склона Береники, недалеко от озера, мог похвастаться единственными betei midrash — «домами сильных», которые могли сравниться по престижу с Месопотамией. Город во время правления Юстиниана оставался верным своему исключительному наследию: все его члены совета были иудеями. В нем располагалось не менее тринадцати синагог, и даже бани были одобрены раввинами. В Палестине не было ему равных — совести и стражу еврейской жизни.

Именно поэтому, согласно мнению Юстиниана, региону следовало указать его место. Не одни евреи претендовали на Галилею. Христиане тоже почитали ее как место, обладавшее большой святостью. Сам Христос многие годы жил там. Он ездил по деревням, читал проповеди, ходил по водам озера. По частоте посещений христианских туристов Галилея уступала только Иерусалиму. Понятно, что их поведение далеко не всегда было идеальным. Они могли и вырезать свои инициалы на мебели, которой пользовался Христос, и приставать к красивым еврейским женщинам. Хотя, как с сожалением доложил один итальянец, «между евреями и нами отношения весьма прохладные»[365], и вовсе не паломники были виной существовавшего напряжения. Как в Палестине, так и в Галилее многие христиане желали быть больше чем туристами. Предметом их страстного желания оставалась земля — та, по которой когда-то ходил Христос. В результате церкви стали «колонизировать» еврейские поля, по всему региону начали возникать целые деревни поселенцев, и стены теперь окружали даже самую незначительную христианскую деревушку, самый маленький монастырь. С прибытием рабочих Юстиниана на склоны горы над Тивериадой пришло время раввинов получить уведомление о намерениях императора. Юстиниан задумал строительство на вершине горы Береники колоссальной церкви, которая должна была доминировать над окрестностями. Вокруг нее планировалось построить фортификационные сооружения со сторожевыми башнями. Как в других частях империи, так и в самом оплоте иудаизма следовало заявить во всеуслышание: нигде, насколько хватит глаз императора, не будет пренебрежения христианской верой.

Понятно, что в этом «сверлении глазами» евреев вообще и раввинов в частности присутствовал элемент блефа. Юстиниан, считавший пустяком отправку афинских философов в ссылку, не имел соответствующего намерения заставить школы Тивериады закрыться. На самом деле они в значительной степени служили его целям. Раввины были для императора живым заверением того, что действительно существует такая религия, как иудаизм, имеющая свои авторитетные фигуры и четко определенную ортодоксию — зеркальное отображение его собственной. Альтернатива — признать, что в огромном океане веры все еще могут быть те, кто беспрепятственно плывет мимо сетей-близнецов — христианства и иудаизма, – была бесконечно более тревожной. Вероятнее всего, раввины не смогли бы с этим не согласиться. В конце концов, представление о мире, в котором есть христиане, евреи и никого больше, им тоже показалось бы лестным. Самым выразительным было то, что сторожевые башни не все были сосредоточены на вершине горы Береники. Хотя присутствие большой церкви четко определяло, кто есть главный, Юстиниан считал своим долгом предложить защиту и евреям тоже. Фортификационные сооружения спускались по склону горы вниз и окружали весь город[366]. Возможно, евреи и являлись второстепенными подданными, но они все же оставались своими.

Существовали и другие, труднее поддающиеся классификации. Не все, кто ходил по священной пыли Святого города, были христианами или евреями, хотя и императору, и раввинам, вероятно, хотелось бы видеть другую картину. Но Палестина для этого слишком часто посещалась Богом, и с ней было связано слишком много традиций. В самом центре провинции, к примеру, жили самаритяне, народ, который открыто отвергал и христианские церкви, и еврейские синагоги как жилища идолов, а тех, кто им поклонялся, презрительно считал выскочками. Жители региона, расположенного на полпути между Иерусалимом и Галилеей, который именовался Самарией, утверждали, что они и только они сохранили неприукрашенными пожелания небес. Они говорили, что есть только один Бог[367], и предлагали верить в него и его пророка Моисея[368]. Из этих простых предпосылок, как казалось самаритянам, неизбежно вытекало многое: все писания, созданные после Моисея — не важно кем, иудеями или христианами, – есть книги тщеславные и вводящие в заблуждение. Чистота учений, которые Бог открыл своему пророку, была извращена множеством более поздних наслоений. Иерусалим никогда не являлся Святым городом — его объявили таковым Давид и Соломон по чисто политическим соображениям. На самом деле в центре мира — вовсе не Храмовая гора и не Голгофа, а заросшая лесом гора в Самарии — Гезирим. Именно здесь, на горе, названной самаритянами «Вечный холм», остановился Ноев ковчег, Авраам готовился принести в жертву сына и сохранялись законы, открытые Моисею. Верить в другое, как это делали евреи и христиане, – значит искажать изначальные учения, открытые Господом своим пророкам, и отвергать главную обязанность человечества — подчинение Богу[369].

Все это не делало самаритян популярными у соседей. Особенно глубоким было презрение евреев. Они веками открыто обвиняли самаритян в идолопоклонничестве на том основании, что те произошли от язычников, которые поклонялись голубке. В результате евреи не только не приняли их в качестве потенциальных союзников, но и отказывались даже сидеть рядом с ними, не говоря уже о том, чтобы есть или пить за одним столом. Хотя чудаковатый раввин был готов согласиться с тем, что можно отведать одно из их вареных яиц[370]. Что касается христиан, примененные ими санкции в долгосрочной перспективе оказались более жестокими: осуществление спонсируемого государством насилия привело к вполне объяснимому напряжению. Несмотря на то что самаритянам разрешалось служить в римской армии, и они даже приобрели репутацию храбрецов в бою, христианские охотники за реликвиями все равно обшаривали гору Гезирим, а христианские колонисты потоком лились в Самарию. В 484 г. терпение самаритян наконец лопнуло. В собственном соборе был изувечен епископ, одна за другой осквернялись церкви — и в центральной части Палестины вспыхнул мятеж. Провинциальные власти, хотя и были застигнуты врасплох, мятеж подавили со всей жестокостью. Около 10 тысяч самаритян погибли, все жители Самарии были тотчас уволены из армии. Но завершающим актом отмщения стали и запрет подниматься на священные склоны горы Гезирим, и строительство на ее вершине вместо церкви крепости. На церкви, как с горечью писал один самаритянский историк, была сооружена очень высокая, покрашенная белой краской башня, с которой свисали фонари. Когда они горели ночью, их было видно в Константинополе и Риме[371].

Конечно, в таком проявлении имперской мстительности — и с этим бы согласился любой еврей — не было ничего революционного. Но самаритяне не располагали четырьмя сотнями лет, чтобы привыкнуть к утрате своей главной святыни. Кроме того, они не могли заставить себя поверить, что Бог позволит ее постоянно осквернять. Отчаяние и гнев накапливались и сочились, словно гной из раны. Прошло несколько десятилетий после великого мятежа, и небольшая группа самаритянских бунтовщиков, мотивированная предложением женщины[372], попытались отбить вершину горы Гезирим у христианского гарнизона. Зарождающийся бунт удалось подавить лишь с большим трудом. В 529 г. несколько иудеев и христиан были убиты толпой самаритян. Искры оказалось достаточно, чтобы вспыхнуло очередное пламя. Какое-то время казалось, что не только Палестина, но и вся империя будет поделена надвое: военачальник — тезка давно умершего языческого императора Юлиана, которого называли и царем, и мессией, и главарем бандитов[373], провозгласил создание Самаритянской империи. Он заблокировал дороги с севера и стал угрожать Иерусалиму. Чтобы добавить ситуации остроты, бунтовщики прибегли к ряду намеренных жестокостей, самой зрелищной из которых было сожжение епископа на костре, сложенном из мощей христианских мучеников. Подобные зверства не могли не спровоцировать ответ. Имперская месть оказалась ужасной. Армию повстанцев, которой навязали бой, уничтожили. На поле брани осталось 20 тысяч самаритянских воинов, а сам Юлиан лишился головы. Вокруг вершины «Вечного холма» возвели дополнительные, еще более неприступные, укрепления, а склоны горы Гезирим очистили от всех следов присутствия самаритян. Разрушениям подверглась вся Самария. Там, где раньше простирались «самые плодородные в мире земли»[374], валялись камни, разлагающаяся падаль и росли сорняки.

Что касается самих самаритян, на их долю осталось только отчаяние. Многие, отказавшись от Бога, который явно отвернулся от них, приняли крещение. Другие предпочли удалиться в глухие деревни, где напоказ покрывали следы евреев и христиан горящей соломой. Были и те, кто остались под знаменами мятежа, при этом отступив за границы Самарии. Более 50 тысяч человек сумели спастись от репрессий карательных отрядов Юстиниана, прорвались в Месопотамию и отдались на милость престарелого Кавада. Шахиншах не стал слушать заверения самаритян, что они принесут ему Палестину, а предпочел заковать их в цепи и отправить на работы в золотодобывающие шахты. В это время в Палестине продолжали нервничать из-за ретраншемента самаритян у границы. После мятежа, когда 20 тысяч самаритянских мальчиков и девочек отдали работорговцам, был издан особый декрет, повелевавший, чтобы их продали как можно дальше — желательно в Персию или Индию. Перспектива, что они вырастут вблизи своей земли и захотят туда вернуться, представлялась слишком пугающей, чтобы ее можно было терпеть.

Причем тревога основывалась не только на обычной паранойе. Несмотря на мед и молоко, которые, как известно, текли по Святой земле, она граничила с дикой местностью, которая, как правило, всегда таит в себе опасность. На самом пороге Иерусалима, вдоль 15-мильной дороги, ведущей на восток в Иерихон, опасность была за каждым камнем. На этой дороге всегда хозяйничали бандиты, поэтому она называлась «кровавым путем» (это перевод библейского Adommim; по Иерониму, именно здесь путешественник в притче о добром самаритянине оказался среди воров). Южнее Иерихона, где пирамидальные скалы опускаются к водоему, с чьей-то легкой руки названному Мертвым морем, пейзаж оказывался еще более устрашающим: вокруг не было ничего, кроме пыли, соли и грязи. Именно здесь после сожжения храма в I в. армия еврейских мятежников в последний раз оказала сопротивление. Но еще задолго до этого регион стал свидетелем сожжения грешников и потрясающего ужаса Божьего гнева. На восточном берегу Мертвого моря, где грязь пузырится, издавая невыносимое зловоние, некогда стояло два могущественных города, Содом и Гоморра. Их жители — так утверждают моралисты — вовсю предавались порокам: насилию, сексу с представителями своего пола, пусканию газов на публике (последнее утверждение — исламская трактовка). Донельзя разозленный такой порочностью, Всевышний решил истребить оба города. На них обрушились огонь и сера: «И дым поднимается с земли, словно дым из печи»[375]. От Содома и Гоморры не осталось ничего, кроме странных засоленных руин, служивших для устрашения путников.

Но урок оказался все же не совсем жестоким. На южном берегу озера стояла церковь, а в ней — пещера. Говорят, что племянник Авраама Лот, предупрежденный ангелами, укрылся там со своей семьей — единственные уцелевшие жители уничтоженного Содома. Смысл сказанного — праведник, вроде Лота, может избежать гибели вместе с обреченным народом, скрывшись в дикой местности, – не оставался незамеченным на протяжении веков. Самаритяне не были первыми беженцами, искавшими убежища за границами Земли обетованной. Еще во время римских гонений христиане сделали то же самое. Некоторые из них, даже после обращения Константина, отказались вернуться из пустыни к соблазнам повседневной жизни. Аскеты хотели построить для себя город Бога среди скал за Иерусалимом, как в горах Антиохии или в Синайской пустыне. В унылом, населенном бандитами краю монастыри, стоявшие вдоль восточной границы Палестины, должны были служить оплотом рая. В них жили воины Бога, собранные по всей империи, их соединяли тропы, пересекавшие мрачное безмолвие, словно нити раскинутой свыше сети, а впечатляющие каменные укрепления придавали им вид крепостей. Эти lavras — лавры — служили церкви в ее великой битве против демонов первой линией обороны. В пустыне, где дьявол искушал самого Христа, могли выжить только сильные духом. Слабые отсеивались, а сильные становились еще сильнее. Вот почему на Святой земле именно монахи становились ударными частями ортодоксии. Обожженные в доменной печи пустыни, они являли собой пример силы и выносливости, образец веры. На этих людей можно было положиться. Они могли принять мученичество, устроить публичный протест против любых намеков на уступки монофизитам, заставить имперские власти напрячь все силы в борьбе против врагов Бога. Все это важнейшие задачи везде, но на Святой земле особенно.

«Вооружайтесь против ересей, против евреев, против самаритян, против язычников, – требовал Кирилл, велеречивый епископ Иерусалима в первом веке существования города как христианской столицы, предупреждая обращенных о тяжкой ноше, которую Господь взвалил на их плечи. — У вас много врагов. Позаботьтесь об оружии»[376]. Спустя два столетия везде на Святой земле появились знаки того, что призыв Кирилла не был оставлен без внимания: на холме над Тивериадой, на вершине горы Гезирим, в разрушающихся покинутых храмах. Однако имелось лишь немного следов самой, вероятно, знаковой победы. Давая советы обращенным, Кирилл особенно задержался на следующем: если книгу не читают в церкви, тогда не делайте этого и сами, даже в одиночестве. В первую очередь он предостерегал против лицемерных писаний, которые назывались «евангелия», но на деле были фальшивы и полны обмана[377]. Такое предостережение, разумеется, стало бы весомым везде, но на Святой земле особенно. Не каждый христианин, коих сюда стекалось великое множество, придерживался ортодоксальных взглядов. Страстное желание идти по стопам Христа вовсе не обязательно подразумевало подчинение решениям Никейского собора. В космополитическом характере Святой земли имелись основания и для удовлетворения, и для тревоги. Больше нигде в мире — и Кирилл это понимал — не были столь доступными запрещенные «евангелия», доктрины и личности.

Более того, иммигранты являлись не единственными еретиками в Палестине. На границе между христианством и иудаизмом, на ничейной земле, жили упрямые скваттеры — евреи, которые почитали Христа как справедливого человека[378], и христиане, желавшие видеть храм восстановленным. К какой категории их можно было отнести? Все это — опасные самозванцы, уверенно отвечала церковь, они претендуют на то, чтобы быть и христианами, и иудеями, но на деле не являются ни теми ни другими[379]. Добавьте к этой беспокойной путанице самаритян, которых подозревали в поощрении и воспитании гностиков, и становится ясно, почему епископы, такие как Кирилл, считали смесь вер в Палестине потенциально токсичной. Для ученых его поколения угроза со стороны ереси на Святой земле представлялась, как всегда, пугающей. В конце концов, если иудей может быть христианином, а христианин — иудеем, кто угадает, какие еще чудовищные сочетания возможны?

Ответы на эти вопросы, безусловно, находились в переполненных рукописями библиотеках Святой земли. Надо было только иметь глаза, чтобы их увидеть. Иероним — трудолюбивый книжный червь — с ужасом и восхищением сообщил о внимательном прочтении «евангелия», написанного на древнееврейском языке, в котором содержалось вредное учение секты назареев. Эти еретики имели наглость заявлять о своем происхождении от изначальной иудейской церкви, которая существовала еще до появления на сцене Павла. Их учение невозможно было назвать иначе как шокирующим. Они утверждали, что Святой Дух являлся не просто женщиной, но небесной «матерью»[380] Христа. Но это оказалось еще не самым страшным. Для истинных знатоков ереси назареи были всего лишь жалкими новичками. Ведущий специалист церкви в подобных вопросах — епископ с Кипра Епифаний — разглядел бесконечно более опасную попытку отравить верующих токсином иудейства. Объясняя своим шокированным читателям существование христиан, отрицавших Троицу и считавших Иисуса обычным человеком, который подчинялся закону Моисея и поворачивался в сторону Иерусалима, выполняя ежедневные молитвы, ученый епископ указывал на учителя по имени Евион (Ебион). Епифаний утверждал, что это истинный монстр, который смешал иудаизм с омерзительностью самаритян[381], не говоря уже о сонме других ересей. В итоге создавалось мимолетное видение мира, в котором христиане и евреи забыли свое место, и ничто не могло помешать изобретательному еретику взять понемногу от каждой секты и следовать примеру всех[382].

Неудивительно, что такие епископы, как Кирилл и Епифаний, за которыми стояли по-боевому настроенные монахи провинции и Римское государство, всячески старались навязать Святой земле ортодоксальную модель христианства. Также неудивительно, что евреи, которым угрожал такой проект, взирали с ненавистью и подозрением на тех своих соплеменников, которые призывали имя Христа. Такие люди, как назареи или евиониты, которых теснили с обеих сторон, уходили все глубже в тень. На поле сражения противоборствующих вер, в которое превратилась Палестина, им ничего другого не оставалось. Ничейная земля в конечном счете оказалась непригодной для существования. Определенно ко времени Юстиниана ни один епископ больше не беспокоился о евионитах, ни один раввин тоже. Их доктрины и их деяния стали настолько призрачными, что почти забылись. Христиане и евреи Палестины, хотя и не выносили друг друга, по крайней мере, были согласны в одном: гибриды недопустимы. В самом буквальном смысле.

Если евиониты и им подобные все же как-то существовали в христианской империи, то лишь на ее границах: на Голанских высотах над Галилеей или в глубинах пустыни[383]. Для тех, кого церковь назвала еретиками, а также для беженцев из Самарии это больше было не землей — лучшим местом для жизни, а дикой неприветливой местностью. В результате сложилась весьма любопытная ситуация: в то время как рубеж между пустыней и Палестиной колонизировали ударные части христианской ортодоксии — монахи и аскеты, он одновременно оставался неким призрачным свидетельством миру, как и раньше, до установления христианства, когда границы между противоборствующими верами были менее четкими. Хотя массивная каменная лавра (пустынный монастырь) провозглашала торжество нового, все равно где-то рядом можно было заметить очень слабые, но, безусловно, присутствовавшие следы более древнего порядка. На территории между Палестиной и Синаем, к примеру, стояли святилища, воздвигнутые племенами, поклонявшимися множеству богов — их называли политеистами. А тем временем в скалах над Мертвым морем отнюдь не редкостью были находки таинственных свитков, которые находили в скальных пещерах, где имелось много книг[384]. В свитках отразились версии иудейских писаний, сказочно древние, со странными и различными вариантами текстов. Ясно, что в условиях сухого климата пустыни вероятность сохранения древних рукописей, давно забытых в других местах, была несколько выше. Возможно, то же самое относилось и к доктринам.

В дикой необжитой местности, за пределами досягаемости христианской империи, никого особенно не заботило, каким богам поклоняются люди, какие книги они читают и какие забытые верования считают своими. В диких местах никто не охранял границы вер, на которых во многих регионах раз и навсегда были построены баррикады.

Следы странных аберрантных верований, существовавших в пустыне, периодически проявлялись даже на Святой земле — они были словно песчинки, заносимые восточным ветром. К примеру, в 20 милях к югу от Иерусалима, в месте, расположенном среди открытого пространства, называемом Мамре, каждое лето собирались язычники из-за границ Палестины и отмечали свой праздник[385], корни которого уходили в сказочную древность. В центре находился дуб — старейшее в мире дерево, ни евреи, ни христиане не подвергали сомнению его древнюю родословную[386]. Вдобавок это было любимое дерево Авраама. Возле него все еще стоял выкопанный патриархом колодец. И хотя само дерево благодаря безжалостному вниманию христиан — охотников за сувенирами давно уже превратилось в пень, это не убавило ему святости. В первой книге Библии сказано, что Авраам, сидя в тени дуба, принял трех таинственных незнакомцев, которые принесли ему хорошие новости: его жена Сара, доселе бесплодная, родит ему сына. Двое из трех незнакомцев продолжили свой путь, а третий, проинформировавший Авраама о Его намерении уничтожить Содом, остался и оказался самим Господом.

Ничто не могло быть оскорбительнее и для иудеев, и для христиан, чем праздник, устраиваемый на таком месте, и, естественно, они не оставляли попыток избавить его от грязного внимания язычников. Еще во времена Иисуса иудейский царь возвел стену вокруг дуба и колодца, имея целью тщательно следить за местом — maqom, – где Авраам стоял перед Господом[387]. Триста лет спустя Константин пошел дальше и приказал соорудить церковь прямо над дубом. И правильно сделал. Христиане были согласны, что три незнакомца, которых развлекал Авраам, это могла быть только Святая Троица, а Мамре в результате всегда была местом чистой святости, предназначенным для поклонения нашему Спасителю[388]. А значит, рассудил Константин, все притязания язычников на это место — ложь и богохульство. Очищенный от всех непристойных сборищ идолов и испачканных кровью алтарей, дуб стал тем, чем являлся во времена Авраама — чисто христианским деревом.

Однако язычники, забыв об этой очевидной истине, упорно приходили в город. Прошло больше века после попытки Константина запретить их летний праздник, а они все еще стекались к священному дубу, где приносили в жертву петушков, лили вино, бросали лепешки в священный колодец и напоказ отказывались от секса. Подобное поведение, в то время как язычество в других местах на Святой земле подвергалось ожесточенным нападкам и довольно быстро исчезало, требовало немалого мужества.

Большинство участников праздника действительно принадлежали к народу, который на Ближнем Востоке ненавидели, как «самый суеверный и невежественный в мире»[389]. Его презрение к монархам и их законам было давно известно.

Арабы, племена которых рыскали по бескрайним бесплодным землям, раскинувшимся к югу от плодородного полумесяца, могли похвастаться более длинным перечнем варварства, грубостей и дикостей, чем Римская и Персидская империи, вместе взятые. Живя в дальних пустынях, они не знали ни надсмотрщиков, ни чиновников — положение дел настолько неестественное, что даже царь Месопотамии в те далекие дни, когда в Иерусалиме еще стоял храм Соломона, хотел взять его на заметку[390]. Прошло тысячелетие, но почти ничего не изменилось. Арабы так же, как и прежде, не желали пускать корни. Их больше презирали как язычников, которые жили в палатках. И для аристократа во дворце, и для крестьянина в поле вечное непостоянство кочевников являло собой угрозу. То, что арабы, презирающие нормы цивилизации, обладали вечным качеством — свирепостью — под стать пустыням, в которых они обитали, считалось само собой разумеющимся. Они занимали положение ниже, чем люди, но все же выше, чем звери. В сражении для них не было ничего необычного в том, чтобы напиться крови врага. А когда они занимались любовью (по крайней мере, ходили такие слухи), женщины проявляли такую же взрывоопасность и склонность к насилию, как мужчины[391]. Нервные путешественники, осмеливавшиеся выбраться за пределы города или деревни, смотрели на арабов, скакавших на конях или верблюдах, как на самых страшных хищников пустыни: «Как хищный коршун, который, лишь только заметит с высоты дичь, бросается на нее, выпустив когти, они хватают все, что могут унести»[392].

Оскорбление, которое, несомненно, понравилось бы арабам. Быть свободным и устрашающим, как хищная птица, – это все, к чему они стремились. То, что другие люди презирали как непостоянство, они считали свободой: «Я путешествовал с одним только хлыстом — даже рукоять была без оплетки»[393]. Скакать на коне в одиночестве, видя вокруг только бесконечный горизонт, значило чувствовать себя ничем не связанным — абсолютно свободным, иными словами, полной противоположностью раба. Где бы ни собирались арабы — в вышитом шатре или вокруг костра под яркими звездами, они воспевали хвалу вину, стройным женщинам и воинам, не признающим хозяев. Пусть кочевников пустыни презирали, но их и боялись. Когда персы обвинили демонического царя Дахага в том, что он из их числа, а римляне осудили их за порабощение и похищение людей как пособников дьявола, арабам заплатили своеобразную дань. В конце концов, лучше быть бандитом, чем зависимым человеком. Кто такие подданные шахиншаха или цезаря, чтобы полагать иначе?

На самом деле арабы вовсе не являлись одинокими волками из паранойи их жертв. Земля арабов была в высшей степени суровой. Ни один человек не может выжить среди песков, солончаков и застывших остатков лавы, если никто о нем не заботится. Даже для самого жесткого и надменного воина семья оставалась главной. «Мы следуем путями своих предков, тех, кто разжигали войны и были преданы узам родства»[394] — это громкое заявление выражает самую суть личности араба. Широкая сеть родственников плавно переходила в племя. Все мужчины, которые могли заявить, пусть даже это казалось невозможным, что происходят от одного имама — отца-основателя, должны были считаться его сыновьями. Связанные одним наследством — традициями и достижениями (Сунной) — воины, которые иначе разорвали бы друг друга в клочья, смогли объединиться, не теряя лица, и обрушиться на банды соперников, которые, в свою очередь, делали то же самое. Великой радостью в жизни араба — даже большей, чем ограбление каравана или убийства верблюдов в честь смуглой красавицы, была ожесточенная вражда с другими племенами. Она давала ему очень многое: честь, возбуждение, иногда даже колодец или два. Тот факт, что подобная вражда была не только постоянной и безжалостной, но и, по сути, бессмысленной, нисколько не ослаблял восторга тех, кто в ней участвовал. Великие деяния предков племени, о которых говорилось в стихах местных поэтов, давали воинам уверенность и вдохновение. Воспоминания о древних сражениях, приукрашенные богатым воображением, могли облагородить даже банальную драку. В результате у арабов прошлое и настоящее часто сливались воедино. Один сравнительно недавний и волнующий эпизод мог долго служить племени, которое запомнило его, проведя линию в бесконечных песках времени. Потом была новая победа, сопровождавшаяся захватом большого стада или красивых женщин, и линия сразу стиралась и забывалась. Знания, которые каждое племя любовно собирало о себе, не имели ничего общего с такой скучной вещью, как хронология. Все было просто: аууат — значит «дни».

Но на самом деле даже в наиболее удаленных уголках пустыни арабы не оказывались полностью изолированными от событий в мире, и на их образ жизни влияли превратности судеб великих мировых держав. Было время, к примеру, когда от арабских торговцев исходил особенный сладкий запах из-за ладана — ароматической специи, которую сжигали почти в промышленных объемах на языческих алтарях, а выращивали только в одном месте — в Химьяре, на южной оконечности полуострова. В век Соломона царица земли, на которой выращивали ладан — Сабейского царства (Шебы), – посетила великого царя Иерусалима и была постоянно окутана благоухающей завесой. Позднее — уже во времена Римской империи — жителей страны царицы Савской знали как весьма удачливых и процветающих. Но все это изменилось, когда были свергнуты языческие боги. Христос не требовал ладана. И торговля между Римом и производителями ладана в Химьяре угасла. Теперь от арабов пахло не ладаном, а кожей и верблюжьим навозом. Караваны продолжали ходить по пустыне, но теперь их вели посредники. «Зафрахтованные» верблюды везли в Сирию и Палестину предметы роскоши из Индии (перец, драгоценные и полудрагоценные камни, мальчиков-кастратов), подчиняясь капризам далеких императоров и расчетам чиновников. Новый договор между государствами, неожиданно закрытый таможенный пост — и все резко менялось. Купцы, погонщики верблюдов, бандиты — все в одночасье оказывались не у дел.

Положение их, безусловно, было ненадежным, и всегда находились арабские племена, желавшие обрести более твердую почву под ногами. Одни, например набатеи, народ, живший у южных границ Палестины, использовали свое выгодное географическое положение между торговыми путями пустыни и Средиземноморьем, чтобы создать сказочно богатый торговый центр в своей столице — городе Петра. Другие, желавшие выбрать кратчайший путь к власти, сделали ставку на проникновение в города других народов и захват в них командных постов. Именно политика кукушки в гнезде объясняет арабское происхождение царей Эдессы. Тем не менее независимость таких государств, которой всегда угрожала грозная тень Рима, обычно оказывалась шаткой. Еще в 106 г. Набатея стала провинцией Аравии, и хотя Эдесса устояла и не была формально включена в империю еще сто пятьдесят лет, никто не сомневался в ее подчиненном положении. Богатства и искушенность — это, безусловно, можно было получить, но цена оказывалась очень высокой — утрата чести и свободы, словом, все, что делало кочевника арабом.

Но как же тогда быть? В 270 г., через несколько десятилетий после аннексии Эдессы, появился намек на возможный выход. Зеновия (Зенобия), царица города-оазиса Пальмиры, расположенного на полпути между Антиохией и Ктесифоном, замахнулась на весь римский Ближний Восток — не больше и не меньше. Сирия, Египет и большая часть Малой Азии подверглись неожиданному нападению ее армий. Ее звездный час был недолгим. Потерпев поражение в 272 г. в районе Антиохии, она была схвачена, увезена в Рим и показана всему городу как живой трофей, а ее столица была оставлена медленно разрушаться. Истинное значение ее быстрого взлета — словно комета — заключалось не в траектории движения, а в обстоятельствах, сделавших его возможным. Поражению и унижению Зеновии соответствовала судьба императора Валериана двадцатью годами раньше. Он был пленен монархом-соперником, владения которого не уступали римским, – повелителем недавно созданной империи Ираншехр. Используя цезаря в качестве подставки, чтобы сесть в седло, Шапур недвусмысленно объявил (причем в выражениях, с которыми больше ни один римский император никогда не мог не считаться) о появлении на мировой сцене новой империи, равной Римской. Для арабов подъем дома Сасанидов тоже оказался чрезвычайно важным. Пустыни, в которых они жили, стали границей не одной супердержавы, а двух. Расположенные вдоль линии геополитического разлома, они больше не могли сохранять даже самый ненадежный нейтралитет. Однако зловещий скрежет, сопровождавший сдвиг двух тектонических плит — Рима и Ираншехра, – попутно сокрушивший независимость таких городов, как Эдесса и Пальмира, принес и бедствия, и новые возможности сверхподвижным арабам. В конце концов, в зоне военных действий нет ничего опаснее, чем мобильный отряд закаленных воинов. И Риму, и Персии воины были остро необходимы. И арабы с удовольствием служили тем, кто больше платил.

Для римлян ничего нового в использовании варваров не было. И на Рейне до краха Западной империи, и на границах Сирии и Палестины имперские власти имели опыт в найме на службу племен — foederati. Еще до возникновения персидской угрозы (во II в.) римляне с успехом привлекали племена пустыни на службу. Пример такой конфедерации — Самуд — воспет арабскими поэтами[395]. Оказалось, что даже самые гордые и вечно раздробленные племена пустыни при определенных обстоятельствах могут объединяться в shirkat — ширкат — «партнерство»[396]. Подобный урок на фоне эскалации конфронтации супердержав определенно не остался незамеченным честолюбивыми вождями племен. Горизонты неуклонно расширялись, дикие фантазии сменялись реальностью. В 328 г., например, один арабский военачальник был похоронен под могильным камнем с высокопарной надписью, что он являлся царем всех арабов. Титул фальшивый и беспрецедентный, но вместе с тем наводивший на определенные размышления. Рим и Ираншехр упорно старались превзойти друг друга в найме на службу племен кочевников, и потенциальные доходы наемников возрастали. Хотя конфедерация Самуд давно взорвалась под ударом — во всяком случае, так утверждали арабы — молнии, ее место заняли другие федераты (в IV в. некоторые подразделения в Палестине и Египте еще считались принадлежавшими к Самуду, но ни одного, насколько нам известно, не было за пределами Римской империи). Любопытно, что римские авторы с IV в. начали использовать новое слово для обозначения арабов — производное от shirkat — «сарацины»[397]. Хотя сами римляне, судя по всему, не представляли его первоначального значения, и их понимание слова «сарацины» ограничивалось традиционным стереотипом — кочевники, дикари и бандиты, тем не менее его использование намекало на некий новый порядок. В жарких пустынях между Палестиной и Месопотамией арабские кочевники больше не делали что хотели и не были, как раньше, «фрилансерами». Они продолжали заниматься обычными делами — захватом рабов, кражей скота, набегами на приграничные форты и разграблением караванов, но теперь все чаще делали это как агенты соперничавших супердержав. «Для арабов обеих сторон, – говорили встревоженные жители плодородного полумесяца, – война между Персией и Римом — источник очень больших доходов»[398].

Этот тезис был проиллюстрирован как нельзя лучше в городе, считавшемся в Аравии воплощением силы и роскоши. Город Хира находился в нескольких милях от Суры, на южном краю Месопотамии. Но с таким же успехом он мог располагаться бесконечно далеко от лекционных залов раввинов. Пребывая в оазисе между Евфратом и пустыней, он был во всех отношениях местом гибридов. Опора Сасанидов, бастион, преграждавший путь с юга к Ктесифону, он был под командованием не перса, а араба. Banu Lakhm — «сыны Лахма» — уже давно базировались в регионе, где весьма комфортно существовали как наемники шахиншаха. Даже при Перозе, несмотря на все соблазны его правления, они оставались преданными персидской короне. Решение было расчетливым, и в свое время награда не заставила себя ждать. Кавад, как всегда передовой, даровал Лахмидам беспрецедентное продвижение: вскоре после начала в 502 г. войны с Римом он назначил их молодого и способного вождя Мундира править как царь арабами всех разбросанных племен, бывших в то время союзниками Ираншехра. Хира — беспорядочное скопление поселений, в котором соседствовали стены из грязевых кирпичей и лагеря, сады с низкорослыми кустарниками пустыни, пшеничные поля и стада верблюдов, – обеспечила вождя Лахмидов возможностью продемонстрировать с самой выгодной стороны новый тренд — сплав царской власти и бандитизма. Недаром название города означает «лагерь»[399]. Мундир, живший то во дворце, то в шатре, имел целью совместить лучшее из искушенности персов с самыми благородными традициями своего народа. Доходы от грабежей тратились не только на наращивание его наступательных возможностей, но и на многочисленные удовольствия жизни араба. От верховых лучников до поэтов, от бандитов до танцовщиц — все это имела Хира. Здесь можно было найти даже чудаковатого писаря, ибо именно в этом городе, так утверждали арабы, они научились излагать свои мысли в письменной форме. Неудивительно, что в Хиру стекались мигранты со всей пустыни, желая заручиться покровительством Мундира. «День и ночь в Хире, – говорили арабы, – лучше, чем целый год медицины»[400].

Ни один город, расположенный в сфере влияния римлян, не мог соперничать с Хирой. Причем этот факт отражал не отсутствие контактов между арабами и Римом, а их удаленность и древность. Вдоль западного края пустыни никому не казалась необычной идея о том, что владения кочевников и город могут соединиться. Набатеи и много других племен веками были подданными Римской империи. Один из них даже стал цезарем: Филипп, тот самый император, который председательствовал на празднованиях тысячелетия столицы, происходил из города на границе, к востоку от Галилейского моря, и имел ироническое прозвище «араб». Существование поселений, таких как родной город Филиппа на окраине пустыни, являлось свидетельством искреннего интереса, с которым арабы, не меньше чем другие народы империи, принимали pax Romana и пускали корни.

Нигде это не было более явным, чем в безводной пустыне Негев, которая тянулась между Синаем и Петрой, где, когда Мундир устанавливал свой режим в Хире, на песке вырастали виноградные лозы и оливы. Пойди по одной из мощеных дорог, которые пересекают регион, и вскоре на горизонте увидишь город, поднимающийся, словно мираж, над пустыней, рай из сельскохозяйственных земель, каменных домов и бань. Чудо? Вряд ли. Бесконечную битву с песками можно было выиграть только адским трудом, да и то с помощью цистерн, акведуков и дамб. Города пустыни Негев, хотя вода в них иногда была солоноватой, да и пустыня, раскинувшаяся вокруг, отнюдь не радовала глаз, были аванпостами внешнего мира. Даже в самом далеком и изолированном поселении под названием Нессана, в котором делали последнюю остановку шедшие в Синай паломники, существовали чиновники, писавшие по-гречески, и будущие правоведы, изучавшие латынь. Через два с лишним века после того, как Константин перевез Палладиум в свою новую столицу, в местной библиотеке можно было найти копию «Энеиды». В Нессане и время, и расстояние исчезали: ведь мифы, о которых пел Вергилий, были старше, чем Рим. И в глубине одинокой пустыни людей завораживали рассказы о горе Олимп, где греческие боги отдыхали на изысканных кушетках с не уступавшими им в великолепии богинями, а вино им подавали прекрасные юноши.

Значит, за определенное время даже «волков Аравии»[401] можно было приручить, сделав из них правоведов или литературных критиков. Если говорить о таких городах, как Нессана, где масштабные работы по орошению сопровождались удивительным отсутствием фортификационных сооружений, действительно казалось, что пустыня укрощена. Возможно, это приятное убеждение. Вот только в действительности имперские власти не имели желания видеть всех сарацин до последнего без клыков. Вдоль границ империи, где Лахмиды Мундира организовывали все более ожесточенные набеги, существовала острая необходимость в собственных бойцовых собаках. Многие римские базы могли похвастать лагерем сарацинов. Другие сосредоточения арабских федератов — целые города шатров, заполненные меняющимся населением из воинов, лошадей и верблюдов, – подчинялись вождям племен, а не римским офицерам. Во время правления Юстиниана крупнейшее густонаселенное поселение Джабия (Джабийя), расположенное к востоку от Голанских высот, стало для Сирии и Палестины тем же, что Хира для Ктесифона: ключевой оборонительной крепостью. Племена, которые там жили — Banu Ghassan, – были зеркальным отражением Лахмидов: «сыны Гассана» сочетали преданность своим имперским покровителям с высокомерным арабским шовинизмом. Латынь, на которой говорили в Джабии, не имела ничего общего с языком Вергилия. Фразы, знакомые арабам приграничных территорий, были взяты не у поэтов, а у военных. В течение предшествовавших веков пугающая необъятность римской военной машины наложила нестираемый отпечаток на язык, которым пользовались федераты. Так, например, система пограничных лагерей — castra — дала арабам собственное слово, обозначающее крепость — qasr. А strata — мощеные дороги, построенные римскими инженерами, чтобы соединить между собой лагеря на границе, – завещали свое имя всей пустыне к югу от Пальмиры. На самом деле влияние этих дорог на федератов было так велико, что sirat — такую форму приняло латинское слово в арабском языке — стало обозначать практически любую тропу[402]. Strata — дороги из гравия и камня, прорезанные по прямой линии даже в самой труднопроходимой местности, – стали для арабов воплощением понятия «шоссе».

Не то чтобы у них самих была необходимость в мощении дорог. Какой толк от бандитских набегов, если ездить только по дорогам? В начале 529 г., когда Мундир неожиданно появился в Северной Сирии, грабя и сжигая все на своем пути, и подошел вплотную к стенам Антиохии, реакция провинциальных властей почти не отличалась от реакции несчастного крестьянина, обнаружившего свой загон для овец пустым. «Он двигается с такой скоростью и действует настолько безжалостно и расчетливо, что успевает уйти с добычей раньше, чем военные власти узнают о происшествии, не говоря уже о том, чтобы успеть дать отпор»[403], такой огонь можно остановить только встречным огнем, и Юстиниан это знал. Через несколько месяцев после неистовства Мундира в Сирии он короновал араба. Его выбор, и это вполне предсказуемо, пал на одного из «сынов Гассана», молодого, но уже опытного военачальника по имени ал-Харит (Харис, Тариф) — римские покровители называли его Арефа. Вызванный из Джабии в Константинополь принц Гассанидов был великолепен в белом шелковом плаще римского монарха и украшенном драгоценными камнями венце[404]. Его возвышение стало свидетельством способности Юстиниана разглядеть талант. Арефа, не меньше чем Мундир, был человеком смелым, проницательным и обаятельным. Более того, он явно получал удовольствие от кровавой междоусобицы. Вскоре борьба между двумя военачальниками достигла высокой степени накала и приобрела личный характер. Неудивительно, что подписание в 532 г. между Юстинианом и Хосровом мирного договора, установившего «вечный мир»[405] между двумя империями, ничуть не повлияло на взаимную ненависть их арабских союзников. Гассаниды и Лахмиды продолжали пристально следить друг за другом.

При этом вовсе не их политическая лояльность и даже не личное тщеславие сделали их взаимную ненависть столь острой. Ни Арефа, ни Мундир не сомневались, что их конфликт выходит за рамки земного. Если христиане видели в пустыне последнюю арену, на которой гладиаторы Господа могли проверить границы своей выносливости в борьбе против армий демонических противников, арабам вовсе не нужно было принимать крещение, чтобы распознать в ней царство, населенное духами. Многие из них — и не важно, жили они в пронизывающем ветре или на усеянном костями солончаке, – являлись в высшей степени злобными, но, разумеется, не все. Некоторые — как, например, совы, которые поднимались с голов воинов, убитых в бою, – были защитниками отдельных воинов, другие — хранителями конкретных мест. Милость божества можно испытать там, где есть вода, тень или просто красивый пейзаж. Арабам не требовались идолы, не говоря уже о храмах, чтобы предупредить тех, кто приближается к Богу, о его присутствии. Они по большей части поклонялись природным явлениям или объектам: если не дереву, как в Мамре, то источнику, горной вершине, камню. Но всегда существовала одна определенная мера святости. Бог не мог считаться таковым, если при случае он не охраняет свое святилище от насилия. В известное время в определенном месте, племена, которые в других обстоятельствах, не задумываясь, уничтожили бы друг друга, собирались на территории, считавшейся священной — haram, – и устраивали мирные и очень веселые праздники. Подобные торжества, к примеру, проводились каждое лето в Мамре. О главной святыне арабов, которая находилась в пустыне к югу от Палестины в окружении пальм, где местные жители собирались дважды в год на месяц или больше, говорили, что там даже дикие звери живут в мире с людьми и между собой[406]. Но такой пацифизм вовсе не стоял на повестке дня в течение всего года. Боги пустыни редко возражали против кровопролития вдали от своих святынь. Временами они его даже требовали. В Хире, например, стояли два камня, посвященные богу Душара, которые его поклонники регулярно обмазывали кровью[407]. Другое божество — ал-Узза — «могущественная царица» — надолго утолила жажду крови, когда в 527 г. Мундир принес в жертву не менее четырех сотен христианских девственниц в ее честь. Такая богиня, способная освятить почву столицы Лахмидов как haram, одновременно поддерживая очевидные жестокости, прекрасно подходила для нужд военачальника.

Тем не менее она оставалась личностью довольно-таки бледной и невыразительной, впрочем, Душара тоже, равно как и все разные божества пустыни. Многие оставались для своих поклонников всего лишь именами. В результате преданность редко бывала характерной чертой религиозного рвения арабов. Божество, не оказавшее племени помощи в бою, не обеспечившее продовольствием или распугавшее верблюдов, немедленно бросали, ни минуты не колеблясь.

Во многих оазисах стояли алтари, «старые годами, имевшие надписи древними письменами на неизвестных языках»[408], воздвигнутые богам, чьи имена были давно забыты. Храмы спокойно использовали как загоны для коз[409]. Для христианских богословов, – страх которых перед демонами, такими как Артемида, нередко был формой невольной дани восхищения присущим им очарованием, – арабские боги казались скучными. Даже попытки осудить их могли привести к обратному результату — сделать их интереснее, чем они были. Когда Епифаний, энергичный борец с ересью, осудивший евионитов, обратил свой взор на Душару, он сообщил, что поклонники этого божества в богохульной пародии на христианскую веру считают, что он рожден девственницей — ka’iba. Епископ, однако, неправильно понял: Душара был божеством не ka’iba, a ka’ba — «куба». Это была аллюзия на камень, черный и без резьбы, которому набатеи поклонялись, как воплощению Бога, в святилище, расположенном к югу от Мертвого моря[410]. У Душары не было ничего столь утонченного, как мать-девственница.

Тем временем многие арабы начинали поклоняться Богу, у которого она была. В набатейских городах появились церкви, и даже в глубинах пустыни, находившихся вне пределов досягаемости императора или епископа, целые племена обращались к Христу. Причем в этом действе часто была значительная степень оппортунизма. Хорошо известно, что римляне покровительствовали только тем арабам, которые принимали христианство. Однако Гассаниды — и особенно Арефа — не были равнодушными. Они принципиально не желали отказываться от выраженного монофизитства своей веры, построили в своем лагере в Джабии капитальную каменную церковь. Они открыто бравировали в своей нескончаемой вендетте против Лахмидов преданностью Христу, которая оставалась такой же воинственной, как преданность Мундира ал-Уззе. Понятно, Гассаниды и не думали приносить в жертву девственниц, но они и не сомневались, рубя своих соперников-язычников, что их мечей коснулось небесное пламя.

А кто мог утверждать, что они ошибаются? Было время, когда любая идея о том, что сарацинам дарована особая милость Бога, радостно приветствовалась, но позднее, когда пустынные племена постепенно приходили к Христу, появились намеки на действия некого более широкого, более таинственного божественного провидения. Ведь их обращения сопровождало много чудес. Присутствие в пустыне многих святых и божьих людей определенно помогало обеспечить непрерывный поток чудес для сарацинов. Бесплодные рожали детей, больным возвращалось здоровье — таким впечатляющим медицинским достижениям язычникам нечего было противопоставить. Особенно популярными были столпники, и нередко племена собирались толпами, чтобы только их увидеть. Для христиан, воспитанных в страхе и ненависти к сарацинам, зрелище диких кочевников, разбивающих своих идолов перед столбом святого, громко вопящих о своей вечной преданности Христу, и даже в качестве последнего акта отречения дающих клятву «не есть мяса осла и верблюда»[411], вероятнее всего, было поводом для серьезного размышления. Один из таких христиан, епископ из Антиохии по имени Феодорит, пришел к выводу, что сарацины, несмотря на неграмотность и склонность к жизни в палатках, наделены умом живым и проницательным, вполне способным распознать истину и отвергнуть ложь[412]. Он видел, как они собирались перед столбом первого столпника — самого святого Симеона-старшего, – и отметил эффект. Для народа дикого и свободного, каковым себя с гордостью считали сарацины, вид человека, распростертого перед Богом, как Симеон, сначала может показаться унизительным. Но все они получили возможность убедиться, что он делает это снова и снова. Подобное зрелище внушало им, что в подчинении самый надежный путь к Богу. Это не могли не понять даже сарацины.

Однако имелась еще одна причина, по которой богословы проявляли интерес к сарацинам: только эти варвары были изображены в Библии. Исаак был не единственным сыном Авраама, а Сара — не единственной его женой. Еще до эффектного появления Всевышнего в Мамре бесплодие супруги патриарха заставило его взять в наложницы ее служанку — египтянку по имени Агарь. Служанка родила Аврааму сына, но Сара, ревнуя и завидуя, выгнала мать и новорожденное дитя в пустыню. Там перед бывшей служанкой явился ангел и сказал ей, что сын ее Исмаил «будет между людьми как дикий осел: руки его на всех, и руки всех на него; жить он будет пред лицом всех братьев своих»[413]. И еще он станет отцом великого народа. Но какого народа? Ответ на этот вопрос был очевиден. Дети Исмаила, который «между людьми как дикий осел», – кто они, если не арабы? Определенно, такая идентификация давно принималась как факт[414]. А как насчет потомков Агари? Они остались неопределенными. Хотя, возможно, это не совсем так. Как и Исаак, Исмаил был обрезан собственной рукой Авраама, и как Яков, он стал отцом двенадцати сыновей. Очевидные знаки милости Господа, разве нет? По крайней мере, сарацины задавали именно такой вопрос. Феодорит писал о кочевниках, которые скитались по пустыне к востоку от Антиохии, потому что в этой пустыне живут те, кто гордятся своим происхождением от Исмаила[415].

Правда, другие арабы были в этом не слишком уверены. Агарь все же не тянула на завидного предка. Девочка-рабыня, «племенная кобыла», вдобавок беженка, изгнанная не единожды, а дважды мстительной Сарой. Второй раз — уже после рождения Исмаила, когда он и его несчастная мать были вынуждены поселиться в «пустыне Фаран, и мать его взяла ему жену из земли Египетской»[416]. О местонахождении этой пустыни было много споров, и некоторые богословы, включая самого святого Павла, идентифицировали ее с Синаем. Впоследствии подавляющее большинство спорщиков решило, что это может быть только Негев. Эта пустыня находится ближе всех к местам, чаще всего ассоциирующихся с Авраамом: Мамре, церковью Святого Лота и Хевроном, где патриарх погребен в пещере с Исааком и Яковом. Вероятно, поэтому арабы пустыни Негев, когда приняли крещение, с удовольствием называли себя Авраамами, словно напоминая другим христианам, что они, в отличие от других обращенных, были благословлены знаком Божьей милости задолго до Христа[417]. Хотя родословная все же содержала несколько неловких моментов, которые было нежелательно выставлять напоказ. Как, в конечном счете, арабы могли заявлять о своем прямом родстве с патриархом, не признавая тем самым свое происхождение от наложницы? Девочки-рабыни? Неловко, право слово. Причем настолько, что один из богословов, современник Феодорита по имени Созомен, предложил весьма ловкое объяснение происхождению слова «сарацин». Униженные рабским положением Агари, писал он, измаилиты (исмаилиты) решили скрыть бесчестье своего происхождения, приняв имя, подразумевающее, что они произошли не от Агари, а от Сары, жены Авраама[418].

Невероятная теория, хотя и впечатляющая. Созомен родился недалеко от Газы, между Средиземноморьем и пустыней Негев, и отлично знал регион. Он, к примеру, был в Мамре и видел собирающиеся там толпы людей. Созомен хорошо понимал, что не только христиане почитают Авраама, но также иудеи и язычники. Поэтому он, в противоположность Феодориту, стал обдумывать ужасную возможность: а что, если знание сарацинами своего происхождения привело их не к Христу, а совершенно в другом направлении?

В конце концов, имея такое происхождение, писал он, они, как евреи, практикуют обрезание, не едят свинину и соблюдают много еврейских ритуалов и обычаев. То, что они отклонились от закона иудейского народа, можно приписать течению времени и влиянию на них других — языческих — народов[419].

Удивительная проницательность — и очевидные выводы. Очисти арабов от язычества — и из-под грязи вполне может появиться вовсе не христианский народ, а нечто совершенно другое: целые племена иудеев. На самом деле, если верить Созомену, это уже случилось: есть такие из них, писал он, кто, вступив в контакт с иудеями, узнав правду о своем происхождении, возвращаются к обычаям своих соплеменников и поддаются убеждению принять иудейские традиции и законы[420]. Кем именно могли быть такие иудеи, Созомен не говорит, но одно представляется определенным: за пределами сферы влияния Римской империи христианство оказалось не единственной альтернативой для арабов, занятых духовными исканиями.

Или для арабов, которые хотели проявить упорство и противостоять супердержаве. В 524 г., как раз в то время, когда римские послы совещались за закрытыми дверями с Мундиром, обсуждая освобождение двух выдающихся пленников, неожиданно прибыла делегация эмиссаров из далекого царства Химьяр. Эти послы, к ужасу римлян, привезли новости о зверствах, перед которыми померкли даже деяния Мундира: массовом убийстве христиан Наджрана. Еще сильнее пугало то, что Юсуф, царь Химьяра, предложил своему коллеге — Лахмиду союз, который следовало скрепить кровью христиан Хиры.

Совершенно неожиданно послы из Константинополя столкнулись с ночным кошмаром воистину глобального масштаба. Союз языческих и иудейских интересов, сформированный за пределами досягаемости римского оружия, представлялся слишком ужасной перспективой, чтобы с ней можно было смириться. Ираншехр твердо контролировал Персидский залив, оказывая удушающее воздействие на торговые связи с Индией; и если Иудейское царство укрепилось бы близ проливов Красного моря, то ситуация могла существенно ухудшиться. Причем угроза оказалась не только материальной. Иудейский характер Химьяра не был обычной видимостью или притворством. Юсуф, захвативший власть и свергнувший христианский режим, – это вовсе не первый еврей, правивший страной. На самом деле еврейские монархи в Химьяре существовали почти столько же, сколько христианские императоры в Риме. В 440 г., когда в Марибе, древней столице Сабейского царства, была отремонтирована дамба, царь публично посвятил ее богу Израиля: Rahmanan — «Милосердный»[421]. Этот же титул неоднократно упоминался в Талмуде. Неудивительно, что раввины Палестины, обиженные на своих христианских хозяев, активно интересовались химьярской монархией. Правда, стремление Юсуфа и его предшественников подражать царю Давиду было вряд ли из тех, которые они могли полностью одобрить. Вполне может статься, что присутствие раввинов из Тивериады при его дворе отражало их желание сгладить его самые очевидные перегибы. Но местные христиане, очевидно, считали по-другому, обоснованно возлагая вину за холокост в Наджране на махинации раввинов, как и римские власти.

К большому облегчению Константинополя, опасность союза между язычниками Хиры и евреями Химьяра была ликвидирована так же быстро, как возникла. Мундира, находившегося далеко от Химьяра, удалось легко подкупить. Когда одно римское посольство с триумфом возвратилось из Хиры, другое отправилось в царство, расположенное напротив Химьяра, по счастью оказавшееся христианским, – в Эфиопию. Нельзя сказать, что у эфиопского царя не было недостатков. Негус, помимо того, что являлся монофизитом, отличался невероятным тщеславием. Он утверждал, что происходит от Соломона и царицы Савской, а значит, является самым выдающимся из христианских монархов. При нормальных обстоятельствах послы цезаря высмеяли бы его необоснованные претензии, но обстановка оказалась иной. И был составлен соответствующий договор. Когда эфиопы двинулись на Химьяр, они воспользовались заимствованным римским флотом. После свержения и смерти Юсуфа Химьяр стал эфиопским протекторатом, и римские купцы снова получили возможность свободно использовать его гавани и форты. Тем временем в Наджране над руинами собора был возведен увенчанный куполом памятник, названный ka’ba — из-за его кубического основания. Он стал мемориалом священнослужителям и девственницам, убитым Юсуфом.

На все это в Константинополе взирали с чувством глубочайшего удовлетворения. Имперская политика по отношению к сарацинам была превосходно оформлена. Независимо от периодических вспышек ереси и мятежей, которые могли иногда выплескиваться за границы, Римское государство имело необходимые средства — и возможности — справиться с ними. После успешного умиротворения Химьяра было очевидно, что Римская империя осталась тем же, чем являлась всегда — мировой супердержавой.

«Господство без границ» — судя по всему, древняя максима осталась в силе.

Свержение Юсуфа стало победой не только для римского цезаря, но и для Христа. Понимание, что интересы этих двоих совпадают, было естественным для римского народа. Даже путешественники, побывавшие в странах, далеких от Средиземноморья, которые могли реальнее оценить огромность мира, считали само собой разумеющимся, что империя, управляемая из Константинополя, не имеет себе равных, а Бог благословил ее и защищает. И на далеком острове Тапробан — сегодня эта страна называется Шри-Ланка — римские купцы легко отодвинули в тень своих персидских конкурентов. Один из них, желая продемонстрировать ощутимое превосходство Нового Рима над Ираншехром, вложил две золотые монеты в руку местного царя: на одной было изображение цезаря, на другой — шахиншаха. Римская монета оказалась явно тяжелее — благодаря мудрой финансовой политике Анастасия и, разумеется, милости Всевышнего. Один купец, египтянин, посетивший рынки Эфиопии, написал, что империя римского народа разделяет высокое положение Царства Христа. Поэтому ее будущее гарантировано: она никогда не будет завоевана, во всяком случае, пока способствует распространению христианской веры[422].

Церковь, конечно, желала водрузить крест даже в самых дальних уголках мира. А то, что Римское государство обязано внести вклад в выполнение этой миссии, было уже более радикальным предположением. Традиционно распространение христианской веры за пределами империи стало достижением униженных и слабых — военнопленных и женщин, совращенных вождями варваров. Однако свержение иудейского режима в Химьяре указывало на высокий потенциал силового подхода. Этот урок, очевидный для торговцев, был ясен и для самого Юстиниана. Соответственно, когда он приступал к подавлению язычества и ереси в границах империи, он устремлял свой взор и на болото, раскинувшееся за ее пределами. Впервые в римской истории обращение языческих царей стало считаться приоритетной задачей государства. Спонсируемые империей миссионеры отправлялись на Восток в труднопроходимые горные районы за Черным морем и на юг, мимо Египта, в земли Нубии. Здесь, вскормленное неповторимой смесью благочестия, неугомонности и себялюбия Юстиниана, родилось нечто качественно новое — этическая внешняя политика.

Невозможно было ожидать, чтобы одни только миссионеры привели к Христу всех и каждого. Это представлялось очевидным. К счастью, стремясь осуществить свои желания относительно переделки мира, Юстиниан мог опираться на традиции более древние, чем церковь. Примерно за шестьдесят лет до восшествия императора на престол римский аристократ в Галлии, с отчаянием наблюдая, как рушится имперская власть вокруг него, сотворил из славных деяний прошлого трогательную фантазию: вооруженный цезарь, перед которым содрогаются и море, и земля, дунет в военную трубу и пробудит эскадры Рима ото сна[423]. Такой цезарь, конечно, так и не появился. Галлия, как и весь римский Запад, ускользнула из-под имперского контроля. Земли, которыми управляли наследники Августа и Константина, сократились наполовину. Но это вовсе не означало, что римские претензии стали меньше. Как раз наоборот. Если империя, управляемая из Константинополя, действительно существовала — Юстиниан в это верил — земным отражением Царства Божия, то ее урезанное состояние являлось не только кризисом, имевшим геополитические пропорции, но и оскорблением небес. Христиане не могли считаться истинными христианами, если они не были еще и римлянами.

Предположение, с которым могли согласиться даже некоторые варвары. На Западе, где банды бывших федератов занимались тем, что отрезали части провинций, наказанием за успех была непрестанная тревога. Неприкрытое гангстерство могло обеспечить временный взлет тому или иному военачальнику, но оно не давало ни престижа, ни долговременной надежности. Именно в этом убеждал пример древней и невыразимо привлекательной монархии. Для любого амбициозного вождя племени император в Константинополе, который правил от имени Бога и одновременно служил высшей инстанцией в земных делах, был очевидным образцом для подражания. Поэтому спустя десятилетия после краха империи на Западе лицо власти оставалось и римским, и христианским. Безделицы, отправлявшиеся из Константинополя, не отвергались с презрением, а принимались с восторгом. Церкви и королевы имели ненасытный аппетит к блеску шелка из восточной империи. Но выше всего ценились древние титулы, которые мог даровать только лично цезарь. В Галлии, когда Анастасий назначил царя известного своей дикостью народа — франков — консулом, то есть на должность, появившуюся в первые дни республики, воинственный царь была настолько восхищен этим знаком доверия, что немедленно напялил пурпурную тунику и принялся бросать золотые монеты прохожим. Другой царь варваров, отвечая на посольство от Юстина, вежливо заверил императора: его дом — часть императорского мира, а власть ни в коей мере не ограничивает императорскую[424]. Лесть всегда много значила. И выскочка-вождь, и далекий цезарь были кровно заинтересованы в немудреном притворстве: оба делали вид, что все еще существует, хотя и в призрачной форме, единая империя, которой покровительствуют небеса.

В результате изменение жестоких реалий режима на Западе часто оказывается скрытым за умышленной амбивалентностью. Причем такой обман зрения свойствен больше всего Италии, изначальному центру империи, где тонкая ткань неопределенности была сплетена с особой тщательностью и блеском. Судя по внешнему виду, казалось, что ничего особенно не изменилось по сравнению с периодом расцвета римского величия. В самом Риме продолжал собираться сенат, назначались консулы и проводились гонки колесниц. В Равенне — окруженном лагунами, а значит, удобном для обороны городе Адриатического побережья, последней столице Западной империи — управление осталось в руках римских чиновников. А тем временем, продемонстрировав формальную приверженность букве закона, Константинополь поручил оборону Западной империи 20 тысячам федератов, направленных специально для этой цели с Балкан — так называемым остготам[425]. Их командир, бывший императорский заложник по имени Теодорих (Теодерих), отлично сыграл роль преемника цезаря. Обращаясь к толпе в форуме, армиям дикарей за Альпами, или возводя дворцы, акведуки и бани, он с блеском демонстрировал, каким должен быть римский царь федератов. К времени своей смерти в 526 г. он был хозяином Италии дольше, чем любой цезарь, за исключением Августа. В результате большинству итальянцев даже в голову не приходило, что они уже не входят в состав Римской империи.

Однако провести Юстиниана было трудно. Он знал неприятную правду: отчаявшаяся имперская администрация подкупила Теодориха и остготов, предложив им Италию, чтобы убрать их от порога Константинополя. Юстиниан также знал, что покрытие глянцем грозного наследия Рима, которое он сделал целью своей жизни, требует должного руководства утраченными провинциями и совершенствования заплесневевших законов. Цари варваров, независимо от того, как тщательно они подражали манерам цезаря, явно были не теми, кого Бог желал для мира. Теодорих, несмотря на внешний лоск классического образования, так и не избавился от варварских привычек[426]. И это было еще не самое плохое. Чудовищно, но спустя два века после Никейского собора в Равенне находились церкви, в которых открыто отрицалось, что Сын — одна суть с Отцом. Словно вампир, поднявшийся из давно запечатанного саркофага, Теодорих оставлял за собой след зла, которое ортодоксальные христиане считали похороненным навсегда. Он был не просто еретиком, а еретиком из еретиков — сторонником арианства.

Приверженность Теодориха вере, которую почти все римляне считали забытой, очевидно свидетельствовало о том, насколько восприимчивыми к исчезнувшим доктринам могут быть варвары. Как в пустынях за границами Палестины, так и в лесах за Рейном и Дунаем, ереси, много десятилетий назад преданные забвению на территории империи, демонстрировали чудеса выносливости и даже процветали. Преданность готов арианству имела весьма почтенную родословную. В конце 340-х гг., когда правил сын Константина, а Юлиан выжидал своего часа, епископ по имени Ульфила (Вульфила), гот по происхождению, убежденный приверженец арианства, отправился на север — к Дунаю и приступил к миссии обращения своих соплеменников. Если истории, которые о нем рассказывают, были не обычными фантазиями, то его успехи оказались весьма впечатляющими. В течение столетия после смерти Ульфилы его превозносили как Моисея северных варваров[427]. И это для народа, остро чувствовавшего снобизм римлян, стало волнующей идеей: они тоже, как дети Израиля, могли быть избраны Богом, чтобы получить Землю обетованную. Вследствие этого, когда группа, называвшая себя «хорошими» — visi готами (вестготами), – покорила Испанию, они не пожелали отказаться от арианства в пользу католической ортодоксии. Теодорих тоже, даже получив трон Италии, не изменил прежней вере.

Понятно, что он не стремился навязать ее своим римским подданным. «Мы не можем навязывать религию, – торжественно объявил он, – потому что никого нельзя заставить верить против воли»[428]. Такова конечно же была его принципиальная позиция, но и расчет здесь играл не последнюю роль. И в «визиготской» (вестготской) Испании, и в остготской Италии пришельцы составляли явное меньшинство. Они не имели ни одного шанса заставить местное население отказаться от решений Никеи и принять учение Ария. Поэтому мудрый Теодорих оставил католиков в покое и только «откармливал» их, чтобы было легче грабить. И пока он довольно-таки умело, даже изощренно, играл роль римлянина, его арианство помогло ему создать новую, более характерную, индивидуальность для себя и своих последователей, набранных из совершенно разных мест. Длинные волосы, склонность пронзать людей на полном скаку копьем, при этом вопя во весь голос, и внимание к человеческой природе Христа — таковыми стали основные признаки новой итальянской элиты. «Гот, думающий о своих интересах, – проницательно заметил Теодорих, – хочет быть как римлянин. Но только бедный римлянин может захотеть быть готом»[429]. Однако такая оценка представляется неоправданно пессимистичной. Не прошло и двух десятилетий после начала правления Теодориха в Равенне, как уже не было недостатка в высокородных римлянах, желавших изучить его язык. Будь у них больше времени, кто знает, насколько готами они бы стали.

А время близилось к концу. Как только Юстиниан в 532 г. подписал «вечный мир» с Хосровом, он немедленно обратил свой взор на Запад. Большинство советников, знавших, что война с Персией опустошила казну, прилежно наполненную Анастасием, пришли в смятение. Но Юстиниан решительно отмахивался от всех возражений. Во сне к нему явился африканский епископ — мученик, за несколько десятилетий до этого сожженный на костре, и потребовал, чтобы император завоевал Карфаген, который уже почти столетие оставался потерянным для римского народа. Кто бы стал сомневаться в том, что Христос целиком и полностью поддерживает новую инициативу императора? Естественно, убийцы епископа, банда безнадежно упрямых дикарей, называемых вандалами, заклеймили себя как враги Господа. Грабежи богатых городов и плодородных пшеничных полей Северной Африки — всего лишь первое звено в цепи их нечестивых поступков. Как и остготы, вандалы были арианами, но, в отличие от остготов, они, находясь во власти причудливой смеси паранойи, фанатизма и сознания своей силы, вознамерились лишить католическую церковь всех привилегий, покарать ее лидеров и объявить арианство государственной религией. Вот Юстиниан и не мог не объявить их «врагами и телом, и душой»[430]. Новость о том, что двор вандалов погряз во внутренних распрях, лишь укрепила его решимость и уверенность в том, что Бог благословляет его на бой. Иными словами, Юстиниан наметил своей первой целью не Италию, а Африку.

В 533 г., когда большой военный флот, собравшийся у императорского дворца, поднял якоря и вышел в Босфор, большинство из тех, кто наблюдал, как величавые корабли скользят к заходящему солнцу, опасались худшего. Численность кавалерии и пехоты достигала только 18 тысяч человек, и, хотя их командиром был сам Велизарий — генерал, одержавший блестящую победу над персами при Даре, летопись римских военных успехов после этого события не внушала оптимизма. Однако довольно скоро население Константинополя узнало о невероятных достижениях — в них едва можно было поверить. Римские ударные силы, высадившись на африканской земле после двухмесячного плавания, оперативно выступили на Карфаген, разгромили врага в двух больших сражениях и заставили его сдаться. Церкви и соборы Северной Африки были очищены от всех следов арианства и возвращены католической церкви. А тем временем потерпевший поражение царь вандалов был перевезен в Константинополь вместе со своими сокровищами и показан в цепях народу на ипподроме. Говорят, что во время этого представления он прошептал: «Тщеславие тщеславий, все тщеславие»[431]. По крайней мере, утверждают, что это воскликнул помощник Велизария.

У Юстиниана не было времени подумать над этими словами. Взбудораженный блестящей победой, он поспешил развить успех. В 535 г. Велизарий вновь отплыл с новым военным флотом на Сицилию, где с легкостью обратил в бегство гарнизон остготов. Годом позже началось давно ожидаемое вторжение в Италию. В начале зимы 536 г. Велизарий уже наступал на Рим, и 9 декабря, по подсказке городского епископа, древняя столица распахнула свои ворота имперским силам. И Рим после шестидесятилетнего перерыва снова стал римским[432].

Но при этом был проигнорирован тот факт, что Италия, во всяком случае официально, никогда не переставала подчиняться Римской империи. И для многих итальянцев новость о том, что их освободили, явилась некоторой неожиданностью. И если были итальянцы, приветствовавшие то, что Юстиниан именовал «обновлением» римского мира, то значительно большее их число приходило в отчаяние от убийств и обнищания, которые это «обновление» принесло на практике. Остготы, в отличие от вандалов, продемонстрировали раздражающее нежелание падать духом. Прошло всего несколько недель после захвата Рима Велизарием, и они вернулись — расположились лагерем у стен города. Их оказалось так много, что жители Рима, незнакомые с ужасами войны и осады[433], поспешили к своему освободителю и стали просить его сдаться. Велизарий, в совершенстве овладевший ролью античного героя из далекого прошлого города, возмущенно отказался. Спустя один год и девять дней, после упорной обороны, к организации которой Велизарий подошел творчески, остготы были вынуждены отступить. Правда, к этому времени в Риме очень многое изменилось: акведуки, веками снабжавшие город водой, были разрушены и не подлежали восстановлению, бани опустели, гавани оказались уничтоженными, водяные мельницы, забитые трупами, больше не вращались. А сенаторы — те, кого еще не схватили и не обезглавили негодующие остготы, – остались в нищете. Но худшее еще было впереди. К 538 г. в центральной части Италии начался голод, причем настолько сильный, что некоторые хозяева постоялых дворов — согласно вполне достоверной информации — были вынуждены периодически насаживать на вертел случайных гостей, чтобы свести концы с концами. В следующем году остготы, давая понять, что не намерены отступать, смели с лица земли город Милан. После этого даже такой самоуверенный человек, как Юстиниан, не мог не понять, что не все идет по плану.

Император был мечтателем, но все же не до тупого упрямства и непрактичности. Риск, на который он пошел, не приняв во внимание опасения советников и начав Западную кампанию, уже принес ему неплохой доход. Золото вандалов, налоги, получаемые с новых провинций, – все это было весьма ощутимым. Оставалось только стабилизировать обстановку в Италии, и можно было передохнуть. В 539 г. Юстиниан сделал варварам тщательно продуманное мирное предложение: «зад» Северной Италии и половина сокровищ Теодориха. Загнанные в угол остготы были склонны его подписать. Вероятнее всего, они бы так и сделали, если бы Велизарий, уверенный, что до полной победы остался всего один шаг, не воспользовался затянувшимися переговорами, чтобы захватить Равенну. Пиррова победа — слишком многое оказалось потерянным. Неудивительно, что мирное предложение Юстиниана сразу отвергли. Остготы снова взялись за оружие, и конфликт продолжился. Что касается Велизария, его звезда оказалась близка к закату. Он был отозван в Константинополь, где хозяин встретил его с большой холодностью. Военачальнику позволили выставить в сенате захваченные в Равенне богатства, но отказали в возможности «пустить пыль в глаза» на ипподроме. Поклонникам генерала это показалось черной неблагодарностью, но Юстиниан, думавший обо всей империи, а не только о Западном фронте, видел лучше, чем кто-либо другой, какая возможность упущена из-за своеволия Велизария.

То, что император слыл человеком пугающих аппетитов, мегаломаньяком, «пытающимся захватить всю землю, охваченным навязчивым желанием получить все на свете царства», было очевидно для его противников. Его энергия и честолюбивые замыслы не знали границ[434]. Однако Юстиниан в своем стремлении переделать мир по образу и подобию небес успел понять, как труден может быть путь земной монархии и, если зайти слишком далеко, можно достичь предела прочности. В 534 г., свысока взирая на плененного царя вандалов, и он, и ликующие толпы помнили, что всего лишь двумя годами ранее ипподром был завален трупами. Мрачный, но отнюдь не бесполезный урок: неприятные сюрпризы могут поджидать даже самого благословенного из императоров.

Юстиниан определенно знал об опасности того, что уникальная возможность в Италии в любой момент может быть упущена. А открытие Западного фронта в конечном счете сулит ту же перспективу, что не давала покоя римским политикам еще со времен Валериана, которая угрожала восточным провинциям дымом пожарищ и кровью, пролитой в количествах, доселе невиданных Константинополем. На поспешно отстроенном ипподроме в 534 г., несомненно, присутствовали и послы Хосрова. Их хозяин — шахиншах — в это время был занят укреплением своего авторитета и в собственных владениях, и при дворе. Когда армии Юстиниана двигались на запад, шахиншах сражался за жизнь, стараясь подавить государственный переворот, который устроил его дядя Аспебед. Предательство последнего усугубилось тем фактом, что он был отцом возлюбленной царицы Хосрова. Борьба не на жизнь, а на смерть сотрясала в конвульсиях и двор, и империю. К тому времени, как Хосров наконец одержал победу, у него уже осталось совсем немного живых родственников мужского пола. Дяди, братья, племянники — все пали в борьбе. Жестокое, но в высшей степени эффективное средство для достижения цели дало Хосрову возможность перейти к другим, более доходным делам. В 539 г., когда два готских лазутчика перешли границу Ираншехра и обратились к Хосрову за помощью, он выслушал их с большим вниманием. Будучи человеком разумным, шахиншах не рассчитывал, что «вечный» мир с Константинополем продлится долго. Да и потенциальные возможности, возникавшие при нанесении своему старому врагу удара в спину, казались весьма заманчивыми. Зависть к подвигам Юстиниана, тревога (чем его кампании могут закончиться для Ираншехра?), уверенность, что римлянам не хватит сил, чтобы сражаться на два фронта… В общем, побудительных мотивов было много. Беспокоила лишь одна проблема: как «божественному, добродетельному и миролюбивому Хосрову»[435] сойдет с рук такое откровенное предательство?

Решение предложил Мундир, верный боевой пес Хосрова. Для постоянно жаждущих добычи Лахмидов «вечный» мир был небольшим неудобством. Стычки с Гассанидами никогда не прекращались, и к 539 г. Мундир и Арефа развлекались в пустыне Страта. И хотя Гассаниды имели возможность указать на то, что регион имеет латинское название и, следовательно, является римским, Хосров поддерживал Лахмидов. И когда в Ираншехре началась подготовка к войне, он без малейших угрызений совести принялся обострять конфликт. К весне 540 г. он сумел раздуть в себе праведный гнев и решил, что нарушение «вечного» мира с римлянами вполне оправдано. Заняв место во главе ударных сил, «царь царей» направился из Ктесифона на запад, вдоль Евфрата к границе. В отличие от своего отца, правившего четырьмя десятилетиями раньше, Хосров не собирался тратить силы на прорыв через пограничные укрепления. Он хотел их обойти. Там, на расстоянии, дразнили и манили богатые города Сирии. Нанеся удар по жизненно важным частям провинции, Хосров имел целью подвергнуть проверке своего могучего противника. Надо было убедиться, насколько сильно влияют военные действия на Западе на готовность Юстиниана отразить удар в противоположном конце империи.

Мрачная истина заключалась в том, что лишь немногие города, располагавшиеся на пути «ветра с востока»[436], могли похвастаться стенами, сравнимыми с теми, что окружали Дару. Фортификационные сооружения, построенные несколькими веками ранее, быстро разрушались. Да и вообще в провинциях царил упадок. Города Сирии наводнили скваттеры. Здания, ранее окруженные аурой роскошной монументальности, теперь превратились в общественные каменоломни, так что в центре многих городов некогда роскошные храмы и арены стали прибежищами бродяг. Города меняли облик. Великолепные статуи на просторных площадях и широких проспектах уступали место импровизированным лавчонкам и мастерским. То, что раньше было свободными вымощенными мрамором городскими артериями, стало узкими извилистыми тропинками, по которым вереницами шли груженые ослики. Справедливости ради следует отметить, что городские власти периодически пытались отрегулировать процесс, убрав бесконечные прилавки, которые строили торговцы на улицах и в колоннадах[437], но все было тщетно. Создавалось впечатление, что власти сражаются не с упадком, а с тем, что держать под контролем ничуть не легче, – успехом. Сирия была очень богатой, и коммерческий дух провинции, однажды вырвавшись из-под контроля, не поддавался сдерживанию.

Все знали, что сирийцы — бизнесмены по своей природе и самые жадные из смертных[438]. Поэтому вряд ли стоило удивляться тому, что вечно всем недовольные моралисты видели в хаосе и шуме сирийских городов воплощение земного ада. Однако такой взгляд не был соразмерным. Сирийцы, несмотря на свою большую любовь к деньгам, также в немалой степени презирали их. Те же люди, чье стремление к максимальным доходам гнало их на другой край света[439], были известны своими столпниками. Сирийские купцы больше не тратили свои богатства на украшение городов, но и не просто копили их. «Если ты хочешь быть совершенным, иди продай, что тебе принадлежит, и дай бедным» — эти слова благочестивые сирийцы, в том числе очень богатые, не забывали никогда. Если подаяние нуждающимся не являлось столь зрелищным актом, как, например, постройка театра или бани, бедным это было безразлично. Никакое разрушение городских языческих монументов не могло скрыть появление нового облика города, в котором строились больницы, сиротские приюты и дома престарелых. Хотя многие сирийские плутократы оставались равнодушными к нуждам страждущих, это не меняло общей тенденции. Общественное благосостояние в христианском городе стало надежным признаком богатства.

И Хосрову это было известно. Ведя свои армии в глубь Сирии, он находил практически беззащитные города, но вскоре понял: те, кто занимались благотворительностью, были готовы раскошелиться и в случае опасности. Епископы, желавшие оградить свою паству от уничтожения, лишь только заслышав о приближении шахиншаха, начинали готовить деньги, чтобы откупиться от него, какую бы сумму он ни потребовал. Но только Хосров, двигавшийся по Сирии и, безусловно, не отказывавшийся от денег, имел и другие планы — не только вымогательство. Он желал устроить яркое театральное представление и, значит, направлялся к самому богатейшему из призов, к «прекрасной короне Востока»[440], городу, настолько прославленному, что ученые в далеком Китае неизменно путали его с Константинополем. Хосров шел в Антиохию.

Новость о персидском наступлении вызвала у жителей Антиохии панику, смешанную с недоверием. Пусть их город был богат, но при этом, даже по сирийским стандартам, он уже обветшал и разрушался. Кроме того, несколько десятилетий его жители переживали несчастья — одно за другим: мятежи, пожары, землетрясения. Стены настолько потрескались, что город можно было считать незащищенным. Жители Антиохии делали все, что могли, для отражения нападения. Они отправили гонцов в Пальмиру и Дамаск за подкреплением, к Симеону на столб — с просьбой о чуде. Однако новости от столпника не могли быть хуже. В видении с Симеоном говорил сам Господь и открыл ему свои планы в отношении Антиохии. Планы эти оказались ужасны. «Я наполню ее врагами, – объявил Всевышний, – большая часть населения будет предана мечу, а уцелевшие станут пленными»[441].

Так и случилось. Хотя сам Симеон, благодаря посланному свыше туману, смог избежать плена, жителям Антиохии повезло значительно меньше. Они храбро защищались, но враги оказались сильнее. Город был взят и предан огню. Хосров, сделав паузу лишь для того, чтобы совершить праздничное омовение в Средиземном море, сразу же развернулся и вернулся в Ираншехр. С собой он увез караваны золота и уцелевших жителей Антиохии — около 30 тысяч человек. В Месопотамии шахиншах поместил пленных в новый город, построенный на пустом месте неподалеку от Ктесифона, названный им Veh-Antioch — Khusrow — «Хосров построил город лучше, чем Антиохия».

Для римлян и в первую очередь для Юстиниана ограбление Сирии и разрушение ее знаменитой столицы стало большим унижением. Четырьмя годами раньше, незадолго до вторжения в Италию, император выразил надежду, что Бог «согласится на установление нашего господства над всеми территориями, которыми раньше правил римский народ, от одного океана до другого, утраченными по небрежности»[442]. Теперь — разговоры об этом появлялись все чаще — благодаря небрежности самого Юстиниана Италия превратилась в дикую местность, а Антиохия — в пустыню. Прошел всего лишь год, и все его достижения рассыпались в прах. Неужели сама попытка «починить» мир усугубила ситуацию?

Юстиниан же был далек от пессимизма. У него не оставалось времени на тоскливые раздумья. Несмотря на все несчастья, обрушившиеся на него и его мечту установить всемирный христианский порядок, он не утратил уверенности в том, что выполняет волю Бога. Но неприятности, как выяснилось, еще не кончились. Когда ужасный год ограбления Антиохии приблизился к концу, на южных границах империи возник кошмар, масштабы которого невозможно было осмыслить сразу. Он угрожал не расколоть, а уничтожить мир.

В конце лета 541 г. египетское солнце припекало особенно сильно. Жители побережья могли, по крайней мере, обратить взгляды к морю, подставив разгоряченные лица прохладному ветерку. Но тем августом в море смотреть не хотелось: там можно было увидеть то, что не охлаждало тела, но холодило кровь — в море плавали призраки. Когда садилось солнце и сумерки сгущались в ночную тьму, десятки призрачных бронзовых судов, сияющих, словно огонь, появлялись на горизонте. На их палубах сидели люди с бронзовыми дубинками. И те, кто путешествовали в этих мерцающих лодках, двигавшихся с неземной скоростью, были черными, и у них не было голов[443]. Вскоре стало ясно, что эти призрачные видения появляются не случайно, а целенаправленно двигаются вдоль берега. К концу месяца один флот бронзовых судов покинул египетские воды — теперь их видели возле Газы. Тем временем второй флот направился на запад. Пройдя мимо дельты Нила, флот продолжал плыть, пока август не сменился сентябрем. Дельта уже почти осталась позади. Впереди был величайший порт Средиземноморья, где ночью над волнами привыкли видеть красный и оранжевый свет. В его гавани находилась наблюдательная вышка такой удивительной высоты, что огонь с ее вершины был виден в море за 50 миль. Чудеса оставались привычным явлением в Александрии.

Само название города говорило о его славной родословной. Даже Константинополь не мог похвастаться таким основателем, как Александр Великий. Воздвигнутый на средиземноморском берегу, построенный из мрамора (издавна считался символом космополитического шика), имевший рядом остров Фарос с удивительным маяком, поставленным, чтобы подавать сигналы на международных торговых путях, город всегда считался греческим. Его жители любили называть город «Александрия — возле Египта», словно иначе они могли погрузиться в нильскую грязь, на которой без устали трудились египетские крестьяне. Но с географией спорить невозможно. С самого начала Александрию коснулась шизофрения. Александр, направляясь к клочку земли, где он основал свой великий город, двигался из Сивы — оазиса в глубине западной пустыни. Там Амон, царь египетских богов, имевший голову барана, открыл ему тайны судьбы и велел, возможно, основать Александрию[444]. Поэтому на монетах, отчеканенных его преемниками, великий завоеватель часто изображался с двумя волнистыми рогами Амона. Этот образ соединяет традиции греческой портретной живописи и древние сказания той таинственной земли, которую он подчинил своему правлению. Аналогичным образом величайший храм Александрии — массивный комплекс святилищ, библиотек и лекционных залов, названный Серапеум, был посвящен Серапису, божеству, сочетавшему греческую бороду и платье изначально египетского происхождения. (Серапис — греческая форма «Осирис-Апис»; Осирис — греческий бог мертвых, Апис — священный бык, регулярно появлявшийся в Египте; большой Серапеум был в Саккаре, где Александр регулярно приносил жертвы, оттуда культ Сераписа пришел в Александрию.) Пусть этот бог был искусственно многокультурным, но именно это делало его идеальным покровителем для такого города, как Александрия, построенного на пустом месте и расположенного между двумя разными мирами.

Если богов можно создавать, значит, их можно и убивать. Прошло восемь веков после основания Александрии, и культы, некогда господствовавшие в городе, постепенно забылись. Вряд ли следует удивляться, что в месте, которое было пристанищем такого количества богов и олимпийских, и нильских, сохранились видимые следы язычества, правда «поставленные с ног на голову». Отправившись, например, в самую восточную из александрийских гаваней, можно было увидеть возвышающийся на берегу массивный храм, первоначально построенный греческой царицей и украшенный похищенными обелисками, но который уже больше века служил собором городскому епископу. Хотя нельзя сказать, что муки, в которых рождалась христианская Александрия, были легкими. Александрийцы издавна славились своим мятежным духом[445], и неудивительно, что волнения, сопровождавшие свержение язычества, стали сильными. В 391 г., когда толпа христиан попыталась штурмовать Серапеум, язычники отбили нападение. Они забаррикадировали ворота храма и — по крайней мере, так рассказывали — прибили пленных христиан к крестам на стенах. Такое упорное сопротивление, конечно, лишь сделало плоды победы слаще. Статуя Сераписа, которой перевалило за семь с половиной веков, была разбита на куски, содержимое библиотек уничтожено (ни в одном известном документальном источнике не сказано, что свитки, находившиеся в Серапеуме, уничтожили воинствующие христиане, однако трудно предположить что-либо иное). Другие здания или приспособили для служения христианским культам, или разрушили. Александрия, некогда считавшаяся интеллектуальным оплотом язычества, стала самым славным и любящим Христа городом[446].

Любящим Христа или нет, но, по мнению многих императоров, город оставался рассадником смутьянов. Не прошло незамеченным, к примеру, то, что Арий происходил из Александрии. Кстати, традиция исследовать природу Бога, свойственная городу, всегда подчеркивала противоположную арианству крайность — умаление человеческой природы Спасителя и выделение — божественной. Любой намек на контраргумент, любое предположение, что Христос, в конце концов, может иметь две природы, а не одну, неизменно вызывали у александрийцев взрыв презрения и гнева. Одно наследие их языческого прошлого, от которого они определенно не отказались, – непоколебимое убеждение в том, что они — умнейшие люди на земле. Патриарх Александрийский без ложной скромности даже стал именовать себя «вселенским судьей». Другие называли его «новым фараоном»[447], что не так льстит тщеславию, но не менее звучно. Определенно патриархи имели в своем распоряжении не только интеллектуальную мощь. Запугивание может стать физическим. «Законодателем мод» в этом плане был Афанасий, епископ, первым каталогизировавший книги Нового Завета. В IV в. он держал Александрию в «ежовых рукавицах» и ни секунды не колебался, если ситуация требовала избить его оппонентов или похитить кого-то из них. Веком позже настала очередь другого отца церкви — Диоскора — объединить утонченную теологию и тактику предводителя бандитов. Отправившись в 449 г. в Эфес для схватки с несторианцами Антиохии, он взял с собой столь устрашающий военизированный эскорт, что его коллеги-епископы, обнаружив, что им не дают и рта открыть, назвали собор «разбойничьим». Parabalani — так звали головорезов Диоскора. Это были крепкие парни, всегда одетые в черное. Они якобы работали в больницах, но при необходимости с радостью доказывали свою преданность Христу зрелищными сценами насилия. Язычники, евреи, еретики — всем довелось испытать силу их кулаков.

Выведя Parabalani на международную арену, Диоскор не рассчитал свои возможности. Халкедонский собор, созванный через два года после фиаско в Эфесе, наотрез отказался узаконить монофизитские доктрины, так тщательно отточенные в Александрии. Возник тупик. Как всегда непоколебимо уверенные в собственном интеллектуальном превосходстве, большинство александрийцев с вполне предсказуемым презрением отвергли решения Халкедонского собора. Угроза насилия медленно тлела, иногда разгораясь в пламя. Например, в 457 г., когда далекий император убрал опозоренного Диоскора и навязал александрийцам замену, негодующая толпа растерзала нового патриарха прямо в его церкви и пронесла его изуродованный труп по городским улицам. Только александрийская толпа — другой такой не было — столь виртуозно совмещала интеллектуальный снобизм и склонность к жестокости. Тем не менее уже сам масштаб враждебности к Халкедону показал нечто новое. Утонченные дебаты о природе вселенной больше не были, как во времена язычества, прерогативой метрополии. По всей огромной территории Египта — даже в церквушках глухих провинциальных городов и монастырях в пустынях — было немало тех, кто сомневался в одной природе Христа. Провинции настолько изобиловали монофизитами, что они получили отдельное название — «копты», являющееся аббревиатурой от греческого слова «египтяне». Теперь Александрия выступала от имени всего Египта.

Результатом стало массовое проявление непокорности, настолько сильное, что даже Юстиниан задумался. Только в 536 г., окрыленный успехами в Италии, он наконец решил применить меру, впервые использованную в 457 г., и навязать александрийцам патриарха по своему выбору. Сами александрийцы назвали этот шаг «открытием пропасти»[448]. Всеобщей истерии вряд ли стоило удивляться. Ведь назначенцем Юстиниана стал монах из дельты по имени Павел, который умел учиться на чужих ошибках и не считал само собой разумеющейся покорность своей новой паствы. Чтобы не повторить судьбу своего неудачливого предшественника, он предпочел наносить удары первым. Такая политика подтвердила александрийцам все их самые мрачные опасения относительно халкедонской церкви. Их новый патриарх, даже по стандартам своих предшественников, был психопатом: грубый, жестокий и кровожадный[449]. Ему настолько оказалась чужда сдержанность, что Юстиниан через пару лет был вынужден признать свою ошибку. Павла отстранили, и на его место из Константинополя отправили нового патриарха, сирийца Зоила. Александрийцы отнеслись к нему с пренебрежением: иностранец и приверженец Халкедона — такого можно только презирать. Но, обнаружив, что он, в общем, безобиден, стали его игнорировать. Так, попытка Юстиниана объединить Египет с имперской церковью закончилась бесславным компромиссом.

Впрочем, это оказалось неизбежным. Копты, коих было очень много, находились слишком далеко и являлись слишком монофизитами, чтобы заставить их повиноваться. Но Юстиниана беспокоили не только эти соображения. Определенно не было совпадением то, что неприятный эпизод работы Павла в Александрии совпал с намного более приятной для людей инициативой — закрытием в изолированном ливийском оазисе последнего действующего храма, посвященного Амону. Этот шаг, хотя и предпринятый с одобрения небес, не был лишен земного расчета. Юстиниан желал напомнить коптам, что и он, и они, несмотря на разногласия, любят Христа. Разумеется, требовалось обязательно добиться единства церкви, но ничуть не менее важной задачей стало обеспечение лояльности Египта, что позволило снабдить обширное население Константинополя и солдат Восточного фронта богатейшими урожаями из поймы Нила. Каждый год по этой реке в Александрию шли бесконечные вереницы барж с тысячами тонн зерна, которое перегружалось на большие суда, и ценнейший груз шел дальше, в имперскую столицу. Александрия — одетый в мрамор город библиотек, лекционных залов и церквей — была средоточием складов, причалов и силосных башен. В противном случае жители Нового Рима давно бы изрядно отощали: «Ведь Константинополь и всю территорию вокруг него кормит в основном Александрия»[450].

Летом 541 г., когда призрачный флот бронзовых судов появился у средиземноморского побережья, стало пугающе очевидно, что не только жизнь, но и смерть может прийти из Египта. В июле до Александрии дошли сообщения об эпидемии чумы в Пелузии (город в восточной части дельты Нила), превратившей ее в склеп. Вряд ли при этом возникла паника — неожиданные вспышки болезней были привычным делом и «милостью Бога, который нас защищает, не длились долго»[451]. Но эпидемия в Пелузии не прекратилась. Она начала быстро распространяться от одного прибрежного города к другому. Всякий раз, когда люди ночью замечали в море бронзовый корабль, уже к утру у них начиналась лихорадка, а потом в паху, под мышками или за ушами появлялись болезненные черные вздутия — греки называли их бубонами. В конце концов, выйдя на улицу, заболевшие падали, являя собой жуткое зрелище для тех, кому не повезло их увидеть: раздутые животы, широко открытые рты, потоки гноя, красные глаза, протянутые вверх руки. Трупы были везде, и хоронить их было некому[452]. Чума свирепствовала по всему побережью, медленно, но верно приближаясь к Александрии.

В сентябре появились сообщения о первых заболевших в доках, и уже через несколько дней эпидемия охватила город. Александрия, где было сосредоточено интеллектуальное могущество империи, всегда хвасталась лучшими в мире медицинскими школами. Но даже лучшие специалисты ничего не могли сделать с распространением невиданной заразы — ее не могли диагностировать, а значит, тем более не могли назначить никакого лечения. Смертность оказалась чрезвычайно высокой. Вымирали целые дома, кварталы, районы[453]. На улицах лежали груды гниющих трупов, над которыми роились тучи мух. Очистить их было невозможно. Те, кто осмеливались выйти на улицы, раскаленные безжалостным солнцем, – за добычей или чтобы найти какую-нибудь еду, надевали специальные ярлыки, чтобы их семьи могли, в случае болезни, отыскать их и похоронить. Наблюдатель отметил, что заболевали не только люди. Животные тоже: «Даже у крыс вздувались бубоны, они болели и умирали»[454].

Недели шли, чума продолжала свирепствовать. Наконец эпидемия медленно пошла на убыль и через четыре долгих месяца после своего первого появления на улицах Александрии закончилась. Но чума не остановилась, она «всегда двигалась вперед, путешествовала и возникала снова в благоприятное для себя время»[455]. Торговцы из Египта к этому времени уже освоили путь до Британии — тем, кто пережил эпидемию, надо было зарабатывать на жизнь. Весной 542 г., когда завершился сезон зимних штормов, суда из Александрии начали выходить в море, везя традиционные грузы для продажи — папирус и лен, специи и лекарства, стекло и экзотические сладости. Иногда перевозили птиц и даже верблюдов. А безбилетными пассажирами всегда были крысы. На крысах путешествовали блохи, а в блохах — Yersinia pestis — смертельно опасный патоген, который, оставаясь неизвестным для всех, распространял чуму[456]. Наука бактериология еще не была развита, и даже самые блестящие медицинские умы Александрии не смогли связать распространение столь беспрецедентной смертельной пандемии с такой распространенной вещью, как блошиный укус. В результате торговые суда разошлись в разные стороны по Средиземноморью, развозя с собой чуму. Иногда то или иное судно бывало атаковано «гневом Господа»[457] во время рейса, и в результате судно оказывалось дрейфующим по течению с одними только трупами на борту, пока не тонуло или не садилось на мель. Но чаще судно все же причаливало в каком-то порту, и через день или два бубоны появлялись уже у местного населения: «И всегда, начавшись на берегу, болезнь распространялась в глубь территории»[458].

В Константинополе слухи об эпидемии циркулировали много месяцев. Осенью 541 г., когда Александрия корчилась в муках, одна из жительниц Константинополя предсказала, что смерть идет с моря, чтобы поглотить мир. Следующей весной в бухту Золотой Рог вошли первые зерновые суда и начали заполняться зернохранилища на причалах. Одновременно стали появляться странные видения. К кому бы ни прикоснулся призрачный фантом, тот немедленно заболевал. Через несколько дней люди в Константинополе уже умирали тысячами. Первыми стали гибнуть бедняки, но скоро болезнь проникла даже в самые богатые городские кварталы. Целые дворцы в одночасье превращались в склепы, их мозаичные полы оказывались заваленными трупами, сенаторы и рабы становились пищей для червей. Чума проникла даже в императорский дворец — заболел сам Юстиниан. То, что он в конце концов поправился, доказало: чума смертельно опасна, но излечима. Очень немногим удавалось пережить инфекцию. Было ли это Божьим благословением, представляется весьма сомнительным: разве жизнь может доставлять радость, если жена и дети, друзья и родственники — все вокруг мертвы? Несомненно, для тех, кто пережил то лето в Константинополе, город казался проклятым. Улицы оказались пусты, нигде не было никакой деловой активности — только бесконечные похороны. Магазины стояли необитаемыми, рынки — вымершими, печи булочников — холодными. В городе, где никогда не ощущалось недостатка во вкусной еде, начался голод[459]. Словно одной только эпидемии было недостаточно.

Многим из тех, кто выжил, чума показалась катастрофой, приблизившей человечество к полному уничтожению[460]. Преувеличение? Возможно, но точные цифры остались неизвестными. Имперские статистики пытались фиксировать уровень смертности в столице, но их тоже, вероятнее всего, не пощадила болезнь. В общем, когда город оказался заваленным трупами, Юстиниан приказал сбросить их в море. Когда же морская вода превратилась в месиво из разлагающейся плоти, он велел выкопать глубокие ямы на дальней стороне Золотого Рога. В них укладывали рядами трупы, а потом «утаптывали ногами, словно испорченный виноград»[461], так что, когда туда сбрасывали следующую партию трупов, те иногда тонули в мерзкой жиже. Для тех, кто выполнял столь адскую работу, весь мир казался виноградным прессом, под которым исчезают люди, сраженные Божьим гневом. И хотя эпидемия в Константинополе к августу 542 г. наконец стихла, рассказы о ней разнеслись по всей империи и за ее пределы, сея панику. Было известно, что Малую Азию тоже посетила чума, и Иерусалим, и Антиохию, вернее, то, что осталось от этого некогда великого города. В декабре чума навестила Сицилию, а в 543 г. — Италию, Испанию и Галлию. То, что на Западе не было таких крупных городов, как на Востоке, ситуацию не изменило. Чума находила своих жертв и в глухих деревушках, и в городских трущобах, и в королевских дворцах. «Мир, казалось, вернулся к первобытному молчанию: не было слышно голосов крестьян, работавших на полях, свиста пастухов, – писал наблюдатель об итальянской сельской местности. — Места, где раньше жили люди, стали логовами диких животных»[462].

Тем временем вдоль восточной границы империи Юстиниана, где Хосров поспешно соорудил cordon sanitaire, чума вроде бы остановилась. Одна вспышка болезни в рядах армии шахиншаха была подавлена с помощью карантина, другая — имела место в Мидии. Но сдерживать чуму удавалось недолго. Она успешно преодолела защиту Ираншехра и двинулась на восток, проявляя еще большую свирепость (если это вообще было возможно), чем на западе. Особенно долго она злобствовала в Месопотамии, превратив все в «голод, безумие и ярость»[463]. От нее не было защиты. Со временем эпидемия добралась даже до Китая. Еще никогда в истории такая большая часть человечества не была объединена общим опытом — страданиями. Одни сообщества оказались полностью уничтоженными чумой, другие она чудесным образом обошла стороной. При тщательном анализе источников оказывается, что средний уровень смертности составил примерно одну треть[464]. Не полное уничтожение, конечно, а своеобразный естественный отбор.

После каждого посещения чумы в конце концов наступало время, когда даже «зловоние»[465] от разлагающихся трупов исчезало и люди, протерев глаза, оказывались на улицах или полях, сплошь заросших сорняками. Ремесленники, торговцы, крестьяне нередко обнаруживали, что мир, в который они вернулись, полон неожиданных возможностей. Рабочая сила, которая раньше была для богатых чем-то само собой разумеющимся, стала пользоваться большим спросом. Требования, которые бедняки до чумы ни за что не осмелились бы выдвинуть, теперь казались естественными. Началась галопирующая инфляция. К 545 г., через три года после ухода чумы из Константинополя, Юстиниан с неудовольствием обнаружил, что заработная плата в столице удвоилась. Ответ императора на столь неудовлетворительное положение дел был привычным: он издал закон, согласно которому рабочим запрещалось платить больше, чем они получали до эпидемии. К полному недоумению и изрядному возмущению императора, этот законодательный акт не произвел никакого эффекта. Заработная плата продолжала расти. Создавалось впечатление, что мир больше нельзя вернуть в прежнее состояние с помощью тех или иных эдиктов.

По правде говоря, в громоздкой машине имперской администрации не осталось ни одного сухожилия, ни одного мускула, который не был бы ослаблен чумой. Доктора с интересом отметили, что на тех, кто заболел чумой и сумел выздороветь, осталась метка смерти. У одних появилась лысина, у других — шепелявость, у третьих стала нетвердой походка. Почти все чувствовали апатию, которая не проходила годами. Юстиниан стал исключением из этого правила. Тем не менее он знал: то, что характерно для отдельных индивидов, правда и для всей империи. В отличие от племен варваров и даже от империи Хосрова стабильное существование Римской империи всегда зависело от большого населения. Гражданское государство не могло процветать без обширной этой базы. Теперь же после чумы налоговой базе был нанесен огромный урон, возможно даже невосполнимый. Но это оказалось не самым страшным. В провинциях, которые еще пару лет назад с готовностью поставляли нужное количество рекрутов для императорской армии, опустели целые деревни. Это стало бы существенной проблемой и в самые лучшие времена, но, когда римские вооруженные силы заняты в изнуряющих конфликтах от Италии до Сирии, нехватка рекрутов могла обернуться катастрофой.

Что касается Юстиниана, его планам и стремлениям был нанесен такой неожиданный и сокрушительный удар, что он вполне мог сломаться. Только император не сделал этого. Он не сдался и принялся, стиснув зубы, спасать империю от полного развала. Начиная с лета 548 г. ему приходилось сражаться с трудностями в одиночку, без женщины, которая в течение двадцати лет была с ним рядом и в постели, и на заседаниях с советниками: в июне Феодора умерла. Юстиниан, до конца своих дней зажигавший свечи перед мавзолеем, построенным, чтобы стать их последней постелью, не смог взять другую жену. После смерти Феодоры его супругой стала работа. Днем и ночью — «он не испытывал потребности в длительном сне»[466] — император посвящал себя неблагодарному труду. Он решил во что бы то ни стало как-то компенсировать самое резкое падение доходов из всех, с каким когда-либо сталкивалась империя. Были приняты самые жесткие меры экономии: урезана курьерская служба, прекращен ремонт дорог, рационализирован труд чиновников. Сбором налогов теперь занимались профессионалы, которые не допускали уклонения от уплаты. Даже производство шелка было национализировано. Такие меры принесли Юстиниану, вопреки всем прогнозам, достаточно средств, чтобы довести свои многочисленные войны до относительно удовлетворительного завершения. К моменту своей смерти в 565 г. он стабилизировал восточную границу, подписав очередной «вечный» мир с Хосровом, и нанес решающее поражение остготам на западе. Он даже присоединил к империи новую провинцию в Южной Испании. Поэтому вполне подобающе было накрыть тело мертвого императора покровом, на котором он был изображен уничтожающим царя варваров. Отсюда можно было сделать вывод, что счастливые дни еще вернутся.

Но покров рассказывал только часть истории. Изображение императора — юного и любимого Христом мечтателя, который в счастливом 534 г. одержал верх над вандалами, – закрывал усохший труп 83-летнего старика. Между образом императора во всем блеске своего величия, повелителя большей части Средиземноморья, и мрачной реальностью протянулась бездонная пропасть. По мнению критиков Юстиниана, которых — за закрытыми дверями, конечно, – было немало, исцеление императора оказалось таким же опасным, как и болезнь. В Италии, к примеру, хотя его сторонники отрицали это с пеной у рта, его «победа» сделала полуостров намного менее римским, чем он был при Теодорихе. Два десятилетия утомительных и кровавых усилий сбросить остготов привели к ликвидации консульства, бегству практически всех сенаторов в Константинополь, а зимой 550 г. — это было самым шокирующим из всех разрывов с прошлым — полному, хотя и временному обезлюдению Рима. Со времен Ромула Вечный город не был таким пустым, брошенным траве и болотам. Такая победа не слишком отличается от поражения. Почему же тогда Юстиниан так упорно к ней стремился? «Потому что он был кровожаден и жесток по природе»[467], – утверждали некоторые. Тот факт, что во время его правления весь мир был залит кровью[468], объяснялся не его отчаянной борьбой с тяжелыми обстоятельствами, а тем, что он, оказывается, являлся посланником ада. Даже то, что он бесконечно жег ночами масло и напряженно работал, трактовалось как свидетельство не его преданности римскому народу, а его дьявольской природы. Один слуга поведал, что видел Юстиниана однажды ночью без головы, другой — что лицо императора неожиданно превратилось в бесформенный кусок плоти. Значит, этот человек может быть только демоном[469].

Понятно, что сторонники этой теории затачивали топоры[470]. Юстиниан и в лучшие времена никогда не пользовался популярностью среди традиционной элиты, и он вряд ли вырос в их глазах, принимая отчаянные меры по ликвидации бюджетного дефицита. В нем не было ничего инфернального, считали загнанные в угол неплательщики налогов, если не считать его «жадности». Тем не менее нужно ли верить, что имперский трон действительно занят «властелином демонов»[471], чтобы опасаться распахнутых настежь ворот ада? Зороастрийские священнослужители были не в одиночестве, предупреждая свои паствы, что в титанической смертельной борьбе между добром и злом наступит конец времен. То же настроение (смесь страха и надежды), которое вдохновило Маздака на заявление, что горизонт не так уж далеко, что великая кульминация всего сущего приближается, посещало и христиан. Сам Христос говорил своим ученикам, чего ждать: Его собственного возвращения, «как молния исходит от востока и видна бывает даже до запада»[472]; Его суда над живыми и мертвыми; наказания нечестивых и вознаграждения праведников. Когда же это все будет? Этого не знает никто, даже ангелы. Тем не менее верующие узнают о приближении Судного дня по определенным знамениям: «восстанет народ на народ, и царство на царство, и будут глады, моры и землетрясения по местам: все ж это — начало болезней»[473].

После правления Юстиниана такое пророчество казалось более чем тревожным. Чума после своей первой опустошающей вспышки так и не прекратилась. Нанося удары в разное время в различных местах, вроде бы без какой-либо системы, она создавала устойчивое ощущение опасности. «Из-за ее постоянных возвращений, – писал юрист из Антиохии, – я потерял в разные времена детей, жену и многих родственников, не говоря уже о слугах — и в городе и деревне»[474]. Со временем он потеряет еще и внука. Аналогичные истории повторялись по всей империи и за ее пределами. Однако чума была только одним из предвестниц конца света, посланных римскому народу. До появления болезни — еще в 536 г. — странное пылевое облако погрузило мир во тьму на месяцы[475]. В декабре 557 г. Константинополь потрясло ужасное землетрясение, такое сильное, что следующей весной рухнул купол Айя-Софии. На его восстановление нужны были годы ремонта. В 559 г. армия варваров перешла по льду Дунай и проникла так глубоко на юг, что угроза нависла над Грецией и самой столицей. Константинополь был спасен от казавшегося неминуемым разрушения только благодаря поспешному отзыву Велизария из отставки. Престарелый генерал, став немощным, не утратил способности одерживать победы. В других местах со стремительным наступлением варваров справиться было труднее. Многочисленные группы мигрирующих крестьян — славяне — начиная с 540-х гг. проникали на Балканы. Из-за Дуная угрожали особенно жестокие дикари — степные кочевники авары. Но самым деморализующим было наступление на Италию бритоголовых и длиннобородых людей, которые называли себя лангобардами (ломбардами). Им с воистину удивительной быстротой удалось отобрать у Константинополя с таким трудом завоеванный полуостров. Прошло меньше десяти лет после смерти Юстиниана, и имперский контроль был ограничен нешироким коридором между Равенной и Римом. Так много крови, так много разрушений, и все зря.

Как можно было объяснить подобные катастрофы? С одной стороны, очень просто. До кочевников чума по большей части не добралась. Поэтому, откуда бы они ни появились — из-за Дуная или с Альп, – они были намного многочисленнее, чем местные гарнизоны. Даже Велизарий, защищавший Константинополь, сумел собрать лишь несколько сотен ветеранов и был вынужден полагаться на отряды крестьян и блеф. В других местах, несмотря на упорство, с которым Юстиниан вкладывал доходы в сооружение крепостей на границах империи, даже самые прочные стены оказывались бесполезными без людей. Всадники варваров снова и снова вторгались на территории римлян. Они скакали мимо неубранных полей и покинутых деревень. Большие территории империи были совершенно безлюдными[476].

Все это давно предсказывали. Не один Христос говорил о том, каким будет конец мира. Еврейские пророки и христианские святые тоже предвещали нападение на людей Бога в последние дни страшных диких орд, «как туча, чтобы покрыть землю»[477]. Этим ордам в Библии даны зловещие названия: Гог и Магог. Намека на мрачную тайну во всем этом (мир становился все более христианским, а варвары являли собой нешуточную угрозу) было достаточно, чтобы вызвать горячие дебаты. Кто такие Гог и Магог? Где они находились? Почему не материализовались до самого конца времен? Ответы на эти вопросы были неожиданно найдены в биографии Александра Великого. Историки давно знали, что великий завоеватель в ходе своих передвижений по миру открыл горный перевал на краю мира, который он закрыл «железными воротами»[478]. Много веков история изменялась и дополнялась. Ко времени Юстиниана уже имелись представления о том, что ворота отделаны бронзой, а народы, которых они удерживают, – это Гог и Магог, и Александр, на которого снизошел дух Всевышнего[479], построил ворота по подсказке ангела.

Для христиан Александрии это были не такие уж плохие новости. Они получали доказательство того, что основатель их города, несмотря на свою прискорбную склонность к рогам языческого демона, все же стал самопровозглашенным слугой Бога[480]. Однако в общем и целом выводы оказались тревожными. Было трудно, когда варвары собирались у стен Константинополя, и весь мир, казалось, пришел в движение, не сделать очевидного заключения: появилось еще одно предзнаменование конца света. Люди опасались, что ворота Александра начали постепенно разрушаться. А за ними ждали возможности напасть на мир Гог и Магог — демоны настолько страшные, что они пили кровь младенцев и закусывали котятами. В ожидании таких захватчиков кто может знать, какова будет судьба мира?

Неудивительно, что в конце VI в. многие жители Римской империи взирали на будущее без оптимизма. Приближались бедствия, которые сегодняшнее поколение даже не может себе представить[481]. Отрезвляющее понимание: худшее ждет впереди.

На Пасху 600 г. чума вернулась в Галилею. Вспышка болезни была такой сильной, что эпидемия вскоре распространилась за Голанские высоты в пустыни, граничившие с Палестиной. Первым из пограничных поселений, опустошенных чумой, стала Джабия — великий палаточный город Гассанидов. Там ужасы чумы запомнили надолго. «Словно вихрь, – писал один из поэтов, – она оставила за собой дымный след»[482].

Арабов, живших за границами империи, чума пока щадила. Инфекция распространялась в пустыне не так быстро, как на улицах городов или полях. Прошло уже больше полувека с момента первого появления чумы, и арабы поверили, что она является болезнью «земли римлян»[483]. Для Гассанидов, как и для Лахмидов, гибель людей, живущих на территории плодородного полумесяца, давала значительные возможности: ведь утомление и обнищание их спонсоров неизбежно вело к ослаблению «поводьев». В 540-х гг., к примеру, когда эпидемия достигла высшей точки, Арефа и Мундир могли свободно предаваться своей вендетте, не оглядываясь ни на римлян, ни на персов[484]. Патронат супердержав в разгар их безудержной ненависти был даже чем-то меньшим, чем незначительное досадное неудобство. Обе стороны все чаще сражались во имя небесных, а не земных спонсоров. Мундир, захватив одного из сыновей Арефы, ни минуты не сомневаясь, решил увенчать свое прежнее жертвоприношение четырех сотен девственниц ал-Уззе, предложив богине принца Гассанидов. Других христианских пленных Лахмиды пытками заставили заявить о своем поклонении ал-Уззе. Новости об этих жестокостях узнал святой Симеон на своем столбе и так расстроился, что стал молиться за Гассанидов. В 554 г. Арефе был дарован большой триумф. В сражении в районе Халкиды (Сирия) Лахмидов уничтожили. Симеон, перенесенный небесами со столба на гору, с которой было видно место действия, сделал личный вклад в победу, попросив Святого Духа сбить Мундира на землю шаровой молнией. Святой Дух в просьбе не отказал. Арефа воспел всех погибших Гассанидов, в том числе собственного сына, не только как героев, но и как мучеников за дело Христа.

В этой идее — что убийство может быть не только ради наживы, но и как служение небесам — заключалась заманчивая новая возможность для арабов, которую следовало обдумать. Для Гассанидов в особенности она очень быстро стала чем-то большим — неотъемлемой частью личности. К 600 г. не осталось никаких сомнений в их преданности образу, который они из себя создали — щита христианской империи. Никакие оскорбления нервного и встревоженного римского истеблишмента — включая ссылку в 582 г. их царя на Сицилию и попытку распустить их федерацию — не смогли повлиять на их лояльность. По мнению арабов, они были или воинами Господа, или ничем. Их самомнение стало мощным и, главное, заразительным. Другие арабские племена, вместо того чтобы отмахнуться от Гассанидов, как от римских стукачей и прилипал, взирали на них так же, как раньше на Лахмидов, – как на средоточие рыцарства. Двор Гассанидов оказался настолько открытым (по крайней мере, так утверждали поэты), что сторожевые собаки в Джабие отвыкли лаять на незнакомцев. У них все соответствовало высокому званию любимцев небес — даже кулинарные рецепты. К примеру, нельзя было больше польстить женщине, чем сравнить ее с местным фирменным блюдом, tharidat Ghassan — тушеные мозги в соусе. (Мухаммед был с такой постановкой вопроса полностью согласен; в известном хадисе он утверждал, что превосходство его любимой жены Айши над другими женщинами — это как превосходство Tharid над другими блюдами.)

Хотя влияние Гассанидов шло намного глубже, чем кулинария. Их чарующая аура волшебства и непобедимости была бесценной для их небесного покровителя. К 600 г. даже царь Лахмидов стал христианином. В Хире и Джабие между палатками возводились каменные церкви. С севера до юга, где Кааба Наджрана сохранила славную память о мучениках города, Аравия приобретала все больше физических знаков христианской веры. Для честолюбивых военачальников они обещали не только небесное спасение в загробном мире, но и свободный доступ к ангелам еще при жизни. Убеждение, что исключительно благочестивый человек благодаря страданиям может увидеть сквозь пелену слез небесное воинство с обнаженными мечами, сверкающими огнем, было свойственно многим арабам. Военный потенциал святого в конечном счете наглядно продемонстрировала шаровая молния, испепелившая Мундира. Многие воины после великой победы при Халкиде поспешили к столбу Симеона, словно желали, чтобы и их коснулась его сила. И спустя десятилетия Гассаниды продолжали видеть в собственном христианском благочестии более грозное оружие, чем любое другое в их арсенале.

Такой взгляд мог вселить благоговейный страх даже в те племена, которые не приняли крещение. Между верой христиан в невидимое царство духов и аналогичной верой арабов было много общего. Язычники, как и монахи, утверждали, что видели ангелов. Душара, к примеру (во всяком случае, так утверждали его поклонники), использовал самого могущественного из них в качестве своего помощника. А в Мамре, если верить Созомену, паломники шли потому, что там людям являлись ангелы[485]. Все это нетерпеливым христианам казалось далеко не обнадеживающим. Тот факт, что язычник может быть знаком с ангелами, подразумевал, что, по крайней мере, некоторые из них действительно произошли из ада. Тревожные последствия этого лучше всего проиллюстрированы тем, что произошло в городе на краю Палестины, где в разгар чумы перепуганным жителям явились демоны в облике ангелов и объявили, что болезнь пощадит их, только если они станут поклоняться бронзовому идолу. Отсюда следует, что, имея дело с посланниками небес, следует иметь в виду возможность дезинформации. И с этим, в свою очередь, язычники пустыни и не думали не соглашаться. Они принимали существование ангелов и боялись коварных джиннов — невидимых духов, порождений огня, многие из которых наслаждаются страданиями смертных. Даже Гассаниды винили их в эпидемии чумы[486]. Араб-христианин, изображая воюющие стороны на небесном поле сражения, несомненно, мало что мог придумать, способное поставить в тупик его коллегу-язычника. Между джиннами и демонами, как выяснилось, границы весьма сильно размыты. А между богинями и ангелами тоже? Вполне возможно. Посланники небес определенно предпочитали, чтобы образ соответствовал аудитории. Ангелы, являвшиеся в римских провинциях, по всей вероятности, имели медальоны и «яркие темно-красные пояса»[487] имперских бюрократов. Тогда возможно, что в тех регионах Аравии, которые были еще только частично освещены сиянием Христа, они принимали облик, а нередко и имена языческих божеств[488]. Скажем, богиня ал-Узза зависла в мрачном искажающем полумраке, на полпути между прошлым и будущим, между язычеством и поклонением одному богу; кто мог предположить, каким будет ее будущее? Кем она станет, демоном или ангелом? Или будет забыта совсем?

Представляется определенным, что в десятилетия, последовавшие за эпидемией чумы, не было сомнений в том, что пограничная зона за пределами Святой земли тянулась далеко на юг, в Аравию. Однако это отражало не силу христианской империи, а ее истощение. Произошел выраженный сдвиг в балансе сил, и не только в регионе плодородного полумесяца, но на всей южной границе. В Карфагене, к примеру, нетерпеливые комментаторы заметили, что, в то время как некогда бесчисленные военные отряды империи существенно сократились числом, чума, союзница войны, даже не затронула злобные племена[489]. Вследствие этого берберы, жители Северной Африки, скрывавшиеся в горах вне досягаемости ударных сил империи, стали превращаться из раздражающего фактора в реальную угрозу. В Аравии тоже кочевники пустыни, которых чума обошла стороной, почувствовали в агонии римлян новые возможности. Может быть, их было не так много, как славян или аваров, но это не помешало им прийти в движение. К 600 г. все эмигранты (по-арабски mugajirun) осели на территории между Палестиной и Хиджазом, то есть на территории, которая примыкает к верхней части Красного моря. Племена, совершенно неизвестные имперским властям еще несколько десятилетий назад — джузам, амила и бали, – теперь присоединились к федератам. Правда, можно ли было на них рассчитывать, или же их влекла только жажда наживы, было не вполне ясно. Блеф даже в лучшие времена хорошо работал при отсутствии к нему пристального внимания.

Невозможно было спорить с тем очевидным фактом, что власти Палестины действительно нуждались в союзниках, чтобы патрулировать буферную зону. Отсутствие живой силы и доходов, оказавшее пагубное влияние на Северный и Западный фронты, стало причиной больших сокращений вдоль границы Святой земли. На самом деле после чумы она оказалась практически «демобилизованной». Форты стояли брошенными — в них росли сорняки, бродили шакалы и иногда селились странные аскеты. Радикальное упрощение, но тем не менее подсказанное определенной жесткой логикой. Хищники-кочевники, возможно, и являлись раздражающим фактором, но, если говорить об угрозе, их нельзя было сравнить с Сасанидами. Спустя шестьдесят лет после того, как Хосров грабил сирийские города, граница с Ираншехром оставалась высшим приоритетом римских стратегов и источником их самых страшных ночных кошмаров. Империя продолжала тратить все ресурсы, какие только могла себе позволить, на ее гарнизоны. Поэтому, когда даже прежде процветавшие города Сирии уменьшились и обнищали, одна только пограничная зона с Ираншехром не поддавалась рецессии[490].

И здесь для тех арабов за границей, которые стремились улучшить свое положение, появилось больше простора, чтобы поживиться римским золотом. После краха торговли специями условия еще не складывались так благоприятно для них. Не только сирийские города, но и сельская местность были опустошены чумой. Неоднократные вспышки этой болезни подорвали сельскохозяйственное производство[491]. Прохожие, видя неубранные поля, гниющие яблоки и виноград, одичавший скот, не могли не вспомнить слова пророка Исаии: «Земля опустошена вконец и совершенно разграблена»[492]. Но гарнизонам все же нужны были продовольствие, корм для коней и мулов, кожа для доспехов, щитов и палаток. При нормальных условиях стоимость наземной перевозки наверняка оказалась бы низкой, и заниматься ею арабским торговцам не было бы смысла. Но после чумы условия стали далекими от нормальных, и арабы впервые за много веков оказались главными игроками на рынке.

Не только римляне предложили им благоприятные возможности для развития бизнеса. Та же чума, которая опустошила Сирию, не пощадила и Месопотамию. Пусть персы выглядели грозно, если смотреть на них со сторожевых башен Дары, истина заключалась в том, что они тоже, ничуть не меньше, чем их противники с Запада, пострадали от эпидемии. Успехи Хосрова (как и Юстиниана) оставили империю незащищенной. В 557 г. он добился величайшей победы своего правления — раз и навсегда уничтожил эфталитов, так что народ, некогда унизивший Ираншехр, перестал существовать. Осталась только память о его названии. Но за эту победу пришлось заплатить высокую цену. Сражение было выиграно в союзе с турками — «уродливыми, невежественными, широколицыми людьми без ресниц»[493]. Эти пришельцы, гордые своими завоеваниями, обосновались на северной границе Ираншехра, став опасностью не менее грозной, чем эфталиты. Кочевники, по большей части обладавшие природным иммунитетом к чуме, они оказались даже более многочисленными, чем авары, хана которых они высокомерно называли беглым рабом. Хосров, подвергавшийся давлению турок с севера и римлян с запада, был вынужден защищать свои границы так же отчаянно, как Юстиниан. Ему уже пошел девятый десяток, и потому он был вынужден в основном оставаться в хвосте армии. К моменту своей смерти в 579 г. он, как сказано в документах, утратил аппетит к войне[494].

Проблема урегулирования кризиса досталась по наследству сыну Хосрова — Ормизду. Решение, найденное шахиншахом, который запомнился своей «благожелательностью к слабым и бедным»[495], заключалось в следующем: обвинить парфянскую знать в том, что она накапливает богатства, которые он мог бы израсходовать на помощь нуждающемуся народу. Он пожелал навсегда сломить ее власть — даже Хосров не осмелился этого сделать. В этой попытке усиления централизации слышалось эхо политики Юстиниана, которую он проводил после эпидемии чумы. Но парфянская знать, в отличие от римской, никогда не довольствовалась язвительными замечаниями и жалобами со стороны. В 590 г. известный военачальник по имени Бахрам Чобин (Чубин) из рода Михран потерпел незначительное поражение от римлян, и негодующий Ормизд послал ему комплект женской одежды. Правда это или нет, сказать трудно, но определенно одно: в начале очередного сезона военных кампаний Бахрам выступил не против римлян, а на Ктесифон. Новость о его подходе вдохновила представителей двух других парфянских династий на переворот. Ормизд был свергнут, ослеплен и казнен. На трон был возведен его малолетний сын Хосров II. Со смутного времени, наступившего после смерти Пероза столетием раньше, Сасанидам не приходилось чувствовать себя осажденными со всех сторон.

Худшее еще было впереди. Бахрам Чобин зашел дальше, чем его самые дерзкие предки. Не удовлетворившись свержением Ормизда, он сделал следующий шаг — объявил себя царем. В этом для зороастрийской церкви, как и для Сасанидов, заключался маневр, угрожавший целостности самой вселенной. Ведь разве дом Сасанидов и зороастрийская церковь могут выжить друг без друга? Бахрам Чобин ответил на этот вопрос без малейших затруднений. Он заявил, что является живым воплощением Огня Митры, который велик. Если это правда, что представлялось в высшей степени вероятным, тогда дни мира действительно сочтены, и, значит, Ираншехру нужен не так царь, как спаситель. Именно на эту роль, подражая стратегии Маздака, претендовал Бахрам Чобин. Он вовсе не уклонялся от обвинения мобедов в том, что его бунт приблизит конец мира. Он открыто это признал[496].

Он занимал трон Ардашира не больше года. Хосров II при поддержке других парфянских династий, враждовавших с династией Михран, а также нового цезаря — Маврикия, нанес поражение мятежному шахиншаху, который поспешно бежал к туркам. Там он вскоре был убит агентом Сасанидов. Создавалось впечатление, что порядок восстановлен и на небесах, и на земле, что оказалось большим заблуждением. На самом деле предчувствие Бахрама Чобина, что мир стоит на грани разрушения, оправдалось. Как чума, зараза насилия, начало которой положил его бунт, распространилась быстро и далеко. Ее воздействие стало гибельным и для Ктесифона, и для Константинополя.

Маврикий, решив отвергнуть совет сената и оказать поддержку Сасанидам, руководствовался одним главным соображением: острой необходимостью экономить деньги. Сначала этот шаг показался успешным: благодарный Хосров был восстановлен на троне, что принесло дивиденды в виде мира. Успех подтолкнул его к следующему шагу — урезать плату солдатам. Еще в 588 г. армия Востока уже бунтовала из-за этого. Когда командование, чтобы устрашить разошедшихся солдат, развернуло перед ними нерукотворный образ Христа из Эдессы, «толпа не только не образумилась, но зашла так далеко, что закидала святыню камнями»[497]. Прошло больше десяти лет, и настал черед бунтовать солдатам на Балканах. Их лидер Фока, как и человек, презревший все приличия, – Бахрам Чобин, совершил то, чего не делал ни один римский командир, – двинулся на Константинополь. Гордый лозунг христианской империи — веками «ни один император не погиб от руки врага, внутреннего или внешнего»[498], – оказался втоптанным в грязь. Маврикий, задержанный в Халкедоне, где он старался укрыться от балканских мятежников, был обезглавлен, а его тело выставлено на всеобщее обозрение на ипподроме. Трон цезаря занял Фока. Спустя восемь лет узурпатор тоже был свергнут. У него отрезали гениталии, с тела содрали кожу, а голову пронесли по городу на шесте. Судя по всему, бактерия убийств прочно обосновалась в Новом Риме.

Оказалось, что найти лекарство был способен только один человек, по иронии судьбы тот самый, что сверг Фоку, – армянин по имени Ираклий. «Красивый, высокий, смелый, прирожденный борец»[499] — таким видели современники нового императора. Он уже продемонстрировал свои способности — захватил власть после практически невыполнимой операции — военной атаки из Карфагена, где его отец был генерал-губернатором. Оказавшись в эпицентре урагана, каких еще не бывало в римской истории, Ираклий с честью прошел проверку своих многочисленных талантов. Приближение конца мира, которое ощущал Бахрам Чобин в Ираншехре, не обошло и Константинополь. Когда кресты в городе стали дрожать и подпрыгивать, мало кто сомневался, что приближается зло космических масштабов. По мнению Феодора, самого известного святого империи (человека такой святости, что он носил 50-фунтовый металлический корсет и ел только зелень), явление дьявола на землю уже не за горами: «Будут набеги варваров, прольется много крови, разрушения и пленения по всему миру, а также разорение церквей». Заключением явился самый суровый прогноз: «Империя падет»[500].

Такое событие могло предвещать только конец времен, но прошло десять лет после воцарения Ираклия на троне, и оно стало не просто возможным, но более чем вероятным. Скатывание Константинополя к фракционности не осталось незамеченным в Ктесифоне. Желая выйти из тени парфянских династий и придать какую-нибудь окраску своей доселе бледной и ничем не примечательной власти, Хосров II увидел в смещении Маврикия великолепную возможность занять мечтательные умы иностранными делами. Еще никогда Ираншехр не был свидетелем такого напыщенного траура по цезарю. Хосров, несмотря на то что сам называл себя «правителем, ненавидящим войну»[501], выступил, явив блистательное шоу негодующего благочестия, как мститель за своего благодетеля. По традиции он начал свою кампанию у стен Дары. Брошенная константинопольскими властями на произвол судьбы крепость сдалась после трехлетней осады. В 609 г. пала Амида, в 610 г. якобы охраняемая Христом Эдесса открыла ворота персам. Неожиданно не только Сирия, но также Палестина и Анатолия оказались беззащитными перед армиями шахиншаха. После Кира ни одному персидскому царю еще не предоставлялась такая блистательная возможность завоевания территорий на Западе. Хосров не мог поверить своей удаче и решил пойти ва-банк.

Одна его армия, грабя, порабощая и убивая, вторглась так глубоко в Анатолию, что в 614 г. даже Эфес, стоявший на берегу Эгейского моря, был предан огню[502]. Вторая армия под командованием военачальника из михранидов по имени Шахр-вараз повернула на юг[503]. В ее миссию входил не только грабеж, но и территориальные завоевания. Ее успехи оказались выше самых смелых надежд Хосрова. К 615 г. во владения шахиншаха вошли вся Сирия и Палестина. А спустя четыре года он стал властелином Египта. Мечта о глобальной мировой монархии, преследовавшая каждого шахиншаха со времен Ардашира, оказалась близка к воплощению в жизнь. А Римская империя подошла вплотную к исчезновению.

«Зверь четвертый — четвертое царство будет на земле, отличное от всех царств, которое будет пожирать всю землю, попирать и сокрушать ее»[504] — таким было видение Даниила, и ангел, объясняя видение, предсказал, что настанет время, когда зверь будет уничтожен: «Воссядут судьи и отнимут у зверя власть губить и уничтожать до конца»[505], после этого землю унаследуют люди Бога. Таково, согласно проверенному временем мнению церкви, было предсказание судьбы римского язычества, но, возможно, следовало ожидать, что евреи, потрясенно наблюдая за сокращением христианской империи Нового Рима, интерпретируют эти слова иначе. Теперь многие из них надеялись, что приход Мессии уже не за горами. Гог и Магог уже потрясли мир, и ужас наполнил сердца народов, а значит, грядет время, когда Израиль наконец будет очищен от грехов[506].

Естественно, центром всех этих ожиданий был Иерусалим. Здесь, когда Шахрвараз летом 614 г. появился перед его стенами, патриарх наотрез отказался признать возможность, что Святой город попадет в руки язычников. Он не пожелал вступить в переговоры с захватчиками, что намеревались сделать городские власти, помня о судьбе Антиохии, и настоял, чтобы город доверился защите Христа[507]. Через три недели персы начали штурм. Бойня была страшной. Утверждают, что на улицах осталось 50 тысяч трупов, еще 35 тысяч христиан, включая самого патриарха, увели в плен. Вместе с ними была унесена самая ценная реликвия христианского мира — Истинный Крест. Его извлекли из овощной грядки, в которую закопали перед подходом персов. Такое унижение глубоко ранило весь римский мир. Понятно, что многие христиане не сомневались: виновниками несчастья таких катастрофических масштабов могли стать только евреи. Возмущенные сплетники уверенно заявляли, что это евреи были лазутчиками персов, они открыли городские ворота и возглавили убийство иерусалимских дев. Самое страшное, утверждали слухи, что после осады евреи окружили 4500 христианских пленных и, угрожая мечами, потребовали, чтобы они сменили религию. Когда же те отказались, их безжалостно убили. Правда это или нет, но слухам верили, и эта вера укреплялась нескрываемой эйфорией самих евреев. Как только Иерусалим перешел в руки персов, появилась некая таинственная фигура — Неемия, сын Хушиэля (почти наверняка это не настоящее имя: настоящий Неемия был губернатором Иерусалима в V в. до н. э. при начальной Персидской империи; о нем упоминается в Библии). Этот человек повел городских евреев на Храмовую гору, где они построили алтарь. На священном камне впервые за пять сотен лет были принесены жертвы, в полном соответствии с законом Моисея. Создавалось впечатление, что наконец появилась возможность основать Храм святости[508].

Но все радужные ожидания вскоре были разбиты. Персы оказались не более терпимыми к претензиям евреев, чем римляне, и не имели намерений позволить им строительство нового храма. Также они не испытывали желания разрешить какому-нибудь выскочке объявить себя Мессией. Через несколько месяцев после захвата Иерусалима персы арестовали Неемию, обвинили его в подстрекательстве к бунту и казнили. Объявил он себя Мессией или нет, но представлялось совершенно очевидным, что он не мог быть «сыном человеческим», который должен, согласно предсказанию Даниила, уничтожив четвертого зверя, установить «владычество вечное, которое не прейдет, и царство Его не разрушится»[509].

Тем временем далеко на севере Ираклий готовился забить еще один гвоздь в гроб еврейских надежд. Обстоятельства, в которых он находился, безусловно, были очень опасными, однако он не отчаивался и не утратил веры в свою империю. Десятилетие, которое Хосров потратил на удивительные завоевания, Ираклий занимался укреплением политической базы. К 624 г. он наконец смог перейти в наступление, уверенный, что не получит удар в спину. Планы его военной кампании являлись в высшей степени честолюбивыми. В свое время он свалил Фоку, напав из-за моря, и теперь намеревался повторить трюк, ударив через горы Армении и срубив таким образом под корень источник зла — Персию[510]. На карту было поставлено очень многое: Ираклий собрал все финансовые и логистические ресурсы, а его ударные силы, по сути, являлись последней линией обороны империи. Стоя на краю пропасти, он, как и евреи, обратился за поддержкой к Священному Писанию. В Книге пророка Даниила Ираклий прочитал, что «с запада шел козел по лицу всей земли… Он пошел на того овна, имеющего рога… и бросился на него в сильной ярости своей… и поразил его, и сломал у него оба рога». Император возрадовался и пришел к выводу, что в борьбе против персов ему непременно будет сопутствовать удача[511].

Так и вышло. Ираклий отсутствовал в Константинополе четыре долгих года, и его возвращение стало самым потрясающим из всех, которые только знала военная история. Сражения были жестокими, и Римская империя, безусловно, оказалась бы обречена, если бы император и его небольшая армия потерпели поражение. Но самым главным аспектом этой потрясающей кампании являлось то, что одна вера столкнулась с другой. В Палестине незадолго до разграбления Иерусалима видели сражающиеся небесные армии, а теперь на падшей земле предстояло сражение не менее небесное по характеру. Ираклий, подражая Гассанидам, не колеблясь, провозгласил себя воином Христа. Сделав это, он подверг серьезному риску не только собственную жизнь и свою империю, но и авторитет христианского Бога. Ставкой в игре стало самое ценное, что у него было, – Константинополь. В 626 г., когда Хосров приказал Шахрваразу перейти в наступление к берегам Босфора, Ираклий сохранил уверенность, что христиане столицы находятся под защитой небес. Даже тот факт, что авары одновременно наступали с севера, имея в своем арсенале новейшие осадные башни и катапульты, не убедил императора отказаться от плана кампании и отступить из Ираншехра. И его убежденность в данном случае была достойно вознаграждена. Говорят, что силуэт Девы Марии («женщины в благопристойном платье»)[512] увидел на укреплениях сам аварский хан — она охраняла столицу. Помогло и то, что византийский флот, выйдя в Босфор, сумел потопить весь персидский транспортный флот. Великая осада продлилась всего лишь пару недель. После этого армии Шахрвараза и аваров отступили. Жители Константинополя, выдержав такое испытание, уверились, что они на самом деле люди Бога.

Тем временем в Ираншехре Ираклий демонстрировал огнепоклонникам — подданным «беспощадного разрушителя — Хосрова»[513], что их властелин проклят небесами. Не ставя себе целью немедленные территориальные завоевания (это превосходило его возможности), Ираклий решил уничтожить все, что поддерживало престиж дома Сасанидов. Вот почему он начал кампанию, обрушившись на Огонь Жеребца (The Fire of Stallion), взял штурмом одинокую гору, на которой он стоял, разорил храм и затоптал священные угли. Осмелев после череды побед, он спустился с гор Мидии и начал кровавую жатву на равнинах Месопотамии, заваливая трупами каналы, дороги и деревни. В декабре 627 г. он нацелился на дворцы Хосрова. Их смотрители были уведены в плен, животные в царских парках — от страусов до тигров — убиты и пошли в пищу солдатам, шелка, ковры и мешки специй в сокровищницах — сожжены. «Давай погасим огонь, прежде чем он испепелит все»[514], – написал Ираклий своему злейшему врагу, но и после отправки этого письма пожары, зажженные его солдатами, были отлично видны со стен Ктесифона.

Вероятнее всего, Ираклий вел тайную переписку с Шахрваразом[515]. Парфянский генерал, войска которого пребывали в бездействии в Сирии, был в большой немилости у Хосрова после провала наступления на Константинополь. Теперь, когда шахиншах убегал перед наступавшими всадниками Ираклия, военачальник из Михранидов был готов добавить еще одну строку в список предательств его династии дома Сасанидов и нанести Хосрову удар в спину. Он не стал медлить, и 23 февраля 628 г. два сына Шахрвараза арестовали несчастного монарха, который страдал от хронической дизентерии, и заключили в одном из его дворцов. Там ему предоставили сколько угодно «золота, серебра и драгоценных камней»[516], но не дали еды. Хосров мучился пять дней, а на шестой его расстреляли из луков. Так закончилась великая война, длившаяся двадцать пять лет и принесшая разрушения и на восток, и на запад.

Победа принадлежала Ираклию. Его уверенность, что в мире, превращенном чумой и войной в земной ад, главное — иметь обоснованные претензии на благосклонность небес, оказалась верной. Хосров не потерпел военного поражения. Стены его столицы определенно устояли бы под натиском маленькой римской армии, а в его западных провинциях все еще оставались персидские гарнизоны. Но его престижу был нанесен непоправимый урон, и авторитет растаял, словно дым.

Его подданным пришлось подумать о том, что раньше никто и представить не мог, а не покинул ли дом Сасанидов фарр. Понятно, что летом 629 г., когда Ираклий подписал договор, официально завершивший великую войну, ключевым игроком на сцене был не семилетний внук Хосрова, теперь сидевший на весьма непрочном персидском троне, а Шахрвараз. Проигнорировав младенца шахиншаха, император и парфянская династия договорились между собой, что римские территории, ранее оккупированные персами, должны быть возвращены римлянам[517]. В свою очередь, император согласился поддержать Шахрвазара, если глава Михранидов захочет сам утвердиться на троне. Никто не удивился, когда в апреле 630 г. Шахрвараз решил захватить власть. Он убил ребенка-шахиншаха на троне и объявил себя «царем царей». Спустя всего лишь сорок дней его тоже убили — имел место очередной переворот. Сасаниды при поддержке разных парфянских спонсоров начали рвать друг друга на куски. Ираклий имел все основания для удовлетворения. Ираншехр, как рыба, начал гнить с головы.

Сасаниды отчаянно хватались за жалкие остатки власти и престижа, а Ираклий понимал: его долг — принять меры, чтобы его империю не постигла такая же судьба. Даже в Константинополе, городе, хранимом самим Христом, было трудно. Окрестности разорили авары, а из церквей изъяли все ценное, чтобы обеспечить финансирование военной кампании. В других провинциях, только недавно покинутых персидскими оккупантами, признаки разрухи были еще более очевидны: в фортах, почерневших от пожаров и оставшихся без ворот, в полях, сожженных бандитами, на поросших сорняками улицах разоренных городов. Огромные территории империи теперь лежали в руинах. Было, конечно, важно восстановить в провинциях давно утраченную привычку к подчинению римскому правлению, но еще важнее оказалось вселить в них уверенность в том, что победа Ираклия — это на самом деле победа Бога. Поэтому в переговорах с Шахрваразом император в первую очередь настаивал на возвращении из бесславного плена Истинного Креста. И 21 мая 630 г., лишенный всех императорских регалий, император пешком, как Христос на Голгофу, вошел в Иерусалим, неся с собой самую большую драгоценность христиан. Люди говорили, что ангел посоветовал ему явиться в Иерусалим именно так — без короны и пешком. Ираклий воспринял эти инструкции как большую честь — получалось, что небеса дали ему указания повторить последний путь Спасителя.

Возвращение Истинного Креста в Иерусалим стало демонстрацией великой победы дела Христа. Оно также наглядно показало намерения Ираклия: никогда больше он не позволит христианской империи оказаться на грани полного уничтожения. На подходе к Иерусалиму он сделал остановку в Тивериаде, где его принял богатый еврей, прославившийся во время персидской оккупации разрушением городских церквей. Ираклий спросил, почему он так жестоко обращался с местными христианами, на что еврей изворотливо ответил, что они — враги его веры[518]. Ираклий, помрачнев, предложил хозяину незамедлительно принять крещение. Еврей — человек умный и расчетливый — так и сделал. Двумя годами позже приказ был повторен в более широком масштабе. Во всем христианском мире — от Африки до Галлии — люди узнали об удивительном императорском решении: все евреи и самаритяне должны в обязательном порядке принять крещение. Ираклий, отлично понимавший, что был, как никогда, близок к поражению, от которого спас его Христос, не намеревался больше экспериментировать. Отныне и впредь Римская империя будет целиком и полностью христианской.

Ну а как поступить с теми, кто недосягаем для империи? В 632 г., в том же году, когда Ираклий издал указ о насильственном обращении евреев, варвары-кочевники, «грубые и странные»[519], обрушились на Палестину. Они разорили незащищенные пограничные территории и исчезли также неожиданно, как появились. Кто они? Что знаменовало их появление? Никто не мог сказать с уверенностью. Были христиане, которые, несмотря на триумфальное возвращение в Иерусалим Истинного Креста, опасались худшего. Великая победа Ираклия не убила страх перед близким концом времен. «Видеть дикие народы, появившиеся из пустыни и рыскающие по земле, которая им не принадлежит, словно по своей собственной, разоряя нашу прекрасную организованную страну»[520] — что может быть страшнее?

Возможно, когда конец времен действительно наступит, его принесут хаотично мечущиеся тени возмущенных птиц пустыни.

Те, кто ожидал, что триумф Ираклия принесет лишь временное затишье в гигантском водовороте великих событий, оказались правы. Не прошло и трех десятилетий после завершения ужасной войны между Ираншехром и Новым Римом, как баланс сил, который веками разделял плодородный полумесяц на две сферы влияния, исчез. Персидское правление полностью развалилось. Былая слава дома Сасанидов оказалась втоптанной в грязь. Сам шахиншах бесславно сгинул где-то на просторах Хорасана (говорили, что его убил местный мельник, позарившись на золото). Его сын — наследник Ардашира и Хосрова Великого — стал беженцем в Китае. Разве не о таком исходе мечтали поколения цезарей? Однако падение Ираншехра не имело ничего общего с триумфом римского оружия. Новый народ возвеличил себя, и эти завоеватели стремились получить Константинополь не меньше, чем они хотели Ктесифон. Римская империя, в отличие от Персидской, пока держалась. Но только пока. Как и в самые тяжелые дни войны с персами, от былых владений Нового Рима почти ничего не осталось. Сирия, Палестина и Египет были утрачены. Даже в Анатолии границу удавалось удерживать лишь ценой гигантских усилий.

Удивленные наблюдатели, пытаясь осознать потрясающие перемены, естественно, обращались за разъяснениями к священным книгам. Возможно ли, спрашивали себя они, что четвертый зверь, которого увидел Даниил, – это вовсе не Римская империя, как считалось раньше? Представлялось совершенно очевидным, что Господь, руководствуясь неведомыми причинами, перекраивает дела людей, причем очень странным образом. Глобальное правление перешло в руки доселе презираемых потомков Измаила, незаконнорожденного сына Авраама и рабыни Агари, – арабов: «И вот зверь четвертый, страшный и ужасный и весьма сильный; у него большие железные зубы; он пожирает и сокрушает, остатки же попирает ногами»[521]. Уже к 660 г. многие были готовы пересмотреть свое понимание того, что имел в виду Даниил в этом видении. Он говорит, утверждал хронист из Армении, что четвертый зверь, который поднимается с юга, – это царство сынов Измаила[522].

Шли десятилетия… века… Империя арабов стояла прочно. И такое понимание Священного Писания стало приниматься и христианами, и евреями. Самим арабам конечно же не понравилось бы, что их сравнивают с грубым зверем, но они тоже радовались росту своей империи и не сомневались, что их завоевания являлись выражением воли небес. Как еще объяснить развал ими двух великих мировых держав? «Мы отправились на встречу с ними, имея мало возможностей и слабые силы, но Бог дал нам победу и обладание их территориями»[523]. К началу десятого христианского века постановка вопроса слегка изменилась, и поражение персов и римлян стало трактоваться как событие более важное (можно сказать, эпохальное), чем обычная замена двух супердержав третьей. Земли, завоеванные «сынами Измаила», теперь считались не арабской империей, а Dar al-Islam — «домом ислама». Первое поколение завоевателей, хотя они называли себя «верующими» или «эмигрантами» — Muhajirun, – стало называться совсем другим словом — «мусульмане»[524]. Крах персидской и римской власти был приписан не чуме и войне, продолжавшейся на Ближнем Востоке несколько десятилетий, а открытию слова Божьего его пророку в далекой Мекке. «Если вы встретились с безбожниками, то бейте их по шеям, пока не ослабите их. — Об этом проинформировал своих последователей Мухаммед, глашатай Господа. — После чего покрепче их свяжите. Их вы либо отпустите, либо обменяйте, чтобы война закончилась»[525].

Идея, что народ может получить указание небес щадить побежденных и свергать высокомерных, вряд ли была оригинальной. Еще во время расцвета Римской империи Вергилий сформулировал нечто очень близкое по смыслу. Но сильно изменилось понимание людьми того, что может на деле означать «санкция» небес. Также как Константин открыл в Христе намного более могущественного покровителя, чем Афина или Артемида, так и те, кто обратились к страницам Корана, увидели небесного монарха такой безграничной и пугающей силы, что даже не ставился вопрос об изображении его, как это делали христиане со своим Богом — в человеческом облике. Ничто не могло быть не подвластно ему: «Если он захочет, то уничтожит вас, люди. И вместо вас поставит других»[526]. Для божества, способного на столь поразительное деяние, что такое уничтожить империю или две? Конечно, замечательно, что Dar al-Islam возник на обломках Персидской и Римской империй, и тому не нужно никакого объяснения (так учили мусульманские мудрецы), которое не шло бы от еще более устрашавшего, тревожащего чуда: откровения пророка Корана. Что удивительного в том, что огонь, зажженный далеко за пределами сфер влияния древних супердержав, распространился, осветив целый мир, если этот огонь есть слово Божие?

И именно здесь, при любой трактовке зарождения ислама как вторжения божества в ход земных событий, – словно молния с небес, ничем не обязанная тому, что происходило раньше, – история должна обязательно соединиться с верой. Прошло четырнадцать веков после жизни пророка Мухаммеда, но убеждение, что он действительно был пророком Бога, продолжает вдохновлять миллионы людей во всем мире. Однако маловероятно, что ученые, воспитанные в светских традициях, сочтут удовлетворительным подобное объяснение того, что на самом деле произошло в начале VII в. на Ближнем Востоке. Объясняя все, есть риск не объяснить ничего. Затруднения историков с рационалистическим объяснением истоков Корана связаны с тем, что с ним, как и с историей происхождения видов, всегда была тесно связана аура сверхъестественного. Мекка — так учат нас биографы пророка — была городом закоренелого язычества, лишенным иудейского и христианского присутствия, расположенным посреди обширной безлюдной пустыни: как еще мы можем объяснить неожиданное появление в ней полностью оформленного монотеизма, полного и со ссылкой на Авраама, Моисея и Иисуса, если не чудом? В определенном смысле светское изучение корней ислама всегда было попыткой найти правдоподобный ответ на этот вопрос. Мусульмане, в высшей степени чувствительные к любому намеку на то, что пророк может быть плагиатором, всегда противились неизбежному результату такого проекта. И все же, если исключить Бога как информанта, вопрос, как вышло, что многие персонажи из Библии изображены в Коране, вовсе не представляется безосновательным. Было выдвинуто предположение, что, вероятно, Мухаммед подвергался иудейскому и христианскому влиянию во время путешествия в Сирию[527]. Или, возможно, несмотря на информацию из мусульманских источников, в Мекке на самом деле существовали колонии иудеев, или христиан, или тех и других?[528] Или в племени курейш был кризис капитализма — торговцы и финансисты богатели, а нуждающиеся «искали духовное и политическое решение болезням и беспорядкам в городе»[529] и нашли его — каким-то образом — в духе века.

Все эти объяснения противоречат одному знакомому камню преткновения. Учитывая, что самые ранние биографы пророка писали почти через два столетия после его смерти, насколько мы можем принять их утверждение, что Мекка VII в. действительно была важным и богатым городом, «матерью городов»?[530] Представляется вполне правдоподобным, что она могла быть центром паломничества для местных язычников, но она определенно не являлась неким современным Дубай, процветающим многонациональным торговым городом в глубинах пустыни. Какой смысл тому, кто хочет получить доход, обосновываться на голой безлюдной равнине, в сотнях миль от потенциальных потребителей? Даже немногочисленные караваны, ходившие на север от Химьяра на римский рынок, где уже давно снизился спрос на ладан, двигались по дороге, оставлявшей Мекку в стороне[531]. Купец из Александрии мог охотно рассуждать о торговых возможностях, скажем, далекой Индии, даже не упомянув о Мекке, хотя она располагалась у порога его дома[532]. В географических справочниках, написанных современниками Мухаммеда — дипломатами, географами или историками, – упоминания о Мекке практически отсутствуют[533]. Даже в Коране о ней говорится только один раз. «Он сам отклонил от вас руки их, и ваши руки от них в долине Меккской»[534] — хотя это может быть ссылка на долину, а не на город. В древней литературе вообще нет упоминаний о Мекке — ни одного[535]. Только в 741 г., более чем через сто лет после смерти пророка, Мекка наконец попала на страницы иностранного текста, да и тогда автор поместил ее в Месопотамию — «на полпути между Уром и Харраном»[536]. Отсюда следует, что, какой бы ни являлась Мекка в начале VII в., ее определенно нельзя было назвать растущим городом с разными культурами.

Но как же тогда получилось, что в книге, якобы написанной там при жизни Мухаммеда, главная роль принадлежит монотеизму далекого плодородного полумесяца? Все это очень туманно, и тот факт, что не только Мекка имеет нереально малое значение в первые десятилетия существования Арабской империи, лишь сгущает покров тайны. То же самое можно сказать и о Коране. Как о предполагаемом месте рождения пророка, так и о собрании его откровений в трудах периода нет ни одного упоминания. При первых признаках расцвета исмаилитов патриарх Антиохии предположил, что священная книга его новых хозяев — Тора[537]. Такое предположение, разумеется, могло отражать всего лишь сознательную слепоту, но тогда она была свойственна не только епископам. Спустя более чем столетие после смерти Мухаммеда мусульмане — они уже начинали так себя называть — проявляли аналогичное невежество. Даже когда христианские чиновники, следя за особыми верованиями своих арабских господ, начали замечать существование разных «легкомысленных сказок»[538], сочиненных Мухаммедом, мусульманские ученые, желая точно идентифицировать, чему мог учить пророк, все еще могли вообще пропустить Коран. Как, к примеру, Бог желал наказать прелюбодеев? На этот вопрос разные хадисы давали один и тот же ответ, который можно найти в Торе: он желал, чтобы их забивали камнями. А в Коране сказано совсем не это. Там можно прочитать, что Бог, «всегда сострадательный», предлагал дать любодейцам «сто ударов»[539]. Как объяснить такое расхождение? Если Коран действительно появился при жизни Мухаммеда и с тех пор сохранялся его последователями как неизменное слово Господа, почему так много мусульманских правоведов — и среди них очень известные личности — не принимают его во внимание как источник для своих решений? Тайна лишь усложняется полным отсутствием комментариев к Корану до IX в., а также фактом наличия разных версий священного текста. (Мусульманский ученый X в. Ибн Муджахид установил то, что впоследствии стало ортодоксией: было семь одинаково значимых чтений Корана; современная идея о том, что есть только один текст, утвердилась только в 1924 г. с публикацией в Каире издания Корана, впоследствии ставшего всеобщим стандартом.) Поэтому вряд ли стоит удивляться, что многие сегодняшние ученые, столкнувшись с догмой, утверждающей, что Коран сохранился неизменным со времен Мухаммеда, в лучшем случае скептически усмехнутся.

Насколько оправдан такой скептицизм? Это как посмотреть. Ничто не иллюстрирует большую щепетильность поставленных вопросов лучше, чем судьба тайника с Коранами, который был найден в Санаа (Сана) — столице того, что раньше было Иудейским царством Химьяра, а теперь является мусульманской Йеменской Республикой. Тайник был обнаружен рабочими в потолке старейшей городской мечети. Уложенные в семнадцать грубых дерюжных мешков и спасенные от уничтожения только благодаря острому глазу руководителя работ, пергаменты содержали фрагменты почти наверняка самых старых из существующих Коранов. Спустя четыре десятилетия после их обнаружения эти ценные манускрипты, как и прежде, остались окруженными тайной. Только двум исследователям — немцам — было разрешено их изучить. Когда один из них, эксперт в области арабской палеографии по имени Герд-Рюдигер Пуин, публично заявил, что фрагменты доказывают развитие Корана со временем — ничуть не меньшее, чем Библия, и, по сути, он является настоящим «коктейлем из текстов»[540], йеменские власти отреагировали весьма бурно. По сей день фрагменты Корана из Саны остаются неопубликованными, и западных ученых к ним больше не подпускали. Поэтому истинное значение манускриптов остается непонятным.

Впрочем, не совсем так. Поскольку исследования Пуина действительно предполагают, что слова, написания и даже порядок стихов допускают неправильное прочтение и переписывание, также очевидно, что все эти изменения являются только неумышленными ошибками. Ни в одном из фрагментов из Саны нет ни одного намека на сознательную подделку. Да, фразы могут меняться от манускрипта к манускрипту — но только фразы, а не целые отрывки. Коран вроде бы никогда не считался коллекцией хадисов, которую можно дополнить по прихоти какого-нибудь калифа или ученого. На самом деле ничто не показывает благоговейного страха и почтения, с которыми относятся мусульмане к каждой строке, каждому слову и букве Корана, лучше, чем тот факт, что законоведы всегда были готовы проглотить даже очевидные, бросающиеся в глаза несоответствия, такие как случай с адюльтером. Хотя они могут выпутаться из затруднительного положения, заявив, что забивание камнями действительно было предписано в Коране как наказание за преступление, но соответствующий стих «съел голодный козел» — и почему-то никто никогда не пытался дать иное объяснение. Даже самые ранние фрагменты из Саны производят сильное впечатление. Те, кто несет за них ответственность, безусловно, чувствуют некую глубочайшую и вселяющую благоговейный страх святость, изложенную на бумаге, – она намного превосходит человеческие творения. Если, как утверждали и Пуин, и его коллега, ранние фрагменты датированы началом VIII в., это предполагает, что их корни уходят в более ранний период[541]. Несколько десятилетий назад ряд дерзких ученых предложили смелый тезис: Коран может быть продуктом длительной эволюции, который обрел нечто похожее на свою современную форму в конце VIII в. Но ошибочность тезиса доказали быстро и убедительно[542]. Независимо от всех пересмотров и вариаций, которые Пуин проследил во фрагментах из Саны, основа Корана представляется высеченной из гранита.

И снова возникают вопросы. Как получилось, что столь почитаемая книга одновременно долгое время отвергалась мусульманскими правоведами? Какова предыстория Корана? Что было до его первого появления в VIII в. в письменном виде? Действительно ли тот факт, что каждый человек, когда-либо переписывавший Коран, делал это в непоколебимом убеждении, что он излагает на бумаге слова несравненной святости, означает, что мы можем доверять мусульманской традиции, объясняющей появление на свет этой священной книги? Возможно. Но знакомая проблема сохраняется, словно надоедливая головная боль. Никуда не делся сбивающий с толку факт, что самые ранние уцелевшие биографии пророка написали спустя много десятилетий после его смерти, а то, что в них рассказывается о происхождении Корана, никак нельзя принять на веру. Какой может быть разница между традиционными датами появления на свет священной книги и первых комментариев к ней? Коран, как признается в одном из стихов, содержит немало сомнительного[543] материала, в нем есть противоречия, уловки и загадочные намеки. То, что многие блестящие умы начиная с IX в. посвятили себя гигантской задаче прояснения имеющихся неясностей, вовсе не означает, что эти самые умы имели аутентичную информацию относительно того, что изначально означал священный текст.

На самом деле все могло быть наоборот. Задолго до прихода ислама ученые, работавшие над другими священными текстами, неумышленно продемонстрировали тревожную истину: чем больше почтительное благоговение, с которым люди относятся к тексту, тем более полной может быть амнезия в отношении обстоятельств его появления. В Ираншехре Пероза зороастрийцы, адаптировавшие наследие древних книг к политическим требованиям своей церкви, не колеблясь, переместили место рождения Заратустры в Мидию. Талмуд, конечно, являлся важным проектом, который должен был продемонстрировать, что Моисей чувствовал бы себя дома в иешивах Суры и Тивериады. Христианские богословы, желая установить первенство собственной веры, написали множество комментариев к Танаху, доказывая, что Ветхий Завет — на самом деле предвестник Христа. Если приверженцы эволюционирующей религии ислам, столкнувшись с писаниями несомненной святости, но изобилующими фразами, которые они едва могли понять, серьезно занялись толкованием тайн, не как историки, а как люди, желающие понять деяния Господа, они все равно не смогли бы сделать ничего, что до них не делали мобеды, раввины или епископы.

Чтобы установить, когда именно был создан Коран и действительно ли он является аутентичным источником сведений о жизни пророка и его времени, важно очистить его от комментариев, которые плелись вокруг священного текста начиная с IX в., чтобы увидеть его неприукрашенным. Но это нелегкая задача. Те же самые неясности, которые подсказали мусульманским ученым создать целый ряд комментариев и биографий пророка, делают, мягко говоря, затруднительным чтение священной книги мусульман в свете одного только Корана. В отличие от Библии, в которой упоминается много датируемых правителей, начиная от Кира и до Августа, Коран проявляет весьма прискорбное для любого историка отсутствие интереса к геополитике. На его страницах называются в основном ангелы, демоны и пророки. Четыре раза упоминается сам Мухаммед. Есть еще некая таинственная фигура — Зейд, который одновременно является бывшим мужем одной из жен пророка и его приемным сыном. Традиция идентифицирует его как бывшего раба, который погиб в бою, став ранним мучеником ислама. Наконец, есть еще неверующий по имени Абу Лахаб, который появляется в биографии пророка как его дядя, осужденный вместе с женой гореть в «пламенеющем огне»[544]. Никакие другие современники Мухаммеда по имени в тексте не упоминаются. Коран сфокусирован не на личном, а на божественном. Перед грандиозным масштабом сияния, в котором всесилие Господа может быть и очень личным, и космическим, его присутствие может быть ближе к верующему, чем его «шейная жила»[545], и дальше, чем самая далекая звезда во Вселенной, что такое простой смертный? Голоса в Коране принадлежат Богу и Его пророку, больше никого не слышно.

Но это вовсе не говорит о том, что в диалогах Корана нет смысла. На самом деле это дискуссионная книга. Но голосов тех, кого презирают или ругают, не слышно, их верования остаются неизвестными. Их называют Mushrikun — мушрик — те, кто виновен в ширке. Такое обвинение — вера в то, что сверхъестественные существа могут быть партнерами Бога и вполне подходящими объектами для поклонения, – стало в исламе самым непростительным из грехов. И среди мусульманских ученых окрепла уверенность, что мушрик — это идолопоклонники и язычники, благоговевшие перед животными и камнями. Но Коран этого вовсе не утверждает[546]. Если основываться на одном только свидетельстве священного текста, мушрик делили целый ряд верований с иудеями и христианами, не говоря уже о самом пророке. Мир создан одним Богом; Он слушает тех, кто к нему обращается — молитвой или паломничеством; Он правит как властелин ангелов. Понятно, что все сказанное было общим для Мухаммеда и его оппонентов, как и знакомство с персонажами Библии, – это в Коране считалось само собой разумеющимся. Согласно пророку, мушрик ошиблись в том, что уверовали в шокирующую идею: что Бог — отец ангелов, который будет прислушиваться к любым молитвам, обращенным к нему при их посредстве. Хуже того: в мире, где ни один мужчина не сомневался в своем превосходстве над женщиной, мушрик допустили обращение ангелов, слуг Милостивого, в женщин[547].

Было ли это действительно тем, что сделали мушрик, – вопрос, конечно, сложный. «Чему следуют те, кто призывает, опричь Бога, соучастников ему? Они следуют только мнению, делают предположения»[548]. Вряд ли, справедливости ради следует отметить, судя по самой подробной каталогизации того, во что могли верить мушрик. Пророк явно не был энциклопедистом, ему не хватало ненасытной страсти Епифания к каталогизации точных деталей глупых поступков своих оппонентов. Кем бы или чем бы ни являлись мушрик, их невозможно увидеть — разве только сквозь плотную пелену полемики. Определенно в самом факте их существования нет абсолютно ничего, что помогло бы нам узнать, когда они процветали.

К счастью, Коран все же не пустился в свободное плавание при полном отсутствии исторических якорей. Среди его 114 глав — или сур — все же есть редкие ключи, которые указывают нам на вероятные даты их создания. В одном, по крайней мере, мы можем быть уверены: его окончательная форма относится к значительно более позднему периоду, чем сокращение Самуда — большой конфедерации арабских племен, использованной римлянами, о которой упоминает пророк в качестве примера земного величия, подорванного и униженного. Было время, говорит он, когда Бог «поставил вас наместниками и поселил вас в этой земле, долины ее вы заняли каменными зданиями, в горах иссекли себе дома»[549]. Все это длилось до тех пор, пока в качестве платы за отклонение от прямого и строгого они были ниспровержены. Если упоминание Самуда подразумевает знакомство пророка с проблемами римского владычества, тогда оно подтверждается другим стихом, единственным во всем Коране, где называется современная власть: «Римляне побеждены в близкой от этой земле, но они, после того как были побеждены, сами победят после нескольких годов»[550]. Трудно сказать, на что еще указывает эта ссылка, если не на утрату Палестины, захваченной Хосровом II. Пророчество кажется кратким и брошенным на ходу, но его выводы очень важны. Такой ужасной была великая война между Персией и Новым Римом, ее результатом стали такие страшные разрушения, что ее эхо докатилось даже до тронного зала небесного царства. Ведь, в конце концов, ни один другой земной конфликт не стал подсказкой для долгосрочного прогноза от самого Властелина Мира.

Все это подводит историка к очевидному и приятному выводу. В сравнении с болотами и зыбучими песками других источников о жизни пророка книга откровений предлагает нечто более ценное, сравнимое с островком твердой земли в трясине. В отличие от свидетельств, которые дают хадисы, многочисленные жизнеописания Мухаммеда и комментарии к Корану, представляется, что текст самой священной книги мусульман действительно восходит к времени жизни пророка. Это делает его, если не считать несколько других, очень коротких и таинственных, документов нашим единственным базисным источником, повествующим о его деятельности. Иными словами, только в нем следует искать ключи, касающиеся жизнедеятельности пророка. Восстанови их — и появится возможность найти в Коране информацию не только о личных обстоятельствах пророка, но и кое-что еще более ценное — широкий контекст века.

Возьмем, к примеру, стих, который предсказывает, какой из двух великих имперских народов победит в великой войне.

В предположении, что Бог благоволит к делу римлян и что их судьба имеет воистину космическую важность, нет ничего отличного от собственного неувядаемого самомнения римлян. В Коране тоже можно заметить слабое эхо боевой трубы Ираклия, поднимавшего империю на бой. «Тебя спрашивают о Двурогом»[551] — по-арабски «Зю-ль-канейне». Это — титул великого правителя, который дошел до края земли и построил там ворота из железа, облицованные бронзой, тем самым пленив волнующиеся орды Гога и Магога. Для мучимых мыслями об апокалипсисе римлян эта биография указывает только на одного человека, тем более во время правления Ираклия. Александр Великий, покоритель персов, тюремщик Гога и Магога, – в последнее время его имя было на устах у всех христиан. Среди триумфов и унижений великой войны против Ираншехра римские пропагандисты неоднократно тревожили его память. В 630 г., когда Хосров наконец был свален и Ираклий готовился войти в Иерусалим, в Сирии стали рассказывать сказочную историю, явно написанную на злобу дня и изображающую Александра[552]. Великий завоеватель, если верить ей, не только достиг места, где заходит солнце, и окружил стеной Гога и Магога. Кроме этого, он еще предсказал, что в конце времен власть христианской империи распространится на весь мир — до самых краев. Обнадеживающая новость для Ираклия, надо только, чтобы все ее правильно поняли. Александр в этой сказке поклялся идти в Иерусалим и взять с собой серебряный трон, «так чтобы Мессия, когда придет с небес, смог сесть на свой царский трон, и его царство продлится вечно»[553]. Не самая тонкая параллель с Ираклием и его ношением Истинного Креста, но зато громкая. А то, что рассказ о Двурогом в Коране создан непосредственно по ее образу и подобию, показывает меру ее эффективности как прославления входа императора в Иерусалим. Сюжет, образы, даже отличительные черты героя — рога — все идентично[554]. Значит, здесь возможна точная датировка сегмента Корана. Но все же, несмотря на все сказанное, история о Двурогом показывает лишь следы ее происхождения из римской пропаганды 630 г. В ней определенно ничего не осталось о пророчестве Александра о том, что Новый Рим унаследует мир и Христос придет снова. Вместо этого ее представление о последних днях мира — с набегами Гога и Магога и драматической материализацией ада — обрело черты, не относившиеся к определенному времени: ничего откровенно христианского и римского.

В книге, воистину одержимой перспективой уничтожения мира, многочисленные прочие предсказания конца света другие:

В этом видении нет ничего, указывающего на то, что оно вызвано каким-то определенным настроением или кризисом. Скорее наоборот: ясное и грозное послание Корана — что грешные стоят в тени вечного наказания, а те, кто угнетал слабых, ответят перед Господом за свои преступления в «день Воскресения»[556], обладает глобальным резонансом. Тем не менее настойчивость, с которой пророк доводит до сознания людей эти предостережения и предлагает своим последователям готовиться к Судному дню, предполагает, что у него есть основания опасаться его неизбежности. Мухаммед, как показывает его знакомство с пропагандой Ираклия, осознавал, что по Ближнему Востоку идет огненная буря. Тень облака пепла, повисшего над мобедами Ктесифона, монахами Константинополя и раввинами Тивериады, пала и на пророка. Ужасы и беспорядки века достигали его не в виде далеких неправдоподобных слухов, а были достаточно близко — звучали в ушах. Коран, исполненный страха перед яростью Господа и ничтожностью человечества перед всемогуществом, которое может обратить весь мир в пыль, как это было свойственно тому времени, с презрением относится к концентрации на конкретных событиях — будь то чума, уничтожившая треть населения Ближнего Востока, или война, которая не прекращалась десятилетиями.

«Для каждого народа свой срок: когда наступать будет срок для них, тогда ни замедлить его, ни ускорить они не смогут даже на какой-нибудь час»[557]. Глядя под таким углом зрения, бедствия, потрясавшие империи Персии и Нового Рима, не были чем-то исключительным. Взгляд Мухаммеда на агонию собственного поколения различал в подъеме и падении великих держав всего лишь непрекращающееся движение песчинок под действием ветров пустыни. С самого момента творения человечество больше всего волновали не превратности истории, а вопрос одновременно вечный и срочный: как различить добро и зло? Вот почему на страницах Корана изображены не цари и императоры, а пророки. Мухаммед стал только одним из длинной череды посланников Бога, которые должны были призвать людей к раскаянию. Тогда зачем, если истины, которые раскрывают пророки, неизменны, уточнять, когда или где они жили? Бог, и только он один, «вернее всех знает… у Него тайны небес и земли»[558]. Фигуры, даже из недавнего прошлого, были интересны Мухаммеду только оторванными от окружения, лишенными всякой индивидуальности. Так, например, когда семь спящих из Эфеса появляются в откровениях пророка, который хвалит их — юношей, «веровавших в Господа своего»[559], он не упоминает ни Эфес, ни то, что их было семь, ни даже то, что все они — христиане. Как в случае с Двурогим, так и с людьми из пещеры, нити, взятые из богатого гобелена римской фантазии, были вплетены в совершенно другой узор.

Нет, конечно, далеко не со всеми нитями можно поступить подобным образом. Мир — и Мухаммед это, безусловно, отлично знал — является разнообразным и полным ошибок. Верующим надлежало охранять его. Суровое и грозное предостережение — пророк не уставал его повторять. Здесь, в осознании того, что существует только один истинный Бог, но многие разные веры утверждают, что понимают его, заключалась главная причина невралгии века. Ничуть не меньше, чем раввин тревожится из-за минимов, а епископ раздражается из-за еретиков, Мухаммед был потрясен разнообразием народов, населяющих мир, и их верований. Приверженцы некоторых из них, такие как мушрик и огнепоклонники-зороастрийцы, явно пребывали за пределами дозволенного[560]. А как насчет иудеев или, скажем, христиан? «Кто отвергает веру в Бога, ангелов Его, в писания Его, в Его посланников и в последний день, тот заблудился крайним заблуждением»[561]. При такой мерке (и сам Мухаммед, судя по всему, испытывал немалое неудобство, понимая это) немногое отделяло раввина или монаха от mu’min’– мумин — верующего. В какой-то степени все многочисленные утверждения пророка, касающиеся евреев и христиан, мелькающие на страницах Корана, больше всего напоминают затянувшиеся мучительные томления. Тора и Евангелие временами объявляются «руководством людям»[562], посланным с небес, а те, кто почитают их, – «книжниками». Иногда евреи с кровожадной яростью проклинаются за предательство, а христиане — за приписывание сына Богу. Подобное напряжение не являлось новым. Оно отражало ту же смесь восхищения и ненависти, которая характеризовала отношение евреев и христиан друг к другу в первых веках христианской эры. Возможно, напиши христианин книгу о евионитах и марионитах в годы, предшествовавшие Никейскому собору, в ней отразились бы такие же терпимость и враждебность к евреям, как в Коране. Мухаммед, стараясь решить, где провести границу между учениями его и «книжников» и насколько высокими сделать барьеры и сторожевые башни, боролся с проблемой, которая была намного старше, чем он сам.

Пророк, судя по всему, не забывал об этом. С одной стороны, правда то, что Коран отражает очень специфический период в истории, который внутренние свидетельства и традиции идентифицируют как начало VII в. Мухаммед, желая определить для верующих беспокойную пограничную зону, отделявшую их от евреев и христиан, смог сделать это в манере, которую узнал бы любой благочестивый цезарь. Так же как Юстиниан приписал штрафы всем тем, кто не поклоняется Богу должным образом[563], так и в Коране сказано, что евреи и христиане обязаны платить специальную десятину — jizya. Они должны давать выкуп «за свою жизнь, обессиленные, униженные»[564]. Налогообложение в комбинации с верой в превосходство — запугивание в лучших традициях Римского государства. А тот факт, что теперь христиане столкнулись с фискальными наказаниями за то, что не принадлежали к «победившей вере», а не накладывали их сами, лишь усиливал иронию. Пророк в той мере, в какой он желал предложить своим последователям политические рекомендации по охране религиозных расхождений, являлся человеком своего времени.

И все же, по правде говоря, его внимание только частично было сосредоточено на настоящем. В Коране претензии евреев и христиан предполагаются не относящимися к конкретному времени. Как с великими империями, так и с великими религиями: точная кривая их развития для пророка ничего не значила. Волнующие события, которые оформили имперскую церковь, интересовали его ничуть не больше, чем войны цезарей. О великих соборах и ожесточенных спорах между халкедонцами и монофизитами, обо всех императорах, епископах и святых, которые веками сражались со всей возможной страстью и искренностью за то, чтобы прийти к общему мнению относительно природы Христа, – обо всем этом в Коране нет даже намека. На самом деле на его страницах, которые современная церковь признавала подлинными, вообще нет христиан, за исключением монахов пустыни, да и их присутствие столь туманно, что пророк, похоже, и сам не мог решить, похвалить их, как образец смирения, или осудить, как монстров скупости[565]. Итак, когда Мухаммед говорил о христианах, кого он имел в виду? Возможно, ключ к ответу на этот вопрос в неожиданном слове, которое он упомянул, чтобы их описать: Nasara. Это имя значило очень мало для подавляющего большинства христиан VII в. Только богословы — ученые, знакомые с трудами Иеронима и Епифания, могли бы, услышав его, насторожиться. Назареи — любопытные еретики, которые придерживались закона Моисея и верили, что Святой Дух был матерью Христа, – давно исчезли со своих древних земель в центре Палестины. Но в Коране, составленном через два века после Иеронима, назареи упоминаются. Их имя названо здесь не только как сокращение для всех «книжников» — людей Евангелия[566], но их доктрины вызывают величайшее презрение пророка. «Говорил ли ты людям, кроме Бога почитайте еще меня и мою матерь двумя богами?»[567] — так спросил Бог у Иисуса. Возмущенный Иисус заверил Господа в своей невиновности. А что еще ему оставалось делать? Ведь предъявленное ему обвинение являлось обвинением в смертном грехе — ширк.

Нет никаких сомнений в том, что здесь имело место гротескное недоразумение. Ортодоксальные христиане — во что бы ни верили назареи — совершенно точно не имели никакого понятия о Боге Матери. Тем не менее пророк составил неправильное представление о существе вопроса. Обвинив христиан в ширке, он сорвал повязку с очень древней раны. Уже шесть веков вопрос о том, как правильно определить взаимоотношения между Богом и Иисусом, не давал покоя многим. В течение половины этого периода — после Никейского собора — главам католической церкви нравилось воображать, что на этот вопрос существует вполне определенный ответ, одобренный цезарем и санкционированный небесами. В действительности, конечно, как продемонстрировали арианские взгляды остготов и вандалов, сад христианской ортодоксии так и не был полностью очищен от сорняков. Ересь, если она смогла пустить корни за пределами досягаемости имперской церкви, вполне могла расцвести. Как тогда понимать ссылку Корана на таинственного Nasara? Тот факт, что арианство долго процветало среди лесов и болот севера, предполагает, что назареи вполне могли выжить в пустынях юга. Но выводы из этого ставят в тупик. Происхождение назареев относится ко времени, далекому от периода жизни Иеронима, – они появились примерно в то же время, что и христианская церковь. Вопросы, поставленные их доктринами, напрямую затрагивают христианство — такое, каким оно стало после Никейского собора. Иисус — сын Бога. Что это означает? Как лучше и правильнее определить и объяснить Святую Троицу? Были ли евреи и христиане обречены на взаимную ненависть, или их правильнее рассматривать как детей той же книги?

Определенно, если Nasara — это назареи, это может помочь объяснить, почему Коран, несмотря на то что достиг — или почти достиг — своей окончательной формы в VII в., также является пристанищем теней давно ушедших призраков. Односторонние дебаты, которые можно прочитать на его страницах, – где отрицается Троица и утверждается, что Христос был только человеком, – имели основу, пришедшую из глубокой древности. Такие споры велись до Никеи, не говоря уже о Халкедоне, когда не было одной церкви, а только множество сект. Пророк объявил: «Они не убили его, это верно известно, напротив того, Бог вознес его к себе: Бог силен, мудр»[568]. Иными словами, распятие окружающим только показалось. Такую идею не слышали в течение многих веков. Что это в конечном счете, если не давно похороненное Евангелие от Василида?

Разумеется, голос, который мы слышим, совершенно не обязательно принадлежит самому Василиду. Тем не менее эхо голосов христианских еретиков, которым долго затыкали рты — гностиков и назареев, – звучит в Коране достаточно громко, чтобы заставить читателя задуматься: откуда, если не от Бога, оно могло появиться? Вопрос тем более интересен, поскольку исчезнувшие Евангелия — не единственные следы сказочно далекого прошлого, которые видны в стихах священного текста. Словно на склоне скалы, состоящей из разных слоев осадочных пород, в которых иногда можно заметить окаменелости, обнажившиеся в результате камнепадов или выветривания пород, Коран вскользь показывает целые эры, которые были и прошли, но все же продолжались, заключенные в себе. Многие подобные намеки — и это неудивительно — всегда считались комментаторами загадочными. Так же и окаменелости, до того, как пришло правильное понимание земной геологии, вызывали много недоумения среди тех, кто их находил, так и Коран, в котором есть фразы и даже целые отрывки, всегда затруднявшие ученых. Как, например, можно трактовать короткую суру о наказании преступников, известных как «ископавшие ров»?[569] В течение веков делались попытки объяснить таинственную фразу. Возможно, предположил один из древних ученых, она относилась к слугам царя, который бросил Авраама в горящий ров с помощью катапульты, или к жестокостям, творимым Юсуфом по отношению к христианам Наджрана[570]. Но что, если эти слова вообще не относятся к первоначальному тексту Корана, а взяты из совсем другого источника? Таковым мог быть, скажем, один из таинственных древних еврейских текстов, которые иногда обнаруживались в пустыне за стенами Иерусалима в поздней Античности. Находка сравнительно недавнего времени — целого тайника манускриптов, известных под названием «свитки Мертвого моря», – натолкнула некоторых ученых на мысль о связи между их учениями и Кораном[571]. Как мог обозначаться ад в «свитках Мертвого моря», если не «ров»? И какова еще могла быть судьба проклятых в Судный день, если не быть брошенными в ров? Возможно, именно таков источник таинственной, вызвавшей много споров фразы Корана — видение конца света, сохранившееся из далекого иудейского прошлого.

Примечательно, что в своих откровениях пророк снова и снова возвращается к идее, которую мало кто из его современников в других синагогах или монастырях стали бы оспаривать: воля Бога может передаваться написанным словом.

Это значит (скорее в манере Талмуда) представить все творение как текст. В других местах пророк более конкретен, восхваляя истину, обнаруженную в «древних свитках». Далее он поспешно уточняет, что речь идет о «свитках Авраама и Моисея»[573]. И все же богатство намеков, эхо и воспоминаний в Коране, обогащающих, но не затмевающих его суть, взятых из потрясающе разнородных источников и ставших его неотъемлемой собственностью, предполагает, что, вероятно, не только Авраам и Моисей оказали влияние на пророка. От пропаганды римских императоров до сказок о христианских святых, от давно исчезнувших Евангелий гностиков до древних иудейских трактатов — следы всех этих писаний были убедительно идентифицированы в Коране. Мухаммед сам себя называл печатью пророков, а его откровения содержат в себе подсказки о том, как другие народы, жившие в далеком прошлом, имели опыт общения с небесами. Даже божества, считавшиеся древними, когда родился Александр, не полностью отсутствуют на страницах Корана. Ведь у кого в конечном счете Александр Великий позаимствовал рога, которые носил на шлеме, если не у бога Амона? Некоторые энтузиасты заходят еще дальше и утверждают, что само представление о рае, содержащееся в Коране, с вечно юными виночерпиями, красивыми, словно «сберегаемые жемчужины»[574], и прекрасными «очистыми»[575] девами, сверкает изначальным блеском запрещенных богов Греции и Рима. Иначе показалось бы большим совпадением то, что Зевс, языческий повелитель Олимпа, имел виночерпием прекрасного, словно жемчуг, Ганимеда, а его супруга Гера прославилась своими соблазнительными большими глазами. Мусульманские ученые, безусловно, были бы сбиты с толку и обеспокоены настойчивостью пророка, утверждавшего, что у небесных дев широко раскрытые большие глаза, – ведь такое описание больше подходит для коров! Их тревога вряд ли бы уменьшилась, узнай они, что Геру в греческой языческой поэзии восхваляли как «волоокую»[576]. Олимпийцев, конечно, давно свергли со своих тронов, но на страницах Корана золотые залы их дворцов до сих пор сияют отраженным светом.

Если все так и если откровения пророка действительно черпают по крайней мере часть своей силы из представлений далекого прошлого, которые в других местах, в христианской Римской империи например, уже давно были «загнаны под землю», тогда тайна их истоков становится только глубже. Даже более неестественной для Мекки, чем изображение ее крупным деловым и торговым центром, представляется гипотеза, что она кишела гностиками, римскими пропагандистами, а также любителями Гомера и Вергилия. И все же, если Коран с его богатой и навязчивой изощренностью появился не в Мекке, тогда откуда он взялся?

Ответ на этот вопрос может содержаться только в самом Коране.

Вероятнее всего, сам Мухаммед этого не осознавал, но его притязание на роль печати откровений более ранних пророков на самом деле не было оригинальным[577]. Мудрость и деяния всегда время от времени приносились человечеству посланниками Бога[578]. Это сказал за три с половиной столетия до появления Корана человек, который с большим самосознанием стремился записать основные принципы в священных книгах.

Мани больше, чем кому-либо другому до него, нравилось сочетать противоборствующие веры. Он родился недалеко от Ктесифона в 216 г. незадолго до того, как город был захвачен Ардаширом. Он вырос в секте, члены которой, как и назареи, практиковали обрезание, считали Святой Дух женщиной и возносили молитвы, обратившись лицом в направлении Иерусалима. Такое воспитание, безусловно, пробудило у Мани интерес к разным культурам, и к 240 г., когда он появился перед только что коронованным Шапуром I, молодой человек уже успешно объединил иудейское, христианское и зороастрийское учения в новое, весьма эффектное, которое, в дополнение к этому, претендовало еще и на наследие Будды. Хотя сам Шапур, явно заинтригованный учениями Мани, не был обращен в новую веру, ученики самопровозглашенного пророка разошлись во все концы света и образовали из учений своего учителя действительно глобальное вероучение. Повсюду, от Карфагена до Китая, существовали секты манихейцев — «в каждой стране, на каждом языке»[579]. Вероятно, их можно было найти даже в Аравии, потому что сабиняне, таинственный народ, который присутствует в Коране, наряду с евреями и христианами, как один из «книжников», были — и это представляется вполне правдоподобным — манихейцами[580].

Хотя, даже если такая идентификация верна, это была маленькая и не самая популярная секта. Манихейство (манихеизм), несмотря на неустанные попытки Мани, так и не смогло привлечь шахиншаха, не говоря уже о цезаре. В результате к моменту появления на свет Мухаммеда две великие империи заставили манихейцев отступить. А сам пророк в Ираншехре принял мученическую смерть по личному указанию наследника Шапура. Римские власти, еще до обращения Константина, относились к учению Мани с большой подозрительностью, считая его коварной попыткой персов испортить «невинных и скромных»[581] горожан. Христианская империя, естественно, унаследовала и облагородила эту враждебность, так что манихейство ко времени смерти Юстиниана уже было практически полностью искоренено на всех территориях, управляемых из Константинополя. Следует отметить, что самыми ярыми противниками доктрин Мани являлись не монархи, а главы противоборствующих вер — епископы, мобеды и раввины. Для них претензии новоявленного пророка оказались вдвойне чудовищными. Дело было не только в том, что Мани представил их собственные писания «замененными» откровениями — хотя и это считалось довольно-таки оскорбительно. Еще более отвратительным стало его положение «сводника» противоборствующих вер, которые он соединял, скрещивал и в конечном счете получил некий деформированный гибрид, который объявил своим собственным учением. В конечном счете и у римских, и у персидских властей сформировалось твердое убеждение: слияние и соединение разных вер — как это было некогда принято на всей территории плодородного полумесяца — есть величайшее оскорбление небесам. На ничейную землю, которая находится между разными верами, ни в коем случае нельзя посягать. Верующим необходимы, как разъяснил синод несторианских епископов в 554 г., «высокие стены, неприступные крепости, защищающие своих стражников от опасности»[582]. Пусть христиане, евреи и зороастрийцы разделены, в одном они были абсолютно едины: второй Мани не должен появиться на свет.

Война укрепила это убеждение. В разоренных провинциях Ираншехра и Нового Рима противоборствующие общины монотеистов отчаянно нуждались в божественном покровительстве. И христиане, сокрушавшиеся о разграблении Иерусалима, и зороастрийцы, оплакивавшие разрушение храма огнепоклонников, и евреи, встревоженные слухами о насильственном обращении, многократно активизировали возведение баррикад и рытье рвов. В мире, где границы веры приходится охранять, как никогда раньше, религии для благоденствия необходима сфера влияния, организация и масштаб — примерно то же самое, что и для военной силы. Любая секта, не располагавшая упомянутыми выше ресурсами, была обречена на постепенное умирание.

К началу VII в. монотеизм одержал победу практически на всех территориях двух соперничавших империй. Древние языческие традиции сохранились лишь в нескольких местах, где они оказались особенно прочными. В Хорасане, к примеру, зороастрийцы, несмотря на титанические усилия, так и не смогли справиться с Митрой — ужасным и никогда не спящим мстителем за совершенную несправедливость. Он так и остался сидеть на своем горном, освещаемым рассветом троне. В Харране, который долго полагался на свое выгодное положение на полпути между Римом и Ираншехром, чтобы сохранять древний культ Сина, большинство жителей тоже отказывались поклоняться Христу. Тем не менее будущее бога Луны выглядело безрадостным. При Маврикии в город был назначен особенно назойливый епископ, которому поручили ликвидировать идолопоклонничество раз и навсегда. Язычников выявляли среди всех слоев населения и вешали на центральной улице. Поэтому оккупация силами Хосрова II для поклонников бога Луны оказалась в высшей степени своевременной. Персы были слишком заняты завоеванием мира, чтобы обращать внимание на такие мелочи, как культ Сина. Однако к 629 г., после заключения мира и эвакуации персов из Харрана, восстановление римского управления стало неминуемым. Это было зловещее предзнаменование для городских идолов и их поклонников.

Язычники и манихейцы, иудейские христиане и христианские иудеи — гонения стали их общей судьбой. От имперских властей негде было спрятаться на территории плодородного полумесяца: разве только там, где прятались всегда — в приграничных областях. Веками огромные пространства к югу от двух великих империй служили убежищем — или местом ссылки, это как посмотреть, – для верований, которые в других местах уже потускнели и исчезли, словно чернила на древнем осыпающемся свитке. Поэтому перейти границу и направиться в пустыню — значило совершить путешествие в прошлое. Только в Аравии, за пределами досягаемости монархов, епископов и мобедов, еще выжили самые разные культы. То, что среди арабов находились евреи и христиане, известно точно, но нельзя утверждать, что кто-то из них был уверен в своем господстве. Даже в Химьяре, где власть перешла сначала к еврейскому царю, а потом к христианскому захватчику, ни один режим не сумел уничтожить древнюю репутацию Аравии как благоприятной почвы для ереси. Изображая наследника Давида, Юсуф своими деяниями ужаснул раввинов, а в Наджране название, данное святыне, построенной в честь тех, кто принял мученическую смерть за Христа — Кааба, – являлось безошибочным свидетельством пристрастия арабов-язычников к почитанию кубов. На самом деле Химьяр не был достаточно «огнеупорным» и как христианское государство. В последние годы правления Хосрова I оплаченный персами переворот прервал эфиопскую оккупацию, и еще через пару десятилетий Ктесифон установил прямой контроль над царством. Торговец из Ираншехра, «украшенный серьгами и имеющий персидский выговор»[583], стал узнаваемой для арабов фигурой; причем он принес с собой поклонение Ормузду. Так на грядке с самой разнообразной рассадой появилась еще одна религия.

Тем временем далеко на севере от Химьяра, на границе плодородного полумесяца, и особенно вдоль границ Палестины, активно шло «перекрестное опыление». Ни в одном другом месте Ближнего Востока не было такого удивительного многообразия верований, сохранившихся нетронутыми. Там жили евреи, чья привлекательность для арабов пустыни была отмечена еще Созоменом; монахи, стойкие защитники халкедонской ортодоксии; монофизиты — воины Banu Ghassan. Самаритяне тоже, несмотря на катастрофические последствия их бунта против Юстиниана, продолжали наскакивать на скалу римской власти, а после неминуемого поражения и репрессий уходили назад в глубь пустыни. Покидая Святую землю, они лишь следовали по пути, протоптанному другими: евионитами, назареями, представителями других видов христианской ереси. Причем далеко не каждая частичка мозаики верований, сложившейся в Северной Аравии, была сделана из материалов, перенесенных через римскую границу. Языческие традиции, подсказавшие Мундиру необходимость омыть каменный алтарь ал-Уззы кровью четырех сотен девственниц, а набатеям — поклоняться черному Ка’ба Душары, никогда, в отличие от аналогичных традиций плодородного полумесяца, не подвергались активным репрессиям. Христиане Наджрана в имени, данном своей великой святыне, сохранили свидетельство склонности своих предков к поклонению камням. Это предполагает, что и в других частях Аравии, где верования и традиции пришельцев извне столкнулись с верованиями арабов, возник простор не только для конфликта, но и для скрещивания вер, являвшегося самым страшным ночным кошмаром имперских властей.

К началу великой войны этот кошмар стал реальностью. Мутировавшие традиции и обряды распространились в Аравии чрезвычайно широко. В появившихся гибридных культах мир видел тревожные свидетельства того, что может произойти в результате свободного рынка верований. Как, например, раввины или монахи могли понять общину, которая признавала одного Бога — творца мира, не отрицала его всемогущества, хорошо знала Моисея и Иисуса и при этом возносила молитвы ал-Уззе? Здесь, изливал свой гнев ожесточенный критик, самый грязный и самый отвратительный пример ширка. Но человек, выдвинувший это обвинение, не был ни евреем, ни христианином. Для Мухаммеда мушрик были не отверженными изгоями. Они являлись мужчинами и женщинами, выкованными в том же горниле, что укрепило его дух. Пророк, хотя и презирал поклонников ал-Уззы и других божеств, явившихся из тени идолопоклонства арабов — ал-Лат и Манат, никогда всерьез не обвинял мушрик в поклонении этой троице «женщин»[584]. Слово «богиня» ни разу не появляется в Коране. Пророк не упоминает и о существовании языческих святилищ. Идолы тоже, вопреки торжественным их уничтожениям, которые пророк якобы устраивал в Мекке, отсутствуют в его откровениях, равно как и в отчетах об археологических раскопках[585]. Но если многобожец не считал ал-Уззу божеством, то кем тогда? Лишь только пророк упомянул это имя, он сразу дал ответ: «Неверующие в будущую жизнь именуют ангелов женскими именами»[586]. Удивительное понижение в должности. Ал-Узза теперь считалась не богиней, а просто дочерью Бога, одной из тех многочисленных посланников Всевышнего, взмахи крыл которых нередко слышались над миром.

Мухаммед был не первым, утверждая, что те, кто, как мушрик, заявляют о своем монотеизме, но возносят молитвы ангелам, вряд ли могут считаться монотеистами. Христиане со времен Павла делали именно это[587]. Обращаться к ангелам по имени и устраивать им поклонение строго запрещено — таково было строгое указание церковного собора, собранного вскоре после смерти Юлиана, то есть во время, когда епископы имели особые причины предостерегать верующих от практик, которые отдают язычеством. Любой, кто будет застигнут занимающимся этой скрытой формой идолопоклонства, да будет проклят[588], – сам Мухаммед не мог бы сказать лучше. Как легко было человеческим существам, даже тем, кто искренне считали себя слугами единственного истинного Бога, остаться в рабстве ширка. Снова и снова пророка тревожил и гневил страх перед скрытым язычеством — мнимым монотеизмом. Преступления многобожцев не только отвратительны, но и коварны. Как епископы во времена Юстиниана, объезжая внутренние территории своих диоцезов[589], ужасались неизменным пристрастиям христиан к ритуалам, которые практиковали их некрещеные предки, так и пророк был не менее встревожен тем, что один выдающийся богослов назвал «незначительными нарушениями, касающимися использования сельскохозяйственных животных»[590]. Пророк утверждал, что не только поклонением ангелам мушрик оскорбляют Всевышнего. Они также делают это, разрезая уши своего скота, освобождая некоторых животных от необходимости тащить плуг или нести груз и отказываясь произносить имя Господа на скотобойне[591]. За такие гнусные преступления, строго предупреждает пророк, виновный обязательно попадет в ад[592].

Ничто из этого, следует отметить, не отражено явным образом в его жизнеописаниях. Если желание урегулировать вопросы поведения сельских тружеников плохо соответствовало значительно более драматичным и доставлявшим удовольствие толпе рассказам о деятельности пророка в Мекке, то потому, что это было очевидным. Трудно сказать, что больше озадачивает: полное отсутствие в Коране свидетельств уничтожения идолов Мухаммедом или изображение многобожцев владельцами огромных стад коров, быков и овец? Известно, что Мекка — место сухое и бесплодное, непригодное (и с этим согласятся многие специалисты) для разведения скота. Впрочем, вулканическая пыль, из которой, по большей части, состоит ее почва, непригодна и чтобы выращивать на ней «хлеб, виноград, овощи, маслины, пальмы, сады, обильные деревьями, плоды и злаки» (Коран, 80: 27–31; традиционные рассказы о подъеме Мекки к величию подразумевают, что город, являвшийся центром международной торговли, должен также иметь сельскохозяйственное производство; очевидная невозможность этого навела некоторых историков на мысль, что зерно импортировалось из Сирии и Египта; представляется, что это явный случай горы, идущей к Мухаммеду, если, конечно, гора была). Но Бог, по утверждению пророка, дал все это мушрик. Понятно, что для Всевышнего нет ничего невозможного, но, если бы Мекка действительно украсилась «в садах виноградными лозами, маслинами и гранатами»[593], это было бы чудом. Все это если и встречалось в Аравии VI в., то исключительно в оазисах или в Набатее и пустыне Негев, где безводное и безлюдное пространство во время жизни пророка было превращено в цветущий сад. Сельское хозяйство процветало, как никогда ранее, среди песков (хотя виноград и гранаты люди выращивали в оазисах, таких как Ятриб, маслины — нет, в поздней Античности они культивировались только в Средиземноморском регионе). Такое озеленение пустыни достигалось только ценой огромных усилий и изобретательности. Естественно, этим могла гордиться любая община. Возможно, показательным является то, что среди многих упреков, адресованных пророком многобожцам, присутствуют обвинения в неблагодарности и тщеславии: с какой стати поверили в то, что это они, а не Всевышний вернули к жизни мертвую землю? «Размышляли ли вы о сельскохозяйственном производстве вашем? Вы ли выращиваете посеянное или Мы возрастители посеянного?»[594]

И здесь мы видим еще одну загадку — в дополнение к множеству других. Рассказ из Корана о римском поражении в соседней земле или его отголосок в сирийском повествовании об Александре Великом, восхищение Самудом и множество деталей, открытых пророком относительно того, как его оппоненты зарабатывают себе на жизнь, предполагают совершенно неожиданный вывод: место для откровений Мухаммеда расположено намного севернее Мекки. Идея могла бы показаться притянутой за уши, если бы не замечательный факт. И в политике, и в топографии взгляд Мухаммеда был устремлен вдаль. Поэтому во всем Коране названо только восемь мест. Из них лишь два поддаются идентификации, в соответствии с записями того времени — гора Синай и Ятриб, оазисное поселение, впоследствии получившее название «Медина». Это правда, что третье место — Бадр, где, согласно Корану, состоялось сражение, веком раньше упомянул поэт, который писал об очень хорошем верблюде, но, к сожалению, не указал точных координат — лишь написал, что это находится где-то в середине огромной пустыни[595]. Еще пять мест, в том числе сама Мекка, судя по деталям, изложенным в священной книге, могут быть где угодно. (Хунайн, который подобно Бадру, в жизнеописаниях пророка указывается как место решающей победы мусульман; Сафа и Марва идентифицируются мусульманской традицией как небольшие холмы в непосредственной близости от Каабы, а Арафат — гора, расположенная в 12 милях от Мекки.) Самое таинственное место из всех, упомянутых в Коране, – Дом — в Бакке. Мусульманские ученые, озадаченные этой ссылкой, предположили, что Бакка — другое название Мекки. Предположение вполне логичное, поскольку Бакка в Коране — место первичной и несравненной святости. (Многие ученые отличают Бакку от Мекки, идентифицируя первую непосредственно с Каабой, а вторую — с окружающей территорией; правда, некоторые ученые доказывают, что все наоборот.) Паломничество к Дому, утверждает пророк, есть долг каждого перед Богом[596]. Неудивительно, что попытка установить точно местоположение этого сооружения вдохновила комментаторов на самые невероятные догадки. То, что Бакка — это Мекка, а Мекка находилась в Хиджазе — это считалось само собой разумеющимся Ибн Исхаком и его наследниками. Правда, остается один неприятный факт: ни то ни другое ни единым словом не подтверждается в Коране. Более того, тексты, в которых впервые появились эти названия, отделяет от Мухаммеда несколько поколений. И потому представляется, что они отражают аутентичные традиции с той же вероятностью, что нюх палестинских землевладельцев на ранее забытые библейские достопримечательности во время первой волны христианского паломничества на Святую землю.

В общем, пелена остается непроницаемой. Где именно, по мнению Мухаммеда, находилась Бакка, сейчас угадать невозможно. Свидетельства, которые, вероятно, когда-то существовали, теперь безнадежно утрачены. Ключи остались, но все они в высшей степени неопределенны и фрагментарны. Древние греки рассказывали историю о разбойнике по имени Прокруст, который привязывал своих жертв к кровати и тех, кому она была длинна, растягивал, а тем, кому она оказывалась коротка, отрубал ноги. Историкам раннего ислама нередко приходится пользоваться такой же методикой. Рассуждения о том, где изначально могла находиться Бакка, по необходимости должны быть прокрустовыми. Но поскольку это пояснение применяется и к теориям, идентифицирующим ее с современной Меккой, и к тем, которые это отрицают, представляется, что нет необходимости за них извиняться. Некоторые тайны обречены оставаться навеки нераскрытыми.

Учитывая все сказанное выше, рискну выдвинуть предположение: определенно является важным то, что арабы в пустынях за пределами Палестины имели склонность присваивать библейские декорации. Не меньше, чем евреи и христиане, они стремились к святилищу в Мамре — maqom, – где Авраам стоял перед Богом. К тому же у них было то, на что не рассчитывал ни один народ за пределами христианской империи: убедительная претензия на прямое родство с Авраамом. Право арабов называться исмаилитами, благодаря их происхождению от Агари, наложницы Авраама и матери Исмаила, признавалось на всей территории плодородного полумесяца, и, если забредший издалека путник позволял себе намек на насмешку, сами арабы проявляли великолепный снобизм. Их нисколько не смущало происхождение от рабыни-наложницы. Даже наоборот — им это нравилось. В 660-х гг., спустя два века после того, как Феодорит впервые сообщил, что исмаилиты гордятся своей родословной, несторианский хронист на персидской границе с Месопотамией сослался на существование таинственного святилища с куполом, предположительно основанного Авраамом и священного для арабов. «На самом деле, – добавил он, – для арабов не внове посещать его, поскольку с самого начала, с первых дней, они выказывали почитание отцу главы их нации»[597]. Поразительная деталь — ведь почти то же самое сказано в Коране. Там в отрывке о Доме в Бакке пророк идентифицирует человека, основавшего его, как Авраама. Тогда возможно, что святилище, о котором говорится в Коране как о первичном священном месте[598], – то самое, которое известно в Персии как «купол Авраама»?

Мусульманские ученые, делая вполне понятные попытки отождествить Бакку с Меккой, заходили иногда фантастически далеко, чтобы объяснить, каким образом патриарх, которому, согласно древней почтенной традиции, Бог обещал Ханаан, а вовсе не Аравию, мог оказаться в Мекке. Одни утверждали, что он оставил Агарь и Исмаила во время продолжительного путешествия; другие довольно-таки неожиданно сообщали, что его вел Shekhinah — шхина — этим именем раввины называют божественное присутствие на земле. Подобные теории, существующие вопреки Библии и тысячелетней истории развития предания об Аврааме и его потомках, вероятнее всего, принадлежат самим мусульманским ученым. (Бытие — книга, в которой появляется Авраам, – в основном датируется VII или VI в. до н. э.) Определенно, даже если современники Мухаммеда верили, что Авраам был в Мекке, записей об этом не сохранилось. То, что Авраам обосновался в Ханаане, а Агарь и Исмаил укрылись где-то в окрестной пустыне, оставалось во время жизни пророка тем же, чем было всегда: само собой разумеющимся фактом.

Нельзя сказать, что в Коране есть что-то, этому противоречащее. Как раз наоборот. Бакка, описанная пророком, имеет ту же мистическую ауру, которая давно уже окружала другую святыню — Мамре. Пророк утверждает, что Бакка — это место, где Авраам стоял, чтобы молиться[599]. О чем это может напоминать, если не о maqom? Между еврейским словом «место» и его арабским эквивалентом есть явная связь. В Коране написано: «Держите для себя место Авраамово мольбищем»[600] — Maqam Ibrahim. Когда Мекка раз и навсегда стала самым почитаемым святилищем ислама, мусульманские ученые определили Maqam Ibrahim как камень, который находился к северу от Каабы, – эта трактовка никак не объясняет его намного более вероятные корни, находившиеся на много миль севернее[601].

То, что слова пророка о том, как был построен Дом в Бакке, неоднократно перекликаются с традициями, связанными с Мамре, разумеется, не означает, что эти две святыни — одно и то же. Но это предполагает очень определенный контекст для его откровений. Коран — это труд, в котором изложены характерные обычаи поклонения. На его страницах пророк снова и снова утверждает, что они не являются его собственным изобретением, а произошли от глубочайших источников монотеизма. Земля, по которой он ступает — он и мушрик, – покрыта следами Авраама и Исмаила, сына патриарха, и Лота, его племянника. Тогда почему, спрашивает пророк, его оппоненты не читают уроки, написанные для них в этом пейзаже? Мухаммед напоминает мушрик, что «Лот тоже был из посланников».

Аллюзия на окаменелые останки жителей Содома и ее следствия вряд ли могут быть яснее. Где бы ни находилась аудитория пророка, она явно была недалеко от того, что арабы называли Bahr Lot — море Лота, а мы — Мертвым морем.

Если верить Корану и если оппоненты Мухаммеда действительно жили в небольшом удалении от руин Содома и Гоморры, тогда важность святилища в Бакке объясняется только небесным аспектом. Еще во время правления Юстиниана, когда римский посол сообщил о великой святыне в пустыне, где даже дикие звери живут в мире с человеком, он включил в свой доклад еще одну интригующую деталь: она считалась священной для большинства сарацин[603]. Могла ли эта святыня в пустыне быть Баккой? Описание, данное послом, является настолько смутным, что ничего нельзя сказать с уверенностью. Тем не менее занимательная деталь среди откровений пророка явно перекликается с римским отчетом. В Коране сказано, что Авраам и Исмаил возносили молитву Господу, когда строили Дом в Бакке: «Сделай нас покорными Тебе и наше потомство — народом, покорным Тебе»[604]. Но это значит представить потомков — исмаилитов — как нечто большее, чем просто сумма отдельных частей. Они могли быть разбросаны по разным племенам, но все же должны были оставаться, как это следует из Корана, одним народом — общиной. Связанные единством цели и объединенные общими предками, в чем они могли участвовать, если не в санкционированном Богом союзе — ширкате?

Вот только Бог в пустынях за пределами Палестины был не единственным покровителем такого союза. За Самудом — и каждой конфедерацией арабских племен после него — маячат римские интересы и римское влияние. Как и следовало ожидать — в век, когда война «доверенных лиц» двух супердержав бросила на Аравию самую длинную тень, достигшую даже далекого Химьяра, – провинциальные власти в Палестине выказали настрой твердо стоять на страже и ни на секунду не расслабляться. Именно этот настрой в десятилетия, предшествовавшие великой войне с Персией, побудил римских стратегов, желавших компенсировать относительную нехватку живой силы на границе, нанимать на службу арабов. Это, в свою очередь, стимулировало массовую эмиграцию со всей Аравии. Целые племена двинулись в северном направлении от Хиджаза к Палестине. Стремление римских властей контролировать и регулировать это движение было очевидным. Они всячески старались каталогизировать пришельцев, и в списках федератов стали появляться весьма экзотические названия. Таким образом римские провинциальные власти спонсировали объединение этнических групп. Еще никогда племенная структура Аравии так сильно не занимала внимания римских стратегов.

Во всех перечнях и списках того времени есть одна интригующая особенность: как о Мекке, городе, где предположительно вырос пророк, так и относительно курейшитов, племени, к которому он якобы принадлежал, – мертвая тишина. Прошло больше ста лет после смерти пророка, прежде чем название племени появилось, да и то мельком, в поддающемся датировке тексте, да и тогда ссылка оказалась не вполне ясной[605]. Это вдвойне непонятно. Ведь племя курейш, согласно мусульманской традиции, было господствующей силой в Хиджазе, известной на всей территории Аравии, а предок Мухаммеда, авантюрист по имени Кусай, предположительно захватил власть в Мекке после того, как Qaysar — цезарь — оказал ему помощь[606]. Почему же тогда создается впечатление, что римляне никогда не слышали о курейшитах?

Такая группа людей определенно существовала: они описаны в четырех стихах Корана как отправлявшиеся в путешествия зимой и летом и получавшие снабжение и безопасность от Бога. Хотя даже выдающиеся мусульманские ученые затрудняются назвать точное значение слова «курейш». Возможно, размышляют они, оно произошло от имени проводника, хотя не исключено, что от названия породы верблюда или, скажем, вида акул. Истина заключается в том, что никто — через два столетия после смерти пророка — этого не знал. Происхождение слова «курейш» было давно забыто.

В этом, собственно говоря, нет ничего необычного. В IV в., когда римляне стали называть арабов сарацинами, мало кто из них осознавал, что название могло произойти от слова на малопонятном арабском языке — ширкат. Так что, вероятно, не является совпадением то, что «курейш» — эхо идентичной концепции партнерства (союза), но на сирийском языке. Qarisha — на языке, который стал на территории плодородного полумесяца lingua franca — означает «собранный вместе», «союзный»[607]. Не исключено, что слово «курейш» первоначально относилось к племенам, объединенным в союз, как федераты Нового Рима. Цари из Гассанидов и, несомненно, другие арабские военачальники не могли не говорить хотя бы на ломаном сирийском языке[608]. Слово Qarisha после соответствующей арабизации вполне могло использоваться за пределами границ империи как удобное обозначение для всех племен, которые «разжирели» на римских харчах.

Все это, конечно, догадки. Но, если они справедливы, это значит, что курейшиты в Коране относятся не к определенному народу или конкретному месту, а скорее к целой конфедерации народов и земли, на которых они жили, могли быть где угодно — от пустыни Негев до Северного Хиджаза. Что касается безопасности и снабжения, Бог, судя по всему, давал их этим племенам при посредстве цезаря. Если так, это объясняет, почему о римском поражении в соседней земле сказано даже в самом Коране. В конце концов, арабы за границей были не так уж далеко от землетрясения, поразившего земли плодородного полумесяца; скорее, это прямо и непосредственно их затронуло. Уничтожив римское влияние в Сирии и Палестине, атака персов навсегда нарушила то, что арабские федераты раньше считали само собой разумеющимся: поток золота от имперских спонсоров. Это вовсе не обязательно стало для них катастрофой, поскольку персидским оккупантам были нужны те же кожа, фураж и другие вещи, которыми арабские торговцы раньше снабжали римлян. Даже более того, по свидетельству Корана, мушрик поставляли товары «на заказ». Торговля, как и сельское хозяйство, чрезвычайно занимала пророка, ведь даже Бога он изобразил купцом: тем, кто принимает души смертных в качестве залога за долги и строго записывает все их деяния в «ясной книге»[609]. Несомненным является знакомство пророка с длительными деловыми поездками, причем и по суше, и по морю. Не исключено, что необходимость путешествовать на судне летом и с вьючными животными по суше зимой — объяснение двух ежегодных миграций курейшитов[610]. Что же касается самого пророка, то более чем за столетие до появления биографии Ибн Хишама, в 690-х гг., христианский хронист в Эдессе написал, что «Мухаммед путешествовал с целью торговли в земли Палестины, Аравии и Сирии»[611]. Любопытный факт, и если верный, то предполагает существование торговых сделок во время персидской оккупации. В Коране сказано: «Не будет на вас греха в том, что будете искать щедрых даров Господа вашего»[612]. В конце концов, война часто дает возможность тем, кто на периферии, получить доход.

Но есть и многое другое: размышления об изменчивости всего, о пороках века, ничтожности деяний человеческих, особенно в сравнении с всесилием Бога. Пророк спрашивает неверующих: «Не проходили ли они по этой земле, не видели ли, каков был конец предшественников их?»[613] Все человеческое может быть разрушено: подходящий урок для того времени. Возможно, в откровениях пророка присутствуют древние города, давно отданные во власть песка, но в них есть и намеки на недавние памятники человеческому тщеславию. Следы упадка имперской границы видны в самом языке Корана. Слова для обозначения дорог, фортов и даже крашеных щитов легионеров — транслитерации с греческого и латыни — их призрачное присутствие ясно ощущается в откровениях пророка[614]. Когда, к примеру, в начальной суре Корана Господу возносится молитва: «Веди нас путем прямым»[615], она представляет собой дерзкий акт присвоения. Большие военные дороги (страта), которые веками охватывали восточную границу и служили одновременно эмблемой и инструментом римского военного могущества, потускнели перед сиянием небесной sirat — дороги вечно прямой.

Идея об истине, настолько ослепляющей, что земные империи перед ней — всего лишь бледные тени, конечно, не является новой. Даже освещенное свечами золото собора Айя-София и огонь трех священных храмов Ираншехра казались всего лишь слабым отражением сияния Бога. Это вдали от центров мировых сил, в голой пустыне за пределами Палестины было правдой, которая долгое время считалась неоспоримой. И не только в душах беженцев и кающихся грешников. Подобные слова записаны в манускриптах, многие из которых имели возраст, исчислявшийся веками. В общем, божественное имело разные формы и оставило немало знаков на земле. Это были забытые Евангелия, древние иудейские писания, обнаруженные в пещерах, или копии языческих эпосов, сложенные в библиотеках в ожидании будущих читателей. Книги, как и люди, могут говорить о желании понять небеса. «Скажут те, которые не веруют: он — только басня о прежних людях»[616]. То, что пророк был восприимчив именно к этому обвинению, ясно из его неоднократных попыток (на протяжении всего Корана) опровергнуть его[617]. Однако он никогда не доходил до другой крайности и не говорил о новизне своего послания: «Истинно, он откровение Господа миров: верный дух свыше низвел его на сердце твое, чтобы ты был праведником, на чистом арабском языке, о нем есть и в книгах прежних писаний»[618]. Евреи могут назвать Талмуд записью вечности, христиане видят непреложный порядок небес в церкви, ну а пророк — человек своего времени — настаивал на вечности своего послания. Он провозгласил «прямой путь» к Богу смело и уверенно. В сравнении с таким «шоссе» чем были ухабистые и заросшие сорняками strata, давно не ремонтировавшиеся из-за сокращений бюджета Юстиниана? «Прямой путь» был вечным, а земные дороги медленно, но верно поглощались песками пустыни.

Разрушаться могли не только дороги, но и конфедерации. В сравнении с общиной верующих, преданных только Богу, что такое сборище наемников на службе у иностранной державы?

Самуд уже давно развалился, исчезли и те, кто входил в него: «Мы указали прямой путь, но они свою слепоту возлюбили больше, чем правоту»[619]. Оппоненты пророка оказались вдвойне мушрик: они не только считали ангелов, наряду с Богом, подходящими для поклонения, но и были объединены в спонсируемый римлянами ширкат. Иными словами, они являлись не только богохульниками, но и коллаборационистами. Естественно, небес больше касалось первое преступление, но в Коране речь шла и о более земных проступках. Пророк считает своих последователей зеркальным отражением федератов. Также как целые племена долго уходили на север в расчете на щедрость цезаря, теперь верующие, рассчитывающие на Бога, могли считаться эмигрантами — мухаджирун (переселенцы). Маневр гения. Служба предлагалась монарху бесконечно более великому, чем любой цезарь или шахиншах. Вся структура движения масс подверглась реконфигурации и изменила направление: «Кто выйдет из дома своего, оставив его для Бога и для Его посланника, и в это время постигнет его смерть, тому награда будет в распоряжении Бога: Бог — прощающий, милосерд»[620].

Не то чтобы обязательно нужно было умереть для получения награды за присоединение к эмигрантам. Конечно, верующих манили небесные удовольствия — волоокие девы и красивые виночерпии, но земные доходы тоже не презирались. «Они спрашивают тебя о добыче; скажи: добыча в распоряжении Бога и Его посланника»[621] — это послание во времена глобальных бедствий весьма привлекательно для любого человека, испытывающего экономические трудности. Пусть доставка кожи и ряда других товаров персам приносила некоторые доходы, все же они вряд ли компенсировали потерю субсидий от цезаря. Арабские племена, двинувшиеся на север — на запах римского золота — и десятилетиями полагавшиеся на барыши от хозяина, успели изрядно обнищать. Тогда, вероятно, сообщение пророка, что у него есть лицензия от Бога грабить неверующих, была встречена с энтузиазмом. «Помните: вот, вы в этой земле малочисленны, слабы; боитесь, что эти люди уничтожат вас: но Он дал вам жилища, укрепил вас своею помощью, наделил вас благими снедями; может быть, будете благодарны»[622]. Блага, которые, возможно, раньше последователи Мухаммеда были бы довольны получить от римских властей, но не теперь. Источник, который иссяк, уже и не источник вовсе.

Здесь виден кризис (и попытка его урегулировать). Его кривая все еще различима, несмотря на толстый внешний слой, который нанесли многочисленные биографы пророка и комментаторы священного текста. Коран не был удален на какое-то фантастическое расстояние от забот и тревог века. Скорее его можно назвать высшим памятником им. Это записи человека, жившего в период беспрецедентных волнений и катаклизмов, прислушивавшегося к слову Божьему и демонстрировавшего чувствительность, даже когда он рассуждал о гибели вселенной. По словам Господа, описывающего надвигающийся конец времен, «в этот день Он свернет небо, как писатель сворачивает свой свиток». Подобные образы, встречающиеся в разных сурах Корана, предполагают человека, который был полярной противоположностью неграмотному и который, даже притязая на традиции божественного вдохновения, безусловно неизмеримо почтенные, хорошо знал, что делал. Вот что значило быть печатью пророков, глашатаем хороших вестей, носителем предостережений[623]. Хорошие вести давали решение проблем человечества, которые не зависели от действий смертных, а предостережения объясняли, что будет с теми, кто их не услышит.

Но для послания пророка оказалось недостаточно быть записанным в душах людей. Существовали пороки времени не только политические, но и духовные, не только экономические, но и моральные. Как раввины Месопотамии и Тивериады, как Юстиниан и его правоведы, пророк понимал, что не только отдельных людей, но и общество требуется воспитать в соответствии с целями Бога. Поэтому он занялся основанием государства — сначала среди мушрик, а после их отказа — среди мухаджирун. А как насчет его столицы? В этом как раз нет никаких противоречий между Кораном и огромной сетью последующих исламских традиций. Сражение против превосходящих сил противника, во время которого Бог послал «ветер и невидимые для вас ополчения»[624] против врагов пророка, славная победа, достигнутая в последний момент, когда поражение казалось неминуемым, – все это, согласно Корану, случилось в месте, называемом Ятриб. Этот плодородный оазис в Северном Хиджазе был Madinat an-Nabi — Городом пророка. Медина стала первым небесным плацдармом, установленным Мухаммедом на земле.

Значит ли это, что история, рассказанная о единственном драматическом бегстве туда (хиджре), основана на фактах? Конечно, примечательно, что само это слово в Коране нигде не появляется, и, как и многие другие детали биографии пророка, все ссылки на его бегство в Ятриб имеют намного более позднее происхождение[625]. Тогда есть основания задать вопрос: а не может ли вся идея «эмиграции» иметь значение для пророка и его последователей, которое заслонили последующие традиции? Пусть история о хиджре памятна, и все же представляется, что ее заслоняет нечто намного более революционное. По Корану, «эмиграция» — обязанность, возложенная на всех верующих, независимо от их обстоятельств и места жительства. Без упоминания о единичном путешествии в ссылку — в Ятриб или другое место — она вроде бы подразумевает призыв к оружию, всеобщий и не привязанный к месту или времени. Любой, «кто оставит свою родину для пути Божия, тот найдет на земле себе доброе убежище и благосостояние»[626] Ничто не могло звучать более радикально и пугающе для «аудитории» пророка. Оставить семью и торговлю — для араба ничего не могло быть хуже. И все же, если верить Корану, именно этого требовал пророк, причем не только от своего народа, но и от всех потомков Исмаила, где бы они ни жили. Успешное внесение своего знамени в Ятриб — на фоне всеобщего разрушения мира — это было только начало. Все люди, достаточно смелые (или отчаявшиеся), чтобы принять вызов пророка и начать все сначала, приглашались присоединиться к нему в путешествии, которое могло привести один бог знает куда.

Кто бы их ни привлекал — зов небес, вероятность богатой добычи, а может, и то и другое, – явно не было недостатка в арабах, готовых откликнуться на вызов. Пророк превозносил мухаджирун как лучшее сообщество, когда-либо порожденное человечеством, достойное, отрицающее порок и верующее в Бога. Он считал их воинами, которым предстоит не только основать совершенное новое общество, но и, в награду за это, унаследовать всю землю.

Довольно скоро оказалось, что все идет именно к этому.

В начале 634 г. тревожная весть достигла Кесарии, красивого города на побережье Палестины, который долгое время служил столицей прилегающей территории. Большой военный отряд сарацин, вторгшись на римскую территорию, перешел в пустыню Негев и направлялся на север к богатым полям и деревням Самарии. Неприятная ситуация. Провинциальные власти решили пресечь ее на корню. И не важно, что римская армия после чумы и войны была в высшей степени растянута: ударную силу пехотинцев с большой поспешностью призвали к оружию, и вскоре она выступила навстречу врагу[627]. Во главе ее скакал патриций по имени Сергиус (Сергий)[628], великолепный в своих белых одеждах, выделявших его как личного фаворита императора. У него имелись свои причины рваться в бой. Он уже давно старался исправить тяжелое финансовое положение провинции, ограничив доходы, которые сарацинским купцам было позволено увозить через границу. Теперь настал черед напомнить крайне недовольным этой мерой варварам о военной силе Римской империи. Древняя хозяйка региона, после временного отсутствия, снова вернулась.

Сергиус и его небольшая армия встретили врага вечером 4 февраля в 12 милях к востоку от Газы[629]. Результатом стало полное поражение. Пехота была застигнута врасплох из засады. А сам Сергиус попал в плен, предварительно три раза свалившись с коня. Его судьба, согласно одному из документов, оказалась ужасной: его зашили в только что содранную верблюжью шкуру, в которой он и задохнулся от вони. Другие несчастья не заставили себя долго ждать. Сарацины, проявив дьявольскую хитрость, организовали захват Палестины в клещи. Второй отряд перешел границу еще тогда, когда первый рыскал по пустыне Негев, и сразу присоединился к разграблению провинции. Они скакали по полям, заросшим чертополохом, и дорогам, отданным на откуп сорнякам, мимо руин разрушающихся стен. Римские стратеги всегда были непоколебимо уверены в том, что сарацины по своей природе не способны вести осаду[630]. Но теперь, к ужасу провинциальных властей, оказалось, что все не так. Раньше считалось, что города с высокой плотностью населения и большим количеством крыс более уязвимы в случае прихода чумы, чем сельская местность, однако по прошествии времени разница постепенно стерлась. Среди разрушающихся столбов паслись овцы, а крупный рогатый скот, чтобы спасти его от бандитов, на ночь загоняли в пустые лавки и брошенные цеха. Пусть средний палестинский город еще не стал городом-призраком, но он определенно стоял одной ногой в могиле[631]. Неудивительно, что после разгрома Сергиуса и ухода римских армий оставшиеся жители выбрали путь наименьшего сопротивления и предпочли откупиться от захватчиков.

Люди в общем-то не думали, что сарацины задержатся в Палестине надолго. Как и восстания самаритян, так и набеги из пустыни были давно знакомы имперским властям. Конечно, от сарацин, варваров до мозга костей, следовало ожидать, что они время от времени будут проявлять свой нрав. Например, в 582 г., когда возмущение Гассанидов из-за изгнания их царя спровоцировало федератов на открытый бунт, они нанесли сокрушительное поражение римской армии, после чего отправились скитаться по Сирии. За пару веков до этого арабская царица по имени Мавия, которую сарацины еще долго воспевали в песнях[632], организовала целую серию опустошающих набегов, которые в конечном счете довели ее до Египта. В обоих случаях римский ответ оставался одним и тем же, испытанным временем — подкупить варваров взятками. И Мавия, и Гассаниды, несмотря на панику, вызванную ими у имперских властей, были умиротворены блестящей мишурой. Золотые украшения и громкие титулы, как всегда, сделали свое дело. Поэтому и Ираклий не находил особых причин тревожиться из-за поражения в районе Газы. Конечно, возвращение войны в Палестину не могло не беспокоить, но сарацины в роли врагов все же существенно уступали персам. Римские власти знали на собственном опыте: волков Аравии, хотя они, безусловно, могут представлять немалую угрозу, в конце концов удается успокоить.

Но последнее вторжение оказалось другим. Сарацины не удовлетворились получением субсидий и шелковых одежд. Они не стали ждать очередной порции сокровищ из рук цезаря, а вознамерились вырвать их у него. Овладев Палестиной, они сразу устремились на Сирию. Пятьюдесятью годами позже монах, живший в Синае, описал, что из этого вышло. Последовало два ужасных сражения: одно в лагере Гассанидов Джабия, а другое в нескольких милях к западу на реке Ярмук[633]. Их детали точно неизвестны, на них почти нет ссылок в ранних документах, что является показателем нежелания историков смириться с действительным ходом арабских завоеваний и отчаянного стремления римлян их остановить. (Несколько строчек на сирийском языке, написанных на форзаце Евангелия, упоминают о сражении в Джабии; по некоторым сведениям, этот источник того времени, но дата не установлена; Фредегар, хронист из Галлии, писавший примерно через двадцать лет после вторжения арабов в Сирию, ссылается на армию Ираклия, уничтоженную мечом Бога: 52 тысячи его людей умерли там, где спали, таково свидетельство вероятного масштаба поражения римлян.) Даты и подробности сирийской кампании точно неизвестны. В документах много противоречий и путаницы. Но если относительно деталей кампании ученым так и не удалось прийти к консенсусу[634], этого нельзя сказать об ее итоге. Синайский монах уверенно писал, что поражение римской армии было решающим и ужасным[635]. К концу 636 г., когда сезон военных кампаний близился к завершению, Ираклий, похоже, смирился с неизбежным. Сжигая при отступлении поля и деревни, он оставил те самые провинции, которые ценой огромных усилий вернул империи лишь несколько лет назад. Говорят, что, в последний раз оглянувшись на разоренную провинцию, он сказал: «Да будет мир с тобой, Сирия. Ты — богатая страна для врага»[636].

Но другие оказались еще богаче. Пустыня отделяла Сирию от Ираншехра, где унизительный развал дома Сасанидов привел на трон безбородого монарха по имени Йездегирд. Страна была измучена и раздроблена так же, как царское семейство, повсюду — признаки римского вторжения. Река Тигр в 629 г. вышла из берегов, смыв многие ирригационные сооружения и оставив великий канал Кавада заиленным. Парфянские военачальники, так и не прекратившие грызню между собой, теперь угрожали разрушить всю систему высшего военного командования империи. Еще никогда, даже в смутные дни после смерти Пероза, империя не была так ослаблена, и арабы, всегда остро чувствовавшие бессилие противника, это знали. Спустя несколько недель или несколько лет после поражения римлян при Ярмуке — источники в этом вопросе, как обычно, туманны — аналогичное решающее сражение имело место на границе Ираншехра с пустыней[637]. Кадисия — небольшой городок, расположенный к югу от бывшей столицы Лахмидов Хиры. Теперь он стал сценой катастрофы Ираншехра, имевшей воистину эпический масштаб. После сражения, длившегося несколько дней, в процессе которого и боевые слоны, и персидская тяжелая кавалерия не смогли изменить ход событий, арабы стали победителями. Говорят, их женщины, заполнившие пальмовые рощи, перерезали глотки раненым врагам. А тем временем арабская армия, устремившись в погоню за разбитым противником по каналам и понтонным мостам, наткнулась на беженцев среди развалин Вавилона и быстро уничтожила всех. Ираншехр оказался обезглавленным, поскольку вся знать была убита[638]. Теперь на пути арабов стоял Ктесифон, расположенный в сотне миль к северу. Его падение оставалось всего лишь вопросом времени. Несмотря на отчаянное сопротивление, продолжавшееся, судя по разным источникам, около года, великий город был взят штурмом. Йездегирду удалось, воспользовавшись неразберихой, покинуть обреченную столицу. Он добрался до относительной безопасности иранских нагорий и дома своих предков — Истахра, откуда Ардашир пятью столетиями ранее отправился завоевывать мир. Но теперь имперская сокровищница опустела, царские регалии были потеряны, как и Месопотамия, – ее захватчики, имитируя персов, назвали «Ирак».

Теперь пальцы арабов могли касаться короны, которую носил Хосров Великий, их ноги — ступать по коврам из царского дворца, расшитого золотом и драгоценными камнями, а голоса — раздаваться в тронном зале Ктесифона, где на них сурово взирали статуи предков Йездегирда, не ведавшие о крахе, постигшем дом Сасанидов. Все это, по мнению арабов, было уроком, причем столь поучительным, что они никогда не уставали повторять его. Им наконец удалось отплатить за презрение, с которым к ним всегда относились и цезарь, и шахиншах. Спустя два с половиной столетия после Кадисии мусульмане правили более обширной империей, чем владения Хосрова, и очень гордились своими успехами. «В прошлом те из нас, кто приходили к вам, были покорны вам, они унижались перед вами, хотели получить то, что у вас в руках. — Говорят, что эти слова принадлежат арабу, очень благочестивому и не менее грязному (он сказал их одетым в шелка персам накануне великого сражения). – Но теперь мы больше не приходим к вам в поисках благ этого мира. Теперь наше желание и стремление — рай»[639].

Волосатый, плохо одетый и дурно пахнущий верблюжьей кожей, этот арабский посол в наполненных благовониями шатрах высшего персидского командования войдет в историю как героическое воплощение мусульманского братства. «Бог не любит тех, которые кичливы, тщеславны»[640] — так учил пророк. Хотя, если верить традиции, Мухаммед умер в 632 г., за два года до того, как супердержаву ткнули носом в грязь, именно его откровение о Боге, который унижает гордых, уничтожает их в бою и позволяет им лишиться всех своих вещей, дало арабам смелость и уверенность выступить против своих бывших хозяев[641]. Говорят, что арабские послы, приезжая на встречу с римскими или персидскими чиновниками, специально наступали на подушки и упирались копьями в ковры. Завоевание мира и презрение к его соблазнам — таким, по мнению мусульманских историков, было высшее достижение поколения, которое знало Мухаммеда.

В нем был один выдающийся пример для подражания. Омар бин аль-Хаттаб (Омар ибн аль-Хаттаб) считался самым грозным и властным из всех спутников пророка, лидером, под руководством которого были покорены Сирия и Ирак, надежной правой рукой пророка. Традиция увековечила его память не только как великого эмира — командира. Он был мусульманином, настолько воспламененным знанием воли Господа, что, говорят, некоторые стихи Корана были открыты только для того, чтобы обеспечить его мнение небесной поддержкой. Даже Мухаммед, согласно некоторым традициям, признавал, что Омар — лучший мусульманин, чем два других. «Когда люди расходятся по какому-то правилу, – утверждалось в одном известном правиле, – узнайте, как делал Омар, и придерживайтесь его»[642]. Как и сам Коран, характер второго халифа считался «книгой», – в нем можно было прочитать уроки Божьей воли. Омар, могучий воин и аскет, никогда не медливший, если надо было воспользоваться мечом, он так же быстро мог растоптать в праведном презрении роскошные богатства, этим мечом завоеванные. Этот человек из обыкновенного скромного домика в Медине мог руководить свержением могучих империй, но, если видел своих помощников одетыми в шелка и парчу, мог спрыгнуть с седла и забить их камнями. По мнению мусульманских ученых, он завоевал мир для ислама.

Убедительная характеристика? Да, конечно. Когда речь идет об Омаре, как и о Мухаммеде, историчность не подвергается сомнению. Армянский епископ, писавший через десять лет или около того после Кадисии, охарактеризовал Омара короткими, словно брошенными на ходу фразами — впоследствии многие мусульманские историки будут делать так же — как могущественного монарха, координировавшего наступление сынов Исмаила из глубин пустыни[643]. Но это еще не все. В традициях, сохраненных мусульманами о сахабах — сподвижниках пророка и о самом Мухаммеде, мы находим аутентичное эхо посещаемого Богом и раздираемого ссорами века, который был свидетелем футух — завоевания. И если нет оснований сомневаться в том, что Омар — образец беспощадного благочестия — был вдохновлен непосредственно устрашающим громом откровений пророка, так же очевидно, что сам пророк, призывая арабов на священную войну, действовал в полном соответствии с духом времени. «Тем, которые воюют против Бога и посланников его, и усиливаются распространить на земле нечестие, воздаянием будет только то, что или будут убиты, или будут распяты, или руки и ноги у них будут отсечены накрест, или будут изгнаны из своей земли»[644]. Такое заявление являлось тем более резонансным, поскольку исходило прямо от Всевышнего, но все же чувства, его наполнявшие, моментально узнавали все, кто был знаком с действиями римских властей. Будь то Юстиниан, подавивший мятежных самаритян, или святой Симеон, испепеливший Мундира молнией, или Ираклий, разрушавший персидские храмы огнепоклонников, – примеров насилия, творимого от имени Бога, можно привести много. Омар казался тем, кого он покорил, равно как и тем, кем он командовал — военачальником вполне узнаваемого типа. Лишь одно увеличивало его престиж и действительно было новым — то, что его удивительные способности военачальника сочетались с несомненной добродетелью. Он не старался подражать манерам цезаря, как это делали Гассаниды: его привлекал пример совсем других христиан. Простые одежды Омара, его постоянная диета из хлеба, соли и воды и отказ от мирских благ — все это было свойственно отшельникам пустыни. Монахи из иудейской пустыни всегда называли себя воинами Господа. Достижением Омара стало то, что он понял эти слова буквально и претворил в жизнь в невообразимой ранее степени.

Итак, как и Коран, героические рассказы о втором халифе уходят корнями в прошлое, в определенное место и время: на периферию Палестины в период яростного конфликта супердержав, когда создавалось впечатление, что весь мир находится в напряженном ожидании конца дней. Тем не менее две идеи: то, что война может вестись во имя Бога, а презрение к земным благам и удовольствиям — тоже форма войны (Омар был их радикальным воплощением), были далеко не новы. Конечно, истина скрыта историями, которые относят его происхождение, как и пророка, к глубинам пустыни, расположенной в сотнях миль от плодородного полумесяца. Такие рассказы были созданы спустя несколько веков людьми исключительного благочестия, чувствовавшими Бога ближе, чем собственную яремную вену. И вряд ли стоит удивляться тому, что они, словно песчаник, много лет подвергавшийся воздействию атмосферных явлений, изменились до неузнаваемости. Отсюда и вечная неудовлетворенность, которой неизменно заканчивались попытки объяснить, каким образом в бесплодных песках Аравии удалось создать государство достаточно сильное и грозное, чтобы покорить плодородный полумесяц. Последствия завоеваний Омара очевидны, но не их ход и не причина первоначальной вспышки.

Хотя не все так плохо. В многочисленных трудах о пророке сохранился по крайней мере один комок магмы, достаточно затвердевший, чтобы устоять против любой эрозии.

Конституция Медины — серия из восьми коротких договоров, заключенных между мухаджирун и местным населением Ятриба. Не в последнюю очередь потому, что в них эмигранты называются «верующими», а не «мусульманами», они принимаются даже самыми подозрительными учеными как дошедшие до нас из времени Мухаммеда. В этих ценнейших документах можно увидеть истинные начала движения, которому спустя всего лишь два десятилетия удастся повергнуть ниц и Новый Рим, и Ираншехр. Пророк сознательно нацелился на государственное строительство: он хотел объединить свой собственный народ и местные арабские племена в одну умму. Эта конфедерация должна была сражаться на тропе Бога[645]. Эти мелкие детали, надежные строительные блоки, из которых будут позже построены все бесчисленные истории о жизни пророка, представляются вполне достоверными. Однако конституция Медины, к сожалению, ничего не говорит о том, откуда пришли переселенцы — мухаджирун, равно как и о том, с кем они считали себя обязанными, по призыву Бога, сражаться. Самого большого сожаления достойно то, что она не проливает свет на способ расширения альянса, сформированного в затерянном посреди пустыни оазисе, на всю Аравию, а потом и на весь мир. Тем не менее само существование конституции предполагает, что ядро мусульманских традиций действительно сформировалось во времена Мухаммеда и устояло под воздействием неумолимого времени. Конфликт между сформированной уммой и курейшитами, достижение компромисса с обеих сторон и заключение соглашения между ними, затем жестокое сокрушение новой конфедерацией любого арабского племени, которое рисковало встать на ее пути, – такой процесс строительства государства представляется правдоподобным.

Если быть точным, можно предположить, что в историях о карьере пророка, написанных столетиями позже, есть и другие ключи к пониманию того, как и почему имперские власти Сирии и Ирака не устояли перед возникшей, как гром среди ясного неба, конфедерацией арабских племен, такой же как те, на которые они всегда имели влияние. Хотя мусульмане описывали конфликт между Мухаммедом и курейшами как борьбу за контроль над Меккой, эта традиция содержит намеки на альтернативу, вызывающие самые разные мысли. Удивительным, к примеру, представляется число ведущих династий курейшитов, которые, как утверждают, несмотря на то что предположительно базировались в Мекке, покупали поместья в Сирии еще при жизни пророка. Это пример спекуляции удаленной собственностью, которая, если она действительно велась из Хиджаза, не имела прецедентов в римской истории. Раньше — на Рейне и в Армении — единственными варварами, владевшими землей по обе стороны имперских рубежей, были те, кто с ними непосредственно граничил[646]. Странная загадка. Или курейшиты действительно было выходцами из Мекки, но тогда они не могли иметь собственности на римской территории, или они имели такую собственность, но тогда маловероятно, что они пришли из Мекки.

Из этих двух альтернатив наиболее вероятной представляется вторая. Даже по свидетельству мусульманской традиции, очевидно страстное желание пророка обеспечить захват и укрепление пограничной зоны к югу от Палестины. За исключением самой Мекки, все его военные цели находились именно в этом регионе — участки пустыни, которые традиционно охраняли арабские союзники римлян. Если курейшиты действительно прошли путь от попытки задушить в младенчестве конфедерацию племен пророка до союза с ней, а сомневаться в этом нет оснований, они, очевидно, поставили под угрозу свое участие в санкционированном империей порядке. Но это стоило сделать, тем более во время, когда поток золота от цезаря уже давно иссяк. Выигрыш мог быть весьма значительным. Курейшитов привлекала не только возможность богатейших трофеев, обещанная Всемогущим Богом Мухаммеду. Они видели перспективы еще более соблазнительные: сбросить Гассанидов, присвоить наследие Лахмидов, создать совершенно новый ширкат, став в нем хозяевами положения. Первой стратегической целью конфедерации мухаджирун и курейшитов являлось господство в Сирийской пустыне. А то, что они в конце концов покорили Сирию, а заодно и Месопотамию, вполне могло стать большим сюрпризом для глав конфедерации, как и для римлян с персами.

Определенно не является совпадением тот факт, что две самые решающие победы захватчиков были одержаны на пороге двух мест, которые давно прочно поселились в умах арабов. Поколениями рассказы о дворах Джабии и Хиры и песни об их сказочном великолепии будоражили воображение племен пустыни. Теперь после поражения римлян на реке Ярмук катастрофа не обошла стороной и Гассанидов — так же как крах персидской монархии в Кадисии стал роковым для вождей местных племен, мечтавших занять свободный трон Лахмидов. При этом обе имперские армии, которые старались остановить натиск сарацин, сами состояли по большей части из арабских племен. Неудивительно, что арабские историки восхищенно подчеркивали неограниченность людских ресурсов, доступных для империй: их армии насчитывали сотни тысяч человек, а кровь лилась в таких количествах, что могла повернуть колесо водяной мельницы[647]. Но современники понимали, что к чему. Они знали, в какой степени анемия поразила обе супердержавы. Один епископ прямо написал, что Ираклий больше не мог собрать войско, чтобы противостоять исмаилитам[648]. Учитывая отсутствие регулярной армии, у него не было выбора — пришлось полагаться на федератов, которым и доверили защиту римской территории. Гассаниды и их союзники ответили на доверие Ираклия горячей преданностью, но в результате, когда в Сирийской пустыне впервые появились переселенцы-мухаджирун, собственно римляне в своей армии занимали второстепенное место[649]. Почти век эпидемии и десятилетия войны произвели совместный эффект — оставили императора без средств.

Вот и получилось, что Сирия и Палестина во второй раз выскользнули из цепкой хватки Нового Рима и те курейшиты, которые раньше имели поместья при молчаливом согласии имперских властей, теперь завладели целыми провинциями. Но они были не одни, предъявляя права на Святую землю, уверяли смущенные и деморализованные христиане. Они не знали, чем вызваны обрушившиеся на них несчастья — их же грехами или кознями евреев, и, разумеется, были склонны выбрать последний вариант. Было ли совпадением, недоумевали они, что кошмар нашествия исмаилитов[650] последовал так быстро после кампании Ираклия по насильственному крещению? Начали циркулировать мрачные слухи о том, как евреи, спасаясь от крещения, бежали в Аравию и, прибыв в пустыню, медовыми речами об общем предке — Аврааме — привлекли сарацин на свою сторону. Ну а Мухаммед, желая, чтобы они получили то, что им положено по праву рождения, возглавил их и повел на Палестину. Подобные истории, как правило, становятся со временем все более безудержными и потому нелепыми. Но в данном случае представляется, что самыми сумасшедшими слухами были самые ранние. Еще в 634 г., когда Сергиус встретил свою смерть в шкуре верблюда, сказочные истории о сарацинском пророке дошли до Кесарии. Христиане, разумеется, отнеслись к нему с величайшим презрением. С каких пор пророки приходят, вооружившись мечами? Но евреи города отреагировали совершенно иначе. Несомненно, они с восторгом встретили бы новость о любом поражении римлян, но в 634 г. их радость смешалась с ожившей старой надеждой: «Люди говорили, что появился пророк, и он идет с сарацинами. А его послание? Говорят, что он объявил о пришествии помазанника — Христос идет»[651].

Прошло ровно двадцать лет с тех пор, как Неемия на волне народной поддержки попытался восстановить Иерусалимский храм, но его попытки были сразу пресечены. Для евреев Палестины исмаилиты могли показаться более многообещающими агентами избавления, чем персы, – как дикие ослы среди людей, но все же дальними родственниками. И нельзя было забывать о том факте, что пророк — по крайней мере, такое создавалось впечатление — выбрал Моисея образцом для подражания: «Народ мой! Войди в эту Святую землю, которую Бог преднаписал для вас: не возвращайтесь вспять, дабы вам не сделаться опять несчастными»[652]. И евреи, слыша, как Мухаммед относит этот призыв к их величайшему пророку, первому раввину, человеку, который вывел их из неволи и вернул обратно в Землю обетованную, вполне могли насторожиться. А некоторые могли сделать и большее. Во всяком случае, таково свидетельство конституции Медины. Мухаджирун и местные арабы, судя по всему, были не единственными первыми членами уммы. Среди верующих, наделенных главной ролью в основополагающем документе государства, перечислялись и другие, неожиданные поклонники пророка — евреи.

Поздние мусульманские историки, явно сбитые этим с толку, объясняли, что речь идет о членах трех еврейских кланов, якобы местных жителях Медины, которые сначала поддержали пророка, потом стали слишком беспокойными и были либо изгнаны, либо убиты. Однако целый ряд серьезных трудностей не позволяет принять эту традицию как правдивую. И дело не просто в том, что три еврейских клана, о которых упоминают эти историки, не фигурируют в конституции Медины. Существует и другая, уже знакомая проблема: наши единственные источники, описывающие уничтожение евреев, являются подозрительно поздними. И даже не только это: они датированы расцветом мусульманского величия, то есть периодом, когда авторы оказывались заинтересованными в придумывании санкции пророка для быстрого уничтожения заносчивых неверных[653]. Если так оно и было, и целые общины евреев изгонялись исмаилитами в пустыню или безжалостно уничтожались, то почему никто из современников этого не заметил? Такая ситуация — в то время когда евреи, как и христиане, знали о пропагандистской ценности мученичества — представляется странной, причем в высшей степени, пожалуй, даже неправдоподобной. Все же вероятнее, что договор, записанный в конституции Медины, между мухаджирун и смешанными отрядами еврейских воинов, устоял и в конечном итоге завершился покорением Палестины. Христиане, когда они признавали своих старых врагов учителями Мухаммеда, несомненно, впадали в привычную паранойю, но, возможно, все же в меньшей степени, чем когда обвиняли сынов Израиля в объединении с арабами для создания большой армии[654]. Пусть презрение евреев к исмаилитам было освещено веками, оно все же не являлось столь свирепым, как их ненависть к римлянам. «Не бойся, сын человеческий, – якобы успокаивал нервного раввина ангел. — Всевышний приводит царство Исмаила в порядок, чтобы освободить вас от грешников»[655].

В начале исмаилитской оккупации, когда люди еще были дезориентированы, такое заверение могло показаться убедительным. В конце концов, как еще можно трактовать унижение Ираклия, если не освобождением, уготованным Богом? И неудивительно, что после спасения евреев от опасности насильственного крещения у них проявился неподдельный энтузиазм к новому порядку. Ведь Иерусалимом, вечной мечтой евреев, римляне владели вместе с остальной Святой землей. Арабы в любопытном припадке антикварианизма стали называть Иерусалим Илия — по его старому языческому названию Аэлия Капитолина — и довольно быстро поставили на нем свое клеймо. К ужасу христиан, древний запрет на вход евреев в священную часть города, введенный еще во время расцвета языческой империи и возобновленный Ираклием, был отменен. Начались работы по уборке камней и мусора с самого священного для евреев места — с Храмовой горы. Тогда неудивительно, что Омар, второй царь, происходивший от Исмаила, с придыханием превозносился раввинами как «возлюбленный Израиля»[656]. Работы продолжались. Сначала выровняли фундамент, затем разобрали Капитолион — храм Юпитера. Уже тогда некоторые евреи позволили себе мечтать о восстановлении Храма. Для них не было более заманчивой перспективы. С восстановлением Храма обязательно появится новый Израиль! После поражения Сергиуса у Газы снова активизировались слухи о неминуемом пришествии Мессии.

Время показало, что оснований для оптимизма не было никаких, – евреев снова ждало разочарование. Храм не восстановили, да и Мессия не появился вслед за исмаилитским пророком. Тем не менее в нервных мечтаниях евреев было нечто большее, чем просто принятие желаемого за действительное. Те, кто чувствовали у исмаилитов особое отношение к Святой земле, не ошибались. Если Джабия и Хира оказались первыми стратегическими целями завоевателей, то Палестина стала для них наградой, превосходившей земные соображения. И хотя для них было вовсе не сложно перейти незащищенную границу и вторгнуться в то место, которое пророк назвал Святой землей, простота доступа не играла определяющей роли. Бог обещал Палестину потомкам Авраама — так и случилось. Вряд ли стоит удивляться тому, что сразу после этого завоевания мухаджирун, так же как и евреи, увлеклись самыми дикими догадками. Иногда их невозможно было различить. В связи с процессами образования разломов и трещин, свойственных времени, старые понятия быстро искажались. Когда евреи, восхваляя Омара за изгнание римлян из Иерусалима и расчистку Храмовой горы, назвали его Мессией, некоторые представители мухаджирун и не думали с презрением отвергнуть эту идею. Вместо этого они ее с восторгом приветствовали. Омар, объявили они, считается al-Faruq — Спасителем[657]. Вероятно, Храмовая гора действительно обладала неограниченными возможностями, раз уж сумела убедить арабов разделить фантазии евреев.

Возможно, если бы мухаджирун довольствовались завоеванием Святой земли и не задумали расширять свои горизонты, их вера в конце концов могла трансформироваться в нечто воистину мессианское — сплав еврейских верований и откровений пророка, затуманенный тенью Иерусалима. Однако уже в начале работ по очистке Храмовой горы стало ясно: Палестина, хотя и, безусловно, была желанной наградой, слишком мала, чтобы удовлетворить растущие амбиции завоевателей. Какую ценность в конечном счете имеет Святая земля, когда Бог даровал Мухаммеду больше? Вопрос, несомненно, мог поставить в тупик самих завоевателей. В откровениях пророка определенно нет ничего относительно будущего господства над миром. Сам Мухаммед, когда сообщил о заверении Бога устроить мухаджирун в «прекрасных жилищах», казалось, считал само собой разумеющимся, что речь идет о том самом жилище, которое они унаследовали от Авраама[658]. Иными словами, пределы его амбиций — Аравия и Палестина. Однако и то и другое оказалось лишь ступеньками, как и в свое время Сирия и Ирак. Плодородный полумесяц, конечно, был сказочным призом, о котором не могли и мечтать предыдущие поколения арабов, но и он в итоге лишь разжег аппетит мухаджирун — им захотелось большего. Перед ними лежал весь мир, и Бог, судя по всему, предлагал им взять его.

И в 639 г. небольшой военный отряд арабов, следуя по дороге, ведущей к югу от Газы, пришел в Египет. Житница Константинополя, самая ценная из всех территорий, освобожденных Ираклием от персидской оккупации, эта провинция находилась под имперским управлением десятилетие — впрочем, не совсем так. Очередной приход римской администрации сопровождался возвращением в эту монофизитскую провинцию халкедонского патриарха. Ираклий, не менее чем Юстиниан желавший обеспечить единство церкви, спонсировал программу запугивания. Упрямые копты в ответ пользовались любой возможностью, чтобы представить себя мучениками. Брат патриарха-монофизита, к примеру, несмотря на страшные пытки огнем, не поддался халкедонцам, и они, отказавшись от попытки его обратить, бросили несчастного в море. По крайней мере, такая история сохранилась в документах. Многие монофизиты распространяли подобные слухи и искренне верили в них — волна враждебности Константинополю становилась все шире и выше и в конце концов оказалась роковой для имперского правления. Истощившиеся силы Римской империи, самоуверенность арабов и намеренный нейтралитет подавляющего большинства местного населения — все это помогло «переселенцам» получить самый прекрасный приз. В сентябре 642 г., после окончания 11-месячного перемирия и полной эвакуации из провинции сил римлян, новые хозяева вошли в Александрию. Виновником катастрофы, как заявил епископ, был только император Ираклий и его палачи[659]. Если так, Бог взыскал высокую цену. Суда с зерном перестали ходить из Александрии в Константинополь.

Между тем затребованные у отцов города Гераклеополя 65 овец стали первым признаком того, что крах римского правления может означать для христианских чиновников, оставленных в Египте. Magaritai — мухаджирун — все еще инстинктивно мыслили как их далекие предки — категориями грабежей и угнанного скота. Даже шагая по вымощенной мрамором улице мимо роскошных дворцов и величественных соборов, они сохранили инстинкты, заложенные пустыней. К большим городам, таким как Александрия и Ктесифон, несмотря на обещанные им богатства, арабы относились с мрачным подозрением, считая их рассадниками чумы и черной магии. В точности так же, как это делали их предки, совершавшие хиджру на север из глубин Аравии, чтобы служить цезарю или шахиншаху, мухаджирун предпочитали селиться на открытых пространствах, где они могли жить среди себе подобных и пасти своих овец. А их высшей целью было наслаждение удовольствиями и доходами от военных действий. Согласно древней традиции, война — самое почтенное занятие арабов. Неудивительно, что их поселения быстро приобретали характер гарнизонных городов.

В Ираке, где их привлекали и манили незанятые возвышенности Ирана, вскоре появились два больших города из палаток и камышовых хижин. Один — Басра — располагался на юге, недалеко от места, где Тигр и Евфрат впадают в море, другой — Куфа — был отделен пальмовой рощей от благословенной Богом Кадисии. В десятилетие, последовавшее за падением Александрии, мухаджирун отправлялись отсюда на Восток, согласно новой, более амбициозной программе завоеваний. Персия, в отличие от Египта, была страной гор и неприступных крепостей. Подчинение владений Сасанидов велось жестко. Имелись, конечно, весьма полезные трофеи, включая захват царских сокровищ и мощей пророка Даниила. Но тем не менее кампания велась пять долгих лет, прежде чем в 650 г. наконец начался штурм Истахра. Хотя Йездегирду снова удалось скрыться, остальным жителям повезло меньше: 40 тысяч человек были убиты, а величественные монументы и храмы огнепоклонников города Ардашира превратились в дымящиеся руины. После времен Александра и сожжения Персеполя катастроф такого масштаба в Персии еще не было.

По правде говоря, у арабов, которых повсюду сопровождал триумф, открылись перспективы завоевания более обширной империи, чем империя Александра. Но величие, несмотря на богатую добычу и славу, полученную мухаджирун, было не без проблем. То, что Бог благоволит им и унижает их врагов, понимали все — и завоеватели, и завоеванные. Бог имел в виду, чтобы мухаджирун сполна насладились плодами своей победы — это тоже было ясно, по крайней мере арабам. Даже когда первая волна военных действий и сбора трофеев катилась дальше на восток и запад, вымогательство дани обеспечивало получение дохода и от уже покоренных территорий. Правда, такая схема зависела уже не от воинов — но чиновников, как продемонстрировал пример отцов города Гераклеополя, на покоренных территориях тоже хватало. На самом деле налоговая машина и Нового Рима, и Ираншехра оказалась настолько беспощадной, что отчаявшиеся христиане быстро смирились с тем, что лишь пришествие Христа сможет облегчить их положение. По этим расчетам прибытие исмаилитов не могло стать предвестником конца света. Чиновники двух обезглавленных супердержав, поднаторевшие в деле сбора налогов и желавшие сохранить свое положение и власть, изо всех сил старались угодить новым хозяевам. Имперский налоговый аппарат был огромным и беспощадным, словно кракен в морских глубинах. На него никак не влияли бушующие на поверхности штормы. Он мог в любой момент расправить свои щупальца, схватить жертву и выжать из нее последние средства — как делал это всегда.

Таков был монстр, верой и правдой служивший Юстиниану, зверь, выполнявший волю Хосрова Великого. Какое тогда более грозное доказательство своей силы и милосердия мог дать Бог в руки такого лидера, как Омар, человека, настолько презиравшего мирские соблазны, что на всех надписях его вполне могли упоминать вовсе без титулов?[660] Естественно, как эмир правоверных — их командир, – он обязывался обеспечить их послушание, но не унижение. Строгое предупреждение пророка, что все его последователи — братья, делало нелепым любую идею, которую жители покоренных территорий были склонны принимать как должное — к примеру, что Омар считается их царем. Его право на огромные богатства, захваченные мухаджирун, определялось именно тем фактом, что он их презирал. «Что такое добродетель?» — постоянно допытывался пророк. Омар, завоеватель всего известного мира, никогда не считал ниже своего достоинства проиллюстрировать ответ.

Благочестивы те, кто веруют в Бога, в последний день, в ангелов, в Писание, в пророков, По любви к нему дают из имущества своего ближним, сиротам, бедным, странникам, нищим, на выкуп рабов, Которые совершают молитвы, дают очистительную милостыню, Верно исполняют обязательства, какими обязывают себя, Терпеливы в бедствиях, при огорчениях и во время беды. Таковые люди праведны. Таковые люди благочестивы[661].

Шли годы, размер завоеванных территорий постоянно увеличивался, память о пророке постепенно становилась менее отчетливой, а ценность его примера — более проблематичной.

В 644 г., через десять лет после начала великих арабских завоеваний, Омар был убит безумным персидским рабом, и правоверные, которые не могли обойтись без нового командира, оказались на распутье. Их выбор в конце концов пал на человека по имени Осман, которого традиция — и сомневаться в этом не приходилось — называла одним из первых и самых благочестивых сподвижников пророка. Одновременно он был выходцем из семьи, обладавшей богатством и властью. Омейяды (Омейады), если верить мусульманским историкам, были курейшитами, нажившими состояние на торговле с римлянами и вложившими средства в сирийскую недвижимость. Традиция обозначила корни Омейядов не в сердце пустыни, а где-то неподалеку от имперских границ. Они многого достигли во время завоевания региона, что может объяснить местную осведомленность: говорят, один брат — Язид — рыскал по всей провинции с военным отрядом, а другой — Муавия — захватил Кесарию и был назначен Омаром губернатором Сирии. Осман не только утвердил его в этой должности, но также в приступе непотизма[662] поставил и других членов его семьи на доходные посты.

Понятно, что Омейяды быстро приобрели соответствующую репутацию. Один племянник — льстивый «оппортунист» по имени Марван — особенно прославился своей ненасытностью. Получив 100 тысяч серебряных монет от Османа, он отбыл в Северную Африку, где проявил недюжинные способности к лишению местного населения богатств и присвоению добычи. Вторым Омаром он определенно не был.

Все это не могло не отразиться на новом эмире. Но было еще кое-что. Осман, в отличие от Омара, не довольствовался разделом покоренных империй проверенным временем способом: как вождь племени разбойников, деливший добычу после успешного набега. Новый эмир считал, что арабы стали выше этого. Завоеватели, если хотят наилучшим образом использовать бюрократический аппарат побежденных супердержав, должны сами принять определенные вещи: в первую очередь централизованное управление и четко определенную управленческую цепочку. Иными словами, те самые знаки рабства, которые всегда высмеивали арабы пустыни. Когда Осман, обосновавшись в Медине, сделал попытку оформить свои новые провинции в хорошо организованную империю, Бог, по словам одного армянского епископа, послал беспорядки в армии сынов Исмаила, так что их единство было расколото[663]. В 656 г. отряд мухаджирун из Египта, которым не понравился новый чиновник, отправился обратно в Аравию, чтобы пожаловаться эмиру лично. Застигнутый врасплох Осман сделал вид, что намерен удовлетворить их жалобу, но на деле даже не собирался ничего предпринимать. Возмущенные таким лицемерием, египтяне осадили, а затем взяли штурмом дом эмира, а его самого убили.

Итак, после всех возвышенных разговоров о братстве, вдохновлявших мухаджирун после их первой эмиграции в Медину, наступил резкий возврат к намного более первобытному способу ведения дел. Согласно традиции, вдова Османа отправила в Сирию Муавии испачканную кровью одежду мужа вместе с острой цитатой пророка: «Воюйте против того [народа], который несправедлив, покуда не подчинится он заповеди Божьей»[664]. Хотя, по правде говоря, не нужно было никаких божественных откровений, чтобы направить Омейядов на тропу мести. Ничто не являлось ближе и понятнее для арабского военачальника, чем кровная месть. То, что пророк строго предостерегал против именно такого развития событий, Муавию, судя по всему, нисколько не тревожило. В Сирии чувство общины, которое якобы стерло все различия между курейшитами и мухаджирун, судя по всему, напрочь отсутствовало. Туда, в отличие от Ирака и Египта, не было большого притока переселенцев, как и резкого повышения численности населения в гарнизонных городах. Даже Джабия, изначально бывшая палаточным лагерем, оставалась практически заброшенной после неожиданной вспышки чумы в 639 г. Муавия и другие военачальники из курейшитов не имели ни малейшего намерения делить то, что они считали своим наследием, с оборванцами из пустыни. Сирия принадлежала им, и они правили ею в манере намного меньше свойственной пророку, чем Гассанидам.

Нельзя сказать, что учение Мухаммеда оказалось целиком отброшенным в сторону. В Медине, его первоначальной столице, лидеры основанного им государства отчаянно старались сохранить в целостности его наследие. Когда империя начала распадаться на части — знамена мятежников были подняты в Иране и Сирии, а часть арабов в Египте, судя по слухам, приняла веру в Христа[665], – новый эмир занял место убитого Османа. Али ибн Абу Талиб вряд ли мог быть теснее связан с золотой памятью о пророке. Он являлся одновременно кузеном и зятем Мухаммеда — по крайней мере, так утверждает традиция, – беспредельно преданным первичным ценностям уммы: эгалитаризму и братству. В результате для своих поклонников он был настоящим имамом: отцом своего народа и Львом Бога. Он относился без всякого презрения к эмигрантам из пустыни и, независимо от степени их волосатости и дурного запаха, считал их своим «электоратом». Убежденный, что мухаджирун должны сохранить контроль над империей, он решил покинуть Медину и сделать своей столицей Куфу. Оттуда с энергией опытного военачальника Али начал утверждать свою власть во всей умме. Чтобы обезопасить тыл, он первым делом подавил армию мятежников у Басры. Воодушевленный успехом, он повел мухаджирун Куфы вдоль Евфрата, поставив перед собой цель — усмирить Сирию. Произошло сражение. Муавия был вынужден пойти на мирные переговоры, и Али торжествовал победу. Вернувшись в Куфу, он, естественно, постарался объявить новости как можно громче. Единство уммы, как утверждала его пропаганда, с триумфом восстановлено. Фитна — смутное время — завершилась.

Впрочем, последнее было не так. Муавия, отступив от Евфрата, тоже объявил о своей победе — в точности так же, как и его соперник. Кроме того, положению Али угрожало то, что в рядах его подданных многие отказывались принимать его в роли эмира. Начало переговоров с Муавией и составление мирного договора — все это напоминало поведение скорее надменного и своекорыстного монарха, чем имама. Считалось, что истинно верующий должен был довериться своей судьбе и заниматься не дипломатией, а продолжать военные действия, поскольку такова воля Бога. Обвинение оказывалось весьма серьезным. Пусть Омейяды считают себя наследниками Гассанидов, но ведь Али — кровный родственник пророка. Ничто не могло повредить его репутации больше, чем объявление его обычным Лахмидом — «эмиром Хиры»[666].

Пока Али возвращался в Куфу, многие его солдаты разбежались. Таких дезертиров называли хариджитами — теми, кто уходит. Но кем они точно не были, это ушедшими от учений пророка. Наоборот, они назвали Али неверующим — человеком, отклонившимся от прямого пути. Тот факт, что он был родственником пророка, лишь укрепил их воинствующий эгалитаризм. Настоящая элита основывается на благочестии, а не на крови. Даже спутник пророка, если он не молится до появления знаков на лбу, «сравнимых с мозолями верблюда»[667], не выглядит бледным и осунувшимся из-за регулярных постов и не живет днем как лев, а ночью как монах, в глазах хариджитов являлся отступником. «Над теми, которые отрекутся веровать в Бога после того, как они веровали в него… над теми пребудет гнев Бога, им будет тяжелая мука»[668]. Это правило хариджиты всячески старались навязывать. Например, рассказывали, что их отряд, встретив у стен Басры престарелого спутника, потребовал, чтобы он отрекся от преданности Али, и, когда тот отказался, они безжалостно убили его самого, беременную наложницу и трех спутников. Иногда хариджиты выходили на рыночную площадь, полную людей, и с криком «Нет кары, кроме Божьей» начинали уничтожать всех, кто попадался им на пути, пока их самих не убили[669]. Действительно, воинственная преданность учениям пророка. Ею, по мнению многих мухаджирун, следовало восхищаться. Только у Али было другое мнение. Он отказался от попыток подчинить Муавию и вместо этого взялся за искоренение хариджитов. В 658 г. он одержал над ними решающую победу, которая, правда, оказалось пирровой. По сути, все, что он сделал, – это удобрил почву Ирака кровью мучеников. Спустя три года последовал ответный удар — когда Али молился в Куфе, его убил хариджит. Роковой удар был нанесен и мечте пророка о братстве, об общине верующих.

Образовавшуюся брешь занял Муавия. Без Али никто в Ираке не мог ему противостоять. Даже Хасана, старшего сына Али и его очевидного наследника в роли имама, убедили отказаться от своих претензий и удалиться в Медину. Вместе с ним отправился и его младший брат Хусейн, который, если верить слухам, в детстве был любимцем пророка, и тот нередко качал малыша на ноге. Правда, уход из Куфы двух внуков Мухаммеда не смог нейтрализовать оппозицию Муавии. Хариджиты из принципиальных соображений оставались упорными противниками Омейядов, как и многие жители Куфы, сохранившие преданность убитому эмиру. Но Муавия, который не имел ни малейшего желания обосноваться в Куфе, мог себе позволить проигнорировать и хариджитов, и шиа — партию Али. Они, конечно, раздражали, но лишь так, как раздражают жужжащие вдалеке осы. Взгляд Муавии был устремлен не на жалких оборванцев — арабов пустыни, а на куда более достойных противников.

Хотя последнее сопротивление Сасанидов было подавлено еще в 651 г. с убийством Йездегирда в восточном оплоте его династии — Мерве, римляне, несмотря на все потери, все еще не покорились. Муавия, желая занять мухаджирун, возобновил наступление на христианскую империю. В 674 г. он даже спонсировал осаду Константинополя. После четырехлетней осады от попытки взять Новый Рим пришлось отказаться, но самым удивительным оказался вовсе не ее провал, а близость к успеху. Было невозможно отрицать, что Муавия — по масштабам его достижений, авторитету и величию его имени — являлся любимцем Бога.

Но какого именно Бога? Муавия проявлял проницательность и расчетливость в обращении с земными силами и определенный «оппортунизм» в общении с небесами. Хотя он называл себя «командиром правоверных», являясь преемником Омара и Османа, его определение «правоверных» было более искусным и двусмысленным, чем у его предшественников. Вместо того чтобы собраться и восславить его восхождение на престол в Медине, арабы встретились в тени Храмовой горы. Муавия отказался отправиться в резиденцию Мухаммеда[670]. Даже Омар, эмир, внимание которого к священному камню снискало ему восхищение евреев и славу «спасителя», не думал так ярко продемонстрировать сохранявшийся статус Иерусалима как самого священного города в мире. А Муавия, обеспечивший такое подтверждение, стремился добиться расположения вовсе не евреев, а своих христианских подданных. То, что арабы в первоначальном наступлении на Палестину сражались в союзе с евреями, теперь вызывало некоторое замешательство новоявленного царя Святой земли. Его налоговая служба и чиновники состояли по большей части из христиан. При чем же тут евреи? Муавия принял подчинение арабов и вдобавок к этому счел необходимым отметить свое вступление в должность «командира правоверных» паломничеством вокруг Иерусалима по следам Христа — «и он поднялся, и сел на Голгофе, и молился там»[671]. Очевидно, тот факт, что пророк обещал мошенникам распятие, нисколько не тревожил Муавию.

Вообще-то говоря, почти нет свидетельств того, что Муавия вообще обращал внимание на пророка. Ни в одной из записей, равно как и на монетах, сохранившихся со времени его правления, нет ни одного упоминания о Мухаммеде. Также нет, несмотря на более позднюю традицию, приписавшую компиляцию откровений пророка Осману, никаких Коранов или их фрагментов, датированных временем жизни Муавии. Записи слов, сказанных Мухаммедом, – «ветки горящего куста, воспламененного Богом»[672], – были сохранены теми, кто чтил его светлую память, – мухаджирун Куфы, шиа Али, хариджитами. Но пламя угасало. Как Мани и Маздак до него, Мухаммед был пророком, память о котором с годами стала исчезать. Какой ценностью обладает пример его самодельного пустынного государства для империи, которая поглотила мир? Муавия считал не пророка посредником между Богом и людьми, а себя. «Пусть правоверные получат пользу от него»[673] — такую молитву возносили его подданные. Христиане, евреи, самаритяне, манихейцы — все они, по мнению Муавии, причислялись к «правоверным», и все они восхваляли его. Хотя Муавия был безжалостен в войнах против римлян, его подданные, которых больше не попирали воюющие армии и их уже не разделяли дозорные вышки, познали наконец мир. И вряд ли стоит удивляться тому, что они не завидовали эмиру и ничего не имели против его нескромных притязаний на место между человечеством и Богом: «В его время процветало правосудие, и в регионах под его управлением был мир. Он позволял всем жить так, как им хотелось»[674].

Таким виделось будущее: мировая империя, в которой было место для самых разных вер, ни одна из которых не имела преимуществ.

В 679 г., через двадцать лет после того, как Муавия вознес молитву на Голгофе, франкский епископ Аркульф прибыл в Иерусалим. Стрессы и потрясения века не ослабили стремления христиан к паломничеству: уверенность в необходимости посещения святых мест оставалась непоколебимой и у тех, кто жили в других концах света, и у местных жителей. Хотя паломническая индустрия в Иерусалиме пришла в упадок, по крайней мере, если сравнивать ее с периодом расцвета, но заезжему епископу город показался наполненным толпами самых разных людей. И вьючными животными, причем в таких количествах, что Аркульфу приходилось то и дело зажимать нос и пробираться между кучами экскрементов, лежавшими повсюду на улицах[675]. Нет, паломника, закаленного трудным путешествием из далекой Галлии, нельзя было сбить с толку какими-то жалкими навозными кучами, и епископ очень скоро перестал обращать внимание на подобные мелочи, восхищенный городскими чудесами. Самым главным из них конечно была церковь Воскресения: святыня, не имевшая себе равных. Приезжему, каковым и был Аркульф, безусловно казалось, что римское правление вовсе не закончилось. Выданные ему путевые документы были на греческом языке, монеты в кошельке соответствовали стандартам монетных дворов Константинополя. На многих из них даже имелся символ христианской империи — крест. Власть на Святой земле определенно имела внешний вид римской.

Аркульф, естественно, был в курсе изменений. Новости о несчастьях, постигших Новый Рим, дошли и до Галлии. Ходили слухи, что сарацины опустошили целые провинции, – такова была их привычка[676]. Даже Иерусалим, несравненный город церквей, не остался без клейма их правления. «На знаменитом месте, где когда-то возвышался храм, – написал Аркульф, – сарацины строили четырехугольный молельный дом»[677]. Он наверняка описывал начатое Омаром и все еще не законченное в начале правления Муавии строительство мечети — «места поклонения» — так ее называли арабы. То, что они могли применить это же обозначение к любому месту поклонения, определенно не успокоило христиан: они совершенно точно знали, что, чем бы ни была мечеть, это не церковь. А богохульство ее расположения вызвало большую тревогу христиан, равно как и евреев, доселе проявлявших необоснованный оптимизм и упорно считавших, что арабы «восстанавливают стены Храма»[678]. Большинство христиан считали стройку дьявольским проектом, и один монах, ненароком заглянувший туда, якобы видел участвовавшую в работе бригаду демонов[679].

Несмотря на помощь высших сил, конечный результат глаз не радовал и казался временной постройкой. Таков, по крайней мере, был вердикт Аркульфа. Несмотря на то что сооружение получилось довольно-таки просторным и могло вместить три тысячи верующих, оно совершенно не впечатлило епископа. Его строят грубо, жаловался он, ставя вертикальные доски и огромные бревна на какие-то разрушенные остатки[680]. Хотя не исключено, что только франк мог заметить такие вещи. Варвары Запада получили хорошую практику, разбирая римские памятники. На самом деле, как уже продемонстрировал Теодорих, трудно заниматься государственным строительством на обломках империи. Аркульф, отнесшийся пренебрежительно к мечети, не удивился, увидев ее, равно как и не был потрясен присутствием сарацин на Святой земле. Хотя Муавия достиг небывалого могущества, разница между ним и королем Аркульфа в Галлии была вопросом качества, а не вида. И сарацины, и франки жили как скваттеры на руинах былого величия. И не важно, что наследие прошлого было несравненно богаче и внушительнее на Востоке, нежели на Западе. Беспомощность сарацин к усовершенствованию была такой же, как у франков. Построенный из дерева и кирпича дворец Муавии вызывал снисходительные усмешки римских послов. Потолок хорош для птиц, фыркнул один из них, а стены для крыс[681]. Даже величайшее желание Муавии — захват Константинополя — говорило о культурном холопстве, поскольку являлось невысказанным подтверждением вечной заносчивой уверенности римлян в том, что править миром можно только из города Константина.

Ну, в одном смысле, несмотря на неудачное нападение на al-Qustantiniyya, претензии Муавии уже превзошли притязания цезаря. Даже Юстиниан, явно страдавший манией величия, не претендовал на роль посредника между человечеством и Богом. Поэтому в концепции монархии Муавии ощущались влияния, не имевшие ничего общего с римским примером. Было ли простым совпадением, например, то, что Муавия считал себя связанным с Богом так же, как ангелы в молитвах мушрик? Можно с уверенностью сказать, что готовые стройматериалы — это далеко не все, что мог дать захватчикам плодородный полумесяц. Ее огромная совокупность вер была несравненно богаче западной. Теодорих, желавший отличаться от императора Константинополя и от собственных римских подданных, жил и умер арианцем. Муавия, господин халкедонцев и христиан-монофизитов, евреев и самаритян, зороастрийцев и манихейцев, имел больший выбор. Главное, в нагромождении вер, которое он унаследовал, как араб, он разглядел нечто самое драгоценное — уверенность в благосклонности Бога, никак не связанной с Римом или любой другой земной силой. То, что Муавия был удовлетворен, помолившись на месте распятия, или восстановив собор Эдессы, разрушенный землетрясением, или украсив старую надпись на здании бань крестом, вовсе не значило, что он христианин. Скорее это свидетельствовало о его почитании Иисуса и еврейских пророков, которое объединяло Мухаммеда и мушрик[682]. Какими бы ни являлись точные доктрины, в которые верил Муавия, они определенно не поддерживались ничем, сравнимым с массивными опорами, которые раввины, епископы и мобеды веками возводили вокруг своих вер. Из разных учений и традиций, считавшихся священными для арабов, еще не было оформлено ничего похожего на религию. Вместо этого существовал набор сект, словно точечные источники огня, разбросанные звездным взрывом. Для монарха вроде Муавии, претендовавшего на мировое господство, существовала возможность, которой не было даже у Константина. Стремясь понять, почему Господь даровал ему милость — управление миром, и что нужно сделать, чтобы сохранить это право, он мог использовать разнообразные и довольно-таки легкодоступные верования и доктрины.

Но не один Муавия желал воспользоваться этой возможностью. В Ираке, то есть на безопасном расстоянии и от его власти, и от гравитационного притяжения Святой земли, вопрос, что конкретно хотел Господь от Его народа, подсказал удивительное разнообразие ответов. Хариджиты, как всегда воинственные в своей ненависти ко всему, от чего исходил дух монархии, ушли из Куфы в пустыни вокруг Персидского залива, где основали несколько маленьких террористических республик. Тем временем их старые противники, шииты Али, тоже не изменили своим убеждениям. Сохранились и немногочисленные сторонники убитого кузена Мухаммеда, последовавшие примеру Сасанидов и начавшие утверждать, что только под командованием лидера — прямого потомка пророка — мир людей может познать истинный порядок и получит благосклонность Бога. Другие пошли еще дальше и объявили себя пророками. Один из таких новоявленных пророков, неграмотный портной, утверждавший, что является наследником одновременно Иисуса и Мухаммеда и имеет книгу с небес, которая это доказывает, в конце концов был настигнут имперскими солдатами и скрылся в норе, таинственным образом появившейся на склоне горы. И наконец, были еще последние из сахабов — престарелые, но все так же окруженные тайнами. Самым прославленным из них был курейшит по имени Абдулла ибн ал-Зубайр (Абдулла ибн аз-Зубайр). Ему было всего восемь лет, когда умер пророк, но сторонники считали его живой связью с героическим и священным веком. Понятно, что его презрение к Омейядам не знало границ. В течение двадцати лет его ответом на богохульство правления Муавии были пребывание в Медине, в благочестивой и нарочитой хандре, и любовное поддержание огня памяти пророка.

В народе, который считал себя наделенным самыми потрясающими откровениями, свидетельствами прямого вмешательства в человеческую историю самого Бога, подобная конкуренция естественна. Попытки найти смысл в такой непостижимой загадке, как чрезмерное стремление ранних христиан к фракционности, наверняка были утомительными. Однако, в отличие от церкви, мухаджирун не пришлось ждать три долгих века, прежде чем захватить командные высоты в могущественной империи. У них на это ушло всего несколько десятилетий. В результате разногласия между Омейядами и их противниками — хотя и не менее сосредоточенные на целях Господа, чем были конфликты между Маркионом и евионитами, – имели дополнительный геополитический аспект. Когда Муавия, ощутив близость смерти, заявил, что его сын Язид — известный своим недостойным поведением — будет его преемником, поскольку так решил Бог, результатом стал не только широко распространившийся шок из-за подобного богохульства, но и быстрое скатывание к гражданской войне. По мнению благочестивых граждан, мало того что Язид был грешником «в части живота и половых органов»[683], он к тому же держал в доме обезьянку в качестве домашнего питомца. Но по-настоящему их шокировала идея о том, что все беспорядки предыдущих шестидесяти лет, вся борьба и ошеломляющие победы могли иметь единственной целью воцарение на мировом троне такой династии, как Омейяды.

В 680 г. распространилась новость о смерти Муавии. Вместе с ней в Арабскую империю вернулась фитна. Сирия, что неудивительно, твердо стояла за Язида, но Аравия и Ирак нет. Первым поднял мятежные знамена Хусейн, самый младший и теперь уже единственный живой внук пророка. Он к этому времени уже достиг средних лет и стал воином. Но когда Хусейн повел свой небольшой отряд из Медины в Куфу, местные сторонники Омейядов довольно легко блокировали ему дорогу. Оказавшись в глухой деревушке Кербеле, расстроенный отсутствием ожидаемой поддержки мухаджирун Куфы, измученный жаждой, Хусейн решил доверить свою судьбу воле Бога. Атаковав большую армию, которая, собственно, и загнала его в эту деревушку, он и его товарищи были убиты среди безжалостных песков. Бесславный конец для любимого внука пророка. И хотя в далекой перспективе его смерть от рук тяжеловооруженных солдат Омейядов сделала его знаменитым мучеником, ближайшим результатом его гибели стало то, что Ирак остался под контролем Язида.

Тем временем в Медине ждал подходящего момента намного более опасный противник. Мрачный аскет Абдулла ибн ал-Зубайр публично отказался дать клятву верности новому эмиру. В итоге именно он стал главным оппонентом Омейядов. Стабилизировать ситуацию в Медине вовсе не помогало то, что представителем Язида в оазисе был не кто иной, как сказочно продажный и увертливый Марван. Недоверие местного населения к новому губернатору не могло быть глубже. Ходили слухи, что именно он в тревожные последние дни правления Османа посоветовал дяде обмануть египетский военный отряд, пришедший к эмиру, и тем самым побудил египтян превратиться в жаждущую крови толпу. Что бы ни делал Марван после этого, будучи правителем Хиджаза, он так и не сумел улучшить свою репутацию обманщика и лицемера. Переговоры между Абдуллой ибн ал-Зубайром и Омейядами шли напряженно. К 683 г. они прервались. Абдулла ибн ал-Зубайр счел нового эмира узурпатором. Когда Марван бежал из Медины в Сирию, Язид послал войска в противоположном направлении. Мятежники делали отчаянные попытки окружить свой оазис фортификационными сооружениями, но их сопротивление оказалось не более эффективным, чем сопротивление Хусейна в Кербеле. Армия Язида без особого труда преодолела поспешно сооруженные рвы и земляные валы, смела защитников и взяла город. Рассказы о том, что случилось после этого, с каждым прошедшим годом становились все более кровавыми. Город пророка был предан мечу. Грабежи, убийства и насилия продолжались три дня. Утверждают, что спустя девять месяцев после этого в городе родилось более тысячи детей.

Но Абдуллы ибн ал-Зубайра не было среди мертвых. Непреклонный в своей набожности, полный ненависти к сирийцам, которых считал нарушителями закона[684], он решил бросить вызов своим противникам. Соответственно, он не стал ожидать в Медине войска Язида, а направился на место еще более исполненное святости: в Дом Бога[685]. Мусульманские историки, писавшие через сто лет после этого, считали само собой разумеющимся, что такая святыня могла быть только Меккой, но ни в одном труде тех далеких лет ничего подобного не сказано, все — намеренная уклончивость. «Он пришел в определенную местность на юге, где была их святыня, и жил там»[686] — так писал один христианский хронист об Абдулле ибн ал-Зубайре. Отсюда следует, что точное местонахождение арабской пустынной святыни остается загадкой. Тем не менее существовали определенные подсказки. Один епископ, к примеру, отметил, что мухаджирун Ирака, склоняясь для молитвы, поворачивались на запад — «по направлению к Каабе, первичному источнику их расы», а те, что в Александрии, – поворачивались на восток[687]. Мусульманская традиция сохранила нечто очень похожее: основатель первой мечети в Куфе выпустил стрелу, чтобы определить qibla — кибла — направление молитвы, – и она упала не к югу от мечети, на линии с Меккой, а где-то к западу от нее. Так что, хотя ни один из современников точно не говорит, где нашел убежище Абдулла ибн ал-Зубайр, свидетельства указывают на место к северу от Хиджаза, на полпути между Куфой и Александрией. Это тот самый регион, с которым лучше всего был знаком сам Мухаммед, а Абдулла ибн ал-Зубайр, как известно, неизменно старался защищать наследие пророка. В общем, представляется вероятным, что Дом Бога, в котором он укрылся, находился не в Мекке, а между Мединой и Палестиной: в благословенном месте, которое пророк назвал Бакка.

Было ли это место почитаемым арабами через пятьдесят лет после смерти пророка — другой вопрос. Идея, унаследованная от евреев и христиан, – что одна святыня может обладать такой святостью, что заслуживает паломничества из всех, даже самых отдаленных уголков мира, – соперничала в их умах с совершенно противоположной традицией. Конечно, было очень любезно со стороны епископа идентифицировать святилище мухаджирун как Кааба, но только Каабы были повсеместно от Набатеи до Наджрана. Видеть святое даже в таких относительно земных вещах, как источник, колодец или даже странно окрашенный камень, – таков старый инстинкт арабов. И хотя это, безусловно, говорит об их чувствительности к мистике, но одновременно выдает несколько бесцеремонное отношение к статусу отдельных святынь. Веками святилища почитались как святые — харам, – а потом забывались. Даже пророк, пытаясь определить, в каком направлении должны поворачиваться верующие, чтобы молиться, был способен на крутой поворот: «Безрассудные из людей скажут, что отвратило их от кыблы их (молитвенной супротиви), которой они держались?»[688] Какой могла быть изначальная кибла и чем она была заменена, пророк не подумал нам сообщить, но то, что одна святыня была «раскручена» за счет другой, представляется очевидным (мусульманские ученые относили этот стих к перемене направления от Иерусалима к Мекке, но абсолютно никаких свидетельств тому в Коране нет). Неудивительно, что Абдулла ибн ал-Зубайр, направляясь к Дому Бога, должен был позаботиться, чтобы его голос был слышен на расстоянии[689]. Шло время, и те, кто помнили пророка, уходили в небытие, а лицемерные Омейяды прочно обосновались среди великолепных и чарующих памятников христианского Иерусалима. Кто мог сказать, как долго будет жить память (не говоря уже о превосходстве) о Бакки?

Два случая укрепили амбиции Абдуллы ибн ал-Зубайра, связанные с этим местом. Летом 683 г. армия Язида расположилась лагерем перед Домом Бога, и Кааба, как утверждают, загорелась и была полностью уничтожена. Одни винили в этом несчастье сирийцев, бросавших факелы, другие — неосторожность Абдуллы ибн ал-Зубайра. Но все подчеркивали непоправимость ущерба. Святыня могла так навсегда и остаться почерневшими руинами, если бы не второй случай. В Сирии умер Язид. Новость застала войска врасплох. Воины чувствовали себя вдвойне брошенными, ведь они лишились не только своего имама, но и благосклонности Господа. Но к Абдулле ибн ал-Зубайру это, конечно, не относилось. Он после смерти своего великого соперника особенно почувствовал свою правоту. И когда армия Язида, которой был необходим новый эмир, пообещала Абдулле ибн ал-Зубайру преданность, если он поведет их в Сирию, тот с негодованием отказался. Его теперь занимали более важные вещи.

Пока сирийцы бесцельно бродили по окрестностям, решая, что им делать, Абдулла ибн ал-Зубайр приступил к сооружению святилища, которое могло бы служить, без каких-либо компромиссов и двусмысленностей, как объект почитания всех правоверных. Говорили, что он лично взял в руки кирку, разровнял все, что осталось от сгоревшей мечети, и возвел на ее месте новую. Дух парадокса в этом чувствовали даже арабы — народ, который традиционно, не задумываясь, оставлял святилища и тут же забывал о них. Абдуллу ибн ал-Зубайра тревожил вопрос: как его новый Дом Бога может считаться вечным, если его только что построили? Судя по всему, его «рекламщики» не испытали затруднений в поисках ответа на этот вопрос. Веками после осуществления Абдуллой ибн ал-Зубайром своего грандиозного строительного проекта повторялись, обрастая все новыми подробностями, рассказы о чудесных открытиях, сделанных в ходе раскопок. Говорили, к примеру, что был обнаружен изначальный фундамент, заложенный еще Авраамом, а также найден таинственный текст, гарантировавший благосклонность Господа ко всем посетителям святилища. И самый сенсационный момент: когда выкопали черный камень, все сооружение начало дрожать. Некоторые утверждали, что на этом камне было начертано имя Бога: «Я, Аллах, властелин Бакки»[690].

Как было с Домом Бога, так и с великой империей. Абдулла ибн ал-Зубайра хотел поставить ее на новый фундамент. Так же как огонь оставил от Каабы почерневшие руины, так и фитна разрушила мир. В Сирии наследником Язида стал его сын — настолько больной ребенок, что он умер всего через пару месяцев после воцарения на престоле. При возникшем в результате безвластии арабы снова стали устраивать междоусобицы. Сторонники Али, оплакивавшие Хусейна, излили чувства горечи и стыда на гарнизоны ненавистных Омейядов. Военные отряды хариджитов, рыскавшие по Южному Ираку, возобновили кампанию расчетливого террора. В Куфе некая харизматичная личность, которую потомство назовет «Мухтар-обманщик», захватила городскую казну, раздала всю ее — 9 миллионов монет — бедным и провозгласила революцию (когда все люди будут равны), объявив себя пророком[691]. Этот человек вызвал большое волнение, продемонстрировав обитый парчой стул, который его враги называли мусором, взятым с чердака Али, а энтузиасты, последовав примеру евреев, назвали свидетельством присутствия Бога — шхиной. Присутствие этого сказочного тотема в кампании — его или привязывали на спину серого осла, или несли люди на носиках — оказалось мощным свидетельством в пользу Мухтара, военачальника и пророка. Также утверждали, что Мухтара, когда он преследовал врагов, сопровождали ангелы на огненных конях.

Столкнувшись с таким неприкрытым энтузиазмом, структура управления, совсем недавно восстановленная Муавией, снова зашаталась. Антагонизм, выпущенный на волю фитной, был неослабевающим, ненависть приводила в замешательство, насилие оказалось диким и утомительным. Слишком многое было поставлено на карту. К извечному волнению племенных распрей — все еще сильных, происходивших между разными арабскими эмигрантами — добавились новые аспекты шовинизма. Фракционисты, когда выбирали имама или пророка, за которым собирались идти, одновременно намечали свою судьбу в следующем мире, и так выходило, когда они сражались, что они неизменно делали это до самой смерти. Снова, как во время великой войны между Ираклием и Хосровом или при первом появлении арабов, чувствовалось, что в конфликте решается многое, на карту поставлено значительно больше, чем просто земные амбиции.

Это чувствовали даже те, кому было написано на роду стоять в стороне и наблюдать за агонией времени. Война — не единственное выражение гнева Господа. Чума тоже вернулась в Ирак, покрывая дороги телами умерших, загрязняя реки и каналы гниющими трупами. Чума привела к голоду. Дети с конечностями тощими, словно сухие веточки, пытались рвать высохшую траву, а матери — ходили мрачные слухи — могли съесть собственных детей. Хуже всего оказывались мародеры, от которых негде было спрятаться. Они проникали везде, упорно преследовали свою добычу, находили ее, куда бы она ни спряталась, лишали всего, оставляя ее голой и босой[692]. Трудно было найти разницу между такими бандитами, хариджитами и головорезами Мухтара[693]. Человечество, словно монстры из бездны, охотилось само на себя. События опять предвещали скорое наступление конца времен.

Понятно, был такой исход неизбежным или нет, Бог возложил миссию подготовить к нему мир на Абдуллу ибн ал-Зубайра, главу правоверных. «Приближается для этих людей время дать отчет за себя, тогда как они вполне предаются беспечности»[694] — так жаловался пророк. Абдулла ибн ал-Зубайр, прислушавшись к этому грозному предостережению, позаботился о решительных шагах. Поступая как Омар и Осман, направляя дела мира из глубины пустыни, он послал своего брата Мусаба навести порядок в Ираке. Мусаб взялся за это неблагодарное дело с умом и интересом. Мухтар, проповедник тревожного радикального эгалитаризма, был разбит, пойман во дворце губернатора и казнен. Его отрубленная рука, трофей для верующих, который они могли созерцать на пути к месту молитвы, прибили к стене мечети в Куфе, а знаменитый стул сожгли. Одновременно на юге Ирака началась кровавая операция по подавлению хариджитов, в процессе которой Мусаб дошел до персидских нагорий.

Но Абдулла ибн ал-Зубайр планировал вернуть порядок в пошатнувшийся мир не только военной операцией по подавлению бунтовщиков. Далеко не любое послание доносят на конце меча. Хариджиты утверждали, что судить может только Бог[695]. Абдулла ибн ал-Зубайр и его помощники, не подвергая сомнению этот тезис, собирались только усовершенствовать его, объявив с максимальной ясностью, как и когда решение Бога будет объявлено. Так, в 685 или 686 г., пока в Ираке продолжала свирепствовать фитна, один из помощников отчеканил в Персии монету с новым и судьбоносным посланием: Bismallah Muhammad rasul Allah — Во имя Бога, Мухаммед — посланник Бога[696].

Действенность этих слов, среди неразберихи и кровавых событий времени, была очевидной. Гений Абдуллы ибн ал-Зубайра должен был понять, как в свое время до него понял Константин, что любой правитель великой империи, претендующий на благосклонность Бога, должен позаботиться, чтобы основа этой благосклонности оказалась каменно прочной. Одни только военные действия никогда не положат конец фитне. Такой результат может дать только система доктрин, которую все противоборствующие стороны смогут принять как истинную и данную Богом. Отсюда высокая ценность примера пророка. Если Константин в Никее был вынужден полагаться на склонных к раздробленности и подверженных ошибкам епископов, чтобы объявить выбранную им разновидность веры ортодоксией, Абдулла ибн ал-Зубайр выбрал намного менее беспокойный путь. Ведь дело было не только в утверждении Мухаммеда, что он является посредником для Божественных откровений, главное, что он уже давно мертв. Стоит только втолковать мысль о том, что он действительно Божественный посланник, и абсолютно все, что только можно приписать ему, будет волей-неволей приниматься верующими как истина, пришедшая с небес: «Тех, которые оскорбят Бога и посланника его, Бог проклянет и в настоящем и в будущем веке»[697]. Это реальная золотая жила для любого военачальника, желающего навлечь проклятие на головы своих врагов. Вот почему Абдулла ибн ал-Зубайр и его подручные не преминули воспользоваться многочисленными возможностями, которые давал им в новых условиях старый тезис о том, что Мухаммед действительно пророк. Он мог дать им власть над миром намного быстрее и эффективнее, чем любая войсковая операция.

Правда, не обошлось без проблем. Абдулла ибн ал-Зубайр был не единственным самопровозглашенным командиром правоверных, заметившим богатейшие потенциальные возможности вышеназванного послания. Его власть была крепкой в Аравии, Ираке и Персии, но не в Сирии. Там дело Омейядов было обезоружено, но не убито. После смерти Язида воцарился хаос, то есть сложились идеальные условия для действий такого интригана, как Марван. На ассамблее племен, проведенной в старой столице Гассанидов Джабии летом 684 г., на которой обсуждалось, надо ли признавать Абдуллу ибн ал-Зубайра эмиром, Марван предложил поставить вопрос на голосование и так искусно повернул дело, что в конце концов проголосовали за него[698]. Марван, всю жизнь, до самой старости рвавшийся к власти, наслаждался триумфом только девять месяцев. Но к моменту своей смерти весной 685 г. он сделал все возможное, чтобы Сирия в любом случае осталась у Омейядов. Его преемником, которого сирийцы объявили эмиром, стал его сын Абд ал-Малик (встречается также написание Абдул-Малик) — человек лет сорока, известный золотыми зубами и дурным запахом изо рта.

Новый эмир имел разные таланты, превосходившие способность убивать мух дыханием. Абд ал-Малик был вылитый отец. Жестокость соединилась в нем с честолюбием, умом и проницательностью. Тот же человек, который мог посадить политического противника на цепь, гонять его по кругу, как собаку, потом наступить ему на грудь и отсечь голову, также мог проглотить свою гордость и регулярно платить дань римлянам, чтобы обезопасить северную границу, и терпеливо выжидать в Сирии, предоставив Мусабу сражаться с хариджитами и шиитами. Только в 689 г., через четыре года после того, как он стал эмиром вместо отца, Абд ал-Малик наконец перешел в наступление, поступив как Юлиан задолго до него и начав завоевание глобальной империи с захвата Северного Ирака. Но, в отличие от Юлиана, ему предстояло добиться сказочного успеха. В начале 691 г. он сумел нанести Мусабу сокрушительное поражение — под развевавшимися знаменами, утопая в клубах пыли, – и убить его.

И все же Абд ал-Малик, даже топча труп своего врага, старался усваивать уроки и анализировал успехи Мусаба в Ираке. Да, самодовольные улыбки следовало стереть, но вместе с тем, если что и могло когда-нибудь объединить завоевателей обширной империи в один народ, то исключительно понимание того, чем они обязаны Богу. Абд ал-Малик, вырвав Ирак из цепкой хватки Абдуллы ибн ал-Зубайра, не побрезговал и сказанными им словами. Как только были подавлены последние очаги сопротивления правлению Омейядов в Басре, в городе немедленно вошли в обращение новые монеты с надписью: «Во имя Бога, Мухаммед — посланник Бога».

Слова оказались ничуть не менее могущественными и на монетах Омейядов. Хотя неожиданный акцент на роль пророка, должно быть, вначале показался странным торговцам на рынках, но нет причин сомневаться в искренности Абд ал-Малика. Все же он вырос в Медине, где память о пророке тщательно хранили, и потому она оставалась яркой, однако репутация аскетической набожности Абд ал-Малика соперничала с репутацией Абдуллы ибн ал-Зубайра. Тем не менее также ясно, что грубое выставление им напоказ имени Мухаммеда — такого никогда не делал ни один представитель его династии — было подсказано не только благочестием, но и своекорыстными интересами. Абд ал-Малик, разумеется, желал покончить с претензиями Абдуллы ибн ал-Зубайра, но не забывал он и о втором противнике. Несмотря на выгодность уплаты дани Константинополю, она была унизительной, а сколько же можно терпеть унижение? Избавиться от нее лучше всего, нанеся удар в самое сердце римского тщеславия. Муавия, несмотря на постоянное желание залить христианскую империю кровью, никогда и не помышлял о дискуссии со своими соперниками относительно истинности их веры. У Абд ал-Малика не было таких комплексов — не для него уважительное паломничество на Голгофу. Чем потакать чувствительности христиан, изображая смутную разновидность монотеизма, он хотел ткнуть римлян носом в очевидную неполноценность их предрассудков. Также уверенно, как Муавия стремился к ликвидации мирового господства Константинополя, Абд ал-Малик имел целью уничтожить его претензии на особенные взаимоотношения с Богом. Радикальный шаг и совсем не легкий. Как стратегия противостояния римлянам в море потребовала постройки целого флота с нуля, спор с ними относительно пути к небесам требовал масштабных инноваций. Из разбросанных в разных местах обширной Арабской империи разрозненных верований следовало создать нечто связное, явно одобренное Богом, короче говоря — религию.

И если поклонение Мухаммеду, ее создателю, было именно началом, и ничем иным — первым шагом, – то не существовало лучшего способа оценить полный масштаб того, что еще оставалось сделать, чем посетить город, где Абд ал-Малик, как Муавия перед ним, впервые был назван эмиром, – Иерусалим. Там, где сияние свечей в церквях оказывалось таким ярким, что ночью весь город и холмы вокруг него превращались в один большой сгусток света, величие христианства и весомость его древности становились очевидными и устрашающими. Увидев купол церкви Воскресения и его великолепие, Абд ал-Малик мог принять меры, чтобы умы правоверных не были ослеплены[700]. Обладание Иерусалимом, несомненно бывшее нелегким испытанием, давало и благоприятные возможности. Уже в то время, когда Абд ал-Малик вел свои армии к победе в Ираке, рабочие на Храмовой горе трудились, чтобы обеспечить ему столь же блестящий триумф. Полуразвалившаяся мечеть, о которой с таким пренебрежением упоминал Аркульф, была снесена и теперь возводилась новая — великолепная и роскошная. Вокруг горы строилась стена, чтобы обозначить ее как haram, и ворота в стене выходили на хорошо отремонтированные дороги. Но самым поразительным и красивым оказалось восьмиугольное сооружение, столь выдающееся, что даже церковь Воскресения оставалась в его тени. То, что это являлось намеренной хитростью, было совершенно очевидно. Не только размеры новой конструкции в точности повторяли размеры великой церкви Константина, но ее столбы увенчивал большой позолоченный купол. Однако настоящим ударом по надменности и претензиям христиан стало местоположение нового сооружения — «Купола скалы». Внутри находилось перфорированное каменное пространство, простое и ничем не украшенное, у которого римские власти позволяли плачущим евреям каждый год дуть в рога. Раввины идентифицировали это место со шхиной Божественным присутствием на земле, а Абд ал-Малик и его архитекторы предназначили для него роль, не менее внушавшую страх. Они верили, что в начале времен, после создания вселенной, Бог стоял на скале, а потом вознесся на небеса, оставив отпечаток своей ступни. (Со временем эта традиция стала затруднением для мусульманских теологов, поскольку подразумевала, что у Бога есть тело; в XI в. появилось альтернативное объяснение создания «Купола скалы»: он был построен в честь вознесения на небеса не Бога, а Мухаммеда, который якобы был перевезен из Мекки в Иерусалим именно для этого.) В конце времен скала тоже изменится: в Судный день все правоверные и все мечети мира, даже Кааба, переместятся в Иерусалим. Люди будут кричать: «Привет вам, пришедшие как паломники, и привет той, к кому паломники пришли»[701].

Возможно, учитывая кажущуюся неизбежность конца времен, следовало ожидать, что Абд ал-Малик захочет воздвигнуть монумент, соответствующий главной роли, которую скале предстоит сыграть. Предполагалось также, что, поскольку Дом Бога все еще находился в руках Абдуллы ибн ал-Зубайра, он не захочет ждать Судного дня, чтобы объявить его местом паломничества. Абд ал-Малик даже дошел до того, что снабдил это место «сувенирами» Авраама. В результате местные мухаджирун могли не отправляться в паломничество в пустыню, чтобы прикоснуться к реликвиям своего августейшего предка, а прийти к «Куполу скалы» и увидеть высушенные рога барана, которого Авраам якобы принес в жертву на этом самом месте. Понятно, что среди ближайших подданных проект Абд ал-Малика имел грандиозный успех. «Все грубые арабы Сирии, – презрительно говорили хариджиты, – совершают паломничество к этому Куполу»[702]. Местное население утверждало, что «Купол скалы» — самое святое место в мире[703].

В этом хвастовстве присутствовала ирония. Оно, конечно, было лестным для Абд ал-Малика, но одновременно могло стать роковым для расширения его честолюбивых замыслов. Надписи в «Куполе скалы» были эхом слов, написанных на монетах и объявлявших Мухаммеда посланником Бога. Но тут возникал весьма неудобный вопрос: поскольку пророк никогда не был в Иерусалиме, как согласовать идею о том, что Храмовая гора — самое святое место в мире, с одновременным выдвижением Мухаммеда на роль основателя религии? Пусть годы шли, и воспоминания о пророке становились все более смутными, но все же невозможно было забыть, что он жил за пределами Палестины. Понятно, что Абд ал-Малик не мог себе позволить поступить как римские и персидские власти и просто оставить в покое глубины пустыни. У него не оставалось выбора — надо было отправляться за Абдуллой ибн ал-Зубайром. То, что его противник до сих пор удерживал святые места, где пророк получал Божественные откровения, подрывало авторитет не только Абд ал-Малика, но и самих небес. Одного только Иерусалима недостаточно для полного осуществления его миссии. Ему была необходима Аравия. Без этого Абд ал-Малик не мог исполнить то, что искренне считал своей миссией на земле, – создать настоящий «истинный вероустав»[704].

Осенью 691 г. армия из двух тысяч человек вышла из Куфы в пустыню. Абд ал-Малик, который, в дополнение к своим многочисленным талантам, умел разбираться в людях, назначил ее командиром своего самого доверенного слугу, бывшего школьного учителя, молодого человека по имени ал-Хаджжадж. Недаром этого человека, обладавшего блестящими способностями, называли «Маленькой собакой». Пусть он был уродливым и миниатюрным, но обладал воистину выдающимся нюхом и очень острыми зубами. К весне 692 г. он загнал преследуемую добычу в угол. Абдулла ибн ал-Зубайр оказался в «доме поклонения»[705]. Но на этот раз не было никакой передышки. Ал-Хаджжадж вел блокаду в течение шести месяцев, забрасывая оборонительные сооружения камнями с помощью катапульт. К осени святилище было почти полностью разрушено и усеяно трупами, одним из которых оказался и сам старый Абдулла ибн ал-Зубайр. Теперь вся Аравия принадлежала Абд ал-Малику.

Двумя годами позже эмир отправился в пустыню на показное паломничество. Он уже был властителем Храмовой горы, где строительство «Купола скалы» завершили в тот год, когда потерпел свое финальное поражение Абдулла ибн ал-Зубайр. Теперь эмир претендовал на господство и над местом не менее грозным и святым. «Нам, – писал придворный поэт, – принадлежит два Дома: Дом Бога, которым мы управляем, и почитаемый Дом на горе Иерусалима»[706].

Здесь снова предстает явная двусмысленность. Местонахождение «Купола скалы» не было тайной, но где все же находился таинственный Дом Бога? К сожалению, поэт не подумал уточнить, равно как и его современники. Хотя, возможно, ничего иного и не следовало ожидать. В конце концов, грамотные люди обычно не живут в пустыне, да и не посещают ее. Даже если привычка отправляться в пустыню на паломничество закрепилась еще до Абд ал-Малика (а тому нет никаких свидетельств), тогда свойственная тем временам анархия ее обязательно прервала. В результате среди верующих, достаточно грамотных, чтобы взяться за перо, точные детали местонахождения пустынной святыни были, скорее всего, неизвестны. Самые точные указатели на него присутствуют не в поэзии, хрониках или справочниках, а в камне. После паломничества Абд ал-Малика в Аравию рабочие начали совершенствовать планировки многочисленных мечетей. От самого оживленного участка Нила до уединенных уголков пустыни Негев киблы, ранее указывавшие на восток, теперь переориентировали на юг. Тем временем в Куфе ориентирующую на запад киблу также скрупулезно перенаправили[707]. Создавалось впечатление, что Дом Бога больше не стоял там, где прежде, – между Мединой и Палестиной. Скорее, если верить мусульманским новаторам, он находился намного южнее — где-то в Хиджазе. Этим местом могла быть только Мекка.

Естественно, такая перемена не осталась незамеченной. Противники Абд ал-Малика проклинали его, как человека, который «уничтожил священный Дом Бога»[708]. Сразу после завоевания Аравии возникло непонимание: что в действительности произошло и что составляло «священный Дом Бога» — и оно начало усиливаться. Пропаганда Омейядов, не отрицая разрушений, произведенных ал-Хаджжаджем, утверждала, что истинным вандалом являлся Абдулла ибн ал-Зубайр и что Абд ал-Малик всего лишь восстановил Каабу, вернул ей первоначальное состояние. Это мнение практически никто не оспаривал. Убеждение, что святилище можно уничтожить и восстановить не единожды, а несколько раз и оно непостижимым образом останется тем же самым, было распространено очень широко. Со временем Абд ал-Малик и Абдулла ибн ал-Зубайр заняли свои места в длинном списке людей, которые предположительно или ремонтировали Дом Бога, или отстраивали его заново, а возглавляли список такие знаменитости, как Мухаммед, Авраам и Адам. В будущем Кааба считалась и местом могилы Адама, и центром космоса. Если в таком сенсационном наборе атрибутов слышалось эхо традиций, которые христиане после обнаружения Еленой Истинного Креста приписывали Голгофе, это определенно не было совпадением. Константин раз и навсегда установил место распятия Христа. Вероятно, по аналогии, нужен был правитель вроде Абд ал-Малика, не менее проницательный и уверенный в себе автократ, чтобы определить для его собственной религии место вечного биения сердца мира.

Но все это, конечно, не дает ключа к пониманию основного момента: почему неизвестное бесплодное место в сухой пустыне, расположенное в тысяче миль от центра власти Омейядов, выбрали для столь почетной миссии. Очевидно, Абд ал-Малик имел на то причины, превосходившие чисто «оппортунистические». Он никогда не «выдвинул» бы Мухаммеда в основатели религии, если бы не верил, что пророк действительно являлся посредником между Богом и людьми. В точности так же он никогда бы не отправился в пал омничество к месту, которому не хватало ауры святости. Задолго до его прибытия туда Каабу уже возвели. Возможно, как и мечеть в Бакке, она была как-то связана с Мухаммедом. Если нет, тогда Омейяды наверняка имели и мотивы, и возможность объявить ее святыней, названной в откровениях пророка как Мекка. Муавия, на протяжении всего своего правления базировавшийся в Сирии, сделал сознательное усилие укрепить свою власть над Аравией. Любой клочок земли, на котором мог расти урожай, безжалостно присваивался: запасы воды отбирались, население принудительно забиралось в армию или изгонялось. В Медине вторжение Омейядов в оазис лишь усилило непопулярность династии и повлекло за собой выступление Абдуллы ибн ал-Зубайра. Но южнее — в Хиджазе — политика принесла более богатые плоды. На самом деле вложения Муавии в регион оказались настолько значительны, что его летнюю столицу — цветущий оазис Таиф, – как говорят, перебазировали туда из Палестины. Связи Абд ал-Малика с городом были, возможно, еще теснее: речь идет не только о том, что его губернатор стал отец эмира, там вырос и его самый доверенный помощник — ал-Хаджжадж. Так что оба были наверняка хорошо знакомы со святыней, находившейся в 60 милях к северо-западу, за стеной обдуваемых ветрами, выжженных солнцем гор, которой Абд ал-Малик в 694 г. дал имя «Дом Бога», а потомки назовут ее Кааба Мекки.

Таким образом, вторая святыня — в паре с «Куполом скалы» — стала раз и навсегда объектом паломничества для правоверных. Пока все более или менее ясно. Но, кроме этого центрального момента, все остальное туманно. Был ли Абд ал-Малик первым эмиром, обновившим это место? Или он шел по стопам Абдуллы ибн ал-Зубайра? Где находилось святилище, уничтоженное ал-Хаджжаджем, – в Бакке или в Мекке? К чему стремился победитель: к установлению неразрывной связи с прошлым или, наоборот, к полному разрыву? Через сто с лишним лет после времени Абд ал-Малика еще сохранилось смутное воспоминание о том, что Дом Бога, возможно, не всегда находился в Мекке. «Во времена пророка, да хранит его Бог и да пребудет с ним мир, наши лица всегда были повернуты только в одном направлении, но после смерти пророка мы поворачивались то туда, то сюда»[709] — это писал один мусульманский ученый. В других трудах, посвященных Мекке, проявлялось аналогичное беспокойство. И дело не только в том, что Кааба в этих работах постоянно «разрушалась и восстанавливалась», – то же самое относилось к расположенной вокруг нее мечети. Священный колодец был утрачен, а потом чудесным образом появился снова, причем не менее чем дважды. Больше всего удивляет многочисленность священных камней, связанных со Святым городом, которые все время перемещались и заново открывались. Существовал, скажем, Maqam Ibrahim, который перенесло наводнение. Затем был открытый Абдуллой ибн ал-Зубайром камень, на котором отпечатано имя Бога. И наконец, нельзя забывать о широко почитаемом «черном камне», занимавшем выдающееся место в стене Каабы. Одни утверждали, что этот камень связан с именем Адама, другие — что его откопал Авраам и вместе с Исмаилом принес в Мекку. Многие верят, что Абдулла ибн ал-Зубайр поместил его в ковчег вроде того, что использовал Моисей для транспортировки Торы вокруг пустыни. «Черный камень», судя по всему, оказался не только сказочно древним, но и удивительно мобильным.

И в качестве такового вряд ли он являлся уникальным. Для любого правителя, желавшего скрыть невысокий статус недавней постройки, «черный камень» после придания ему блеска был чрезвычайно удобным инструментом. Древность в конечном счете знак высокого класса. Именно поэтому Константин (если история о краже им Палладиума из Рима — правда) привез в свою столицу частицу древней Трои. Поэтому мобеды еще при Перозе зажгли Огонь Жеребца среди необитаемых вершин Мидии не раньше, чем объявили его пламя вечным, первоначально скитавшимся по миру. Это заявление всего через несколько поколений оказалось весьма кстати. Зороастрийцы, потрясенные разрушением храма Ираклием, определенно понятия не имели, что он просуществовал всего лишь полтора века. Прошлое, приписываемое святилищу, особенно стоящему в уединенном месте, могло свидетельствовать не о сохранении аутентичных традиций, обычаев и воспоминаний, а как раз наоборот — о смелых инновациях.

Желая оформить мир в соответствии со своими представлениями, Абд ал-Малик оказался настоящим революционером. Даже до его окончательной победы над Абдуллой ибн ал-Зубайром он размышлял, как поставить на его обширной империи такое же клеймо, как он уже поставил на Иерусалиме, – места, освященного истинной религией Бога. В 691 г. были снова отчеканены монеты (которые дали Аркульфу обнадеживающую иллюзию того, что Палестина все еще относится к христианскому миру) с изображениями, не имевшими ничего общего с Константинополем: копье в нише для молитвы, Абд ал-Малик, подпоясанный кнутом. Тем временем в Ираке, согласно программе реформ, с монет убрали все следы Сасанидов. Никому не позволялось препятствовать этой политике. Теперь все стандартизированные монеты должны были пропагандировать новую религию Абд ал-Малика. «Вы долго придерживались курса раздоров, шли по пути своенравия, но теперь, клянусь Богом, я загоню вас, как гонят от водопоя чужого верблюда»[710] — так грозил ал-Хаджжадж после того, как в 694 г. его назначили губернатором Ирака. Это предупреждение относилось к толпе мятежных жителей Басры, но с таким же успехом его можно было адресовать элите, говорящей по-персидски или по-гречески. Они посчитали тревожными первые реформы Абд ал-Малика, но худшее оказалось впереди. Предстояло объявление даже более решительной войны с прошлым. В 696 г. начали чеканить монеты совершенно нового стиля. На них вообще не было рисунков, только письмена — арабские надписи. Чиновников, давно привыкших считать язык показателем варварства, ничто не могло шокировать больше. Мир, не уставал подчеркивать Абд ал-Малик, перевернулся с ног на голову. Теперь монеты стали не единственным выражением новых лингвистических законов. Есть еще паспорта, налоговые отчеты, контракты, законы, расписки — короче говоря, все, что нужно для управления глобальной империей.

Для должностных лиц, которые внезапно оказались без перспективы занятости, если они не умеют говорить или писать на языке хозяев, это стало настоящим потрясением. Для самого Абд ал-Малика это было нечто несравненно большее. Арабский, по его мнению, – это подходящий язык для империи, поскольку это язык самого Бога. Стены «Купола скалы», выполненные из кубов блестящего золота, украшали надписи, содержащие основные догматы веры эмира: пророчества Мухаммеда и утверждения о том, что глупо верить, как это делают христиане в своей слепоте, в Святую Троицу. Большинство надписей являлись цитатами, взятыми из откровений пророка: самыми ранними уцелевшими примерами фраз Корана. Потомки будут утверждать, что Осман первым собрал их вместе, создав первую священную книгу, и сделал это несколькими десятилетиями ранее. Но отрывки стихов, помещенных Абд ал-Маликом на стенах «Купола скалы», предполагают нечто совсем иное. О том же говорит и полное отсутствие надписей Корана, датированных временем правления его предшественников. Христианские ученые, впервые отметив существование священных текстов, приписываемых Мухаммеду, охарактеризовали их не как единую книгу, а как набор фрагментов с такими заголовками, как «Корова», «Женщина», «Божья верблюдица». (Монах из Ирака, писавший в VIII в., ссылается на Коран, но также на другие писания Мухаммеда, в том числе «Книгу о корове»; Иоанн из Дамаска, высокопоставленный чиновник в последние годы правления Абд ал-Малика, глубоко интересовавшийся верой хозяина, также упоминает о «Книге» Мухаммеда и о других текстах, предположительно написанных им; «Корова» в конце концов стала сурой Корана; «Женщина» — это, судя по всему, тот же текст, что и сура «Женщины» в Коране; «Божья верблюдица», несмотря на имеющиеся в тексте упоминания об этом животном, не похожа ни на одну из существующих сур.) Если так, кто мог обнаружить эти отрывки текстов и собрать их вместе? Тот факт, что именно во время правления Абд ал-Малика Коран получил спонсированный государством новый облик, впоследствии не отрицал ни один мусульманский ученый. В авангарде процесса редактирования (как и многих других) был ал-Хаджжадж. Воин, не знающий себе равных, великолепный губернатор, он к тому же заслужил славу корректора Корана. Хотя некоторые традиции приписывают ему значительно более интригующую роль. Отвергнув предположение, что Бог после смерти Мухаммеда больше не позволял, чтобы его цели становились известны при посредстве смертных, ал-Хаджжадж утверждал: «Я работаю только по вдохновению»[711]. Он всегда был верным слугой и неизменно подчеркивал, что его собственная роль в собирании, сопоставлении и распределении откровений пророка — работа, конечно, санкционированная небесами, – ничтожна по сравнению с ролью Абд ал-Малика. На самом деле, сообщил ал-Хаджжадж, его хозяин стоит в глазах Бога выше, чем ангелы и пророки[712].

Это мнение и не думал отрицать и сам командир правоверных, никогда не отличавшийся скромностью. Возможно, век пророков действительно окончился, но это вовсе не означает, считал Абд ал-Малик, что Богу не нужен посредник на земле. Посредством новых монет он объявил миру, каким видит свою роль, – khalifat Allah — заместителя Бога. Как Мухаммед был избран, чтобы нести в мир слово Божье, так и Абд ал-Малик назначен трактовать его и объявлять человечеству. И кто возьмется утверждать, на кого возложена более тяжелая ответственность? Титул халифа, впервые представленный широкой публике именно Абд ал-Маликом на новых монетах, подразумевал господство в царствах, которые были не менее сверхъестественными, чем земными. Если по приказу Абд ал-Малика строятся дороги и дамбы, тогда через него люди могут вознести молитву о дожде[713]. Его грозные воины стоят на страже на границах империи, но все же они не такие грозные, как сам халиф, охраняющий дорогу, ведущую на небеса. Он — имам руководства (направления)[714].

Эти хвастливые претензии не являлись обычной бравадой. С размахом честолюбивых стремлений Абд ал-Малика могли сравниться только использованные для их выполнения его собственные потрясающее упорство и творческие способности. К моменту его смерти в 705 г. «лоскутное одеяло» завоеванных территорий, которые двумя десятилетиями раньше находились на грани полного распада, превратилось в мощное государство. И действовал Абд ал-Малик ничуть не менее эффективно, чем его предшественники. Более того, все его действия были освящены сознанием долга человечества перед божеством, которое не допускало возражений. «Истинное благочестие перед Богом есть покорность»[715] — так сказал Мухаммед. Но значение этого стиха, изображенного на стене «Купола скалы», слегка изменилось. «Повиновение», которого требовал Бог, стало практически именем собственным.

Вера, которую провозгласил Абд ал-Малик, повелитель империи, раскинувшейся от места, где солнце встает, до того места, где оно садится, получила имя. Слова, запечатленные на «Куполе скалы», стали подходящими для всего мира: «Религия в глазах Бога — это ислам».

Древний город, как потрепанный жизнью ветеран, часто имеет отметины давно прошедших войн. В Сирии нет города более древнего, чем Дамаск. Слава о его удовольствиях — от климата до слив — была тоже древней, и некоторые раввины даже считали этот город вратами рая. Спустя век после завоевания его арабами и четыре — после правления Константина Дамаск так окончательно и не избавился от знаков своего языческого прошлого. Над переполненными рынками возвышались высокие массивные стены, и человеку, попавшему туда впервые, могло показаться, что они окружают неприступную крепость. На самом деле стены являлись внешней оболочкой некогда главного городского храма. Культы здесь были такими же древними, как сам Дамаск. Хотя Юпитер — божество, в честь которого изначально построили святилище, больше не сидел в нем на троне, стены все же избежали разрушения от рук ликующих христиан, которые посвятили этот храм своему собственному Богу. Теперь, спустя семьсот пятнадцать лет после рождения Христа, на храм предъявила права новая вера. От собора, который всего лишь десятилетием раньше существовал в этих стенах, не осталось и следа. На его месте возвели потрясающе красивый новый монумент, выложенный мрамором и украшенный мозаикой. Его так богато украсили, что, говорят, потребовалось восемнадцать верблюдов, чтобы увезти выручку строителей. Но кто были его новые хозяева? Надпись на одной из стен давала на этот вопрос исчерпывающий ответ, не оставлявший никаких сомнений: «Наш Бог — один Бог, наша религия — ислам, и наш пророк — Мухаммед, мир ему и благословение»[716].

Двумя с половиной десятилетиями раньше, когда Абд ал-Малик строил «Купол скалы», он делал это с оглядкой на иерусалимские церкви, имея целью свести к минимуму доктрину Святой Троицы. Валид, старший сын Абд ал-Малика, он же халиф, ответственный за роскошную новую мечеть в Дамаске, в вопросах веры был еще более самоуверен, чем его отец. Он не оглядывался на нелепые ошибки христиан, а попросту игнорировал их. Валид считал себя истинным мусульманином, покорным Богу, и другие, менее важные религии его не интересовали. Такая самоуверенность в общем-то не была удивительной. Роскошь мечети Валида стала очевидным свидетельством масштаба благ, которые одобрявший его деятельность Бог обрушил на приверженцев ислама. Сверкавшие драгоценные камни, мерцавшие жемчуга, поднятые из глубин океана, высокие колонны, вывезенные из разграбленных соборов, и яркие мозаики, изготовленные выдающимися мастерами своего времени, – все это указывало на непревзойденный размах Khalifat Allah. Ходили слухи, что одна из колонн мечети была сделана из великолепного трона[717] царицы Савской. Как ислам содержал в себе все лучшее и самое благородное из других вер, так великая мечеть Дамаска заключала в своих стенах огромное количество сокровищ, накопленных исчезнувшими царствами, осколки, измененные и пущенные в дело новой глобальной империи.

«Вряд ли есть дерево или заметный город, не изображенный на тех стенах»[718] — так писал один восхищенный наблюдатель, уверенный, что образы, которые он видел, от крылатых растений до ипподромов, – это изображения множества территорий, раскинувшихся вокруг Дамаска, в которых воцарился ислам. К 715 г., когда Валид объявил свою великую мечеть открытой, арабские армии уже давно вышли за пределы развалин империй, управляемых из Ктесифона и Нового Рима. На Востоке они вторглись в бывшее царство эфталитов, преодолев не только покинутую красную стену Гургана, но еще более серьезную преграду — реку Оксус — такую широкую и быструю, что арабы назвали все пространство Центральной Азии Трансоксианой. Тем временем на Западе, покорив Карфаген и большой участок североафриканского побережья, арабы переправились через море в поисках новых земель. В 711 г. маленький арабский отряд высадился в Гибралтаре. За несколько месяцев этот предприимчивый отряд сумел одержать верх в сражении с вестготами, убить их царя и захватить столицу — Толедо, располагавшуюся в самом сердце Испании. Подобное достижение на краю света показалось арабам фантастическим. Испанию в Дамаске считали страной чудес и тайн, где разговаривают статуи, в закрытых комнатах можно увидеть сказочные картины будущего, а города строят из бронзы. Иными словами, арабские завоевания были столь велики, что казались не вполне реальными.

Отметим, что доказательства мусульманских завоеваний жители Дамаска легко могли проследить. Покинув двор великолепной мечети Валида с изысканно украшенными фонтанами и выйдя на грязные городские рынки, можно было найти людей из самых разных уголков мира. Возможно, рассказы об Испании и казались фантастичными, но таковыми никак нельзя было назвать 30 тысяч пленных, которых привели в Сирию завоеватели вестготов. Ничто не могло грубее напомнить побежденным о мощи арабов, чем один только взгляд на их рабов. «Каждый год, – писал один монах, – их банды отправлялись в дальние страны и на острова, приводя обратно пленных из всех народов, которые только есть под небесами»[719]. Конечно, ничего особенно нового в таком выражении статуса супердержавы не было. Римляне никогда не сомневались, если речь шла о продаже пленных мятежников, таких как самаритяне. А принципы, которыми руководствовались персы в отношениях с военнопленными, наглядно иллюстрируются следующим фактом: ansahrig — слово, обозначающее «раб», изначально в персидском языке имело значение «чужестранец». Правда, теперь ситуация изменилась. Несчастные, угнанные из бывших провинций христианской империи, трудились в поместьях или в шахтах крупных арабских землевладельцев. И хотя периодически можно было услышать старую молитву или рассказ, как некий работорговец был поражен рукой Святой Девы, большинство христиан могли только жаловаться на то, что Бог отвернулся от них. «Почему Господь допустил, чтобы так случилось?»[720] — такой недоуменный вопрос слышался еще во времена Омара, когда банда арабских работорговцев «посетила» праздник у стен Антиохии в честь святого Симеона Столпника. Такой вопрос могли задавать не только христиане. Ужасное насилие, которым сопровождалось завоевание сасанидских территорий, видели рынки Куфы и Басры, куда согнали ошеломляющее количество персидских пленных. И даже на восточной границе, где положение арабов считалось самым непрочным, дань рабами — это было самое малое, что могли потребовать завоеватели. Типичной оказалась судьба Заранджа — крепости в предгорьях Гиндукуша, обитатели которой, по условиям капитуляции, должны были каждый год поставлять победителям тысячу красивых юношей, и чтобы каждый в руке держал золотую чашу — приятное предвкушение райских наслаждений для благочестивых мусульман.

Словно лемехи гигантского плуга, арабские армии разрезали на части семьи, разбросали общины, разворотили и перемешали народы, которые иначе могли так никогда и не встретиться. Такого масштабного перемещения человеческих масс в регионе не было с первого прихода римлян на Ближний Восток восемью столетиями раньше, когда, по утверждению многих авторов, на одном рынке ежедневно продавалось до 10 тысяч рабов. Понятно, что для арабов в этом очень прибыльном бизнесе одновременно таилась и гибель. Так же как Италия в дни Римской республики постоянно испытывала потрясения из-за восстаний рабов, так и халифат во время фитны. Посреди хаоса, воцарившегося после смерти Муавии, к примеру, армия военнопленных вырвалась на свободу и закрепилась в Нисибине, так что «страх пришел к арабам»[721]. И не только страх, еще и искреннее негодование. Военачальники Куфы недоумевали, как могло случиться, что рабы восстали против них: «Ведь они — наша добыча, дарованная нам Богом»[722].

Вот только бунтовщики не считали, что Бог действительно намеревался сделать из них добычу. Положения, на которых основывалась римская работорговля в период ее расцвета, были уже не такими, как прежде. За века бессердечие стало еще более явным. Среди христиан, например, в империи, которая привыкла серьезно относиться к директиве святого Павла о том, что во Христе нет ни раба, ни свободного, обычай рассматривать невольников как обычные двигающиеся механизмы стал в высшей степени проблематичным. «Если Бог не порабощает то, что свободно, – вопрошал один епископ, обращаясь к своей пастве, владевшей рабами, – тогда кто он, ставящий свою власть над Божьей?»[723] В Ираншехре тоже коммунизм, проповедуемый Маздаком, предвещал золотой век всеобщего братства, когда все будут как один. Это правда, что маздакиты окончили свой путь зарытыми головами вниз в цветочные клумбы Хосрова. Также правда и то, что большинство христианских ученых, хотя и рассматривали рабство как явление, заслуживающее порицания, обычно считали, что оно все равно будет существовать до конца времен. Тем не менее логика веры, утверждавшей, что все человеческие существа, без исключения, были созданы любящим Богом, привела к тому, что в кругах набожных христиан освобождение рабов стало рассматриваться как обязанность, а вовсе не как акт милосердия. Также и исполнительные мусульмане, если, разумеется, они обращали внимание на свои обязанности, какими их обозначил пророк, не могли подвергать сомнению, что даже низший из низких должен считаться братом. «О, если бы что вразумило его, что такое это крутизна! — сурово вопрошал Мухаммед, сам, по общему мнению, бывший рабовладельцем, у своих последователей и сразу давал ответ: — Она — отпуск раба на волю, Или в какой-либо день кормление голодающего, Сироты, находящегося в родстве, Или бедняка, отягощенного нуждою, Когда они из числа тех, которые веруют, внушают друг другу терпение, внушают друг другу сострадание»[724].

Все это очень хорошо, за исключением одной детали: было немало арабов, которые не имели ни малейшего желания делить своего Бога с чужеземцами. С первых дней существования Арабской империи они остро чувствовали опасность поглощения огромной аморфной массой своих подданных. Вот почему в Ираке они основали совершенно новые города на границе пустыни и вот почему в Сирии и Палестине, где арабы предпочли селиться среди местного населения, они ввели тьму мелочных правил, устанавливающих границу между ними и тем, кто ниже их. Христиане в ужасе поняли, что теперь должны жить по правилам, первоначально введенным римскими властями, чтобы держать в узде евреев. Им запрещалось одеваться и говорить как арабы, носить мечи и ездить в седле — вряд ли людей можно было унизить больше[725]. Бог «отдал вам в наследство землю их, домы их, имущество их, – землю, на которую доселе не становилась нога ваша»[726],– в этом своих почитателей заверил Мухаммед. Тогда, возможно, арабы, зависевшие от завоеванных территорий и наслаждавшиеся обладанием Богом данной империей, таким образом защищали свое имущество. Слишком многое было поставлено на карту. Сменилось лишь несколько поколений после разгрома надушенных римлян и персов, а вкус к роскоши, появившийся у некоторых арабов, вызвал бы у Омара апоплексический удар. Они, конечно, всячески стремились дифференцировать себя от маленьких людей — своих подданных, но без каких-либо колебаний копировали манеры свергнутых правящих классов. В Сирии обстановка богатейших домов не имела ничего общего с обычаями Медины, в ней явно просматривалась склонность римлян к вину, обнаженной скульптуре и мозаике. В Ираке павлиньи вкусы персидской аристократии с энтузиазмом копировались арабскими военачальниками, которым нравилось щеголять по улицам Куфы и Басры в разноцветных ярких шелках, окрасив бороды в желтый или красный цвет. Так что чужеземные рабы, сопровождавшие их в подобных процессиях, полировавшие их позолоченные кубки во дворцах или работавшие на полях закованными в цепи, не имели права даже думать о возможной доле в таком наследстве.

По правде говоря, любая перспектива оформления для арабов религии, сравнимой с религией иудеев, – наследие веры, опиравшейся на родословную от Авраама, – уже давно растаяла в шуме и вихрях их потрясающих завоеваний. Когда ал-Хаджжадж в 702 г. основал новый город Басит — для охраны территории между Куфой и Басрой, а также поставил стражников у его ворот, которые должны были следить, чтобы в городе селились только арабы, он закрыл двери конюшни, в которой уже давно не было лошади. Как можно говорить о перспективе подтверждения чистоты родословной от Исмаила, когда улицы Васита, как и всех прочих гарнизонных городов, заполняли рабы, сорванные со своих родные мест, лишенные семей, домов, имущества и даже утешения. Эти пленные были не только на улицах, но и в спальнях своих хозяев тоже. Правом спать с той из «невольниц, какими владеет рука твоя из той добычи, какую доставил тебе Бог»[727], мусульмане могли пользоваться по личному разрешению пророка, что они и делали. На невольничьих рынках халифата имелось очень много женщин, и богатые покупатели нередко обсуждали их достоинства, словно покупали корову или лошадь. Сам Абд ал-Малик считался в этом деле знатоком. «Тот, кто желает взять невольницу для удовольствия, – мудро советовал он, – пусть берет берберку, тот, кто хочет взять служанку в дом, пусть берет римлянку, тот, кто хочет взять ту, которая родит ребенка, пусть берет персиянку»[728]. Однако в Ираке, где на рынках находилось немало женщин, уведенных из Ирана, ценность персиянок определялась не только их плодовитостью. Дочери из зороастрийских семей, которых учили трижды в день преклонять колени перед супругом и униженно просить его поведать свои желания, были известны своим безусловным послушанием. Верхние ступеньки на этом рынке занимали принцессы дома Сасанидов: одну продали за сказочную сумму в 50 тысяч золотых монет, а другую, внучку самого Хосрова II, устроили в специально построенном дворце в Басре, в котором якобы имелось тысяча ворот. Само собой разумеется, дети таких матерей не станут мириться со статусом рабов.

Глядя на дерзкое высокомерие и богатство своих хозяев, рабы и их отпрыски не могли не насторожиться, услышав изречение пророка:

Сами они не облагодетельствуют сирого, Поесть с собой хлеба не приветят нищего; Пожирают наследства, пожирая их жадно; Любят богатство, любя его страстно[729].

Тут даже угнетенный воспрянет духом: рабы могут возмущаться поведением своих хозяев и находить поддержку для своего возмущения в вере хозяев. К примеру, рабы, которые установили контроль над Нисибином, утверждали, что являются последователями Мухтара. За это и были убиты. Другие подались в шииты. Затем, когда фитна подошла к концу и начался великий труд Абд ал-Малика по формированию стройной системы из обрывочных доктрин и воспоминаний арабов, появились новые возможности для осуждения тех, кто с презрением относился к сирым и убогим. Непреднамеренно, публично объявив Мухаммеда посланником Бога, Омейяды дали тем, кто отвергнут арабской военной элитой, мощное средство противостояния своему продолжительному подчиненному положению. Когда ал-Хаджжадж и ему подобные сидели на высоких тронах за воротами в башнях, как последние шахиншахи, люди, нашедшие приют в грязных трущобах Куфы и Басры, могли сколько угодно размышлять о презрении пророка к высокомерным и могущественным. В результате они могли прийти к совершенно другому пониманию ислама, чем то, что предлагали халиф и его помощники.

Тем временем за прочными укреплениями больших гарнизонных городов Ирака другие тоже начали наблюдать за религией арабов со смесью зависти и восхищения. В конце концов, вряд ли необходимо продавать подданных халифата в рабство, чтобы они почувствовали свою неполноценность. Поскольку арабское правление становилось все более похожим на видение Абд ал-Маликом ислама, местное население, желавшее приобщиться к обществу хозяев, поспешило принять только что зародившуюся религию. Как и следовало ожидать, арабы не торопились называть обращенных братьями и старались соорудить как можно больше препятствий на «прямом пути». Желавшие обратиться были вынуждены пройти через целый ряд оскорбительных процедур. Недостаточно покориться Богу. Только покорившись и своему арабскому хозяину, мусульманином мог стать перс, сириец или житель Ирака. Для тех, кто хотел принять новую религию, но не был лишен снобизма, такое унижение оказывалось слишком сильным. Даже для тех, кто был привычен к опекунству, путь к исламу редко бывал прямым. Во время правления Абд ал-Малика, к примеру, когда группы иракских крестьян вместе принимали новую религию и сразу направлялись в увеселительные заведения Басры, ал-Хаджжадж действовал с железной решимостью. Он был далек от восхищения появлением новых братьев, окружал ренегатов и возвращал их хозяевам. Арабское правление всегда основывалось на незыблемом правиле: побежденные должны знать свое место.

Ко времени правления Валида и его преемников масштаб обращения в ислам стал угрожать не только исключительности завоевателей, но и стабильности налоговой базы. Реформы Абд ал-Малика, трансформировав бюрократию поверженных империй в нечто более приемлемое для арабов, придали собиранию налогов тоже исламский тон: теперь они взимались не только как некий сбор, которым завоеватели всегда облагали побежденных, а как штраф за неверие. Возможно, пророк и не ожидал, что его последователи завоюют мир, но он все же дал им полезные советы относительно того, как правильно обращаться с евреями и христианами, чтобы получить выгоду для себя. Бог хотел, чтобы неверные платили подушный налог — jizya — джизья — своим мусульманским хозяевам и испытывали при этом унижение, – так записано в Коране. Точная форма, которую должно принять такое унижение — вопрос долго и активно обсуждаемый комментаторами. На самом деле показателем глубины пропасти, лежащей между компиляцией откровений пророка в одной книге и первоначальными откровениями, является то, что значение арабской фразы, определяющей порядок уплаты джизьи, забылось[730]. К счастью, несмотря на неадекватность попыток возместить досадную амнезию, смысл стиха остается вполне ясным: евреи и христиане, если хотят жить в покое, должны за это платить. Их будут терпеть, но только за соответствующую сумму.

В действительности жизнеспособным этот рэкет сделало не столько изречение Корана, сколько убеждения, сформировавшиеся в течение веков у самих евреев и христиан. То, что «книжники» могут быть определены так для целей налогообложения, было очевидным свидетельством успехов раввинов и епископов, упорно воздвигавших неприступные барьеры вокруг своих вер. В Ираке — где сасанидские власти давно делили своих подданных по религиозным, а не по этническим признакам, определения — евреи и христиане — вполне устраивали их мусульманских хозяев. Правда, платить налоги они вовсе не горели желанием. Особенно искусными в уклонении от уплаты оказались христиане. Например, один епископ в Северном Ираке обеспечил освобождение от налогов для своих подчиненных, устроив великолепное представление по изгнанию демонов из дочерей местного губернатора. Тем временем второй губернатор даровал налоговые вычеты монастырю в горах Загрос: живший там отшельник вылечил его коня. Следует отметить, что ни христиане, ни евреи никогда не подвергали сомнению право мусульман требовать налог. Защита в мире, постоянно сотрясаемом войнами, стоит недешево. Так что в целом для евреев и христиан Ирака приход ислама стал менее волнующим переворотом, чем окончательное наделение законным статусом того, что они всегда считали образом жизни мира.

Однако последователи Заратустры видели потрясения века совсем в ином свете. Для благочестивых поклонников Ормузда крах власти Сасанидов и завоевание Ираншехра были катастрофой, хуже которой они не могли себе представить даже в самых ужасных ночных кошмарах. «Вера разрушена, шахиншах убит, как собака, – так катастрофу определили мобеды. — Мир отвернулся от нас»[731]. Сброшенная в пыль с высоты былых привилегий и власти, зороастрийская церковь никогда больше не вернет себе прежнего положения. Не получившие в Коране вообще никакого статуса, в отличие от раввинов и монахов, мобеды неожиданно обнаружили, что к их возлюбленной религии света и истины относятся с жестоким презрением. (Впоследствии мусульманские правоведы придут к выводу, что на самом деле «книжники» — это зороастрийцы.) К востоку от Ирака, где арабское правление было непрочным и зависело от договоров, подписанных с такими все еще сильными парфянскими династиями, как Карин, огонь в храмах, должно быть, продолжал гореть, как всегда, но в других местах их уничтожению могли помешать только огромные взятки. Храмы в Ираке уничтожили полностью, и почерневшие руины медленно зарастали сорняками. Над ними кружили черные вороны: все знали, что эти птицы — предвестники несчастья и на самом деле являются демонами.

Многие почитатели Ормузда, видя, как безнаказанно разрушаются их храмы, почувствовали себя поколебленными в вере. При Сасанидах такое отступничество каралось смертью, но теперь все изменилось. В Ираке, вместо извечных проверок и ограничений, в первые десятилетия после падения Сасанидов появилось то, что казалось невозможным много столетий, – свободный рынок вероисповеданий. Так куда было податься осиротевшим поклонникам Ормузда? Большинство, занятое поисками убежища за самыми надежными стенами, обратилось к несторианской церкви. В результате после арабского завоевания Ирака число христиан не только не уменьшилось — они очень быстро стали там большинством. При сильном и патерналистском правлении Омейядов наступил их золотой век. На северных подходах к Ираку, далеких от линии фронта с римлянами, церкви процветали, как никогда раньше. Особенно это было заметно в Нисибине. Городские богословы, знакомые с классическими трудами греческих философов так же хорошо, как со священными книгами, вскоре создали в городе самый выдающийся центр учености на всей территории плодородного полумесяца. Тем временем, обгоняя даже арабские армии, христианские миссионеры стали расходиться из Ирака на Восток — к сказочным странам Индии и Китаю. В свое время глава несторианской церкви составит план епархии «для народов Тибета»[732], и монгольские кочевники примут версию сирийской системы письма. Многие христиане не сомневались: будущее Азии принадлежит им.

Только для сбитых с толку поклонников Ормузда был открыт и иной путь — к другой вере. Спустя столетие после арабского завоевания правящая элита халифата жаловалась, что обращенные в ислам зороастрийцы «стали мусульманами не всерьез, а только чтобы избежать подушного налога»[733]. Но тем самым они существенно недооценивали привлекательность откровений пророка. Конечно, обращение позволяло уклониться от налогов, но оно давало и нечто намного большее. Для встревоженных, покинутых небесами, ищущих правду людей доказательства того, что Бог действительно говорил с пророком, обладали непреодолимой притягательностью: «Веди нас путем прямым, путем тех, которых ты облагодетельствовал, не тех, которые под гнетом, не тех, которые блуждают»[734]. Как мог бывший мобед, впервые произносивший эти слова, которые якобы шли от самого Бога, не чувствовать себя очищенными от многих ошибок прошлой веры? Однако он также знал, даже следуя по прямому пути, что дорогу впереди все еще необходимо расчистить и нанести на карту. Откровения Мухаммеда, в отличие от соответствующих высказываний Заратустры, были известны лишь около века. Приверженцы ислама не имели ничего сравнимого с древним наследием гимнов, комментариев и законов, переданных через тысячелетия зороастрийской церкви. В грандиозной работе по прояснению, каким в точности являлось послание пророка и его намерения, было много ролей для тех, кто, как бывшие мобеды, имели склонность к учености. В результате по всему Ираку обращенные зороастрийцы начали присоединяться к потомкам арабских рабов и объединять с ними усилия в стремлении определить, каким именно должно быть совершенное мусульманское общество.

За процессом с интересом наблюдал раввин Рав Иегуда. Живя неподалеку от Куфы — в Суре, он имел прекрасную возможность наблюдать за интригой. Сердца тех мобедов, которые обратились к религии исмаилитов, писал он, еще не очистились от остатков прежних верований — до третьего поколения. Часть их первоначальной религии всегда остается с ними[735]. На каких свидетельствах основывался раввин, делая такое заявление? Обращенные зороастрийцы приносили с собой в ислам собственные идеи и понятия: таких отступников должны были казнить, или им следовало возносить молитвы пять раз в день, или, как знак благочестия, использовать зубную щетку (она называлась siwak — сивак — и представляла собой веточку дерева арак). Определенно прямых доказательств таким гипотезам в Коране нет. За отступничество он предписывал не казнь, а молитвы и не пять раз в день, а только три[736]. А о зубной щетке там вообще нет упоминаний. Странное и удивительное совпадение: мусульмане, диктуя, какое наказание должно последовать за отступничество или сколько раз в день следует молиться, чаще всего предпочитали зороастрийские рекомендации, игнорируя Коран. Более того, они стали придавать даже слишком большое значение гигиене полости рта.

«Когда бы пророк ни встал ночью, он чистил рот зубной щеткой»[737], – очень интимная деталь, которая не могла не порадовать сердце любого бывшего мобеда. Но как можно быть уверенным, что это правда? Такой вопрос — вовсе не излишняя придирчивость. Подданные Абд ал-Малика, которых непрерывно информировали — всякий раз, когда они доставали из кармана монету или получали официальный документ, – что Мухаммед был пророком Бога, быстро поняли смысл. Стоит только установить, что то или иное мнение озвучил этот самый пророк, как оно немедленно обретет силу вечного закона. В этом заключалась великолепная возможность для многих мусульман, которые не могли проследить свою родословную до первого поколения завоевателей; им не нравилась надменность арабской элиты, и они желали постичь истинные цели Бога. Тем не менее их путь вперед не был беспроблемным. В отличие от халифа они не могли заявить, что являются заместителями Бога, наделенными небесами ответственностью за определение границ мусульманского царства и управление им. Только собрав вместе высказывания пророка, они могли надеяться превзойти грозную власть Khalifat Allah. Если сунна — свод законов, способный укротить перегибы и несправедливости века, – действительно должна формироваться без ссылки на халифа, тогда ее корни следует искать во временах пророка. Никакой другой источник не подойдет. Но как установить подлинность высказываний Мухаммеда? Таков был вопрос, поставленный через сто лет после смерти пророка первым поколением совершенно нового класса ученых — экспертами-законоведами, которых мусульмане назвали ulama — улемами.

К счастью для них, неподалеку — как раз за приливной полосой — от Куфы, где желание изобрести новое понимание ислама оказалось самым сильным, существовали прекрасные образцы для подражания. Раввины Суры, в конце концов, веками трудились, решая в точности такую же задачу, как теперь стояла перед улемами. Тайную Тору, как было написано в Талмуде, принял в Синае Моисей, который передал ее Иисусу Навину, тот — старейшинам, а они, в свою очередь, – пророкам[738]. А те передали ее длинной череде раввинов — вплоть до современных. Следовательно, нигде в мире не существовали более квалифицированные ученые, способные в точности проследить связи, которые могут соединять законоведа и высказывания пророка, чем в иешивах Ирака. Так являлось ли простым совпадением то, что самая ранняя и самая влиятельная школа исламского права была основана в 30 милях от Суры? Именно в Куфе примерно в то же время, когда Валид строил в далеком Дамаске свою великую мечеть, мусульманские ученые впервые начали исследовать очень важную гипотезу: что существуют, помимо изложенных в письменной форме откровений пророка, ничуть не менее важные и обязывающие откровения, которые никогда не были записаны. Первоначально, в манере раввинов, цитирующих своих хозяев, улемы приписывали доселе не записанные доктрины выдающимся местным экспертам; затем со временем они начали соединять их со спутниками пророка и, в конце концов, с самим пророком. Всегда, раскрывая ранее не записанные мысли прошлого — хадисы, мусульманские ученые следовали по пути, проложенному задолго до них. Хотя иснады, безусловно, были мусульманами, в них было довольно много от иудеев.

Раввины Суры и Пумбедиты, запертые в своих иешивах, говорили о желании «построить забор вокруг Торы»[739]. Так они и сделали, причем забор получился неприступный. Однако некоторые из них, слыша шумные споры, доносившиеся с улиц соседней Куфы, могли испытать нечто вроде приступа клаустрофобии или зависти. Мечети Ирака начали предлагать то, чего веками не делали ни синагоги, ни церкви, ни храмы огнепоклонников: место для исследования, проникновения в природу Бога, причем условия дебатов не были уже давно и прочно высечены в камне. Более того, в переполненных кварталах Куфы и Басры люди с разным религиозным прошлым могли встречаться и сотрудничать, соединять воедино свои виды на будущее — раньше подобное не было возможным. Существовали завоеватели: арабская элита, со своим языком, почтенными традициями и отполированными до блеска воспоминаниями о веке Мухаммеда. Еще были рабы и потомки рабов, желавшие применить к злу несправедливого общества строгие послания пророка. И наконец, имелись обращенные, которых становилось все больше. Часть их первоначальной религии всегда остается с ними. Это отметил Рав Иегуда, раввин Суры, о тех мобедах, которые обратились к исламу. Ну а как насчет мусульман, некогда бывших раввинов, – можно ли было о них сказать то же самое? Если да, это поможет объяснить, почему Сунна, как и Тора, имеет целью регулировать все аспекты человеческого существования? Почему в ней появились передаточные цепочки, которые ранее использовали исключительно только раввины? Почему, в противоречие Корану, адюльтер наказывается смертью, а не кнутом? «Отроковицу пусть приведут к дому отца ее, и жители города побьют ее камнями до смерти, ибо она сделала срамное дело среди Израиля, блудодействовав в доме отца своего» (Второзаконие, 22: 21). На самом деле раввины добавляли так много оговорок к библейским предписаниям, что, по сути, ликвидировали смертную казнь в иудейском обществе; к примеру, она могла применяться, только если адюльтер имел место при двух надежных свидетелях, и то после многочисленных предупреждений.

Такое правило после переработки мусульманскими законоведами не стало менее авторитетным, поскольку было взято из другого, бесконечно более древнего источника. Скорее, как и великая мечеть Валида, Сунна была памятником тому, что может быть достигнуто при объединении старых фрагментов в нечто новое и неожиданное. Черепки и осколки, собранные из Торы, зороастрийских ритуалов и персидских обычаев, стали частичками сооружения, возведенного из них улемами. Результатом их трудов, совершенствовавшимся и «полировавшимся» при Омейядах, было руководство по желаниям Господа, обладавшее потрясающей силой, которое даже самый шовинистически настроенный губернатор мог игнорировать только себе на погибель.

А в качестве обуздания аппетитов и надменности имперской элиты это стало, вероятно, самым примечательным, что сумел создать побежденный народ. Улемы, от кого бы они ни произошли — от военнопленных, зороастрийцев или иудеев, были жертвами завоевания. Но они сумели отвоевать для себя благодаря коллективным усилиям крепкое, непоколебимое и достойное положение. Именно они, а не их мнимые хозяева стали арбитрами Божьей воли. Мешанина верований и доктрин, принесенных бандами безграмотных воинов из пустыни, в течение столетия трансформировалась в религию законоведов. Подобное достижение, достигнутое перед лицом столь серьезных трудностей, не может не впечатлить.

Одновременно это оказалось достижением, которое по самой его природе нельзя было признать. Хотя Сунна являлась очевидным продуктом своего времени — мира, где имевшие правовые способности интеллектуалы всех вер давно пытались собрать воедино, систематизировать и оформить цели Бога, – она могла рассчитывать на процветание, только отрекшись от своих корней в такой неподходящей «грядке». Она должна была происходить из самых потаенных глубин Аравии. Таким образом, даже не поднимался вопрос о том, чтобы сделать, как раввины в иешивах или юристы при дворе Юстиниана, и получить удовлетворение от древности законов, с которыми они работали. Наоборот, каким бы почтенным ни был правовой отрывок, он никогда не получит силу закона, если сначала не будет доказано его зарождение при жизни пророка Мухаммеда. Следовательно, Сунна основывалась на парадоксе: чем больше улемы Ирака, стремясь создать справедливое общество, использовали несравненное наследие тех, кто трудился ради того же в течение тысячелетий, тем больше они идентифицировали источник мудрости с далекой бесплодной пустыней. Опыт совершенного общества, утверждали они, был дарован только одному месту в один-единственный период истории: Медине при жизни пророка. Роль Сунны — служить мусульманскому народу указателем дороги — shariah — к потерянному раю.

Конечно, дорога к раю уже имела своих хранителей. Для Омейядов претензии улемов стали не простым оскорблением, а явлением намного более опасным. Если пророк, в конце концов, будет признан главным авторитетом и последней инстанцией для мусульманского народа, какая роль достанется халифу? На карту было поставлено многое. Речь шла не только о праве Абд ал-Малика и его наследников сохранять свой привилегированный статус «заместителей Бога». Под угрозой оказалось все наследие их режима. Стань пророк единственным приемлемым источником ислама — и все, что было после него, станет деградацией и упадком. Как может империя, управляемая из Дамаска, при сравнении с соблазнительным видением первичного незапятнанного исламского государства не выглядеть тиранией? Омейяды рисковали показаться не опорой и спонсорами ислама, а отступниками и узурпаторами, запятнавшими чистоту Сунны.

Таким образом, между халифом и правоведами, хотя они, вероятно, этого не осознавали, существовал острый конфликт. И ставкой была не только форма будущего, но и то, как будет выглядеть прошлое. К непрекращавшейся борьбе между автократами и клириками за милость Бога, начавшейся, когда халифата и улемов не было и в помине, добавилось еще одно потенциально решающее сражение.

Сама природа ислама и еще многое, помимо этого, будет зависеть от его исхода.

Если Омейяды и не относились всерьез к претенциозным заявлениям ученых, то частично потому, что халифам всегда было свойственно внимательно следить за теми противниками, которых они считали более достойными внимания. Хотя Дамаск располагался в сердце могущественной империи, но от него всего несколько дней пути до al-dawahi — внешнего царства. Тянувшаяся на север от внутренних сирийских территорий, при Омейядах ставших процветающими, дорога, казалось, вела путешественников в прошлое, во времена, когда приверженцы Мухаммеда считались не городскими жителями, а неустанными воинами — мухаджирун. В Антиохии эмигранты со всего халифата могли все еще скакать на крепких лошадках мимо руин старых дворцов и некогда богатых церквей, направляясь в бесплодные земли, расположенные на границе империи Qaysar — цезаря.

Римляне первыми предали этот регион огню. Разруха, оставшаяся после отступления Ираклия на северо-запад от Антиохии, была ужасной. Притаившись за горным хребтом Тавр, потерпевший поражение император сделал попытку установить cordon sanitaire между своими владениями и сирийской границей. Прошло сто лет, и некогда процветавшая провинция Киликия — так называли прибрежные низины — стала поросшим сорняками и заваленным трупами пустырем, самым опасным местом на земле. Даже местная фауна стала плотоядной. Львы, спустившиеся с гор, теперь спокойно часами лежали в засаде, подстерегая человека. Даже «инновационный проект» Валида, пожелавшего ликвидировать угрозу, запустив туда индийских водяных буйволов, не изменил ситуацию. Все это были плохие новости для разоренного местного населения, но не для зачастивших туда аскетов. Для любого мусульманина, с презрением относившегося к праздным удовольствиям и стремившегося к трудностям и лишениям, убийственные пустыри Киликии стали сущим раем. Zuhhad — зухады — так арабы называли людей, желавших познать небесные ценности, отказавшись от земных (зухд — отказ от земных удовольствий, аскетизм).

Стремление, освященное веками, между прочим. Зухады имели обыкновение оглядываться назад на героическую фигуру Омара — чем не образец для подражания? Но, по правде говоря, источники их вдохновения уходили корнями в более далекое прошлое. Самые зрелищные поступки, если речь шла об умерщвлении собственной плоти, совершали воины Христа — монахи. Между столпником, который отдавал свою гниющую плоть червям, и муджахидом, который специально старался обморозиться, совершая набеги на деревни Тавра в разгар зимы, разница заключалась не столько в качестве, сколько в характере. Это, вероятнее всего, было очевидно и для монахов, и для мусульман. Один путешественник, случайно встретивший христианского отшельника и заметивший, что у него глаза опухли от слез, поинтересовался их причиной. «Потому что час моей смерти стремительно приближается, – ответил монах, – а мне еще очень далеко идти». Через некоторое время, когда путешественник снова прошел мимо жилища монаха и заметил, что оно пусто, он спросил, куда делся монах. Ему ответили, что он стал мусульманином, участвовал в набегах и был убит в римских землях[740].

Любопытный анекдот, основанный на примере поразительного изменения судьбы. Во время расцвета христианской империи именно пустыня, владение арабов, обеспечивала аскетов бесплодными пустырями, более всего подходившими для их миссии. А во времена халифата ту же функцию стала выполнять христианская империя. Понятно, что Киликия превратилась в кошмарное царство брошенных городов, почерневших полей и болот, накрытых тучами москитов. Но даже за Тавром, на территории, где раньше господствовала Римская империя, царили упадок и обнищание. Мусульманские банды, если им удавалось пройти через горные перевалы, старались ограбить и уничтожить все, что только возможно. При этом они часто жаловались на отсутствие «движимого имущества». «Богатых городов мало в их царстве, несмотря на хорошее положение, размер и древность правления, – так разбирал один мусульманин свои претензии к римлянам. — Все потому, что их царство состоит из гор, замков, крепостей, жилищ в пещерах и под землей»[741]. Мир перевернулся. Люди, которые некогда презирали арабов, называя их «волками пустыни», теперь сами жили словно загнанные звери — или прячась в горах, или зарываясь под землю.

Только этого оказалось недостаточно, чтобы совсем отмахнуться от Рима. Страх перед его могуществом остался где-то в глубине сознания арабов и был настолько силен, что римляне даже смогли, воспользовавшись случаем, совершить набег на Куфу и «сровнять ее, словно кожаную шкуру»[742]. Пусть их силы растянулись до критического состояния, однако, несмотря на постоянное давление в течение почти целого столетия, они отказывались сдаваться. Истекая кровью, они из последних сил защищали свою империю — великую мировую державу. Подобное достижение, обеспеченное с такой неукротимостью и перед лицом столь грандиозных трудностей, является прямым результатом силы и решительности римлян, а также наследием их прошлого. В дикой местности Тавра находились офицеры, все еще носившие латинские титулы. Они командовали полками, которые могли проследить свои истоки до времен Константина. Жили инженеры, архитекторы и кораблестроители, отточившие свое мастерство, когда Новый Рим был в зените своей власти. Их опыт оказался воистину бесценным. А главное, на просторах, пусть сократившейся, но все же империи, везде имелись христиане (от императорского дворца до самой захудалой деревушки), считавшие очевидным, что они были и остались народом, избранным Богом. Утрата южных провинций, являвшаяся катастрофой, одновременно избавила христиан от беспокойных еретиков — монофизитов, самаритян, иудеев. Только теперь, оказавшись в беде, империя стала тем, о чем в свое время мечтал Юстиниан: непоколебимой ортодоксией.

Значит, римляне и арабы были едины в одном убеждении: будущее Рима решит судьба Константинополя. А может быть, и всей вселенной тоже. Город, разумеется, являлся несравненным стратегическим призом — ключом ко всем бывшим и настоящим территориям Римской империи. Но одновременно он должен был стать сценой для стократ более важной драмы, имевшей вселенский, космический масштаб. Христиане, уверенные в неизбежной неудаче нападения исмаилитов, ожидали прихода величайшего из цезарей, который одержит верх над арабами, проявив героизма даже больше, чем Ираклий, победивший Хосрова, вернет Иерусалим и возвестит возвращение Христа. Среди мусульман захват Константинополя считался предвестником конца времен, их волей-неволей преследовал страх, что отведенное им время истекает. Как и римляне, арабы ожидали прихода могущественного цезаря, но он был для них кошмаром. В Константинополе родится принц, который будет вырастать за день, как обычный ребенок вырастает за год. Когда ему исполнится двенадцать лет, он начнет масштабную войну, имеющую целью возврат прежних завоеваний. Его флоты и армии разрушат халифат. Чем больше распространялись хадисы, предвещавшие столь мрачные перспективы, тем более насущной представлялась задача предотвратить их, ликвидировать раз и навсегда. Продолжение существования христианской империи несло постоянную угрозу, которую просто невозможно было терпеть, и взоры Омейядов — впервые после Муавии — обратились на al-Qustantiniyyaa — Константинополь.

К 715 г., когда Валида сменил на троне халифа его брат Сулейман (Соломон), стало очевидно, что молот вот-вот упадет. В Киликии жестокая кампания временно очистила от римских гарнизонов Тавр, а в Сирии новые хадисы оперативно объявили, что имя халифа, которому суждено взять Константинополь, будет именем пророка[743]. Не то чтобы Сулейман, несмотря на то что его звали как сказочного царя, который построил в Иерусалиме храм и женился на царице Савской, горел желанием возглавить военную кампанию лично. В 716 г., когда крупная армия пробилась через горные перевалы и начала наступление к Эгейскому морю, ее командиром был другой сын Абд ал-Малика — опытный боец с римлянами Маслама. Эффективное командование и большой численный перевес произвели потрясающий эффект. Римское верховное командование оказалось беспомощным перед вторжением. У тех, кто оказались на пути тяжелой арабской колесницы, был только один выход — молить о помощи свыше. Многие так и делали — возносили молитвы небесам. Но некоторые, дойдя до полного отчаяния, просили о помощи ад. В Пергаме, древнем городе, расположенном к северу от Эфеса, вид армии Масламы, которая разбила лагерь у городских стен, привел горожан в панический ужас. Местный колдун убедил их вскрыть живот беременной женщины, сварить плод и смочить рукава в получившемся вареве. Не помогло. Арабы взяли город штурмом, разграбили его и превратили в зимние квартиры для своей армии. С приходом весны наступление было продолжено, и вскоре арабская армия подошла к проливу, отделявшему ее от Европы. Флот, прибывший из Киликии, перевез воинов на другой берег. Теперь ничто не отделяло Масламу от римской столицы, извечной мечты всех представителей его династии. В середине лета стражники на стенах Константинополя заметили на западном горизонте темное облако, которое приближалось к ним, – это горели поля и деревни, а из-под ног множества маршировавших солдат поднималась пыль. Потом перед земляными укреплениями стали появляться первые арабские всадники, а корабли — совсем рядом с дворцом цезарей. К 15 августа окружение завершилось, Константинополь был взят в плотное кольцо.

Его жители возносили к небу отчаянные молитвы. Прошло уже почти сто лет после того, как у стен города появлялись враги — персы и авары. В то время бедствия, поразившие империю, не пощадили и столицу. Ее былое величие, казалось, повисло на ней мешком, словно гигантское платье на воре-карлике. Гавани, некогда заполненные колоссальными зерновыми судами, теперь стали в четыре раза меньше, под триумфальными колоннами, где раньше проводились торжественные церемонии встречи послов, располагался рынок, на котором торговали свиньями. Целые городские кварталы превратились в обрабатываемые земли. Изредка оттуда доносился грохот камней — это разрушались еще сохранившиеся кое-где руины некогда великолепных зданий. Многое в великом городе разрушилось — это правда, но все-таки кое-что уцелело. Ипподром, императорский дворец и Айя-София устояли. Над городом, словно памятник веку, когда возможности Нового Рима соответствовали стремлениям, возвышались стены Феодосия, снова доказавшие свою неприступность. Да и, как вскоре получили возможность убедиться арабские морские капитаны, римляне не утратили боевых навыков. Множественность кораблей Масламы — море, насколько хватало глаз, было буквально покрыто лесом — сделала их крайне уязвимыми. В конце лета Босфор, как правило, спокоен. В этих условиях арабы сделали попытку форсировать городские стены с моря, – роковая ошибка. Римляне вывели свой флот из бухты Золотой Рог и использовали самое смертоносное оружие, бывшее в их распоряжении, – огонь. Горящие корпуса старых кораблей врезались в гущу арабских судов и поджигали их, а мелкие суда, оборудованные сифонами, разбрызгивали тягучее масло, эффект от которого оказывался по-настоящему смертельным: моряки, на которых оно попало, горели даже бросившись в воду. Hygron руг — так называлось это дьявольское изобретение — «жидкий огонь». То, что его секрет был привезен в Константинополь несколькими десятилетиями ранее архитектором по имени Каллиникос, никак не повлиял на убеждение наблюдавших за гибелью арабского флота горожан, что он дан им свыше. Никто не сомневался, что Бог разрушил планы арабов благодаря заступничеству своей целомудренной Матери[744].

Как видно, Святая Дева взялась за дело всерьез. Беды в полном смысле слова преследовали осаждавших, сменяя друг друга. Толстый слой снега, покрывший арабский лагерь зимой, голод и чума, поразившие его летом, – все это конечно же было результатом молитв христиан. И не только это. Когда коптские эскадры арабского флота, поддавшись уговорам горожан, дезертировали, а варвары с севера, получив взятку, атаковали арабов на суше, их успех был, по мнению христиан, свидетельством благоволения небес. К лету 717 г., когда осада длилась уже почти год, стало очевидно, что арабам не удастся взять Константинополь. В Сирии Сулейман уже умер, и новый халиф, желая сократить потери, приказал армии возвращаться. Маслама, хотя его весточки домой становились все более радостными по мере ухудшения ситуации, был вынужден подчиниться. Отступление, имевшее место во время сезона штормов, оказалось суровым испытанием. «С ними произошло много ужасных вещей, – злорадствовал монах, – так что они на собственной шкуре убедились, что Бог и Святая Дева хранят город и империю христиан»[745].

Понятно, что мусульмане видели ситуацию совершенно иначе. Хотя осада действительно оказалась сущим бедствием, все могло быть намного хуже: не появился предвещающий несчастье двенадцатилетний цезарь, да и Куфа вовсе не была раздавлена. В течение десятилетия после неудачной попытки взять Константинополь мстительные мусульмане осуществляли безжалостные набеги, так глубоко проникая на территорию римлян, что арабская армия даже сумела на короткое время осадить Никею. Но в безудержной ярости их нападений была заметна обреченность. Яркое пламя мечты, которое долгое время любовно поддерживали Омейяды, о том, что весь мир окажется под их властью, постепенно угасало. Победы, которые Бог еще не так давно милостиво даровал их армиям, когда они встречались с неверными, больше не могли приниматься как должное. Например, в 732 г. в Галлии мусульманский налет на самую богатую и почитаемую святыню — церковь в городе Тур — уверенно отбило местное население. Арабы были вынуждены обратиться в бегство. Спустя восемь лет в районе города Акроин — за Тавром — римляне окружили мусульманскую армию и разгромили ее. 13 тысяч человек погибли, еще больше было взято в плен — серьезная потеря в живой силе. Эта первая победа, завоеванная «ненавистными» римлянами в генеральном сражении с мусульманской армией, казалось, подтвердила, что Бог в своей неиссякаемой мудрости действительно решил оставить часть своих созданий неверными. Впервые правоверные осмелились предположить (от этого кровь стыла в жилах), что человечество не придет целиком в «Дом ислама», а навсегда останется разделенным на две части. И благочестивые муджахирун, оставаясь в тени Тавра, взирали на мрачный горный пейзаж перед ними и видели не ворота, открытые для новых завоеваний, а скорее бастионы вечного «Дома войны». Падение Константинополя и конец света теперь не казались неминуемыми. Вместо этого мусульмане увидели в своей войне с римлянами тупик: безвыходная ситуация вполне могла растянуться на несколько поколений. «Они — люди моря и скал, – говорят, так утверждал сам пророк. — Увы, они ваши спутники до конца времен»[746].

На фоне подобных пророчеств защитники «Дома ислама» стали считать Константинополь и все христианские государства за его пределами чем-то вроде призрачного двойника — злобного, хищного. Против такого врага нужны не только воины, но также законоведы, люди, которые могут посоветовать правоверным, как лучше обеспечить и сохранить милость Бога. К 740 г., когда произошло катастрофическое поражение под Акроином, на римском фронте появились люди, чьим истинным призванием была библиотека, а не поле боя[747]. Таким людям — ученым — мужества вполне хватало. Один из них, Али ибн Баккар, получив серьезное ранение в живот, заткнул дыру тюрбаном, чтобы не вываливались кишки, и продолжил сражаться, убив не менее тринадцати вражеских солдат. Кстати, в свободное время он развлекался, дрессируя страшных львов Киликии, – говорят, он превращал их в домашних кошек. Но истинное значение ученых для дела мусульман заключалось не в их участии в боях, и даже не в борьбе с хищниками. От них ожидали совершенно другого вклада в борьбу, которую мусульмане вели не на жизнь, а на смерть с «Домом войны». От них ждали заверения, что правоверные, взявшие в руки оружие, действительно исполняют волю Бога.

Оставаясь в тени Тавра, стражи границы халифата должны были не только возводить фортификационные сооружения из руин римских городов. Для них значительно важнее оказалось создание на границе с «Домом войны» идеи, которая автоматически стала бы чисто и несокрушимо исламской. Вот почему слово, которое пограничники использовали для обозначения укрепленной крепости — ribat, – также применялось к конкретной разновидности благочестивой деятельности, связанной с улемами: тенденции не разрешать верующим ничего, что не исходило бы прямо от пророка. «Именно он был тем, кто учил жителей пограничного региона, как себя вести. — Это написано об одном правоведе, жителе Куфы по имени Абу Исхак. — Он разъяснял им Сунну, приказывал и запрещал. Если в пограничный регион приходил человек, склонный к нововведениям, Абу Исхак вышвыривал его»[748].

Но в присутствии таких фигур среди всех опасностей и лишений Киликии имелся весьма неудобный парадокс. Когда Абу Исхак рискнул использовать битье, чтобы наказать местного коменданта, а Али ибн Баккар рыдал, пока не ослеп, когда другие ученые постились, ели пыль, ходили в лохмотьях или отказывались мыться, они не следовали примеру Мухаммеда. Скорее, они подражали некоторым сирийским монахам, известным своим аскетизмом. Это, учитывая контекст непрекращавшейся войны с христианами, могло лишь усилить замешательство. Как мог ислам рассчитывать избавить мир от неверных, когда в душах его же собственных передовых войск жила испорченность, вскормленная врагами? К счастью для улемов, решение проблемы, испытанное и неоднократно проверенное, находилось под рукой. «Слова нашего пророка дошли до нас — верное и правдивое утверждение»[749] — так сказал Ибн ал-Мубарак, турок, стремление которого сражаться с Римом привело его к Тавру из далекого Хорасана. Его можно назвать, пожалуй, самым грозным из воинов-ученых. Этот человек, почтительно именовавшийся «имамом мусульман», обладал не только редкой страстью к драке с римлянами, но и знанием хадисов, таким подробным и страстным, что мог дискутировать о них даже в разгар сражения. Кто тогда мог лучше и убедительнее, чем он, заверить мухаджирун, что умерщвление, требуемое от них на границе, является на самом деле целиком и полностью исламским и никак не связано с примером неверных. Почему тогда сам пророк, как неожиданно оказалось из обрушенного на мусульман Ибн ал-Мубараком потока хадисов, дал четкие инструкции не подражать монахам? «Каждая община имеет свое монашество — и монашество моей общины — jihad — джихад»[750].

Правда, что именно означало это слово, при жизни Ибн ал-Мубарака оставалось неоднозначным. Буквальное значение слова — «борьба». В ссылке Корана джихад, требуемый от верующих, мог также подразумеваться хороший спор с мушрик, подаяние, или освобождение раба, или любая приверженность благочестивому насилию. У воинов-ученых, таких как Ибн ал-Мубарак, объявивших пророка примером для подражания, слово приобрело более узкое значение и стало обозначать войну за Бога. Путешествие на границу и убийство упрямых христиан подавалось не только как выбор исполнительных мусульман, но и обязанность. Лишенному воинственности оппоненту, который похвастался своими паломничествами в Мекку и Медину, Ибн ал-Мубарак ответил: «Увидев нас, ты бы осознал, что твое поклонение — простая игра. Для тебя запах специй, но для нас — запах пыли, и грязи, и крови, стекающей по нашим шеям, – намного приятнее»[751].

Спустя сто и более лет после смерти пророка основания для такого грубого подхода к основным положениям ислама стали появляться в больших количествах. Сам Ибн ал-Мубарак составил целую книгу хадисов, посвященных единственной теме — джихаду. Другие ученые, обратившись к Корану, оказались в тупике — отрывки, требовавшие постоянных военных действий, чередовались с другими, призывавшими к обратному. Вот ученые и решили организовать стихи в хронологическом (по крайней мере, по их мнению) порядке, причем лицемерным мушрик было выделено место в самом конце жизни пророка. «Убивайте многобожников, где ни найдете их, старайтесь захватить их, осаждайте их, делайте вокруг них засады на всяком месте, где можно подстеречь их»[752] — эти максимы имели очевидную ценность для тех, у кого имелась склонность к драке с римлянами. Поэтому для ученых стало особенно важным установить, что они действительно открылись пророку в конце его карьеры, – только так можно было правдоподобно объяснить, почему они заменили другие — ранние и менее воинственные отрывки. В результате благодаря военному энтузиазму улемов начали изменяться не только собрания хадисов, но и некоторые подробности биографии пророка. Для ученых, таких как Ибн ал-Мубарак, ставки вряд ли могли быть выше. Не сумей они продемонстрировать, что следуют примеру Мухаммеда, и не только их постоянно усложнявшаяся доктрина джихада, но и все их страдания на полях сражений Киликии были бы обесценены. А если все это эффектно связать с пророком, приз будет сказочным. Не только прошлое ислама станет принадлежать им, но и будущее тоже.

От такой перспективы Омейядов мог бы хватить удар. Мало того что эти выскочки-бумагомаратели — турки, персы и прочий сброд — осмеливаются оспаривать у Khalifat Allah его право устанавливать законы ислама, так они еще имеют наглость указывать ему правильный путь — как «сражаться на пути Божьем»[753]. Ни одна династия в истории не правила таким потрясающим количеством завоеванных территорий, как Омейяды. При их правлении правоверные видели падение Карфагена и Мерва, покорение Испании и Трансоксианы. Их отряды дошли до Луары и Гиндукуша. Ясно, что Бог одобрил их царствование, – это даже не могло обсуждаться. И все же, словно грызуны, прорывавшие ходы под славной крепостью, улемы подвергли сомнению даже эту неоспоримую истину. Изображая Мухаммеда архетипом воина ислама — таким, каким он им представлялся, – они поставили под сомнение авторитет Омейядов. Если халиф по каким-то параметрам не дотягивал до установленного улемами стандарта, он немедленно оказывался сбившимся с пути истинного ислама — таким, как они сами его видели естественно. Даже гордое объявление, впервые сделанное Абд ал-Маликом, что править мусульманским народом — значит быть «заместителем Бога», – можно было повернуть против династии. Никто из первых командиров правоверных, так утверждали улемы, никогда и не думал присваивать себе такого высокого титула. Даже намек на роль «заместителя Бога» был бы немыслимым для такого благочестивого и строгого человека, как Омар. Соответственно, в версии истории, созданной улемами, он был наделен намного более скромным титулом — не «заместитель Бога», а «заместитель пророка Бога». Омейяды в сравнении с таким образцом совершенства выглядели бандой нечестивых выскочек, незаконно вторгшихся в «Дом ислама».

Пропаганда одновременно блестящая и зловещая. Она представлялась такой откровенной пародией на все многочисленные достижения династии Абд ал-Малика, что Омейяды при более благоприятных обстоятельствах могли лишь презрительно усмехнуться. Обстоятельства, однако, во время долгого правления последнего из сыновей Абд ал-Малика, занимавшего трон халифа — косоглазого скряги по имени Хишам, – можно было назвать какими угодно, но только не благоприятными. Хишам оказался довольно-таки способным и склонным к новшествам государственным деятелем, особенно когда речь шла о выжимании денег из своих подданных. Однако кажущийся блеск его правления на самом деле оставался только поверхностным. Его личная трусость, из-за которой он начинал трепетать всякий раз, когда получал сообщение о каких-либо неудачах, никак не мешала его главному и фундаментальному убеждению: первичной и надлежащей обязанностью халифа является расширение «Дома ислама». Ни поражения от рук франков и римлян, ни мятеж в Северной Африке в 739 г. не заставили его пересмотреть это убеждение. В результате к моменту смерти Хишама в 743 г. его казна оказалась опустошенной, а сирийская армия, находившаяся на переднем краю Омейядов еще со времен Муавии, существенно ослабела. Уставшие от бесконечных военных кампаний профессионалы, входившие в ее состав, теперь были разбросаны на огромных пространствах от Пиренеев до Инда. В самой Сирии почти никого не осталось.

А это для преемников Хишама являлось чрезвычайно опасным. Еще до его смерти беспорядки распространялись необычайно быстро. В Сирии они приняли форму возросшей фракционности. В Ираке ситуация оказалась еще хуже. Несмотря на почти столетнее господство Омейядов, из кровавых глубин прошлого снова и снова появлялись так и не уничтоженные призраки. В 740 г. шииты продемонстрировали, что их, как и раньше, не пугают обреченные восстания. Тогда две сотни жителей Куфы, объединившиеся в поддержку одного из правнуков Али и уверенные, что Бог к ним благосклонен, атаковали вдесятеро большие силы Омейядов. Мятежников быстро уничтожили, а обезглавленный труп наследника Али прибили к кресту. В то же самое время активизировались агенты другого семейства, претендовавшего на связь с пророком, – они называли Омейядов ложными мусульманами и узурпаторами. Несмотря на казавшуюся неизвестность, Аббасиды — династия курейшитов, жившая в удаленном районе Набатеи, – имела воистину бесценного предка — Аббаса, дядю Мухаммеда. В первые годы после смерти Хишама этого было достаточно, чтобы приковать к себе внимание большого числа мусульман, причем не только озлобленных оппозиционеров — улемов. Времена менялись, размышления о возможной причине Божьего гнева стали частыми. И даваемые ответы редко оказывались благоприятными для ancien regime. Пропагандисты Аббасидов нашептывали медовые обещания нового рассвета, и верующие прислушивались к таким словам со всевозраставшим вниманием. Возможно, появление в момент кризиса на политической сцене таких непосредственных связей с пророком — действительно часть Божьего плана?

Вряд ли только люди, преданные Омейядам, посмеивались над этой идеей. В условиях усиления фракционности самые активные мятежники неизбежно должны были воспользоваться возможностью устроить очередной бунт. В 745 г. наступила очередь хариджитов поднять знамя восстания. Не представляя себя без острой необходимости мучениками (это было в духе шиитов), они привнесли в дело революции свои обычные качества — безжалостную действенность и жестокость. Через несколько недель после провозглашения собственного халифа они уже «отгрызли» изрядный ломоть Ирака. Хотя, по правде говоря, хариджиты никогда не смогли бы создать свое отколовшееся государство, если бы им не помог яростный разгул фитны: Омейядов поразила междоусобица. В 744 г. наследник Хишама, лихой позер Валид, был убит в одном из своих дворцов — это убийство спровоцировало беспрецедентную вспышку кровавых разборок среди его родственников. Победителем стал седой, но не утративший сил военачальник, по-видимому лучше всех подготовленный к власти, родственник Абд ал-Малика по имени Марван. К 747 г. он сумел справиться со своими противниками — и с Омейядами, и с хариджитами, – показав умение лягаться и упрямство, свойственное животному, с которым его всегда сравнивали, – мулу. Правда, победа досталась ему дорого. Ирак и Сирия лежали в руинах. Марвана так сильно презирали и ненавидели в Дамаске, что он обосновался в Харране. Удивительное решение, если разобраться: пусть халифат находился на грани краха, но переносить столицу «заместителя Бога» в город, «изъязвленный идолопоклонничеством»[754], все же вряд ли стоило.

Многие мусульмане, несомненно, были бы шокированы, узнав, что где-то в «Доме ислама» еще поклоняются Луне, а от культа Сина они пришли бы в ужас. Но язычники Харрана, подвергавшиеся жестоким гонениям в последние годы римского правления, посчитали новых хозяев если не более терпимыми, то, по крайней мере, проявлявшими тенденцию ни во что не вмешиваться. Христиане приписали бы это доверчивости мусульманских властей, которых обманом убедили, что поклонники Луны — это на самом деле таинственные сабеи — жители Сабейского царства, упомянутые в Коране, а значит, согласно пророку, один из трех народов книги[755]. Сколько бы правды ни было в этой байке, жители Харрана все еще изучали будущее, принося в жертву животное и рассматривая его печень[756], – и все это прямо под носом у Марвана. Живучесть такой древней практики в столице халифата служит ярким напоминанием о том, что не одни мусульмане среди бедствий времени старались понять политику небес. В 745 г., например, во время разрушительной сирийской кампании Марвана некий столпник предупредил проходившего мимо военачальника, что Бог отнесется к нему так же, как он относится к своим подчиненным; «когда Марван это услышал, он приказал свалить столб и сжечь столпника заживо»[757]. Халифы, конечно, всегда относились к христианским святым с жестокостью и пренебрежением, которые ужаснули бы цезаря, однако Марван, засевший в Харране, пренебрегал чувствами своих мусульманских подданных на свою погибель. Вокруг него бурлили и пенились воды, которые были старше, чем ислам. И они поднимались не в сердце халифата — в Сирии или Ираке, а в Хорасане.

Почти три века миновало после того, как Пероз, воевавший с эфталитами, поставил печать на своем трагическом правлении одной финальной катастрофической битвой. С тех пор многое изменилось, но несчастья, которые испытывал Хорасан при Хишаме и его последователях, оказались очень похожи. Возмущение и неудовлетворенность, вскормленные тяжким налоговым бременем, терзали угнетенное население, а в это время мусульманские армии за рекой Оксус терпели унизительные поражения. Даже имевшая место в конце концов стабилизация в Трансоксиане не смогла стереть печально известную репутацию целого ряда некомпетентных правителей Омейядов. «Вы бросили нас, как куски мяса убитого животного, нарубленные для полногрудой девы»[758], – говорили арабы Восточного фронта об одном особенно женоподобном назначенце из Дамаска. Причем авторитету династии Омейядов угрожала не только оппозиция мусульманских поселенцев. Над ней нависла угроза со стороны тех же традиций, которые когда-то очернили имя Пероза. В Хорасане, где великие парфянские династии, такие как Каринская, все еще ревниво оберегали свои привилегии от новоявленной мусульманской элиты и где большинство городов и деревень оставались нетронутыми исламом, часто казалось, что Ираншехр так и не пал. Мир разделен на противоборствующие сферы добра и зла. Великий монарх или защитник правды, или никто. Греховность нарушителя клятвы принесет крах его владениям. Все эти тезисы принимались как должное вдоль восточных границ Ирана. В результате, когда власть Омейядов начала рушиться, искры мятежа появились далеко за пределами плодородного полумесяца. В 745 г., когда хариджиты начинали бунтовать, в Хорасане появился странный пророк. Он был одет в зеленые одежды — цвет Митры, имел при себе книгу откровений на персидском языке и заявлял о своем знакомстве с окольными путями к небесам. Бихафарид был революционером, вызванным — такое создавалось впечатление — из туманных далей иранского прошлого. Он умер и снова воскрес — во всяком случае, так заявляли его ученики, – он обрисовал свою миссию словами, отвергавшими все претензии Мухаммеда: «О, люди, я — Бихафарид, посланник Бога»[759].

Конечно, все это не могло продлиться долго. Мусульманское правление, какими бы ни были надежды крестьян, толпами собиравшихся под знамена Бихафарида, свергнуть было не так легко. В 749 г. самопровозглашенного пророка арестовали, заковали в цепи и повесили в ближайшей мечети. Но его палачи, хотя подобная мысль, разумеется, не приходила им в головы, возможно, не были так уж сильно не похожи на свою жертву. Убийцы Бихафарида сами являлись последователями бунтаря, который внезапно появился на границах прежнего Ираншехра, безусловно, обладал личным обаянием и тоже утверждал, что он посланник Бога. Этот человек называл себя «отцом мусульман» — имя, конечно, псевдоним.

Его притягательность, по крайней мере частично, являлась чарами человека в маске. «Знание моих деяний, – говорил он, явно соблюдая таинственность, – для вас предпочтительнее, чем знание моей родословной»[760]. Кем бы он ни был — арабом или иранцем, аристократом или бывшим рабом, представляется очевидным одно: его поддерживал тот же водоворот желаний и ожиданий, который вдохновил Бихафарида. Вдоль восточных границ халифата стоять на страже веры нелегко. Так было всегда в приграничных районах. Поэтому неудивительно, что, находясь вдали от стараний улемов возвести барьер вокруг мусульманских религиозных практик, мусульмане Хорасана испытывали влияние верований более древних, чем Сунна. Абу Муслиму помогло укрепить его авторитет то, что он осмелился, как некогда сделали критики Пероза, проклясть их правителя, как человека, осужденного Богом. Хотя он не одевался, как Бихафарид, в зеленое, но летом 747 г., открыто выступив против Марвана, поднял знамя, окрашенное в один цвет — черный. Тот факт, что он сделал это в деревне, расположенной неподалеку от Мерва, где был когда-то убит Йездегирд, конечно, вряд ли говорило о ностальгии Абу Муслима по Сасанидам, но у иранцев его проповеди вполне могли вызвать воспоминания о свергнутой монархии. Абу Муслим выдвинул следующий тезис: Бог назначил одну семью править миром, и, поскольку знак грозного статуса представителей этой семьи не фарр, а родословная, прослеживаемая к дяде пророка, в исламской империи это Аббасиды. Абу Муслим, как и другие мятежники, умевшие весьма ловко использовать всевозможные ухищрения и подстрекать людей к восстанию, был агентом Аббасидов. Подняв Восток под их знамена, он сумел объединить прошлое и будущее, иранцев с арабами, Сасанидов с исламом. Это оказалась удивительно мощная комбинация, знаменовавшая крах Омейядов.

Пламя восстания распространилось из Хорасана на запад так быстро, что Марван оказался застигнутым врасплох. Уже в конце весны 749 г. Аббасиды полностью контролировали Иран. К августу они переправились через Евфрат, в сентябре вошли в Куфу. 28 ноября, в той самой мечети, где был убит Али, Аббасид Абу аль-Аббас ас-Саффрах был провозглашен халифом. Теперь у Марвана не оставалось выбора — пришлось реагировать максимально быстро. Он предпочел не ждать, пока соберутся ветераны, а кое-как, на скорую руку собрать войска в Харране и возглавить их против новоявленного претендента. 25 января 750 г. на берегу притока Тигра, называемого Большой Заб, он заметил черные знамена Аббасидов и устремился в атаку. Результат был катастрофическим: его армия оказалась полностью уничтоженной. Как всегда неуступчивый, даже перед лицом такого несчастья, неутомимый Марван бежал с поля боя и принялся собирать новые войска, но их не было. Тогда, минуя Дамаск — оставленную им столицу, и Иерусалим — город, который теперь насмехался над утраченным величием его династии больше, чем любой другой, Марван отправился в Египет. Здесь, в самый разгар лета, Марвана настигли преследователи. Его голову, увенчанную тугими завитками волос, отправили его преемнику на троне халифа, а язык скормили коту.

Родственники Марвана тоже подверглись гонениям. Причем «расстрельные взводы» действовали на удивление эффективно. Из всех Омейядов спастись удалось только внуку несчастного Хишама, который бежал в Испанию, где стал называть себя эмиром. Во всем остальном с династией, основавшей ислам, было покончено. Последних уцелевших представителей династии приволокли к халифу Аббасидов, убили, уложили штабелем, накрыли ковром и использовали в качестве банкетного стола: «И те, кто присутствовали при этом, ели, в то время как предсмертные хрипы еще звучали в устах жертв».

Зверство, ставшее отвратительным завершением величайшей революции, раскрывшейся на страницах божественных откровений и в обширных системах законов, в зданиях несравненной красоты, новых городах и будущих глобальных империях. Убийство Омейядов продемонстрировало то, что в течение половины тысячелетия или даже больше являлось иллюстрацией главной темы времени, – рост нового порядка на руинах старого.

Ардашир I (правил в 224–241) — основатель империи Сасанидов.

Шапур I (241–272) — великий воин, шахиншах, пленивший римского императора Валериана.

Пероз (459–484) — воин с эфталитами, преследователь евреев, клятвопреступник.

Рахам — глава рода Михран, парфянской аристократической семьи, сила, стоящая за троном Пероза.

Кавад (488–496, 499–531) — сын Пероза, царственный поборник коммунизма.

Сухра — глава рода Карин, парфянской аристократической семьи, классический слишком могущественный подданный.

Маздак — таинственный персидский пророк, проповедовавший коммунизм. Его спонсировал Кавад.

Замасп (496–498) — брат Кавада, недолго правивший после него.

Аспебед — парфянский военачальник, зять Кавада.

Кавус — старший сын Кавада, убежденный маздакит.

Хосров I (531–579) — сын Кавада и сестры Аспебеда. Известен потомкам как Amushirvan — «Бессмертная душа».

Ормузд IV (579–591) — сын Хосрова I.

Бахрам Чобин (590–592) — военачальник из Михранидов, первый представитель парфянской династии, узурпировавший трон.

Хосров II (591–628) — сын Ормузда IV. Возведен на трон с помощью римлян. При нем Римская империя едва не была уничтожена.

Шахрвараз (630) — военачальник из Михранидов, завоевавший Сирию и Палестину для Хосрова II.

Йездегирд III (633–651) — последний шахиншах из Сасанидов.

Посидоний — греческий философ, энтузиаст глобализации.

Август (43 до н. э. — 14 н. э.) — первый римский император.

Вергилий — автор «Энеиды», великой эпической поэмы.

Нерон (54–68) — психотический римский император, по уверению раввина ставший иудеем.

Филипп (244–249) — прозвище «араб», главенствовал на празднествах, посвященных тысячелетию Рима.

Деций (248–251) — убийца Филиппа, сам убитый готами. Гонитель христиан.

Валериан (253–260) — римский император, взятый в плен Шапуром I.

Константин (306–337) — основатель Константинополя и первый цезарь-христианин.

Елена — мать Константина, отыскавшая Истинный Крест.

Юлиан (361–363) — последний цезарь-язычник.

Феодосий I (379–395) — последний цезарь, правивший обеими частями Римской империи.

Феодосий II (408–450) — внук Феодосия I. Прославился своей набожностью. При нем вокруг Константинополя были построены стены.

Юстин (518–527) — балканский крестьянин, сделавший блестящую карьеру — до императорского трона.

Юстиниан I (527–565) — племянник Юстина. Достойный противник Хосрова I.

Феодора — бывшая актриса, блудница и комедиантка, ставшая супругой Юстиниана.

Велизарий — лучший военачальник Юстиниана.

Маврикий (582–602) — спонсор Хосрова II. Свергнут Фокой. Фока (602–610) — свергнут и убит Ираклием.

Ираклий (610–641) — протокрестоносец, во время правления которого были и удивительные взлеты, и не менее удивительные падения.

Сергий (Сергиус) — побежден и убит арабами возле Газы.

Петр — глава учеников Христа.

Павел — ранний христианский апостол, утверждавший, что язычники, если они придут к Христу, не обязаны жить по еврейскому закону.

Игнатий — предположительно назначен епископом Антиохии самим Петром. Первый христианин, употребивший термин Christianismos — «христианство».

Василид — живший во II в. автор еретического Евангелия, в котором утверждалось, что Христос не умер на кресте.

Маркион — еще один еретик II в. Он считал божество Ветхого Завета ниже, чем истинный Бог, Отец Христа, и отвергал весь Ветхий Завет, как ненужный.

Тертуллиан — родился в Карфагене в середине II в. Первый христианин, давший определение Троицы. Умер около 220 г.

Арий — священнослужитель из Александрии, утверждавший, что Бог Отец существовал до Бога Сына. Его учения были осуждены как еретические на Никейском соборе в 325 г.

Афанасий — александрийский епископ, выступивший против Ария на Никейском соборе. Первым определил содержание Нового Завета.

Кирилл — епископ Иерусалима в IV в.

Епифаний — епископ с Кипра, составивший в IV в. исчерпывающую энциклопедию ересей.

Иероним — переводчик Библии на латынь, обосновавшийся в Вифлееме в 388 г.

Несторий — константинопольский епископ, осужденный за ересь в 431 г. Он утверждал, что отношение между человеческим и божественным в Христе — не единство, а сосуществование.

Феодорит — сирийский епископ в первой половине V в., проявивший интерес к арабам.

Созомен — историк из Газы, около 440 г. опубликовавший историю церкви, неоднократно затрагивавшую деятельность арабов.

Симеон-старший — первый и самый известный святой столпник.

Симеон-младший — самый известный столпник VI в.

Павел — египетский монах, назначенный Юстинианом епископом Александрии.

Зоил — сириец, посланный Юстинианом, чтобы заменить Павла на должности епископа Александрии.

Зенобия — царица Пальмиры и — недолго, после пленения Шапуром I Валериана, – части римского Востока.

Мавия — арабская царица IV в., некоторое время подражавшая завоеваниям Зенобии.

Мундир — персидский «боевой пес» и царь Лахмидов.

Арефа — римский «боевой пес» и царь Гассанидов.

Юлиан — лидер самаритянского восстания против Юстиниана.

Юсуф Асар Ясар — иудейский царь Химьяра.

Теодорих — остготский король Италии.

Неемия — иудейский лидер, сделавший попытку, после захвата Иерусалима персами, восстановить Храм.

Аркульф — франкский паломник в Иерусалим во время правления Муавии.

Мухаммед — пророк ислама.

Абу Бекр (632–634) — согласно мусульманской традиции, первый из Rashidun — «праведных халифов».

Омар I (634–644) — военный лидер и аскет.

Осман (644–656) — наследник Омара на посту лидера Арабской империи и человек, согласно мусульманской традиции ответственный за объединение откровений Мухаммеда в одну книгу. Из Омейядов.

Али (656–661) — кузен и зять Мухаммеда.

Язид — омейядский военачальник, игравший ведущую роль в захвате Сирии.

Муавия (661–680) — брат Язида, губернатор Сирии, соперник Али в борьбе за контроль над Арабской империей.

Язид I (680–683) — сын и наследник Муавии. Его считали человеком из народа и дурного поведения, склонным к злоупотреблению алкоголем.

Хусейн — младший и самый любимый внук Мухаммеда.

Марван I (684–685) — сводный брат Марвана, большой ловкач.

Абд ал-Малик (685–705) — сын Марвана, арабский эквивалент Константина.

Абдулла ибн ал-Зубайр — почтенный спутник Мухаммеда, главный соперник Абд ал-Малика во второй гражданской войне за контроль над Арабской империей.

Мусаб — брат Абдуллы ибн ал-Зубайра, который доверил ему наведение порядка в Ираке.

Мухтар — враги прозвали его Обманщиком. Возглавил революционное движение в Ираке против режима Абдуллы ибн ал-Зубайра. Владел знаменитым священным стулом.

Ал-Хаджжадж — прозвище Маленькая собака, главный и самый способный помощник Абд ал-Малика.

Валид I (705–715) — сын и наследник Абд ал-Малика, построивший великую мечеть в Дамаске.

Сулейман (715–717) — сын Абд ал-Малика и наследник Валид а, спонсировал вторую осаду Константинополя.

Маслама — сын Абд ал-Малика. Командовал экспедицией против Константинополя.

Али ибн Баккар — воин-ученый.

Абу Исхак — воин-ученый.

Абдулла ибн ал-Мубарак — воин-ученый.

Омар II (717–720) — племянник Абд ал-Малика, достаточно благочестивый, чтобы быть признанным последующей исламской традицией истинным халифом, – единственный Омейяд, удостоенный этой чести.

Хишам (724–743) — последний из сыновей Абд ал-Малика, ставший халифом.

Валид II (743–744) — внучатый племянник Абд ал-Малика. Его убийство предшествовало третьему витку гражданской войны.

Марван II (744–750) — последний из халифов Омейядов.

Абу Муслим — таинственный, спонсированный Аббасидами мятежник, возглавивший восстание на востоке халифата. Результатом стало свержение Омейядов.