В годы Великой Отечественной войны мне посчастливилось встретиться с удивительным человеком — командиром партизанского соединения Сидором Артемьевичем Ковпаком. С ним я прошел более полутора тысяч километров в боевых партизанских рейдах по глубоким тылам врага.

Имя Ковпака стало легендарным. В сентябре 1941 года у Сидора Артемьевича было тринадцать партизан, а вскоре в его отрядах и батальонах сражалось уже более двух с половиной тысяч человек. Приняв тактику рейдовой партизанской войны, это соединение действовало в тылу врага в Сумской, Орловской, Курской, Черниговской, Гомельской, Полесской, Пинской, Минской, Ровенской, Житомирской и Киевской областях, в Карпатах, Польше, провело первые бои на земле врага в Восточной Пруссии.

Партизаны взрывали мосты на железных и шоссейных дорогах, пускали под откосы вражеские эшелоны с военной техникой и живой силой, утопили немецкую флотилию на реке Припять, уничтожали гарнизоны врага в населенных пунктах, истребляли фашистских солдат и офицеров на дорогах.

Такие партизанские соединения, как соединение Ковпака, не находились подолгу на одном месте. В их задачу входило совершать непрерывные рейды по вражескому тылу, стремительно и внезапно наносить удары по крупным объектам противника и затем бесследно исчезать.

Соединение Ковпака прошло по вражеским тылам около двенадцати тысяч километров. За это время было уничтожено около пятнадцати тысяч фашистских солдат и офицеров. Каждый партизанский километр отмечен гибелью солдата или офицера вражеской армии.

Одной из самых удивительных операций, проведенных ковпаковцами, был Карпатский рейд.

Карпаты, Плоешти и Дрогобыч во время войны немцы сделали важными источниками снабжения своих армий горючим. Здесь на промыслах ежедневно добывались десятки тысяч тонн нефти. Немцы перерабатывали ее, и эшелоны с бензином для танков и самолетов мчались на восточный фронт.

Только два рода войск — авиация дальнего действия и партизанские отряды могли нанести удар по этим районам. Наши летчики бомбардировали нефтепромыслы Плоешти, а горные нефтепромыслы Дрогобыча вывели из строя ковпаковские партизаны.

После того как в Карпатах ковпаковцы нанесли удар по нефтяным вышкам, бензохранилищам и нефтеперегонным заводам, Гитлер поставил перед Гиммлером задачу — уничтожить ковпаковское соединение. Против партизан были брошены крупные силы. У реки Прут врагу удалось окружить партизан. Каратели, будучи уверенными в успехе опера ции, поспешили объявить, что партизаны уничтожены, а сам Ковпак пойман и казнен. А результат боя сложился не в пользу фашистов. Ковпак, оказавшись в кольце, ночью разделил свои батальоны на мелкие группы, и те просочились сквозь фашистские заслоны. В этом бою погиб комиссар соединения генерал-майор Семен Васильевич Руднев. Ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Уйдя с Карпат на север, партизаны вновь собрались в Ровенских лесах. Здесь соединение было преобразовано в Первую Украинскую партизанскую дивизию. В ней были уже не только батальоны, как прежде, но и полки, артиллерийский и кавалерийский дивизионы, службы разведки, санитарная и хозяйственная.

Ковпак по состоянию здоровья больше не мог командовать дивизией. Ему требовалось лечение, и он пересек линию фронта и прибыл в освобожденный Киев.

Командование партизанской дивизией перешло к заместителю Ковпака Петру Петровичу Вершигоре.

Правительство Украины присвоило дивизии имя Сидора Артемьевича Ковпака. Первый полк дивизии получил имя Семена Руднева.

Без Ковпака, но с его именем партизаны громили врага на землях Польши и Восточной Пруссии и закончили свою боевую деятельность разгромом тылов вражеской армии в районе Барановичей. Там партизаны и соединились с Красной Армией.

Партизаны базировались в деревне Ляховичи и других селениях возле озера Червоного в Белорусском Полесье…

На замерзшем озере они расчистили лед. Сюда ночами из Москвы в соединение С. А. Ковпака прилетали самолеты, привозили патроны, мины, снаряды и взрывчатку. Одним из самолетов к Ковпаку прилетел и я.

Штаб Ковпака размещался в большом доме, выходившем окнами в огород. Ковпак сидел — у стола и вся его фигура отражалась в зеркале, висевшем наклонно. У него были волосы с проседью, большие карие глаза, бородка клином. Спросил:

— Корреспондент «Правды»? Хорошо. Молодец, что прилетел. А что писать будешь? Некоторые думают, что партизанская война — это новый вид войны. А твое мнение?

Так как я молчал, Ковпак сказал:

— Этот вид войны старый, старый, как наша грешная земля. Мы — рейдовое соединение. А рейд — это непрерывное движение собранных воедино партизанских отрядов, их набеги на воинские подразделения врага, на большие военные объекты противника. Мы, где это только можно, разрушаем связь врага, уничтожаем его гарнизоны, подразделения и разные группы поодиночке, делаем засады.

Помолчал и заговорил снова:

— Самым сильным мастером рейдовой войны был организатор червонного казачества на Украине во время гражданской войны Виталий Примаков. Он организовал сначала полк, а потом и целый корпус червонных казаков. Так рейдировал он и полком, и бригадой, и целым корпусом. Да так рейдировал, что наголову разбил всю петлюровскую сволочь, а остатки вышиб за границы Родины. Он нападал не только на отдельные дивизии, но и на целые армии и, рейдируя в тылу их, громил армии белогвардейцев и белополяков. Червонное казачество родила революция. Наши рейдирующие соединения родились в результате изменившейся у нас военной обстановки. Мы не можем пускать на открытые южные пространства Украины корпуса. У врага множество всякой техники, он неминуемо сокрушит такие соединения авиацией и танками. А раз условия маневра сокращены, то у наших, как бы это сказать, ну, таких хорошо организованных, не так уж больших соединений отрядов или, как у меня, батальонов появилась возможность рейдировать даже и по степным районам.

Он подумал, потом резко откинулся на спинку стула. Его бородка воинственно поднялась кверху.

— У многих народов, — продолжал Сидор Артемьевич, затягиваясь махоркой, — применялась партизанская война. Почему эта тактика войны хороша для нас? Она требует мало затрат, в ней сам народ участвует, эффект большой. Конечно, если бы партизаны располагали крупной артиллерией, танками, самолетами, может быть, и тактика была бы другой. Но этого нет, да и не нужно. Партизаны сейчас используют автомат, пулемет, винтовочку, мины и гранаты.

Он посмотрел по-хозяйски в окно и, покачав головой, продолжал:

— Противник, вооруженный до зубов авиацией, танками, артиллерией и всякой другой техникой, не позволяет нам, партизанам, вести широкие боевые действия. Если бы мы могли вести такие действия, то партизанская форма борьбы превратилась бы в форму войны регулярными войсками. Но это сделать невозможно.

А вот пушки мы ловко приспособили для заслонов при форсировании железных дорог, водных переправ, для боев в крупных населенных пунктах, при сложных и тяжелых диверсиях на мостах и в боях с превосходящими силами немецких частей. Мы делаем налеты короткими и быстрыми. Наше положение лучше, чем положение врага. Мы на своей земле. Наш метод борьбы не что иное, как самозащита народа. А если она организованная, как сейчас у нас в стране, то она и есть, можно сказать, второй фронт, фронт без флангов и строгой боевой линии.

Он замолчал. Подумал. Снова заговорил:

— В тылу врага мы с первых дней оккупации. Воюем, и воюем небезуспешно. Результативному бою нам способствует очень часто и то, что фашисты при налетах партизан не успевают вводить в действие свое мощное вооружение. Есть еще одно очень важное условие успеха нашей войны — уверенность. Начиная операцию, каждый партизан не сомневается в успехе. Иначе нельзя. Замнешься — и все погибло.

Ковпак полез в карман, достал кисет и стал свертывать новую, огромных размеров цигарку. В движениях его рук чувствовалась большая сила.

— Вот это вещь, — сказал я, указывая на цигарку. — А где же вы берете табак?

— Мы — армия без интендантства, как и наш фронт без флангов. Вот эта махорка из Лельчиц, тут в Полесье городок такой есть.

Улыбка воспоминания тронула его губы.

— Лельчицкая операция интересна тем, что мы там дрались, как обычная регулярная часть Красной Армии. Мы организованным наступлением с минометами и артиллерией разгромили немецкий гарнизон. Пятьсот оккупантов испустили дух и оставили нам склады. Вот и живем с этого. У народа нельзя брать. Фашисты его грабят, да если мы брать еще будем, что ж это выйдет? «Куда же податься-то?» — скажет мужичок, как в «Чапаеве». Партизаны призваны поддерживать в народе веру в победу!

Первый день в стане ковпаковских партизан был заполнен впечатлениями до отказа. Хотелось сразу понять и систему организации партизанского соединения и познакомиться с ближайшими помощниками командира.

Заместитель Ковпака по разведке Петр Вершигора прислал за мной связного. Мы шли темными улицами деревни. Нас окликали часовые, спрашивали пропуск.

Вершигора сидел на полу на корточках и разбирал ворохи каких-то бумаг. Он поднял голову и, улыбаясь, сказал:

— Нахожусь при исполнении служебных обязанностей. Готовлю в Москву почту. За пять дней накопилось. Разведка соткана не только из зрительных наблюдений, но еще из захваченных документов, их расшифровки. Разведка — тонкая работа. Например, для нашего соединения вот эти бумаги не имеют значения, тогда как в Москве они прольют свет на скрытые замыслы врага. А нам надо знать немного — где враг, сколько у него оружия, слабые места его обороны и, пожалуй, все.

Он перелистал немецкую тетрадь, собрал стопку с документами.

— Когда-то я был кинорежиссером, — вдруг сказал он.

— Кем?! — вырвалось у меня восклицание.

— Режиссером. Да, режиссером, — видя мое удивление, продолжал он. — Работал на Киевской кинофабрике. Снимал перед войной картину о Молдавии. Вот бы куда двинуться! Хорошо знаю ту землю. Впрочем, зачем я разбираю эти бумаги? Пошлю-к а я все это общим тюком, все равно в Москве рассортируют по-своему.

Он начал складывать бумаги в мешок, на котором черной краской была нарисована свастика.

— А Ковпак у вас хорош, — сказал я. — Впервые такого человека встречаю. Внешность-то какая — настоящий дед!

Вершигора улыбнулся.

— А мы его, между прочим, так и называем — Дед. Что и говорить! Родился наш Дед с талантом. Никогда не приказывает, а скажет — и все будет сделано. Дед не любит многое держать в секрете. Верит народу. Ну и народ платит ему доверием. Единственное, что храним в секрете, — маршруты рейда или маршруты отхода после боев.

Он умолк, завязывая мешок с документами, потом сказал:

— Сегодня Дед поручил мне познакомить вас с разведкой. Начнется рейд — не до этого будет. Сейчас вам надо кое-что и кое-кого узнать. Наша разведка — это глаза и уши соединения. Сейчас ночь, а партизанские разведчики разбросаны кругом в радиусе километров в тридцать. Ведут разведку к началу рейда. Когда выступим, враг нас днем с огнем не сыщет.

Вершигора запаковал мешок с документами, написал на нем углем адрес и приказал связному отвезти на озеро, на аэродром.

— Пойдем к моим хлопцам, — сказал он. — К разведчикам.

Мы шли по темной улице. Сквозь плохо занавешенные окна пробивался свет. Вершигора посетовал на плохую светомаскировку, а потом махнул рукой и сказал:

— Огонь всегда приятен человеку. На войне огоньки иногда пугают. Но чаще вызывают воспоминания о семьях и домах, об уюте, о покое, о тех, кто нас ждет. Каждый надеется вернуться домой, и от него потребуют ответа. И надо готовить здесь ответ. Прийти домой без пятнышка и укора совести. Перед Родиной, перед домом совесть должна быть чиста.

Он помолчал. В наступившей тишине стал слышен только мерный хруст снега под ногами.

— Но среди нас много таких, у кого не осталось ни семей, ни родных, — продолжал он. — Они придут к бывшим очагам, и одинокая земля встретит их, строго спросив, верны ли они ей. Такие воюют до самозабвения.

— Это, видимо, один из законов войны, — сказал я. — Вы любите пофилософствовать?

— На войне особенно хочется высказать набегающие мысли. Сейчас вы увидите «чертову дюжину». Это тринадцатая рота первого батальона, которым командует сам Дед. Народ этот я привел к Ковпаку в Брянские леса. Вы увидите тех проводников, которые, может быть, ведут Деда к большой славе.

Вершигора вдруг совсем исчез, потом появился в стороне черным силуэтом.

— Кажется, нам сюда, — сказал он.

В темноте вырисовывались очертания хаты. Из дыр мешковины, которой были занавешены окна, прорывались тонкие и длинные лучи света и упирались в снег. Скрипнула калитка. Петр Петрович, замешкавшись около нее, выругался.

В хате за столом сидело пятеро молодых парней. У каждого на ремне висел пистолет. Один из них, с широким лицом, улыбнувшись, встал и сказал:

— А, Борода!

За ним встали все.

— Начальство? — коротко спросил приветствовавший Петра Петровича, кивнув на меня.

— Нет, корреспондент «Правды». Будет писать, как вы плохо ведете разведку, — подзадоривал Вершигора.

— Ручаюсь, будет у нас без работы, — добродушно отшутился широколицый.

— Познакомьтесь, — сказал Петр Петрович.

— Черемушкин Дмитрий, — представился широколицый.

— Бережной Иван Иванович, командир разведывательной роты.

— Мычка Федор, рядовой, пеший разведчик.

— Ковалев, политрук.

— Ну, а этот, — указал Петр Петрович, — взводный Гапоненко.

— Садитесь, — пригласил Бережной, — гостем будете.

— Хлопцы, — сказал Вершигора, — корреспондент должен вас хорошо знать и в бою не расспрашивать: кто это, как фамилия и тому подобное.

Вершигора ушел. Мы сели за стол.

Все парни как на подбор. На груди Черемушкина в свете лампы блестели ордена Ленина и Красной Звезды. Из грудного кармана его пиджака выглядывал автоматический карандаш. Прядь волос падала на лоб, и он привычным движением отбрасывал ее назад.

— Хотя я и вологодский, — сказал он, — а ковпаковец коренной. Вот они — пришлые, — кивнул он с улыбкой на Бережного.

— Ну, это не считается, — заметил Бережной, — что пришлые. Все равно ковпаковцы. Чем мы с Гапоненко и Лапиным виноваты, что нас гитлеровцы не окружали? Мы добровольно пошли в тыл врага, что ж такого, скажи, пожалуйста? — заключил он, подмигивая Черемушкину.

Бережной и его боевые товарищи, выполняя специальное задание, на самолете перелетели линию фронта и в намеченных местах выпрыгнули с парашютами.

Когда задание было выполнено, они бродили около линии фронта и, не найдя выхода к своим, осели в партизанском отряде. Вместе с Вершигорой во вражеский тыл было высажено несколько человек, в том числе и радистка. Группа Вершигоры была принята Ковпаком и стала работать в его разведке.

Мычка, высокий украинец, сидел в углу и молча слушал. Казалось, его ничто не тревожило. Он смотрел на говоривших и что-то обдумывал. На его мундире тоже был орден Ленина.

Когда заговорили о полицаях, Мычка сказал:

— Да, им будет всю жизнь тошно. Хоть немного поработал на врага, а этого не смоешь. Если даже потом человек много сделал в борьбе с врагом и оправдал себя перед товарищами, все равно мысль о полицайстве будет до могилы мучить его.

Партизаны знали, что Мычка в свое время был мобилизован гитлеровцами в полицию. Но, получив винтовку, очутился у Ковпака.

В избу вошел молодой партизан.

— Иван Иванович, — сказал он, — ужин на столе. Где тут гость? Дай посмотреть на человека с Большой земли.

Он подошел ко мне и протянул руку.

— Зяблицкий Василий, старшина разведроты, интендант, заготовитель, одним словом, хозяин роты. Люди-то в Москве такие же остались, как и здесь? Русские никогда не меняются. Так ведь? Что Москва?

— Нормально.

— Я так и знал, в Москве должно быть нормально. Москва — столица!

Все встали и вышли на улицу. Кто-то взял меня в темноте под руку и повел вперед. Не успели пройти и пятидесяти шагов, как очутились в светлой хате.

На табуретках и прямо на полу, на соломе, сидели молодые парни и чистили автоматы. В глиняных мисках горели опущенные в жидкое сало фитили.

— Это бойцы «чертовой дюжины», — сказал Бережной.

Мы познакомились. Здесь были разведчики Лапин, Стрелюк, Землянко.

— Завтра ребята пойдут в дальнюю разведку, — сказал Бережной, кивнув на разобранные автоматы. — Перед делом не мешает почистить и снять масло. Морозно. Оружие не любит холода.

На следующий день в избе, которую занимал Ковпак, собрались партизанские командиры. На это совещание командиров из соседних деревень приехали верхом, в санях, накрытых коврами, пришли на лыжах либо просто пешком. Деревенская улица была людна и оживленна, словно в праздник. Не торопясь, прогуливались по морозцу молодые парни с автоматами, перекинутыми через плечо. У многих под воротниками немецких мундиров были подшиты белые подворотнички, некоторые щеголяли в летних лайковых перчатках, и все без валенок: молодые — в хромовых трофейных сапогах, начищенных сажей, пожилые — в добротных яловых. Не верилось, что деревня находится больше чем в тысяче километров за линией фронта, в глубоком немецком тылу.

Сидор Артемьевич Ковпак развернул на столе карту и рылся в карманах, что-то отыскивая.

— Бес их возьми! — сказал он сам себе озабоченно.

Вершигора, улыбаясь, заметил:

— Так часто бывает в жизни. Например, ищешь шапку, а она у тебя на голове…

Ковпак недоумевающе посмотрел на него и тут же взялся за дужку очков, которые были на лбу.

— Бес их возьми, а я их ищу, найти не могу! — засмеялся он.

Ковпак оглядел собравшихся и, как бы перебирая в уме одного за другим своих командиров, сказал:

— Деда-Мороза нет, нет и его командира. Подождем малость.

Изба была просторная. Стол стоял у окна, был накрыт скатертью, расшитой красными петухами. Спиной к окну сидел Ковпак, наискосок от него — комиссар Руднев. Командир батальона Федот Матющенко сидел рядом с комиссаром. Он был сутуловат. Поверх его шубы был надет широкий брезентовый плащ, и комбат казался квадратным. Матющенко с первых дней организации соединения воевал под началом Ковпака, командовал батальоном, который составлен из жителей преимущественно Шалыгинского района, Сумской области.

Молча курил, ожидая начала совещания, секретарь партийного бюро соединения Панин. Он стоял у печки, прислушивался к говору и не торопясь затягивался табачным дымом. Яков Григорьевич уже побывал в батальонах, в ротах, беседовал с командирами и бойцами и сейчас ждал того момента, когда Сидор Артемьевич начнет говорить.

Рядом с Паниным стоял командир конной разведки — комсомолец Александр Ленкин. Стройный, красивый, весь подтянутый. Из правого рукава его немецкого мундира выползала змееподобная нагайка, чапаевская каракулевая шапка была лихо заломлена на затылок. Он держался сдержанно, как и подобает молодому человеку, попавшему в среду старших. Здесь он был всех моложе, но у себя, среди разведчиков, был старше всех. Большие, хорошо расчесанные усы спускались на углы его рта, прикрывая верхнюю губу. Ленкин степенно принял предложенный Матющенко табак и, молча скручивая цигарку, изредка посматривал на Ковпака.

И вот наконец в избу вошел, впустив клубы морозного воздуха, тот, кого поджидал Ковпак. Он поколотил валенком о валенок, снял шапку, поискал гвоздь на стенке и, отыскав его над лесенкой, приставленной к печке, повесил шапку и размотал шарф. Это был настоящий Дед-Мороз, образ которого каждый из нас хранит в памяти с детского возраста: невысокого роста, с белой как снег копной волос на голове, с окладистой бородой и усами в морозном облаке.

— Здравствуйте, — сказал он.

— А, Алексей Ильич, наше вам почтение, Дед-Мороз! — сказал кто-то.

Он с каждым поздоровался за руку, и по тому, как его приветствовали, было видно: уважаемый у партизан человек.

— А где твой командир? — спросил его Ковпак.

— Идет за мной, — сказал Дед-Мороз.

Скрипнула дверь, и на пороге появился высокий молодой парень в черной бараньей шубе — заместитель Ковпака по артиллерии Сергей Анисимов. У него Дед-Мороз и был комиссаром.

Ковпак оглядел собравшихся и, видимо, убедившись, что все в сборе, сказал:

— Отсиделись, воевать надо. Самолеты с Большой земли больше не прилетят. Будем продолжать рейд. Куда пойдем, узнаете позднее. Приказ получите перед выходом. Завтра готовьте сани, укладывайте взрывчатку, боеприпасы. Анисимов и Дед-Мороз, проверьте, хорошо ли уложены снаряды к пушкам. Одним словом, готовьтесь. Лошади отдохнули?

— Да, — отозвалось несколько голосов.

— Сегодня хочу вам рассказать все, что я думаю о рейде, и высказать то, о чем молчал.

Ковпак поправил очки, полез в карман, вынул аккуратно сложенный лист бумаги и развернул его перед собой. Комиссар Руднев изредка поднимал глаза на Ковпака, затем переводил свой взгляд на кого-нибудь из сидящих командиров, долго смотрел на него, точно стараясь угадать, о чем тот думал. Начальник штаба партизанского войска Григорий Яковлевич Базима, прислонившись к печке, внимательно смотрел на Ковпака. И лишь изредка подзадоривающе толкал своего соседа Вершигору. Тот старательно что-то записывал в маленькую потрепанную книжку. Дед-Мороз, раскрасневшись от жары и расстегнув ворот гимнастерки, медленно и старательно поглаживал серебряную бороду. Ковпак начал говорить:

— Слышал я от некоторых партизан и их командиров, что тактика обороны вроде как лучше нашей рейдовой тактики. Объяснял я им, что война, а в особенности наша, партизанская борьба, не терпит застоя в приемах, не любит шаблонов. Не надо приучать противника к определенным методам наших боев. А то привыкнет, изучит эти методы, и тогда жди большой крови. Противник прет в глубь нашего государства, и мы не должны сидеть в лесах и ждать, когда враг пожалует к нам. Мы должны искать его, а не он нас, мы должны уничтожать его, а не он должен избивать нас, как кур. Вот так будет правильно с нашей тактикой.

В избе стало тихо. Сидор Артемьевич вытер платком лысину, осмотрел всех сидящих и продолжал:

— Зачем мы идем на запад от Брянских лесов? — спросил он.

Ему никто не ответил. Все знали, что Ковпак вслед за поставленным вопросом начнет сам отвечать на него — такая манера была у Сидора Артемьевича говорить на совещаниях.

— Наше соединение хорошо оснащено. Едва ли есть в немецком тылу еще такой большой отряд и с таким вооружением. Прикиньте, сколько у нас пушек, сколько сотен пулеметов, а автоматов за две тысячи перевалило. А снайперов сколько? Значит, большому кораблю — большое плавание. Значит, и задачи поставлены перед нами большие.

Он хотел было продолжать, но полез в карман. Все сидели молча, дожидаясь. Сидор Артемьевич оторвал от газеты добрую восьмушку и, высыпав в нее горсть табаку, начал крутить цигарку.

— Большому кораблю — большое плавание, — повторил он. — Я много на маршах думал над тем, что мы можем после взрыва сарнских мостов еще взорвать. Хорошо тогда у нас, прилично получилось. «А дальше куда ты нас поведешь, Ковпак? — так спрашивали меня многие бойцы. — Прошли мы с боями, — говорили они, — более трех тысяч километров, форсировали Днепр и вот теперь осели в Белорусском Полесье. Дальше лежит перед нами Польша». И спрашивали они, не поведу ли я их в Югославию?

В избе задвигались, оживились, кто-то сказал: «Красивый бы рейдик вышел, всеевропейский».

Ковпак посмотрел в сторону сказавшего и, поправив очки, продолжил:

— Не спорю, рейд был бы этот красивый, но дел нам и здесь, на нашей Украине, хватит.

Ковпак замолк, посмотрел поверх очков на сидящих командиров и строго сказал:

— Все опасные версты, которые мы прошли, форсирование Днепра — это, братики, только подготовка к настоящему делу. Мы только подошли к исходному рубежу нашей задачи. И сейчас, на этом исходном рубеже, скажу вам без утайки: сердце мое полно гордости и тревоги. Гордости потому, что каждый наш теперешний боец стоит двадцати прошлогодних; вооружены и одеты мы, как в сказке. Тревога же у меня потому, что засиделись мы в Полесье, народ начал тосковать по боевым делам, срывается, лезет в драку с немцами. А немец нам сейчас никак не нужен, и трогать его я запрещаю. Мы должны из Полесья ускользнуть, как ласточки по осени, тихо, незаметно. Один паршивый убитый фашист может нам всю идею загубить.

Он раскурил потухшую цигарку, снял очки, протер их полой ватника и, вновь надев, улыбнулся сидящим.

— Вижу я, хлопцы, непонятно вам, куда Дед клонит, — сказал он тихо. — Я все объясню, только терпение имейте. Одного хочу, чтобы вы запомнили твердо: мы в рейде с народом должны держать тесную связь. Особо смотрите в пути насчет лошадей. Нет-нет да находятся среди вас любители менять их. Чтобы крестьяне мне не жаловались. Насчет коров тоже. В противном случае будем считать это мародерством. А за мародерство, вы знаете, приказ по соединению № 200 требует расстрела. Противник — вот главная база нашего снабжения. Жить только за счет врага! За счет Гитлера! У него много откормочных баз, а там же наш скот. Бот и кушайте себе на здоровье из этих баз. И вообще, если крестьяне пожалуются на вас, то глядите! — повысил голос Ковпак. — Мы, партизаны, на иждивении Гитлера!

Он снова сделал паузу, а потом сказал:

— Это все по ходу дела. А насчет самого дела, вижу, что многие из вас еще не понимают, к чему все это я говорю. — Ковпак замолчал. Кто-то вздохнул вслух. Все достали табак. Зашелестела бумага# Над сидящими поднялись дымки. Каждый чувствовал, что Дед не сказал чего-то главного, которое все так хотели узнать. Но никто не задавал ему вопросов. Видимо, все хорошо знали характер и привычки своего командира.

— Конечно, вон немец-то уже под Сталинградом, — сказал Дед-Мороз.

— Правильно, — отозвался Ковпак. — Немец у Волги. Многие из вас высказывали, например, недовольство тем, что мы, украинские партизаны, зашли в Полесье, в Белоруссию. Многие из вас говорили, что место наше на коренной украинской земле. Понятно, что это идет от привязанности к родным местам. Но есть другая сторона медали — военная целесообразность. Зашли мы сюда потому, что таков стратегический замысел. На Украину надо прийти именно через эти дебри, через черный ход. Только отсюда мы могли отправить в Москву в госпитали раненых, а с Большой земли получить боевые припасы. А действовать мы будем теперь там, — Ковпак повысил голос и указал на занавешенное окно, — на великих украинских шляхах!

Сидящие вокруг стола затушили цигарки. Видимо, очень жарко было Деду-Морозу. Алексей Ильич взял в горсть свою большую белую бороду и словно носовым платком обтирал ею шею и подбородок. Ковпак, взглянув на него, засмеялся:

— Вот удобство-то, рушника не треба. Ну и борода… — подождал, пока успокоятся командиры, и продолжил: — Целесообразность требует, чтобы мы действовали на Украине. Умные вы головы, давайте поймем одну простую и мудрую вещь: гитлеровцы под Сталинградом уже получают по зубам. Так. Скоро они, как крысы, брызнут назад. Куда? К Днепру. Ведь враг-то не такой уж болван, чтобы от Красной Армии ломиться к своей бисовой матке через Пинские болота. Ему подавай широкие прямые шляхи. А где они здесь, эти шляхи? Они на Правобережной Украине. Ну, фашист пойдет от Красной Армии наутек, а мы должны закрыть ему шляхи и железные дороги. Мы не должны давать ему утикать. Наша армия, партизаны и народ должны закопать его в своей земле. Вот что мы должны делать. Расстраивать все его перевозки к фронту и от фронта, нагнать на него такую панику, чтобы он каждую минуту за штаны держался, а шляхов да хат наших боялся, как бес ладана. Мы должны помочь Красной Армии перемолоть врага, а остатки добить в самой Германии. Вот так будет правильно. Значит и выходит, что мы должны идти на Украину, на те места, где дорог с мостами много, где у фашистов лежат главные пути к фронту. Там мы будем его бить, калечить и еще делать то, что нам приказано свыше.

Ковпак умолк. Кто-то приоткрыл дверь. Лица у всех заметно повеселели. Многие шепотом друг другу начали что-то говорить… Изба загудела от шума.

Ковпак расстегнул ватник. Из-под его бортика блеснула звездочка Героя Советского Союза и орден Ленина. Дед расправил лежавший перед ним лист бумаги, и, оглядев командиров, дольше всех взгляд остановил на Вершигоре. Снова водворилась тишина.

— Так вот, — сказал Ковпак. — Неправильно многие из вас думают, что каждый отряд партизан действует сам по себе. Нет здесь, в тылу врага, такого отряда, чтобы он действовал как ему вздумается. Все отряды в тылу немца — единое великое партизанское войско, и каждый из нас на учете. Командует великим советским партизанским движением маршал Климент Ефремович Ворошилов. Каждому соединению он, согласно военному плану, и приказывает, что делать. Не стихия мы, как некоторые из вас говорят ошибочно, не вольница запорожская, а войско организованное, при командовании состоим. Мы, партизаны, у Центрального Комитета партии все время под наблюдением, и внимание к нам у партии большое.

Ковпак медленно обвел взглядом сидящих перед ним командиров. Потом остановил свой взгляд на комиссаре Рудневе, придвинулся к нему и что-то сказал на ухо. Руднев посмотрел на командиров, повернулся к Ковпаку и тоже шепотом что-то ответил. Ковпак кивнул головой.

— Ленкин, — отыскав глазами командира конной разведки, сказал Ковпак, — ты тут всех моложе. Выйди-ка, обойди хату, погляди еще раз, в порядке ли охрана.

Ленкин быстро вышел из избы. Все сидящие командиры молча ждали его возвращения. Ковпак, скрестив руки на столе, тоже ждал, глядя поверх голов командиров на дверь. Дверь отворилась, Ленкин подошел к столу и доложил:

— Товарищ командир соединения, охрана в полном порядке. Приказал от вашего имени на пятьдесят шагов к избе никого не подпускать.

— Добре, — сказал Ковпак. — Правильно приказал.

Он поправил очки и начал говорить:

— Помните, как я летал из Брянских лесов в командировку в Москву? — он оглядел снова всех командиров. Не дожидаясь их ответа, сказал: — Помните. Так вот, тогда в Москве был я у товарища Сталина.

В комнате стало очень тихо.

— Так вот, — продолжал Ковпак, — прилетел я тогда в Москву, разместился в гостинице «Москва». Оказалось, что кроме меня там собрались другие командиры партизанских соединений. Пошли мы по столице, начали глядеть на нее. Народ на улицах в ватниках, в шинелях, одним словом, как и полагается во время войны, хоть она и Москва. Ни одного шалопая на улицах не видел, ни одного бездельника. У всех на лицах дело написано. В центре все больше военные, а в гостинице — так сплошь наши офицеры. Летчиков, наверно, целый этаж в гостинице был. Штатские, так те больше с пушечных и танковых заводов. Инженеры разные, тоже по делу прибыли. Заметил я, с куревом в Москве плоховато, не как у нас — трофейного табаку завались, мешками его возим. Плохо и со спичками, все больше зажигалки.

— Надо москвичам мешков десять табачку отправить, — предложил Дед-Мороз.

— И зажигалок мешка два набрать можно, — крикнул Матющенко. — Вот с кремнями хуже будет, не наберем много.

— Пасмурно было в Москве, хоть это и август, прямо под военный настрой погода. Кроме меня вызвали начальника Орловского штаба партизанского движения Матвеева, командира партизанских отрядов западных районов Орловской области младшего лейтенанта госбезопасности Емлютина, командира Брянского городского партизанского отряда Дука, командира партизанского отряда имени Ворошилова капитана Гудзенко, командира партизанского отряда номер один старшего лейтенанта Покровского, командира соединения украинских партизанских отрядов Сабурова, командира партизанского отряда Сенченко, командира партизанского отряда имени Чапаева Кошелева, командира Брянского районного партизанского отряда Ромашина и еще несколько человек. Одним словом, партизаны собрались разные, по-разному воюющие.

Ковпак сделал паузу. Раскурил потухшую цигарку и задумался.

— Так что, Ставка Верховного Командования собрала нас, партизан, из разных областей и республик неспроста. После речи товарища Сталина о развертывании партизанской борьбы требовалось узнать, что делается в тылу у врага, какими дорогами идти партизанам дальше, на что нацеливаться. Вот для чего собрали нас в Москве.

— Что же, Дед, раньше-то нам не рассказал об этом? — спросил заместитель командира соединения по хозяйственной части Павловский.

— Всякому овощу свое время, — ответил Ковпак. — Значит, раньше не требовалось рассказывать об этом.

Он посмотрел на комиссара Руднева. Тот молча кивнул головой.

— И вот под вечер к нам в гостиницу приехали военные и давай расспрашивать, кто кем командует, каковы соединения наши и отряды, а потом говорят: «Пойдемте». Вышли из гостиницы, а нас машины уже ждут. Подъезжаем к Кремлю и в Спасские ворота.

Поднялись во дворец. Открыли перед нами дверь и говорят: «Пожалуйста, заходите». Входим. Народу много. Справа окно, и перед нами длинный, стол. И тут я увидел: у окна товарищ Сталин и товарищ Ворошилов стоят. Ну, прямо сознаться надо, оторопел я. Прямо растерянность овладела мной. И вдруг слышу: «А, вот каким стал Ковпак!» — это Ворошилов сказал. С ним я встречался еще в гражданскую войну, да и после нее в восстановительный период доводилось видеться. Подошел он ко мне, и мы расцеловались. И товарищ Сталин подошел, поздоровался за руку, пригласил сесть к столу. «Вот здесь садитесь, — сказал он и показал мне место около себя. — Садитесь, садитесь…» Очень я растерялся. Да и каждый из вас, привелись такое, тоже бы растерялся. Сталин улыбнулся и начал расспрашивать то одного, то другого о семьях: где они, живы ли. Потом встал со стула и начал подходить к каждому, говорить с ним.

И вдруг неожиданно для меня товарищ Сталин сказал: «Слово имеет Ковпак». Я поднялся, потому что привык с начальством говорить стоя, а товарищ Сталин заметил: «Садитесь». Я сел и растерялся. Сталин и это заметил.

«Мы будем задавать вопросы, — сказал он, — а вы будете отвечать. Нужны в партизанских отрядах, товарищ Ковпак, комиссары?» «Нужны, — отвечаю. — Без комиссаров в партизанских отрядах нельзя».

«Как вы держите связь с населением?» — спрашивает Сталин.

Я ответил. Было что рассказать. Наши батальоны всегда держат связь с народом.

«Как население относится к партизанам?»

На этот вопрос я тоже четко ответил. Нам, говорю, за примерами настоящего народного отношения к своему войску ходить далеко не надо. Тогда товарищ Сталин начал расспрашивать о том, как кормимся, как обстоит дело с оружием, обмундированием. И опять спрашивает: «А как вы думаете, товарищ Ковпак: если пойти вам на правый берег Днепра и поднять там народ на вооруженную борьбу против немецких захватчиков?»

Я хотел было ответить: мы ведь с вами уже думали о таком рейде. Но Иосиф Виссарионович не дал мне высказаться сразу. «Подумайте, потом ответите», — сказал он и начал расспрашивать командира соединения Сабурова.

Я продумал ответ и посмотрел на товарища Сталина. Он увидел мой взгляд и дал слово.

«Мое соединение, — сказал я, — прошло по тылам врага с боями и диверсиями три тысячи километров. Можно выйти и на правый берег Днепра. Для этого, товарищ Сталин, нам надо оружие и боевые припасы».

«Составьте заявку», — сказал он.

Вот там, у него в кабинете, пока Сталин говорил с другими командирами партизанских отрядов и соединений, я и составил заявку и сам испугался. Думаю, если самолет поднимает тонну груза, то по моей заявке выходит, сто самолетов нам требуется. Где же их взять, когда, наверное, и на фронте самолетов не хватает? Зачеркнул и написал заявку наполовину меньше. Товарищ Сталин взял мою заявку, прочел ее, подумал, что-то написал на ней, а потом и говорит:

«Не стесняйтесь, товарищ Ковпак, в отношении самолетов».

Я начал переделывать заявку. Смотрю, там, где я написал «ботинки», рукой Сталина написано: «сапоги».

— Сапоги! — воскликнул Матющенко. — О це да!

— Да, он написал «сапоги», — Ковпак улыбнулся. — Я не решился: сами знаете, немцы у Волги и страна в каком положении. А он написал: «сапоги*. А еще ниже дописал: «пушки и снаряды». Я совсем растерялся. Счастью нашему не верю. Зажмурю глаза, посмотрю на заявку и вижу: точно написано его рукой «пушки и снаряды». Я переписал заявку, Сталин передал ее Ворошилову и сказал: «Надо обеспечить товарища Ковпака, собрать их с товарищем Сабуровым в рейд».

Ворошилов взял заявку, и вы знаете, как к нам начали прилетать в Брянские леса самолеты с Большой земли и сколько они привозили нам патронов, взрывчатки, разного оружия. Помните ночь, когда нам доставили первые пушки? И вы, конечно, понимаете, что теперь без этих пушек мы воевать уже не можем. «Партизанское движение, — говорил товарищ Сталин, — есть дело народа. В него нельзя вмешиваться административным органам. Народ на борьбу с немцами поднялся хорошо. Партизаны это движение должны всячески развивать. Командир партизанского отряда с комиссаром представляют в тылу врага и партию, и Советскую власть».

Ковпак смолк. Он посмотрел поверх очков на сидящих командиров и строго продолжал:

— Сталин предупредил нас на совещании, особо предупредил о связи с народом.

Сидор Артемьевич сделал паузу, достал большой цветной платок и начал вытирать им шею. В избе по-прежнему было очень тихо.

— Ну, из Кремля уехали, конечно, все взволнованные, — продолжал Ковпак. — На этом самом совещании окончательно определились и тактика, и стратегия, и конкретные задачи кале дому отряду и соединению. Нашу тактику рейдов товарищ Сталин одобрил и закрепил. Теперь, хлопцы, для нас только движение, только движение и крупные диверсии на мостах, в базах врага, неожиданные удары по противнику, и только насмерть, а не на испуг.

После короткой паузы Сидор Артемьевич продолжал:

— А потом меня пригласил Климент Ефремович Ворошилов, с его генералами мы разработали маршруты рейдов, задачи. Он вручил мне приказ и сказал напутственное слово. В ту же ночь я улетел обратно в Брянские леса.

Ковпак замолчал. Кто-то громко вздохнул, и все полезли в карманы. Зашелестела бумага, командиры молча скручивали цигарки. Вскоре под потолком поплыли облака дыма.

— Дверь-то откройте, задохнетесь, — засмеялся Ковпак.

По выражению лица Ковпака было видно, что он не все еще сказал. Очевидно поэтому ему никто не задавал вопросов, все ждали.

— Вот к чему это я рассказал, — наконец вымолвил Ковпак, потушив свою толстую цигарку в миске, которая стояла на столе вместо пепельницы. — У нас тактика правильная. Мы отсюда пойдем на Правобережную Украину и должны выполнить то, что сказал товарищ Сталин. Умри, но сделай, иначе не партизаны будем, а так, пустое место. Готовьтесь к рейду. А теперь слушайте боевой приказ Главнокомандующего партизанским движением Советского Союза от 15 сентября 1942 года о выходе в новый рейд объединенных рот, батальонов и отрядов нашего соединения!

И Сидор Артемьевич зачитал приказ.

В первой части говорилось о том, что немцы из далекого своего тыла перебрасывают резервы, боевую технику, горючее и боеприпасы на фронт и вывозят из нашей страны в глубь Германии награбленное имущество, что районы Житомирской и Киевской областей, расположенных в правобережной части Украины, с наиболее развитой сетью железных и шоссейных дорог, с многочисленными переправами через реки, являются стратегически важными путями, идущими с запада на восток.

Кроме того, противник, используя западный, господствующий берег реки Днепра, возводит там мощные укрепления, и в связи с этим Правобережье, как следует ожидать, в ходе войны будет представлять плацдарм ожесточенных боев. Именно здесь широко организованная народно-партизанская борьба позволит нанести врагу серьезный удар с тыла и тем самым окажет неоценимую услугу Красной Армии.

Важность рейда ковпаковского соединения определялась еще и теми факторами, что в Киеве фашистские оккупанты сосредоточили административные, карательные и другие учреждения, осуществляющие политику угнетения и колонизации украинского народа.

Во второй части этого документа говорилось, что объединенным партизанским отрядам Ковпака во взаимодействии с отрядами другого командира украинского партизанского соединения, Сабурова, приказано выйти в район Людвиновки, Давидки, Мухоеды с задачей проведения боевой диверсионной работы на железнодорожных магистралях. Из этих районов надо действовать на железных дорогах Коростень — Киев, Житомир — Фастов, Овруч — Чернигов. Здесь пролегает также много шоссейных дорог, Ковпаковцы должны были подготовить на Правобережье площадки для посадки самолетов, организовать связь с действующими партизанскими отрядами. В населенных пунктах, расположенных вокруг основной базы, партизаны соединения обязаны организовать надежную агентурную связь, в городах и селах создать базы содействия, подбирая для этой цели лиц, проявивших себя в борьбе с фашистами. Таким образом создавались бы скрытые вооруженные резервы партизанского движения.

В приказе говорилось и о том, что Ковпак должен обратить особое внимание на организацию широкой разведки в населенных пунктах, прилегающих к Киеву, создать подпольные вооруженные группы партизан в районах мостов через Днепр у Киева. Эти группы должны вести подготовку к разрушению мостов или захвату их, в зависимости от обстановки.

Широко развитая подпольная сеть позволит истреблять фашистских политических и государственных «деятелей» и генералов, а в Киеве и прилегающих к нему районах организовать в большом масштабе разрушение электростанций, систем водоснабжения, аэродромов, складов, депо, военных мастерских и других объектов военно-экономического значения.

В конце приказа Главнокомандующий определял ось движения партизанского соединения Ковпака, вплоть до названия сел и деревень.

— Слышали? — спросил Ковпак. — Под приказом подпись: «Главнокомандующий партизанским движением Маршал Советского Союза К. Ворошилов».

Дед окинул взглядом всех сидящих и продолжил:

— В Брянском лесу в узком кругу командиров я развил первую часть нашей задачи — рейд на правый берег Днепра. Это только начало перемещения партизанских сил на Правобережную Украину и Белоруссию, на великий наш оперативный простор. Теперь перед нами вторая часть задачи, общая наша задача. Значит, нам надлежит не только перемалывать вражеские силы, а и всеми мерами развертывать партизанское движение на правобережье Днепра, расширять боевую деятельность, охватывая новые и новые районы. Вы должны понять — рейд через Днепр, который мы провели, рейд не ради рейда, а только средство, необходимейшее средство расширения боевых действий партизан. Эту часть мы выполнили.

В избе опять воцарилась тишина. Из кухни доносились трели сверчка, спрятавшегося в укромном уголке за печкой.

— Климент Ефремович сказал, что если мы перевыполним приказ, то он сердиться не будет и даже одобрение вынесет, — улыбнулся Сидор Артемьевич. — Помните, товарищи, партия и правительство для победы все организовали — армию, промышленность, сельское хозяйство и нас, партизан. Мы с вами — часть великого организованного партизанского войска. И порядок у нас должен быть ворошиловский. Украина должна быть огненной землей для врагов нашего Отечества. Готовьтесь к рейду. Базима, Войцехович и Вершигора, останьтесь у меня, — сказал Ковпак. — Остальные — в свои подразделения.

Через тридцать часов после совещания начался грандиозный рейд рот и батальонов Ковпака по далеким тылам врага из Белорусского Полесья на Правобережную Украину.

В комнате начальника штаба Базимы и его помощников — начальника оперативной части Василия Войцеховича и делопроизводителя Семена Тутученко было много народу. Люди толпились в дверях, дымя цигарками, стояли около Войцеховича, сидели на топчане, сколоченном из досок.

— Ну, кто еще не получил приказа? — спросил Базима.

— Конная разведка, — сказал стоявший у двери молодой парень в кубанке и длинном драповом пальто.

— Конники потом получат. Еще кто?

Ответа не последовало.

Базима снял очки и стал их протирать. При этом он, щурясь, с веселым любопытством оглядывал людей, хотя и знал всех. На его широком лице острая бородка казалась слишком маленькой.

— Расходитесь по домам, — сказал Базима. — Дежурный, позови ко мне Бороду.

— Петрович, — сказал Базима появившемуся в дверях Вершигоре, — давай посмотрим, как обстоят дела у твоей «чертовой дюжины».

— Хлопцы готовы к рейду, — сказал тот. — Черемушкин с ребятами утром идет на запад.

Он достал из кармана карту и, развернув ее, положил на столе перед Базимой.

Вокруг собрались штабные.

— Давайте проанализируем, как шли до озера Червоного и как пойдем дальше, — сказал Базима.

В эту минуту Григорий Яковлевич выглядел совсем штатским. Позже он как-то рассказал о своей жизни. До войны Базима был директором путивльской средней школы. Примкнул к Ковпаку в первые дни отряда и вскоре стал неизменным помощником Деда. Базима оформляет приказы, рассчитывает графики предстоящих рейдов, он же выбирает людей, которых надо послать на ответственные диверсионные операции. Девяносто процентов личного состава огромного соединения Григорий Яковлевич знал не только в лицо, но и по фамилиям и кличкам. Он отличался работоспособностью и усидчивостью, не придавая этим своим достоинствам никакого значения. Единственно, чем гордился Базима, — это умением держать в порядке всю документацию штаба. В трофейном сундуке хранились приказы Ковпака от первого до последнего, схемы проведенных операций и военные карты.

Справа, опершись локтями на стол, оставив пишущую машинку и недописанную сводку распределения боеприпасов по батальонам, сидел Тутученко, Среди партизан Ковпака были не только простые бойцы, колхозники и рабочие, но и профессора, кинорежиссеры и даже архитектор — Семен Тутученко.

Слева от Базимы, спиной к окну, сидел Войцехович. Светлые русые волосы, голубые глаза, быстрый взгляд, выражавший нетерпеливое ожидание, — все говорило об энергии этого человека. В прошлом инженер, потом офицер Красной Армии, «окруженец», как часто тогда называли наших людей, попавших в окружение, затем партизан и теперь помощник начальника штаба Ковпака.

Штабисты внимательно рассматривали карту, лежавшую перед Базимой. На ней было указано основное направление рейда, намеченного Ковпаком и Рудневым. В оставшееся время надо было провести детальную разработку трудного похода.

— По-моему… — Базима посмотрел на дверь, понизил голос и шепотом сказал: — По-моему, Дед решил пойти к Киеву с тыла.

— У Деда, наверное, есть особое задание. О нем он помалкивает, — сказал Тутученко. — Видимо, метит на крупный железнодорожный узел.

— Так или иначе, Дед не скажет о том, что задумал. Наметим пока маршрут на село Милевичи, — сказал Войцехович. — В этом селе будет первая дневка.

— Вот хорошо, — обрадовался Вершигора. — Я как предчувствовал, подразведал и этот район: Володька Лапин пришел оттуда. В деревнях есть гитлеровцы, но маловато.

Все наклонились над картой и начали разбирать маршрут.

— Василий Александрович, — сказал Базима Войцеховичу, — пиши приказ о выходе в рейд и наметь маршрут на Малевичи.

Закончив писать приказ, Войцехович пошел подписывать его к Ковпаку, а я отправился в свою хату.

Тогда, сидя в убогой избе и наблюдая, как ее хозяева занимались сборами в лес, я не задавался вопросом: кто же такой Ковпак, и откуда он черпает силы для мудрого, осторожного и вместе с тем необычайно смелого командования огромным соединением? Я просто впитывал впечатления и думал о том, как немедля превратить их в корреспонденции для «Правды». Хотелось, чтобы весь советский народ знал: в глубоком тылу фашистских армий есть грозная сила, которая не позволяет врагу чувствовать себя хозяином на нашей земле. Эта сила стала складываться на оккупированной фашистами территории в первые же дни войны. И тогда же наша партия выдвинула из своих рядов руководителей партизанскими отрядами. Впоследствии эти отряды влились в огромные соединения, и возглавили их выдающиеся деятели партизанского движения. Одним из них был Сидор Артемьевич Ковпак. Кто же такой Ковпак? Ковпак — символ народного гнева, Ковпак — сын народа, взращенный соками родной земли.

Биографию Ковпака я узнал от него самого. Как-то зайдя в хату, где размещался Сидор Артемьевич, я застал его за необычным делом. Он сидел у окна и старательно что-то писал на большом листе бумаги. Писал он ученической ручкой, очевидно, эта ручка была дочки или сынишки хозяина. Писал, отрываясь от написанного, смотрел в окно и снова склонялся над бумагой, старательно выводя буквы. «Так штабные бумаги не пишут», — подумал я. Он посмотрел на меня и, видимо, понял мой любопытствующий взгляд:

— Вот… — вздохнул он. К чему это «вот» относилось, я не понял, а он замолчал. — Вот яка дуже велика задача у меня. ЦК партии Украины поставил.

— Новая задача перед соединением поставлена? — спросил я.

— Если б перед батальонами стояла новая боевая задача, так нс ж удовольствие одно. А тут треба писать! саму биографию.

— Какую биографию, чью?

— Мою, мою в ЦК. — Он потер перо об волосы на затылке и хотел было продолжать письмо, но положил ручку и внимательно поглядел на меня: — Легче жизнь прожить, чем эту самую биографию писать…

— Биографию писать не так уж трудно, — возразил я. — Разрешите посмотреть, что вы написали.

— А ну, побачь. Ты людына грамотный, раз тебя к нам в соединение прислали из Москвы.

Я взял написанное Ковпаком и начал читать сел ух.

«Я, Ковпак Сидор Артемьевич, 1887 года рождения, украинец. Уроженец Полтавской области, Котелевского района, слободы Котельва, член партии с 1919 года.

Отец до революции занимался хлебопашеством в своем хозяйстве и сезонно работал у помещиков и кулаков. Семья состояла из двенадцати человек. Благодаря бедности отца, я одиннадцати лет пошел работать мальчиком к местному торговцу железо-скобяными товарами, у которого проработал до призыва на действительную военную службу. Осенью 1908 года я был призван и направлен в город Саратов в 186-й цехотный полк, где и отбывал военную службу до июня месяца 1912 года».

— Ну, як? — спросил он и начал сгребать ладонью правой руки со стола махорку. — Сдается, что-то я недоговорил.

— По-моему, пока идет все гладко, — сказал я. — Только надо бы написать «не благодаря бедности», а «из-за бедности отца»…

— Как так не благодаря бедности? Именно благодаря ей. Ты же молодой, не знаешь бедности бедного люда того времени. Оставлю так, як написал.

Ковпак свертывал цигарку, я продолжал читать.

«После демобилизации остался работать в городе Саратове, сначала работал грузчиком в порту, а потом чернорабочим в трамвайном депо. В июле месяце 1914 года во время империалистической войны был мобилизован и направлен на фронт, где и находился до Февральской революции.

Во время наступления Керенского наш полк в наступление не пошел, а начал отходить к Черновицам, а от Черновиц отошел к станции Окница. Во время этого отхода я был избран членом полкового комитета и начальником команды связи. Простояв несколько дней на станции и под нажимом империалистически настроенных войск генерала Щербачева, полк был вынужден ночью уничтожить оружие и боеприпасы, демобилизоваться и без оружия направиться по домам под лозунгом «Долой войну и не делиться на русских и украинцев». В том числе и я направился домой, в мае 1918 года прибыл к себе на родину и дома встретил многих товарищей, пришедших из армии домой.

При встрече дома с товарищами начались разговоры об организации отряда, и вскоре партизанский отряд был организован, и я был избран начальником штаба обороны Котельвы и председателем земельного комитета. Вся земля помещиков и кулаков к концу мая была полностью разделена среди безземельных и малоземельных крестьян».

Ковпак курил и выжидательно посматривал на меня. Но вопросов не задавал, а ждал, когда я дочитаю до конца. Потом он уставился на меня, и настолько был выразителен его взгляд, что я сразу сказал:

— Пока идет все нормально.

— Ну добре. Читай дальше.

«В 1919 году под нажимом белых наш отряд оставил слободу Котельву и направился к Туле, где и влился в части Красной Армии, а я по болезни был направлен в город Самару, куда и прибыл в июне месяце 1919 года, а в июле этого года прибыл в Уральск в штаб Чапаевской дивизии и назначен на должность помощника начальника команды по сбору оружия.

После ликвидации белых у Гурьева Чапаевская дивизия была переброшена на Юго-Западный фронт, а команде по сбору оружия было приказано перебросить вооружение и боеприпасы из города Уральска на Южный фронт. Я был назначен начальником по переброске всего вооружения и боеприпасов из Уральска на Южный фронт.

В момент разгрузки города Уральска от вооружения и боеприпасов бывший комбриг Чапаевской дивизии Сапожков поднял против Советской власти восстание и хотел захватить в городе Уральске вооружение и боеприпасы. Под моим командованием на подступах к городу банда Сапожкова была растрепана и в город не допущена, вооружение и боеприпасы мною были переброшены на Южный фронт в распоряжение Шестой Армии.

После разгрома Врангеля меня направили в распоряжение Запорожского губернского военного комиссара, куда и прибыл в декабре месяце 1920 года и получил назначение на должность помощника большетокмакского уездного военного комиссара, где и работал до 17 ноября 1921 года».

Страница кончилась. Ковпак докурил свою цигарку, подошел к печке и аккуратно потушил ее на кирпиче, служившем хозяйке подставкой под сковороды или чугуны. Потом не торопясь сел к столу, протер очки о полу гимнастерки и покачал головой.

— Легче воевать было с этим самым изменником Сапожковым, чем все это вспоминать, да еще писать про это, — сказал он. — Не люблю описывать свою жизнь, да и вообще рассказывать про нее. — Он посмотрел в окно и, взяв написанное, перечитал.

— Пишите дальше и разрешите переписать все это себе в блокнот, — сказал я и взял со стола исписанные им страницы.

— А зачем это тебе? — спросил он. — Это я для ЦК партии пишу.

— А на всякий случай, в нашем деле может пригодиться. Никто, кроме вас, лучше и точнее вашу биографию не расскажет.

— Переписывай, раз тебе она пригодится. Пиши. А. я продолжу тоже.

Ковпак писал медленно, большими буквами, часто вскидывал голову, вспоминая прожитую жизнь.

Потом он отложил ручку и положил передо мною написанное. Прошелся по избе и, взяв со скамейки старую газету, начал читать. Я взял продолжение:

«В ноябре 1921 года запорожским губернским военным комиссаром отозван и назначен геническим уездным военным комиссаром, где и проработал до 24 мая 1923 года.

После расформирования уездов был переведен в Кривой Рог на должность помощника окружного военного комиссара, а 19 октября 1924 года был переведен в город Павлоград на должность павлоградского окружного военного комиссара. По расформировании Павлоградского окружного военного комиссариата 23 июня 1926 года районным военным комиссариатом я был демобилизован и направлен в распоряжение Павлоградского райкома партии. Райком партии направил меня на административно-хозяйственную работу, и я был назначен директором военно-кооперативного хозяйства Днепропетровского ЗВК и работал до апреля 1934 года. В апреле был переведен ВКУ Украинского военного округа в город Путивль и назначен директором военно-кооперативного хозяйства. После ликвидации хозяйства в 1935 году был назначен начальником Путивльского районного дорожного отдела и работал до 1 января 1940 года.

2 января 1940 года на сессии Путивльского городского Совета избран председателем городского исполнительного комитета, где и работал до 10 сентября 1941 года, то есть до оккупации немцами города Путивля, а 10 сентября с группой в 13 человек вышел в Спадщанский лес в 7 километрах от города Путивля для организации партизанского отряда».

— Почему ты на меня так глядишь? — спросил он неожиданно.

— Удивляюсь вашей памяти. Как это вы помните все даты, даже числа, не говоря уж о месяцах.

Сидор Артемьевич явно был польщен. Он затеребил свою бороду и засмеялся добрым смехом.

— Такая жизнь была… есть что вспомнить. А числа и месяцы я легко запоминаю. Вот помню все бои, которые вело наше соединение и по числам, и даже по названию дней. Все они имеют большое значение…

Он недоговорил, замолчал. Затем подытожил:

— Запомнишь, если к жизни серьезно относишься…

Сидор Артемьевич взял написанное им.

— Допишу в другой раз. На марше где-нибудь, на дневке в теплой хате.

Вот и вся довоенная биография Деда — обычная биография партийного работника. Крестьянский сын, солдат империалистической войны, солдатский депутат накануне революции и воин гражданской войны. В мирные дни Ковпак занимался мирными делами. Мостил дороги, сажал в Путивле парк, мечтал о том, чтобы сады приравнивались у нас к хлебным полям, чтобы план садоводства шел наравне с хлебным планом. Хотел вишнями, сливами, грушами и яблонями засадить все пустыри.

— Наши шляхи, — мечтательно говорил в свое время Ковпак Базиме, — обсадить бы яблонями или грушами, и по весне ехали бы белым коридором. Я бы делал так, — продолжал он. — Утверждая человека на пост секретаря райкома партии или председателя райисполкома, спрашивал бы: а в садах разумеешь? Любишь ли природу? Мечту имеешь в цвету землю видеть? Если нет такой мечты — к деревне не подходи…

Но грянула война, и Ковпак вместе со своими товарищами-коммунистами взял винтовку и пошел защищать землю, которую так хотел украсить.

…Ковпак начал читать старую газету. Я пошел в штаб. Присматриваясь к людям, к работе Базимы и Войцеховича, я понимал: расспрашивать ни о чем не надо. И так все было ясно: соединение готовилось к выходу в рейд.

Вернувшись к Ковпаку, я спросил его:

— Когда думаете выходить в рейд?

Когда дорога крепкой станет, — сказал он и хитро прищурился. — Мороз будет, дорога скатертью станет.

Он посмотрел на меня внимательно, точно старался прочесть в моей душе все до конца.

— Не журись. Тысячу верст пройдем, а там самолет будет, и улетишь в Москву, — сказал он.

— Не об этом думаю — ответил я. — Как бы самолетом отправить корреспонденции и фотопленку в «Правду».

— Самолетов больше не будет. Хотя… — он задумался. — Да, есть у нас самолет, он на озере ремонтируется. Сегодня ночью улетит в Москву.

Ковпак подошел к зеркалу, посмотрел на свою бороду. Лицо его выразило неудовольствие.

— Побриться надо, — сказал он. — Политуха, — позвал он своего ездового, — позови парикмахера.

Я собрался уходить. Надо было определить свое место. Где быть? В каком батальоне? И Ковпак, глядя на меня, догадался о том, что меня волновало.

— Если хочешь все видеть, — сказал он, — прикрепись к Бороде, Вершигоре. В бой не лезь — у нас есть кому стрелять, гляди больше.

— Да, пожалуй, так и надо сделать, — ответил я и собрался уйти.

— Погоди, погоди, кажется, летят за твоими бумагами, — сказал он и быстро подошел к окну.

Нарастал гул моторов. Он перерос в рев, на улице началась стрельба. Я выбежал из избы. Со стороны озера в пике заходили три бомбардировщика. Бомбы оторвались от фюзеляжа и, сверкая на солнце, падали на деревню. Раздались взрывы, над домами поднялись черные столбы дыма. Соломенную крышу на хате Ковпака сорвало. Я вбежал в дом и увидел Ковпака, стоявшего посредине комнаты. Оконная рама, вырванная силой взрыва, была, как хомут, надета на нем. Шея поранена стеклом, за ворот фуфайки текла кровь. Я снял раму и вынул из кармана пакет с бинтом.

— Вот, гитлеровцы Ковпака в вола превратили, ярмо на шею надели, — сказал он, смеясь. Посмотрел на мой санитарный пакет и строго добавил: —Убери, у меня свой есть. Если ранят, тебе пригодится.

Он достал бинт, я перевязал ему рану на шее.

— Вот как они твои письма забирают, — со смешком кивнул он на выбитые окна.

На улице вновь поднялась стрельба. Хаты задрожали от новых взрывов.

— Пойдем на улицу, — сказал он. — Хата завалится., задавить может.

Припугнутые трассирующими очередями партизанских пулеметов, немецкие самолеты отошли к озеру. Один из них кружился, набирая высоту. Другой на пике задымил и со снижением полетел на север. Над озером поднялся столб дыма и загрохотал взрыв.

— О! — воскликнул Ковпак. — Это же он, гад, в наш самолет попал. — Поникнув головой, он пошел к штабному дому.

В штабе все были в сборе. Среди партизан стоял авиаинженер, ремонтировавший самолет. На дощатой кровати сидели летчики. Ковпак посмотрел на них и, вынув кисет, сказал:

— Гады. Одним словом, гады.

Оказалось, что во время налета фашистские бомбардировщики сожгли на льду озера отремонтированный самолет и два сарая, из которых били по ним бронебойщики.

— Придется вам теперь с нами по земле идти, и не к Москве, а от нее, — сказал Ковпак.

Летчики встали. Один из них подошел к Ковпаку.

— Куда нас определите? В какое подразделение? — спросил он.

— Григорий Яковлевич скажет, — ответил Ковпак, указав на Базиму. — Готовьтесь к рейду, запрягайте, хлопцы, коней. Сегодня три прилетело, завтра утром прилетят шесть, а к обеду и полки подойдут.

Все задвигались, повеселели. И только летчики были заметно опечалены.

Наступали сумерки. Партизаны начали вывозить сани из дворов на улицу.

Если бы у ковпаковцев за плечами не было винтовок и автоматов, то можно было подумать, что жители богатого села собираются на большую ярмарку. Одни чистили лошадей, другие смазывали дегтем сбрую, третьи хозяйственно укладывали в сани взрывчатку, ящики с патронами и мешки с продуктами. Поражала молчаливая сосредоточенность людей.

Рослые лошади, захваченные у врага, были запряжены в пушки. Лошадей хорошо кормили, они привыкли к новым хозяевам.

Начальник партизанской артиллерии Сергей Васильевич Анисимов осматривал колеса пушек.

Заметно начало темнеть. Улица преобразилась. Множество саней, накрытых рядном, выехало на дорогу. Партизаны повязали вокруг воротников шарфы, вместо кожаных сапог на ногах теперь были валенки. Станковые пулеметы выглядывали из-под цветных домотканых ковров. В хвостах и гривах лошадей виднелись разноцветные ленточки.

Это был первый батальон, Путивльский, которым командовал сам Ковпак.

Все ожидали Деда. Перед его домом стояли лошади, запряженные в сани с высокой спинкой. За санями пританцовывала вороная лошадка. На ней было седло, и с луки спускалась нагайка.

Политуха, ездовой Ковпака, хлопотал тут же. Иногда он отходил от упряжки, придирчиво осматривал ее со стороны и что-нибудь поправлял.

Время шло. Кони нетерпеливо переступали с ноги на ногу. Их спины и бока белели от изморози.

Сзади саней Деда стояли такие же, как и у Ковпака, сани комиссара Руднева. За ними гарцевала статная белая лошадь.

Скрипнула дверь. Вышел Дед и начал осматривать готовую к походу колонну. Подошел к саням, которые почему-то показались ему ненадежными, потрогал крепление оглобель, чересседельники и, не найдя недостатков, вернулся к своей повозке.

К Ковпаку подъехали командир разведывательной роты Бережной и помощник начальника штаба Войцехович.

— Товарищ командир объединенных украинских партизанских отрядов, — громко и по-военному четко начал Бережной, — соединение готово к рейду. Конная разведка Ленкина выслана для захвата моста на реке Случь. Стадо скота вышло на два часа раньше по маршруту под охраной второго батальона. Ну, а остальное видите сами, — закончил он, понизив голос, уже по-штатскому.

— Добро, — сказал Ковпак. — В счастливый путь. Давай ракету.

В воздух взвилась красная ракета. Лошади насторожились.

— Ну, присядем перед рейдом, — сказал Ковпак, — такой обычай у народа нашего.

Все сели и, помолчав, через минуту встали. Я закурил.

— Это же тебе и до конца села не хватит, — сказал Ковпак.

— Я не умею крутить такие большие цигарки, как у вас, — ответил я.

— Моей хватит верст на десять, — ответил Дед и уселся в повозку.

Я отыскал сани коменданта и подсел к нему. Лошади сразу перешли на рысь.

На конце деревни собрались ляховические жители. Сняв шапки, провожали партизан. С уходом ковпаковцев они оставят деревню и переберутся в лес.

Партизанский караван вылетел на снежный простор, деревня стала быстро уменьшаться и скоро совсем исчезла среди белых полей.

В ту ночь конная разведка Александра Ленкина захватила мост на реке Случь. Спешившиеся конники двадцать минут выбивали фашистскую охрану из дзотов, сооруженных у моста. Фашисты отступили только тогда, когда конники обошли мост с трех сторон. И вот наша колонна спокойно перешла реку Случь.

Под вечер мы въехали в село Милевичи. На деревенской площади поднимался в небо высокий деревянный крест.

После завтрака колонна тронулась дальше. Проехали одну лесную деревню, и наконец стало на нашем пути большое богатое село. Оно называлось Чолонец и было центром огромного партизанского края Пинской области.

В Чолонце Ковпак пробыл два дня. Отсюда Вершигора выслал разведчиков вперед.

За границами края пинских партизан, на западе, пролегала железная дорога из Барановичей. Ее предстояло пройти.

— Если дорога прилегает к партизанскому краю, значит, она усиленно охраняется, — сказал Вершигора Бережному. — Надо хорошо изучить переезд и взять его налетом.

Бережной проинструктировал разведчиков, и те исчезли из села.

Вершигора и Бережной за эти два дня выяснили, сколько проходит поездов в сутки и в какое время, как охраняется переезд на станции Мальковичи. Именно здесь было намечено пересечь железную дорогу.

Мне показалось, что Вершигора слишком уверен в успешном выполнении этой задачи и даже не интересуется количеством врагов, охраняющих переезд, и я сказал об этом.

— Охраны больше ста человек быть не может, — ответил он. — Раз так, то на крайний случай достаточно Анисимову ударить из пушек по станции, как все разбегутся.

5 февраля ковпаковцы двинулись дальше. Колонна сделала небольшой переход и остановилась в селе Чучевичи, в двадцати километрах от станции. Ковпак как бы нацеливался на переезд. Перед выездом он спрашивал командиров батальонов:

— Секиры, пилы наготове?

— По десять пильщиков наготове, — отвечал каждый командир.

— Ломы тоже наготове?

— Тоже наготове.

Могло показаться, что Дед собирался на какие-то хозяйственные работы. Топоры, пилы и ломы готовились для разгрома станционного хозяйства.

Разведка Бережного и Ленкина первой приблизилась к станции Мальковичи и была встречена пулеметным огнем. Тогда разведчики рассыпались в цепь и пошли в атаку, по снегу, довольно глубокому. Противник усилил огонь, и разведчикам пришлось залечь.

Наша колонна была уже на подходе, и мы отчетливо слышали стрельбу пулеметов. Ковпак приказал остановиться.

— Это мне уже не нравится, — сказал он комиссару. — Развернуть пушки!

Анисимов развернул батарею, и она дала по станции три залпа. До колонны донеслось «ура» — это уже означало, что разведчики снова пошли в атаку. И Ковпак приказал трогаться.

В новой деревне ковпаковцы остановились на отдых.

Я записал в дневнике впечатления прошлого дня и вышел из хаты. Морозное небо над Белоруссией было черное, звезды необыкновенно крупные, и казалось, будто они низко-низко подвешены над землей. Сильно морозило.

В хате Ковпака сидело почти все руководство соединения. Рядом с Сидором Артемьевичем — гость, командир местного партизанского отряда. Обращаясь к нему, Ковпак говорил:

— Вы мне что угодно в доказательство приводите, но то, что творится в вашем партизанском отряде, — это не больше, как первоначальная стадия партизанского движения. Ушли в болота и ждете, когда к вам враг придет. Его искать надо да бить. Для партизан оборона — самая поганая тактика. Нам, партизанам, одна тактика впору — нападение.

— Но и тактика обороны у нас дает результаты, — сказал гость.

Ему наперебой возразили несколько человек.

— Неправильно, коли народ заставляют ждать удара и потом только отвечать на этот удар, — сказал, не повышая голоса, Дед. Все примолкли, слушая его. — Климент Ефремович приказал нам вести исключительно наступательную тактику. На врагов надо нападать везде, где это только возможно. Зачем сдерживать народ?

— У нас тоже есть герои, — как бы оправдываясь, сказал гость. — Но дело не в одиночках-героях.

— Правильно, — сказал Ковпак, — весь народ должен быть героем! Наш народ — герой! Он освободил себя от царя, создал для себя промышленность, переустроил сельское хозяйство. Но коммунисты никогда не отвергали роли выдающихся людей, особенно в войне. У нас были Фрунзе, Чапаев, Щорс, Пархоменко, есть Ворошилов, Буденный.

Ковпак сел, посмотрел на своего оппонента. Тот молчал.

— Коли Отечество кровью облито, тогда не время сидеть в болотах, — продолжал Ковпак. — Вы скажете, что у вас патронов мало, в пулеметах нехватка? А кто запретил вам выйти на шоссе и бить фашистов? Добывать вооружение?

Гость молчал.

— Мы начинали тоже с работы на шляхах, — продолжал Дед. — Нынче пулемет, завтра тысяча патронов, послезавтра уже пушка. Сидеть в болотах вдали от центральных вражеских коммуникаций в такой момент не только грешно, но я бы сказал… — он замолчал, видимо, подбирая выражение, — несмело. Нам не обороняться нужно, а нападать, нападать и нападать.

Ковпак взял со стола свернутую цигарку, раскурил ее и продолжал:

— Нам треба действовать так, чтобы немцы забыли, что такое ночь, что такое день. Мы, партизаны, должны твердо помнить это. Все должно быть в движении. Вы, наверное, видели моих диверсантов? — спрашивал Дед гостя. — Они вначале были как дети. Боялись фашиста, тикали от него. А как могло быть иначе? Среди наших партизан много штатских. Они не знали войны, страшились ее, уклонялись от опасности. А теперь они ежедневно совершают подвиги и не придают им никакого значения. Подвиги становятся бытом войны.

Он помолчал, прошелся по хате из угле? в угол и продолжал:

— И вот, когда у меня неустойка в бою, когда наши люди лежат под огнем, я их поднимаю в атаку на врага именем партии. Они в огонь идут. А почему? — спросил он и, не дожидаясь ответа, сказал: — А потому, что партия, Родина — они сами, потому, что защищают они детей, родителей, места, где они родились, великую идею, которой живет наш народ.

В избу вошел Вершигора. Он веником обмел снег с валенок, снял шапку и, подойдя к столу, начал развязывать полевую сумку. Ковпак замолчал и подошел к нему.

— Ну, что слышно? — спросил он у Вершигоры.

— Вот, читайте, — сказал Вершигора.

Ковпак достал очки, надел их, придвинул к себе лампу и начал читать. Находившиеся в комнате окружили Деда, ожидая новостей.

За эти полсуток, которые соединение стояло перед железной дорогой Пинск — Калинковичи, разведчики усиленно изучали подходы к ней, переезды и охрану.

— Это же война, — говорил Ковпак, снова и снова просматривая уже прочитанные бумаги, — океан со скалами, которые невозможно под водой разглядеть. Не удастся незаметно проскочить дорогу — что ж, будем биться. Сто сорок четыре поезда в сутки! Значит, через двадцать минут поезд туда, — через двадцать минут поезд обратно. Что ж, будет бой, — заключил он. — Сколько времени наша колонна через Мальковический переезд шла? — спросил он.

— Два часа с половиной, — ответил Матющенко.

— О, будет богато поездов, — сам себе сказал Дед, — артиллерийским заслонам много работы предстоит. По домам идите, — сказал он, обращаясь к своим собеседникам. — Пусть бойцы спят, мы что-нибудь придумаем с Вершигорой. Предупредите, что на переезде будет великий бой.

Когда почти все уже разошлись, Ковпак приказал Политухе позвать санитарку Полину.

— Это какая Полина? — спросил ездовой.

— Ты что же за кавалер такой, — сердито сказал Ковпак, — лучшую дивчину нашу не знаешь. Секретарь подпольного комсомольского райкома. В городе ей нельзя было находиться — она к нам пришла и хлопцев своих привела…..

Полина, маленького роста, полная девушка, была не по-зимнему легко одета. Поверх шубки накинула она белую шаль с кистями, из-под которой выглядывала сумка с красным крестом.

— Садись, Полина, — сказал Ковпак, — садись.

Санитарка села у стола.

— Политуха, закрой дверь да побудь там на кухне, — сказал Ковпак, — никого не впускай.

Ездовой вышел на кухню.

— На войне, Полина, — сказал Дед, — без риска нельзя. Кто рискует, тот находится на дороге к счастью. У нас с тобой не будет личного счастья, если все войско наше не выполнит своего долга. Многое еще не ясно, что нас ждет впереди. Треба знать, что там.

Настороженно вглядываясь в лицо Ковпака, Полина машинально развязывала шаль. Концы шали распустились почти до пола.

— Мы идем под Киев потому, что верим в свои силы, — сказал он. — Хотя толком не знаем, что там. Я иду в неизвестное…

— Ой, не томите, Сидор Артемьевич, — сказала взволнованно Полина. — Я сделаю все, что вы потребуете. Говорите, что я должна сделать?

— Я знаю, что ты умная, храбрая дивчина, — сказал Ковпак. — Мне нужно, чтобы ты через один переход ушла из соединения под Фастов. С тобой будет радистка. Я должен знать, что творится вокруг Фастова, как фашисты располагаются, как работает Фастовский железнодорожный узел.

— Поняла, Сидор Артемьевич, — прервала его санитарка, — страшно, но пойду.

— От каждого из нас партия требует решимости, — сказал Ковпак. — Решимость в войске есть, все сознают свою ответственность. Ведь если мы не побьем фашистов, то они нас побьют.

Полина слушала, но по глазам ее видно было, что последние слова Ковпака уже не дошли до нее, что она мысленно перенеслась в то опасное путешествие, которое ей предстояло.

— Я пойду, — повторила она. — И комсомол подпольный организую в Фастове. Обидно мне было, когда с боевой работы перевели меня в санитарки…

— Готовься, — сказал Ковпак. — Узнай у Баэимы, может быть, у нас есть кто в партизанах из Фастова, адреса возьмешь.

Полина ушла.

У переезда через железную дорогу шел бой. Стрельба уже утихала.

Я бегом догонял «голову» колонны. Но, добежав до саней, груженных взрывчаткой, невольно убавил шаг. На санях угрюмо сидел пожилой партизан и курил. Поперек саней лежала женщина, и при свете луны можно было разглядеть ее раскинутые руки и белую шаль, кисти которой волочились по снегу. Не сразу сообразил, что женщина мертва.

На санях лежала Полина. Здесь же была ее санитарная сумка. На буграх у железнодорожного переезда эту девушку, наверное, еще ждали раненые.

Обойдя сани, я поравнялся с возницей и, прикурив у его цигарки, сел с ним рядом.

Мы ехали молча. Он докурил, отбросил окурок и, не поднимая головы, сказал:

— Смерть как боюсь покойников.

— Ну что ты! Живых надо бояться.

— Не в этом дело, что покойник может вред нанести, — сказал он, по-прежнему не поднимая головы. — Я их просто так, как покойников боюсь.

— Как же ее убили? — спросил я.

— Долго ли до греха. Цвиркнула пуля и убила, — ответил он. — Может, и шальная угодила.

Я обернулся назад. За нами ехало множество подвод. В стороне за перелеском лаяли собаки.

Уже под утро въехали мы в деревню, где должны были расположиться на дневку.

Ковпак, опустив голову, шел по улице. Это была его манера. Он словно видел что-то на снегу, словно читал какую-то книгу.

— Заводите сани во дворы! — изредка покрикивал он. — После боя фашистские самолеты искать нас будут.

Люди заводили лошадей и сани во дворы. Сдни укрывались соломой, хворостом. Все маскировалось.

— Запретить хождение по деревне, — сказал Ковпак проходившему мимо коменданту штаба.

— Слушаюсь, — сказал комендант и послал в оба конца бойцов.

Около большой избы стояли сани, на которых лежала Полина. Ковпак подошел к саням и, наклонясь, посмотрел ей в лицо.

— Как же это тебя, дивчина, не вовремя убило? — проговорил он, сняв шапку. Поправил шаль на голове Полины, обмахнул иней с ее волос и пошел в избу.

У окна на лавке сидел Руднев. Он задумчиво смотрел в окно.

— Надо хорошо похоронить ее, — сказал Руднев. — Комсомолку какую потеряли!

— Война, Семен Васильевич, — сказал Ковпак.

В избу вошел комендант.

— Полину похоронить на видном месте, — строго сказал Ковпак, — и огородить могилу.

Полину хоронили у церкви. Партизаны бросили по горсти земли в могилу, и, когда гроб был засыпан и мерзлые комья земли образовали бугорок, комендантский взвод дал три залпа. К полудню вокруг могилы плотники соорудили ограду.

В приказе говорилось; «Продолжать движение, начиная с 6 часов утра, на лесную деревню Кодру и деревни — Язвинку и Рак, форсировать железную дорогу Коростень — Киев и остановиться в деревне Блитче, на берегу Тетерева». За это время соединение должно было пройти сорок девять километров и, по расчетам Деда, окончательно оторваться от врага. Таким образом, из Крымка, в котором ковпаковцы загородились от гитлеровцев рекой с широкими лугами, партизаны должны были тронуться дальше.

Конная разведка во главе с Ленкиным уже поднялась и въехала в лес. Политуха запрягал рыжих рысаков Деда, которые беспокойно посматривали по сторонам. Дед вышел из хаты и только было поставил ногу на подножку, как из-за леса вынырнули три фашистских самолета и стали обстреливать село.

— Лошадей во дворы! — крикнул Дед. — Всех не разбомбят, а на улице могут посечь из пулеметов.

Лошадей завели во дворы. Самолеты сделали круг, летчики набросились на головную походную заставу и скот, идущий к лесу. Пулеметная стрельба с земли, пушечная с самолетов, рев раненых коров наполнили воздух. Гитлеровцы повели наступление со стороны города Радомышля, который находился в одиннадцати километрах от Крымка. Фашисты подъехали из города на машинах и, рассыпавшись по лесу, развернулись в цепь. Партизанский заслон был сбит, и Ковпак приказал сковать противника артиллерией и минометами, чтобы в это время выйти из Крымка.

Анисимов открыл огонь из пушек и минометов. Фашисты отпрянули в глубь леса. Заслоны партизан вышли на опушки. Анисимов, увидев боевой успех, ударил из пушек еще раз, и заслоны начали теснить противника.

Самолеты штурмовали за мельницей спешно уходящую в лес голову колонны. Они сделали несколько заходов, побив лошадей, коров, и наконец улетели.

— Выезжай! — крикнул Ковпак, садясь в тачанку.

Колонна перешла на рысь, по лесу справа шла стрельба: то ковпаковский заслон сдерживал врага.

Мы проехали мимо убитых лошадей, коров, разбитых телег и начали втягиваться в лес. Лошади пошли шагом. Рядом с тачанкой Вершигоры шла раненная в плечо и отпряженная лошадь. Сначала она трусила рысцой, но, как только колонна пошла шагом, она зашла за тачанку. Коженков достал кусок хлеба. Она обнюхала его и не взяла.

— Ей не до хлеба, — сказал Вершигора.

— Не отстает, — удивился тот, глядя на разбитое плечо лошади.

— Привычка — вторая натура, — отозвался Петр Петрович. — Похоже, что нам удалось оторваться от противника.

Из разведывательных данных штаб знал: из Ра-домышля был подвезен двадцать один грузовик с вражеской пехотой. Это был авангард той гитлеровской части, которая проворонила Ковпака в степной полосе, в районе железной и шоссейных дорог, идущих из Коростеня на Житомир. Только сейчас поняли ковпаковцы великий смысл приказа своего командира продолжать рейд по степи при солнечном свете. Невероятный бросок, совершенный к Межеричке и далее через реку Тетерев в Крымок, позволил партизанам уйти от преследования. Ковпак не раз говорил, что перед тем, как принять решение, он влезает мысленно в шкуру вражеского командира и, пока не уяснит, что предпримет тот по отношению к партизанской армии, до тех пор сам ничего не решает.

Фашисты, очевидно, поняли, что Ковпак от них уходит, и уже вдогонку пустили машины по дороге из Житомира на Коростышев и Радомышль.

Звуки боя затихли, когда партизанский обоз подъезжал к перекрестку, где дорогу пересекала просека, ведущая на Кодру. Вдруг послышался звук мотора. Повернув на просеку, партизаны сразу увидели справа от дороги немецкий грузовик. В кузове в форме гитлеровских солдат сидели четверо. Один из них держал над головой красный платок. Никто из колонны по машине не стрелял.

— Почему его не бьют? — крикнул кто-то. — Ведь фашистский.

— А затем не бьют, — равнодушно ответил Вершигора, — что свои же едут. Разве не видно — Володька Лапин держит платок, а рядом с ним Гапоненко?

Грузовик подъехал к нам. В его кузове действительно стояли разведчики, за рулем сидел Коля Матвеев.

Раненая лошадь стояла, глядя то на нас, то на грузовик.

— Ну-ка, милая, посторонись! — крикнул Лапин.

Лошадь отошла от дороги и легла, вытянув шею. Грузовик тронулся. Лошадь раза два подняла голову, посмотрела на проходящую мимо нее колонну и, положив голову на землю, больше не поднимала ее.

Машина отъехала в сторону и пропустила мимо себя всю колонну. Разведчики, сгрузив с нее на последние телеги две бочки бензина, зажгли ее. Сгоревшая машина могла на узкой лесной дороге быть некоторой помехой для гитлеровцев.

Колонна двигалась медленно. Узкая извилистая лесная дорога не позволяла перейти на рысь. На телегах, за исключением раненых, никто не сидел. Дед тоже шел, хотя валяные сапоги и большая шуба мешали ему. Он курил, не изменяя своей манере прятать цигарку в широкий рукав шубы.

В сумерки перед колонной показалась деревня Кодра. Точно гигантский пень поднималась она на бугре среди леса. При въезде в деревню стоял домик лесника. В нем было пусто.

— Остановка будет здесь, — сказал Дед Базиме, подъехавшему к нему с докладом. — До Блитчи нельзя допускать гитлеровцев. Им надо здесь дать бой. Расставляй батальоны.

На минуту он задумался, а потом добавил:

— Если допустить врага к Блитче, то он всю обедню нам испортит. Из этой деревни мы поднимем под Киевом все мосты, оторвемся от противника и тогда прямым ходом к флотилии врага на Припяти.

При свете электрического фонаря они рассматривали карту, и Ковпак отдавал приказания, как и где расставить батальоны. Увидев, что подходит Вершигора, он крикнул:

— Разведчиков пошли назад, чтобы задержали фашистов, не отрываясь, вели бы их сюда.

Вершигора разыскал в колонне отделение Лапина и взвод Гапоненко. Разведчики повернули обратно, к Крымку.

Автоматчики ушли. Дед приказал всем спать и ушел в свою хату.

Ковпаковцы разместились на опушках, в лесу и в деревне. Дед так расположил свое войско, чтобы гитлеровцы при наступлении подставили свои фланги под огонь пулеметов и автоматов.

Не спали и штабные работники. Они прислушивались к отдаленному гулу боя, который завязала разведка, и тихо переговаривались между собой.

Ковпак обходил опушки, осматривал завтрашнее поле боя. Он разговаривал с бойцами, похлопывал, точно лошадей, раскрытые пулеметы на тачанках, говорил с командирами, объяснял им значение предстоящего боя.

В диверсиях исключительно крупного масштаба, проводимых на железных дорогах и против военных объектов противника, Ковпак видел свою главную задачу. Но когда во время глубокого рейда противник пытался окружить колонну или начинал ее преследовать, ковпаковцы сами заманивали его в ловушки, били и снова шли к намеченному для диверсии военному объекту.

И вот наступило утро.

Заслон партизан увидел, что с восточной стороны, из села Забуянье, шел походной колонной взвод гитлеровских солдат. Ковпаковцы подпустили их совсем близко. То были странные противники. Они подошли, держа винтовки за плечами, и подняли руки. Шесть партизанских пулеметов были нацелены на них.

Это был взвод охраны железнодорожной ветки, отходящей на юг от линии Коростень — Киев. Взвод этот состоял из советских бойцов, попавших в плен к фашистам, сформированных в особый легион и переброшенных на охрану дороги. Этот легион назывался «туркестанским», в нем были только казахи. Услышав звуки боя, они, перебив свое начальство, ушли к партизанам. Их допросили в штабе и, отведя в один из батальонов, оставили с оружием.

Дед обошел батальоны и вернулся в штаб. В его руке была большая палка. В своей шапке и шубе он походил на Ивана Грозного.

— Я слушал бой разведчиков, — сказал он, садясь на лавку. — Надо подбросить десятка два автоматчиков в помощь.

С ординарцем Мишей Семенистым было послано приказание Карпенко отправить на подмогу разведчикам двадцать автоматчиков и впустить фашистов в деревню утром после завтрака.

Дед посматривал на часы и вопросительно вскидывал глаза на штабных работников.

— Мабуть, разведчики их отогнали? Тогда зря. Пошлите к ним, пусть демонстрируют, что тикают. Пусть заманивают. Нужен бой.

Пока посыльные пробирались лесом к разведчикам, пока передали им приказание, а те вновь завязали бой, времени прошло порядочно. Партизаны в Кодре начали готовиться к обеду, и, когда он был готов и костры были потушены, неожиданно на батальон Кульбаки наткнулись гитлеровцы. Они не пошли там, где их ждали. Они ударили с запада.

Так в два часа пополудни завязался кодринский бой. Рота командира Вислого развернулась и приняла на себя удар гитлеровского батальона. Вражеские грузовики подъехали и к домику лесника на южной стороне деревни. Но здесь их ждала засада. Пулеметный шквал из-за пней, выстрелы из бронебойных ружей командира взвода Зезюлина делали свое дело. Машины начали гореть, а фашисты, соскочив с них, залегли. Здесь зародился второй очаг кодринского боя.

Выслушав доклад ординарцев, Дед и Руднев вышли из хаты и стали прислушиваться к бою.

Минуты три Ковпак и Руднев молча слушали звуки боя. Потом Дед спросил:

— Что будем делать?

— Карту! — крикнул Руднев в окно штаба.

Командир и комиссар углубились в карту, изучая обстановку. Из докладов командиров батальонов они твердо знали, что полк противника, начавший преследование в Крымке, полностью подошел к Кодре и теперь с двух направлений ведет наступление.

— Они будут теснить нас, — сказал Руднев. — Пусть, первые полчаса или час боя им потом выйдут боком.

— А что ты предлагаешь? — спросил Ковпак.

Руднев оглянулся.

Карпенко, командир роты автоматчиков, и Ефремов, командир другой роты, стояли неподалеку.

— Вот они, — указал Руднев, — должны изменить обстановку и определить боевой успех дня.

Грохот боя эхом перекатывался по лесам. Пули чаще и чаще визжали над головами собравшихся во дворе штабного дома. Пуля свистела, свист ее длился бесконечно долго, словно целую вечность, и многие инстинктивно пригибали голову. Только два человека — Ковпак и Руднев — не кланялись им.

— Исход боя, — сказал Ковпак, — решит обычная хитрость. То, что не сделают два батальона, сделают две роты. Основные силы будут в резерве.

— Дерзость сейчас, — сказал Руднев, — куда полезнее всякого долго обдумываемого решения.

— Гляди, — сказал он, — гляди на карту. Да зачем тут карта — вот, гляди, опушка, — указал Дед палкой на южную окраину деревни в направлении домика лесника. — Веди свою роту для удара во фланг, рассыпешься — и смелее. Понял?

— Ясно, — сказал Карпенко.

— Иди, — сказал ему Руднев.

Карпенко побежал через огород к сараям, где была размещена его рота. Через несколько минут он вывел автоматчиков к лесу.

— Ефремов, — позвал Дед, — иди ко мне.

Тот подошел и вытянулся перед командиром.

— Смотри, — и Дед, палкой указав на домик лесника, медленно отвел палку вправо на четверть горизонта. — Поведешь своих парней по лесу и ударишь по правому флангу противника. Больше смелости. Понял?

— Так точно, — ответил тот. — Можно выполнять?

— Давай, — сказал Дед. — Ни ранения тебе, ни смерти.

Исход боя зависел от этих рот. Если хоть одна из них станет действовать робко, бой может быть проигран.

Слева от дома лесника, где до этого все было тихо, вдруг наперебой застрекотали автоматы.

— Карпенко пошел, — сказал удовлетворенно Руднев. — Началось.

И точно подтверждая слова комиссара, издалека, справа, в глубине леса, заработали ручные пулеметы Ефремова.

— Ну вот, хороший день, Дед, — подмигнул Ковпаку Руднев.

— Коженков, давай тачанку! — крикнул Вершигора.

Его ездовой, куривший вместе с ординарцами у стены, бросился через улицу к своей тачанке. Спустя минуту он подъехал к штабному домику.

— Поедем к бою, — сказал Вершигора.

Тачанка шла низиной, по которой выносили из леса раненых партизан. Коженков нахлестывал лошадь. Звуки боя на центральном участке постепенно ослабевали, тогда как на флангах они становились все слышнее. У крайней хаты стояли Базима и командир батальона Кульбака. Отсюда Базима руководил центральным участком боя. Батальон Кульбаки в начале боя принял на себя основной удар и сделал все, чтобы задержать фашистов и заставить их залечь на снегу в лесу.

— Что за оказия на флангах? — вместо приветствия спросил Базима.

Он был одет в ватную куртку и дрожал не то от холода, не то от возбуждения. Он не знал еще об ударах, нанесенных по флангам противника.

— Карпенко и Ефремов включились, — ответил Вершигора.

Дальше ехать пока нельзя было.

— Атака! — крикнул кто-то.

Это слово тут же передали по цепи. Никакой суеты — ковпаковцы стояли на своих местах. Некоторые посматривали на свои автоматы, словно видели их впервые. Ждали.

Гитлеровцы поднялись в атаку. В них никто не стрелял. Они что-то кричали, но из-за глубокого снега двигались медленно. Они были хорошо видны на белой поляне, в то время как сами не могли видеть партизан, скрывавшихся за деревьями. Ковпаковцы чувствовали себя уверенно на своей позиции. Они долго шли до этих лесов, много мерзли ночами на маршах и никак не могли упустить возможность по-настоящему сразиться.

Когда гитлеровцы выбежали на середину поляны, кто-то крикнул невнятное слово вроде: «Начинай!»— и грохот десятка автоматов и пулеметов оглушил лес. Петрович стоял за сосной и стрелял короткими очередями. Цепь атакующих остановилась. Несколько солдат упало, и тогда невесть откуда взявшийся высоченный Кульбака закричал своим высоким голосом:

— В контратаку поднимайсь!

Точно вскинутые пружиной, бойцы выбежали из-за деревьев и, стреляя на ходу, устремились к противникам. Те, очевидно, не ожидали ответной атаки и остановились. И тогда с бугра, с исходного рубежа гитлеровцев, бросились на ковпаковцев десятка два овчарок.

Собаки уже обогнали своих солдат. Лежавший слева между сосен пулеметчик ударил по ним. Штук шесть собак остановились и, сев на задние лапы, стали с визгом зализывать раны, но несколько прорвались и, рыча и воя, наскочили на партизан, с ходу кидаясь на груди и плечи. Это были страшные схватки людей с животными. Ковпаковцы, обегая места, где происходили эти схватки, продолжали наступление. Собак добивали ножами и пистолетами. Бойцы устремлялись за своими и вливались в контратакующие цепи. Фашисты отпрянули вправо, но их снова встретили пулеметчики Ефремова.

— Здесь картина ясная, — сказал Вершигора. — Поедем в деревню.

По пути он взял двух раненых. У крайней хаты тачанка остановилась. Один из командиров отчитывал бойца, называя его трусом и мерзавцем.

— За что ты его так? — спросил Петрович.

— А как же, новичок, вот и оставил позицию, — ответил командир. — Пулемет оставил. Хорошо, что другой подхватил.

Потом проехали в знакомую низину.

— Знаете, это легко сказать — «он трус», «он несмелый человек», — сказал Петрович. — Попробуйте сразу стать храбрым. Ведь храбрость не что иное, как опытность. — И он, подумав, добавил: —Только изучение поведения врага и его уловок, знание своего оружия, помноженное на чувство человеческого достоинства и гражданского долга, делает людей на войне смелыми.

Мы уже поднимались в гору, когда Петрович повернул свою бороду в нашу сторону, улыбнулся и сказал:

— Вот почему все мы уверены, что самый храбрый среди нас — Ковпак.

Раненые сидели молча. Санитарки наскоро перевязали их еще в лесу, и они отправлялись в санчасть. Петрович снял шапку. Вытаскивая из своих карманов собранные им документы гитлеровских солдат, он складывал их в шапку и наполнил ее доверху. Потом он задумался.

— Нужен хотя бы один живой фашист, — сказал он сердито.

Ковпаковцы брали пленных только во время стычек на марше. В крупных боях, которые они вели с превосходящими силами противника, им было не до разведывательных исканий Вершигоры.

Мы подъехали к штабу. Дед с Рудневым стояли на старом месте. Петрович выхватил из шапки кипу гитлеровских документов и бросил их на дорогу.

— Дед, Дед! — воскликнул он. — Сам по-пластунски ползал в австрийские окопы за «языками», два Георгия за это получил на первой мировой войне, а сейчас воюешь «без пленных».

— Ты что, бунтуешь? — спросил Ковпак.

— Да как же, разведчики с ног сбились, — сказал Вершигора, — «языка» никак не добудут, а тут по вашему приказу схваченных живьем офицеров бьют.

— Э, братик, — сказал Дед и полез в карман за махоркой, что у него всегда было признаком волнения или успокоения.

Услыхав, что его приказ выполняется, он довольно кивнул головой. Задумчиво свертывал он цигарку, закури#, подошел к нахмуренному Петровичу и, положив руку на его плечо, сказал:

— Вот ты говоришь, что я старый солдат. Что верно, то верно. Солдат на умении воюет, на выучке. А наши батальоны разве из солдат состоят? Кульбака с Матющенко — кооператоры, Базима — директор средней школы, Карпенко — неизвестно откуда, одним словом, сбор богородицы. А воевать мы обязаны не хуже, чем солдаты. Ты пойми, что это же партизаны, они воюют духом, душой. Им только бы убить фашиста. Ну, не будем считаться. Ординарец! — крикнул он.

Семенистый подбежал к нему.

— Скачи до Карпенко, — сказал он, — скажи, что командир требует двух гитлеровцев. Скажи ему: живых-здоровых, одним словом, в натуральном виде.

Петрович отошел от Ковпака и махнул рукой Коженкову:

— Поедем на левый фланг.

Грохот боя в той стороне иногда начинал нарастать и, дойдя, казалось, до наивысшей точки, обрывался и вновь возникал. Мы остановились у леса, сошли с тачанки и пошли в направлении боя. Под соснами медицинские сестры перевязывали раненых партизан. Непонятные ложбинки, такие, словно кто-то здесь тянул бревна, уходили в глубь леса. Мы пошли туда. Каждая такая ложбинка приводила к трупу врага, а то и к двум.

— Видишь, какая драка была, — сказал Петрович. — Фашисты своих раненых после боя тянули, — и он указал на трупы с веревками в руках.

Мы шли дальше. Бой шел за дорогой. Неподалеку от домика лесника догорали четыре немецкие машины и стоял броневик с повернутой в нашу сторону башней.

У дома сидели два партизана с автоматами.

— Как дела? — спросил их Петрович.

— Идут, — ответил один из них, встав. — Слышите, как гитлеровцев колотим?

— А вы что здесь делаете? — спросил Петрович.

— Мы? — переспросил боец. — Бездельничаем, пленных охраняем.

— Вот находка! — воскликнул Вершигора.

— Давай пленных к штабу.

Когда мы уже подъезжали к штабу, дежурный издали закричал:

— Вас Дед зовет к себе!

В хате Ковпака у печки стояли два рослых немецких солдата. Дед угостил их махоркой, и те, закурив, кашляли. Ковпак, увидев Вершигору, сказал:

— Вот, как обещал, так и сделал. Бери.

— Они мне уже не требуются, — сказал Вершигора. — Картина ясная.

Пленные вытянулись перед Ковпаком и смотрели на него, как на начальника.

— Ты говоришь, не нужны они тебе? — спросил он Вершигору.

— Нет, — сказал тот и собрался уходить. — Через десять минут доложу обстановку.

— Ты что, смеешься? — закричал Ковпак. — То «языка» давай, то ему уже «язык» не требуется. Забирай их из моей хаты. Ишь, наследили сколько.

Он сердито начал ходить по хате от окна к двери и обратно. Потом вдруг поднял кулак и закричал:

— Вон отсюда, бисово отродье!

Те, не поняв его, подошли парадным шагом и взяли под козырем.

— Вон отсюда, — закричал снова Дед. — Политуха, неси маузер!

Пленные, услыхав слово «маузер», побледнели.

Петрович по-немецки приказал им следовать за собой.

Бой в кодринских лесах затихал.

Утром, еще задолго до начала боя, Ковпак выслал на северо-восток разведку на бричке. И вот к вечеру, когда колонна вновь должна была тронуться, в Кедру влетели разведчики.

Ковпак увидел их и неторопливо подошел:

— Вернулись? Докладывайте.

Разведчик Гольцов взволнованно доложил:

— Мы выехали к железной дороге. Все тихо было. Охранник на переезде поглядел на нас и ушел в сторожку. Мы видели, товарищ командир, справа, шагах в десяти не доходя до переезда, окопы и у дороги пулеметное гнездо. У пулемета никого не было. Поехали дальше, ездили, ездили и заплутались. В деревнях гитлеровцев нигде нет. Плутали, плутали и въехали на станцию Тетерев.

— Как на станцию? — спросил Ковпак. — На самую станцию?

— На станцию, — ответил тот. — Едем, фашисты ходят, смотрят на нас. Думаем, принимают за полицаев. Проезжаем железную дорогу. Глядим — стоит товарный поезд, пехота немецкая выгружается, а на переезде две пушки стоят.

— Так, — сказал Ковпак. — Дальше.

— Переезд проехали тихо, силы лошади берегли. Гитлеровцы вдруг забегали, шум подняли. Кричат нам что-то, вверх стреляют. А лес впереди близко. Я из ручного пулемета по переезду дал очередь. Лошадь на рысь перешла — и в лес, на деревню Мигалки. Едем тихо по лесу, и вдруг погоня за нами. Слышали, наверное, как мы отстреливались?

— А у нас своей стрельбы хватало, — сказал Ковпак. — Дальше говори.

— Отбились, — сказал Гольцов.

Подошел Руднев.

Дед рассказал ему вкратце все, что доложил разведчик.

— Что будем делать? — спросил он комиссара. — Ведь нам через этот переезд идти надо. А раз так… — сказал Дед и вдруг крикнул: — Семенистого ко мне!

Ординарец вынырнул из-за шубы Деда.

— Беги к Павловскому и скажи ему, чтоб скорее выслал стадо по дороге на Блитчу.

Солнце садилось. Во дворах обозники поили лошадей, запрягали их в телеги и тачанки, готовясь к выходу из Кодры.

По улице бежала радистка Клава. Она держала в руках бумажку.

Она перепрыгнула через канаву, которую не примечала до этого, и подбежала к Деду.

— С Надей установили связь, — сказала взволнованно Клава. — Вот первая весточка.

— Читай. Что они пишут? — сказал Ковпак.

— Форсировали железную дорогу благополучно. Противника обходим, продвигаемся к Припяти. Ласточкин.

— Что ж им ответить? — спросил Ковпак. — Идут, ну что ж. Пиши: «Орляткину. Счастливый путь».

Клава записала и побежала к радиостанции.

— Вот и хорошо, железку перешли. Значит, и до Припяти пройдут, — сказал он, поправляя шапку.