Майор Спрогис положил трубку.

— Наши войска оставили Рузу, — жестко сказал он и посмотрел на свои «командирские» часы[2].— Половина десятого, мне пора ехать…

Часа через три послышалось урчание мотора у ворот. Возле веранды, куда выбежала Леля, остановился грузовик. Из кузова спрыгивали на землю юноши и девушки с вещевыми мешками. Из подъехавшей «эмки» вышел майор Спрогис.

24 октября 1941 года войсковая часть 9903 получила очередное пополнение…

На стене одного из зданий Московского энергетического института (Красноказарменная улица, 14) укреплена мемориальная доска.

«В 1941–1942 гг. в правом крыле этого корпуса МЭИ формировались группы партизанско-разведывательной части 9903. Среди награжденных бойцов части пять удостоены звания Героя Советского Союза

Космодемьянская Зоя

Колесова Елена

Дронов Никита

Линьков Григорий

Банов Иван».

На рассвете 5 декабря 1941 года на широком фронте — от Калинина до Ельца — началось историческое контрнаступление советских войск под Москвой. Ставка Верховного Главнокомандования умело использовала благоприятный момент, когда противник выдохся и прекратил яростные атаки, но еще не успел перестроиться для ведения оборонительных действий. За месяц боев, к началу января, войска Западного, Калининского и правого крыла Юго-Западного (с 24 декабря — Брянского) фронтов разгромили основные силы соединений группы армий «Центр». Противник был отброшен от столицы на расстояние 100–250 километров. Гитлеровцы потеряли более 168 тысяч солдат и офицеров, 11 танковых, 4 моторизованных и 23 пехотных дивизии. Части и соединения Красной Армии освободили от врага 11 тысяч населенных пунктов! К этой успешной операции наших войск были причастны разведчики части 9903, в том числе и «девятка» Лели Колесовой.

Все пять этажей бывшего общежития студентов Московского энергетического института, куда возвратилась со второго задания группа Колесовой, были заполнены парнями и девушками в полувоенной форме без знаков различия. Распорядок дня строгий: подъем, зарядка, завтрак, политинформация, занятия — лыжи (благо, рядом Измайловский парк), строевая подготовка, спецпредметы. Выход в город только по увольнительным. Дежурный обязан докладывать командиру по-военному: «Товарищ майор! За время моего дежурства…» А вечером — свободное время. Целых два часа. Каждый занимается своим делом: кто читает, кто пишет письма или готовится к заданию, а некоторые, вернувшись из тыла, отдыхают…

Нине Шинкаренко поручили по утрам заниматься с девушками физзарядкой. Она громко командовала: «На зарядку становись!», а в ответ слышалось: «Нин, ну побойся бога, дай поспать!» Первой вскакивала Леля. По комнате разносилось: «Девочки, подъем! В здоровом теле — здоровый дух!» И все быстро поднимались.

У командира роты Лены Самохиной был хорошо поставленный голос. Бывало, идет строй девушек к Измайловскому парку, а навстречу взвод солдат-новобранцев.

— Девочки, — командует Лена, — нож-жку, на вас смотрит вся страна! Сми-ирно!

И парни, нарушая строй и разинув рты, смотрели на четко печатающую шаг колонну своих сверстниц в военных полушубках и с автоматами через плечо.

После успешного выполнения задания «девятка» Колесовой стала пользоваться в части авторитетом, девушек ласково называли «колесиками». Подполковник Спрогис разрешил всей группе увольнение в город на двое суток.

Первым делом сфотографировались все вместе и поодиночке. Затем в Военторге получили по талонам двухдневный «сухой паек».

— А теперь пойдемте ко мне домой! — пригласила Леля. — Это недалеко, на Метростроевской. Зададим пир на весь мир!

В гости пришли Гриша Сорока и несколько парней из его группы, только что вернувшейся с задания. На кухне у плиты колдовали девчата, парни накрывали на стол. И вскоре в тихой комнате на Метростроевской зазвучали смех, песни.

А поздним вечером, когда ребята ушли и девушки застелили полушубками в комнате весь пол от буфета до дивана, Леля сказала:

— Все-таки жаль, что сестры Суворовы на этот вечер домой отпросились. Уж больно хороший парень Гриша. Отличная бы с Зоей пара получилась.

ИЗ НАГРАДНОГО ЛИСТА

«Колесова Елена Федоровна, Командир партизанской группы штаба Западного фронта, член ВЛКСМ… Дважды направлялась в тыл к противнику с задачами активной разведки. Работала в районах Ст. Руза, Волоколамск в течение 20 дней… Отлично дисциплинированный командир. Проявила большую смелость и находчивость в борьбе с немецкими оккупантами… На волоколамском направлении… с бойцами группы уничтожила 4 населенных пункта, занятых немцами. Привела группу после выполнения задания в полном составе. Тов. Колесова предана партии Ленина и социалистической Родине. Достойна правительственной награды — ордена Красное Знамя.

Командир майор СПРОГИС

Полковой комиссар ДРОНОВ 15 декабря 1941 г.»

Леля находилась примерно в десяти километрах от Нины и Нади. Но их встреча состоялась лишь три недели спустя. За это время Нина с Надей поняли из рассказов местных жителей, что разбились Таня Ващук и Томочка Маханько (Рыбочка — любимица группы). Побывали на их могиле — небольшой холмик земли в лесу, возле трех сосен на окраине деревни Миговщины.

Ночевали Нина с Надей в лесу, потом трое суток провели в хате пожилой крестьянки из Миговщины Химы Синяк. Истинная патриотка, она не только приютила девушек, но через своего племянника вывела Нину и Надю на связного из партизанского отряда Сергея Жунина[21]. После тщательной проверки командир отряда убедился, что перед ним советские разведчицы из десанта, а командует ими, как говорили местные жители, бесстрашная женщина по кличке Леля-атаман.

Отряд Жунина был небольшой, но крепко сбитый, боевой. С жадностью слушали партизаны рассказы Нины и Нади о разгроме немецко-фашистских войск под Москвой, до дыр зачитали сохранившиеся у девушек апрельские номера «Правды». Жунин предложил разведчицам остаться в отряде. Они участвовали в нескольких боевых операциях, но не теряли надежды на встречу со своей группой. И наконец дождались.

— Нашлась ваша Леля, — сообщил девушкам Сергей Жунин. — Мои связные вышли на группу Вацлавского, рассказали ему о вас, а у него, как выяснилось, уже налажена связь с Колесовой… А может, останетесь?

— Как ни хорошо в гостях, а дома лучше, — ответили девушки.

— Жаль, — искренне ответил командир. — Ни за что не отпустил бы вас, если б не знал, что у вас особое задание.

Через несколько часов Нина и Надя были в лагере Лели Колесовой, от которой узнали о судьбе других своих подруг.

Антонина Лапина

Приземлившись, я долго блуждала по лесу. Наконец, когда уже рассветало, заметила на просеке две знакомые фигуры — Лелю и Аню Минаеву (за малый рост мы в шутку называли ее Пуговкой). Мы крепко обнялись.

— Хорошо, хоть ты объявилась, — сказала сильно расстроенная Леля. — Потерялись Нина, Надя, Таня Ващук, Томочка Рыбочка…

— А остальные?

— Лучше бы ты этого вопроса не задавала, — в голосе Лели звучали печаль и горечь. — Тася разбилась при приземлении, мы ее похоронили. Зина парашютом за высокую сосну зацепилась, отстегнула лямки и, упав, сильно ударилась позвоночником о торчащие корни. Стонет, с места сдвинуться не может… У Ары Фанталовой и Веры растяжение связок. Я Шуру Лисицыну их охранять оставила. В общем, из двенадцати человек целы-невредимы только четверо. — И, сжав кулаки, решительно добавила: — И все равно, пусть вчетвером, немедленно начнем работать. Пошли в лагерь.

Лагеря, как такового, не было. Неподалеку от Миговщины в лесочке на высоком месте был сооружен из веток большой шалаш, рядом брезентовые домики из плащ-палаток. За лесом сзади — болото.

— Лесок, конечно, редковат, зато отсюда, с высоты, все подходы хорошо просматриваются, — пояснила мне Леля. — И вообще, куда денешься — ведь Зина совсем передвигаться не может. Скорее бы с Вацлавским встретиться, может, у него врач есть.

Зина бледная, страдая от нестерпимой боли, лежала возле шалаша на лесной «постели» из лапника, покрытого куском парашюта. Возле нее хлопотал мужчина, по всему видно, из местных.

— Здешний лесник, — ответила Леля на мой вопросительный взгляд. — Наш человек. Хочет перевезти Зину к себе домой.

Я хоть и знала приказ Спрогиса не принимать в группу посторонних, но спорить не стала, понимая, как сейчас нужен нам каждый лишний человек, тем более мужчина. А в том, что Леля не ошиблась в выборе, я не сомневалась. У нее была редкостная интуиция, она с первого взгляда угадывала, кто «наш», а кто «чужой».

Неподалеку от деревни Выдрица, где стоял большой немецкий гарнизон, нас должен был ждать капитан Вацлавский, который по рации был оповещен Спрогисом о заброске нашей группы. Место и время этой встречи были известны только Леле. Вечером она, посмотрев на часы, поднялась:

— Мне пора. Кто со мной?

Я, конечно, сразу вызвалась.

— Что ж, лучше было бы идти Тоне, — ответила Леля. — Вокруг Выдрицы немцев полным-полно. Чтобы не попасться, опыт нужен. Только если командир с заместителем уйдут (я была назначена заместителем командира группы), кто же беспомощных девчат охранять будет? У Шуры и Веры боевого опыта почти нет, а Пуговка пусть не обижается, еще совсем девчонка. В общем, мы с Шурой идем, а Тоня, Вера и Пуговка остаются здесь за хозяек!..

Вернулись они через сутки, усталые, голодные. На встречу никто из группы Вацлавского не пришел.

— Следующая встреча только через пять дней, — вздохнула Леля. — Будем пока вести разведку и, где возможно, засады устраивать. Кстати, местные жители рассказали, что видели в лесу девушек в красноармейской форме. Вероятно, это кто-то из наших…

Через пять дней, 6 мая 1942 года, Леля послала на повторную встречу с Вацлавским Тоню Лапину и Шуру Лисицыну. Но, как стало известно на другой день от местных, возле деревни Выдрицы разведчиц задержал немецкий патруль. Бежать девушкам не удалось. После изнурительных допросов в Борисовском гестапо Тоню Лапину отправили в фашистский концлагерь, где она пробыла до прихода частей Красной Армии. Что стало с Шурой Лисицыной, не установлено до сих пор.

Итак, 7 мая из двенадцати заброшенных в тыл врага девушек осталось всего пятеро — Леля Колесова, Вера Ромащенко, Ара Фанталова, Аня Минаева и беспомощная, неподвижная Зина Морозова. Положение командира группы, потерявшего за неделю больше половины своих разведчиц, было не из легких. К тому же Леля знала только о гибели Таси Алексеевой и аресте Тони с Шурой. А что с остальными? Живы ли? Запутались в лесах или попали в плен?

И сегодня, сорок с лишним лет спустя, трудно ответить, почему все так произошло. Вероятнее всего, стечение целого ряда неблагоприятных обстоятельств. И общая военная обстановка, требовавшая немедленной отправки разведчиков в тыл врага. И плохие погодные условия, из-за которых пилот был вынужден производить выброску десантниц на небольшой высоте, не гарантировавшей их безопасность. И наконец, о чем нельзя не сказать, это слабая подготовленность разведчиц к прыжкам с парашютом. Согласитесь, что двухчасовое занятие, во время которого инструктор объяснил девушкам, как складывать парашют и выдергивать кольцо во время прыжка, — слишком малый срок для успешного проведения десантной операции.

Горький опыт группы Колесовой был для людей, готовивших воздушных десантников, тяжелым уроком, и все последующие группы стали обучать прыжкам более серьезно и продуманно. Трудно предположить, что решила тогда предпринять Леля Колесова, оказавшись вместе с группой в таком трагическом положении.

Ясно только одно. Во главе группы, состоящей из четырех боеспособных разведчиц, Леля продолжала выполнять задание.

Они устраивали засады возле шоссе, предварительно заминировав полотно дороги. В первой подорвавшейся на мине машине ехал взвод гитлеровцев. Одиннадцать из них были убиты меткими выстрелами разведчиц. Но когда к месту боя подоспело подкрепление на машинах с солдатами, девушкам пришлось уйти в лес. В начале июня группа состояла уже из шести человек: она пополнилась вернувшимися из отряда Сергея Жунина Ниной Флягиной и Надей Беловой. Разведчицы подожгли мост через реку около деревни Велятичи. Гитлеровцы решили восстановить разрушенный мост и направили туда грузовик с солдатами. Девушки лежали в засаде и, дождавшись, когда машина подъехала поближе, дружными винтовочными залпами и очередями из автоматов уничтожили всех гитлеровских солдат.

В те же дни Колесова встретилась с людьми, которые стали ее боевыми товарищами по борьбе с оккупантами на белорусской земле.

Познакомимся с некоторыми из них:

Борис Николаевич Вацлавский. Перед войной студент 3-го курса Московского авиационного института, он пошел работать на ЗИЛ. Летал на спортивных самолетах, прыгал с парашютом, был участником традиционных авиационных парадов на Тушинском аэродроме.

С самого начала войны ушел добровольцем на фронт. В составе одного из десантов был заброшен в тыл врага под Смоленск. Возвратился на советскую территорию вместе с выведенными из окружения 350 бойцами и командирами Красной Армии. К моменту прихода в часть 9903 командир Красной Армии Б. Н. Вацлавский был награжден орденом Красного Знамени. До заброски в Белоруссию успешно выполнил ряд заданий командования части. В составе сводного отряда особого назначения под командованием Никиты Радцева Вацлавский, будучи командиром разведки, храбро сражался в неравном бою с гитлеровцами под Сухиничами. Он пользовался большим авторитетом у бойцов и командиров части 9903.

Следующим нужно назвать уже знакомого нам Григория Яковлевича Сороку. Он тоже ушел на фронт в первые дни войны, попал в окружение, был схвачен гитлеровцами, но сумел бежать и, перейдя линию фронта, вернулся в ряды Красной Армии. Бесстрашный воин, опытный разведчик части 9903, Григорий Сорока в быту был на редкость скромным, даже застенчивым человеком. Все девушки части относились к нему с большой теплотой, почтительно называя «дядей Гришей», хотя этому «дяде» было всего на два-три года больше, чем им.

Еще с двумя замечательными людьми свели Лелю Колесову партизанские тропы Белоруссии.

Павел Иванович Кожушко, работавший до войны инженером в паровозном депо, безусловно, не думал, что его партизанской «специальностью» станет полная опасности и риска работа подрывника фашистских эшелонов. Забегая вперед, скажем, что к моменту освобождения Белоруссии частями Красной Армии Павел Кожушко пустил под откос около 30 вражеских эшелонов, за что был награжден двумя орденами Ленина.

Командиром партизанского отряда, в котором П. И. Кожушко возглавлял подрывную группу, был Виктор Ильич Ливенцев, бывший учитель, ставший перед войной кадровым военным. Ему, командиру 1-й Бобруйской партизанской бригады, было присвоено высокое звание Героя Советского Союза.

Нам посчастливилось встретиться с этими людьми — подлинными героями белорусского партизанского движения. Вот что они рассказали о нашей героине Леле Колесовой.

Борис Николаевич Вацлавский

На первую встречу с Колесовой, которую я хорошо знал по Подмосковью, я выйти не смог — задержался на важном задании. На вторую встречу пришел точно, долго ждал, но ни Леля, ни кто-либо другой из ее группы не появился. Возникло опасение: а может быть, девушки попали в лапы гитлеровцев? Ведь их в Выдрице, как сельдей в бочке. И еще через пять дней, 11 мая, почти потеряв надежду, я с двумя своими хлопцами отправился на третью встречу.

Леля была девушка отчаянная, умная и находчивая. И красивая. Теперь-то могу признаться, что был в нее немножко влюблен.

В назначенное время я с ребятами был на месте.

Неподалеку с хворостиной в руке ходила какая-то дивчина в простой крестьянской одежде, с туго повязанным на голове платком, так что видны были только ее глаза и нос. Увидев нас, незнакомка быстро направилась в глубь леса. Фигурой и походкой она чем-то напомнила мне Лелю.

— Вот что, — сказал я своему связному Леше Гальчину, у которого был звонкий голос, — запевай песню нашей родной части.

— Есть! — по-военному ответил он и негромко, но так, чтобы девушка услышала, начал:

Дивчина в нерешительности остановилась, как бы прислушиваясь, а мы, уже втроем, продолжили эту, неизвестно кем сочиненную песню, своеобразный гимн части 9903:

Тут незнакомка сорвала с головы платок и помчалась к нам. Леля!

— Здравствуй! — мы крепко обнялись.

— Ну рассказывай, как дела, а то Спрогис по рации постоянно спрашивает, что с твоей группой?

Лицо Лели посуровело. Она поведала мне о трагической гибели трех своих подруг, о двух девушках, захваченных фашистами, об очень серьезной травме позвоночника у Зины Морозовой. Попросила прислать к ней врача.

— Ни врача, даже фельдшера у меня нет, — ответил я, подумав, в каком тяжелом положении оказалась Лелина группа. — Будем просить Спрогиса прислать медицинскую помощь из Москвы.

— Только не думайте, что мы здесь не работали. Три засады на большаках устроили, немало гитлеровцев ухлопали. К тому же в одном крупном полицейском участке большой тарарам наделали.

— Так это ваших рук дело? — спросил я. — Расскажи, как все было?

— А что рассказывать? — пожала плечами Леля. — Сначала, как всегда, за подходами к участку наблюдали. Деревня, надо сказать, большая, около пятисот домов. На задание пошли Тоня, Ара, Вера и я. Не знаю, по какому поводу в окопах перед участком оказалось полно этих гадов. Они нас заметили и ураганный огонь открыли. Пришлось отойти и залечь. Эх, думаю, неужели наша операция сорвется? Необходим отвлекающий маневр. Была не была, по-пластунски подползла к забору участка, схватила попавшееся под руку ржавое ведро и изо всех сил его через забор бросила. А сама ползком назад. Шум от этого ведра поднялся на всю Европу! Немцы, понятно, на мою удочку клюнули и мгновенно огонь перенесли туда, где ведро загремело. Это был самый подходящий момент, чтобы подбежать к окопам сзади. Я туда пару гранат бросила, а потом вместе с девушками стали фашистов автоматными очередями расстреливать. Те в панике бросились бежать кто куда. Захватили в участке документы и в свой лагерь целы-не вреди мы вернулись. Одним словом, ведро выручило…

Не ведро, подумал я, а твоя находчивость и смелость.

— Теперь понятно, — сказал я Леле по пути в ее лагерь, — почему за твою голову немцы обещают тридцать тысяч марок, корову и два литра шнапса. Даже объявление читал: «Здоровенная баба, атаман-десантница Лелька».

— Я тоже об этом от своих связников слышала, — звонко рассмеялась Леля. — Только какую бы высокую цену фашисты за мою голову ни назначили, уверена, здесь никто меня не выдаст.

Место дислокации ее лагеря поначалу не понравилось: лес редковат, легко просматривается. Сказал об этом Леле.

— Просматривается, а нас не видно, — улыбнулась она. — Зато перед нами все как на ладони. Да и сзади — болото, попробуй подберись.

Пришлось согласиться — место выбрано удачно.

Нас окружили девушки из группы Лели и какие-то незнакомые парни в гражданском, подростки и несколько пожилых людей.

— Кто эти люди? — строго спросил я Лелю, памятуя о запрете командования части брать в группы местных.

Леля отвела меня в сторону.

— Это мои глаза и уши. Интересно, как бы я без них задания выполняла? Ведь от группы меньше половины осталось. Сколько ценных сведений эти люди для нас собрали! Прошу, когда будете Спрогису мои донесения передавать, не забудьте напомнить, что я к своей работе около пятидесяти местных привлекла.

И опять мне пришлось согласиться с ней. Привлечение к нашей работе населения не только существенно облегчало действия разведчиков, но и оказывало огромное морально-политическое воздействие на жителей оккупированных районов. Через связников даже до самых глухих деревень доходили вести о том, что Красная Армия все сильнее бьет гитлеровских захватчиков, а здесь, в глубоком тылу, активно действуют партизаны.

Решив облегчить положение группы Колесовой, я предложил ей передислоцироваться в мой лагерь. В ответ услышал:

— А куда я местных разведчиков дену? Вы же нас вместе с ними не примете. То-то! Одно хочу попросить: передайте в Москву, чтобы поскорее врача для Зины прислали.

Обговорили с ней места, время встреч и пароли.

Вернувшись к себе в лагерь, я, обеспокоенный положением группы Колесовой, передал в Москву радиограмму, в которой просил в дальнейшем серьезнее обучать десантников парашютному делу, а также ускорить высылку еще одной группы, непременно с врачом. Отдельно сообщил об инициативе Колесовой по привлечению населения к сбору необходимой информации и высказал свое положительное мнение на этот счет.

Вскоре, оценив важность сведений, полученных Лелей через ее связников, Центр разрешил зачислять в наши группы после тщательной проверки местных жителей.

Григорий Яковлевич Сорока

В начале второй декады мая 1942 года меня вызвал подполковник Спрогис и спросил, сколько времени понадобится, чтобы подготовить группу к заброске в Белоруссию для оказания помощи девушкам из группы Колесовой. Я ответил, что мы готовы хоть сегодня.

— Вылет назначаю в ночь на 15 мая, — сказал Артур Карлович и, уточнив другие задачи группы, добавил: — Вместе с вами полетит военфельдшер Винярский, чтобы облегчить страдания Зины Морозовой.

После приземления с помощью связных Бориса Вацлавского я встретился с Лелей. Обменялись крепким рукопожатием, она сразу же спросила:

— Какие новые задания привез из Москвы?

— Я прислан для помощи твоей группе. Что нужно в первую очередь?

— Помощь нашей группе? — удивленно-серьезно ответила Леля. — А ну пошли в лагерь!

Когда пришли, то понял, что ни в чьей помощи Леля и ее группа не нуждаются. За исключением, конечно, Зины Морозовой, которая, лежа на лапнике, улыбнулась мне, несмотря на нестерпимую боль. Около Зины хлопотал прибывший с нами военфельдшер Валерий Винярс-кий.

Лагерь был в образцовом порядке. И землянка, и складские постройки сделаны добротно, умелыми крестьянскими руками.

— Как это тебе удалось? — пораженный увиденным, спросил я Лелю.

— А у меня хорошие помощники, — ответила она. — Кстати, один из них сюда идет, Витей зовут.

Витя, подросток лет четырнадцати, молча кивнул Леле, и они отошли в сторону. Тихо сказав ей что-то, он каким-то особым, охотничьим шагом направился по тропинке в сторону деревни Миговщины. Проводив его взглядом, Леля пояснила:

— Витя Костюкевич — один из моих лучших связных. Его отец, лесник, тоже наш человек. И оба не знают, что каждый на меня работает… — Она лукаво улыбнулась, но тут же нахмурилась. — Был у меня еще один замечательный человек — лесник по фамилии Решетняк. Он лагерь оборудовал. Но вскоре кто-то из полицаев пронюхал, что Решетняк помогал партизанам, — голос Лели слегка дрогнул. — И тогда они и самого Решетняка, и всю его семью расстреляли.

Изумленный всем увиденным и услышанным, я предложил Леле:

— Может, объединим наши силы. Жить в одном лагере легче.

— Спасибо за заботу, — ответила она, — но пока мы ни в чьей помощи не нуждаемся. А вот тебе кое-чем помогу.

И действительно, через родственников и знакомых своих связников Леля установила контакты с работниками железной дороги на станциях Крупки и Борисов. Некоторых из них она связала со мной, а вскоре помогла подобрать необходимую одежду Клаве Милорадовой — близкой подруге Зои Космодемьянской — для работы в Орше. Затем привела ко мне двух лучших своих связных — Митю Синяка и уже знакомого Витю Костюкевича.

— Только по старому знакомству отдаю тебе этих ребят, — полушутя сказала она. — Благо я еще несколько человек для такой работы подготовила.

Виктор не раз рассказывал мне о своей «работе» у Лели: «Сутками сидел недалеко от железнодорожного полотна. Леля дала мне часы, и я отмечал, когда в какую сторону и с какой техникой идут эшелоны. Потом относил эти записи в определенное место, там для меня стояла еда. Кто приходил за сведениями, не знаю, глубокая конспирация была».

Оставив в лагере Лели фельдшера Валерия Винярского, я со своей группой разбил лагерь поблизости.

Чуть позднее я узнал от Валерия о трагической смерти Зины Морозовой. Понимая, что вылечить ее в таких условиях невозможно, и считая, что она является обузой для своих подруг, Зина приняла самое, как ей казалось, справедливое решение. Когда однажды Валерий начал чистить свой пистолет, она спокойно попросила: «Дай-ка этим займусь я». Ничего не подозревавший Валерий охотно выполнил ее просьбу, думая, что это занятие хоть как-то отвлечет Зину. Через минуту раздался выстрел — смерть Зины наступила мгновенно. Все мы глубоко переживали случившееся, особенно Леля. Она прикрепила к своей гимнастерке рядом с орденом Красного Знамени Зинину Красную Звезду.

— Теперь я за двоих буду бить фашистскую гадину! — сурово сказала она, а по щекам ее катились слезы.

Павел Иванович Кожушко

В начале июня 1942 года наш партизанский отряд под командованием Виктора Ливенцева совершал рейд из Кличевского района на север, к железной дороге Минск — Орша. Остановились в деревне Красное. Моя диверсионная группа начала готовиться к очередной операции на «железке». Наше «противоэшелонное ружье», которым мы разъединяли рельсы, у настоящих подрывников могло вызвать только усмешку — гаечные ключи да путевые лапы. Но, как говорится, на безрыбье и рак рыба. И с этим инструментом мы сумели уничтожить несколько десятков вражеских эшелонов.

В одной из деревень услышали от местных жителей, что на околице не раз появлялись девушки-десантницы в военной форме, с автоматами и винтовками. И командир у них — тоже девушка, вся грудь в орденах. Однако на наши просьбы помочь встретиться с ними жители неопределенно пожимали плечами: мол, не знаем, где они находятся. Кто-то посоветовал зайти в крайнюю к лесу хату в соседней деревне Бобр. Может, тамошние мальчишки что скажут.

Найти десантниц означало установить связь с Москвой. — Будем искать, — дал я установку своим ребятам. В указанной жителями хате мы застали двух пацанов лет десяти — двенадцати. Завели разговор о десантницах. Хлопчики клялись, что никаких партизанок «ни в жизнь не видели». Однако по излишней горячности, с которой они отнекивались, мы поняли, что им все известно.

На дворе стояла нестерпимая жара. Кто-то из моих парней решил напиться из колодца. Шест с бадьей был зацеплен за штырь. Он отцепил, набрал воды, наполнил флягу. Тут один из хлопчиков говорит: «Надо скотине воды к вечеру набрать», — и шасть из хаты с ведром к колодцу. Чувствую, не зря он заторопился, наблюдаю из окна. А он опять закрепил шест на штыре. И тут чутье разведчика мне подсказало: это условный знак. Мол, в доме чужие, вход запрещен. Надо как-то внушить, пацанам, что мы «свои». Стали как бы невзначай рассказывать о своих боевых делах. Мальчишки с сомнением разглядывали мои франтоватую шляпу и белоснежную рубашку, которые мне достались «по случаю» (прежняя моя одежда за время весенней распутицы напрочь расползлась). У меня сложилось мнение, что, если б хлопчиков даже пытали, они бы не сказали ни слова.

Наконец, уже под вечер, один из них заколебался:

— Надо сходить в лес, телочку поискать.

Мы пошли с ним, уговаривая привести кого-нибудь из партизан. Он ничего не ответил и пошел в глубь леса, потребовав, чтобы мы оставались на опушке. Я проинструктировал своих хлопцев, что и как делать, если вместо советских десантниц явятся переодетые гитлеровские провокаторы.

Через некоторое время на лесной тропинке появилась девушка в кубанке. Защитная военная форма, на гимнастерке два ордена, через плечо автомат. Статная, светловолосая. Я оставил свой автомат на земле, направился ей навстречу.

Она приветливо улыбалась. Поздоровались.

— Леля.

— Павел.

Мои хлопцы уселись так, чтобы был круговой обзор. Покуривают, мирно беседуют. Посмотрев на них, Леля спросила с иронией:

— Уж не перессорились ли вы — спинами друг к другу сидите?

Разгадала нашу тактику! А сама пришла одна, без всякой страховки. Видно, крепко верила своим юным связникам.

— Пошли к нам, — пригласила Леля.

В лагере в сосновом бору познакомились с ее группой — одни девчата. И все каких-то пару недель из Москвы. Мы давай наперебой расспрашивать их обо всем: кто каким фронтом командует, на сколько наши продвинулись вперед, какое оружие сейчас в ходу у подрывников.

— Конечно, не это, — кивнула Леля на наше «противоэшелонное ружье». — С таким драндулетом много под откос не пустишь, особенно на нашем участке «железки».

Их участок — от Крупок до Борисова — тщательно охранялся немцами. Лес на протяжении нескольких километров по обе стороны от железнодорожной колеи вырублен на 50 метров. К тому же рядом проходила автомагистраль стратегического значения.

— В общем, дел у нас — только поворачивайся, — заключила Леля.

Один из моих наблюдательных подрывников — Иван Лысак «узрел» у девчат магнитные мины. На мою просьбу поделиться с нами взрывчаткой Леля, хитро подмигнув девчатам, предложила осуществить операцию вместе.

Наполнили фляги свежей водой, затем склонились над картой. Леля показала предполагаемое место операции. Я было запротестовал: мол, близко от лагеря, дорога сухая, овчарки мигом возьмут след.

— А мы свой отход заранее заминируем, — заметила Леля. — Собака мину обнюхает, дотронется и тут же вместе с проводником — в небеса. Кроме того, можно в липовые лапти обуться, у нас их предостаточно.

Она командовала всей операцией. Объяснила, кто минирует полотно, кто в охране справа и слева, кто прикрывает отход.

На опушке, совсем близко от железнодорожной насыпи, Леля, услышав шум приближавшегося эшелона, подошла ко мне:

— Под стук колес побежим к насыпи, заляжем и будем ждать следующего эшелона.

Вскоре вдалеке послышался шум другого состава, идущего в сторону фронта. Мы по-пластунски вползли на гребень насыпи. Нина Шинкаренко из группы Лели уверенно уложила мину с внутренней стороны рельса. Я передал ей дополнительный заряд тола. Она пристроила его к мине и стала быстро спускаться вниз. Ушли с насыпи левое и правое крыло охранения. Я хотел остаться, но Леля шепотом скомандовала:

— Уходите, я сама прикрою ваш отход.

Вскоре она догнала нашу цепочку, пристроилась впереди и быстро побежала к лесу — спешила вывести группу из зоны взрыва. Вскоре яркая вспышка озарила лес.

— Всем за деревья! — раздалась команда Лели. И тут же со свистом, врезаясь в стволы, застревая в ветвях, посыпались отброшенные взрывной волной щебенка и камни. А на полотне со страшным скрежетом и шумом дыбились, падали под откос раздавленные вагоны; на дороге творилось то, что Леля любила называть «тарарам».

Со стороны «железки» послышалась беспорядочная стрельба дорожной охраны, но мы были уже далеко. Однако, взглянув на свой светящийся компас, я понял, что мы движемся как бы вдоль железной дороги. Подошел к Леле узнать, так ли это?

— Так, — махнула она рукой. — Просто я должна в один из своих «почтовых ящиков» заглянуть. Крюк километров двенадцать. Выдержите?

Я даже немного обиделся. Часа через полтора уже стало светать, мы опять вышли к «железке», к будке обходчика. Леля неслышно (она ходила так, что ни одна веточка под ногами не хрустнет) подошла к поленнице дров, запустила руку вглубь, вынула сложенный листок бумаги, сунула его в карман гимнастерки. Тут же вытащила из другого кармана новый листок и положила его на прежнее место. Как я узнал, в извлеченном листке сообщалось число эшелонов, прошедших в сторону фронта и в тыл, количество перевозимых грузов. Такие сведения для Центра представляли не меньшую ценность, чем пущенный под откос эшелон. А в тайник Леля положила переписанные от руки свежие сводки Совинформбюро для распространения среди населения, а также задание на ближайшие дни…

После первой совместной диверсии на «железке» Леля дала всем три часа отдыха, а потом повела нас в лагерь Бориса Вацлавского. Я рассказал ему о партизанском отряде Виктора Ливенцева и о других известных мне отрядах. После очередного радиосеанса с Большой землей Вацлавский сообщил, что Центр дал командирам местных отрядов добро на разговор по рации.

Сам опытный подрывник и разведчик, я считаю Лелю своей учительницей, а себя — ее прилежным учеником.

Виктор Ильич Ливенцев

Когда Павел Кожушко вернулся с очередного задания и подробно доложил о встрече с Колесовой и Борисом Вацлавским, я с превеликой радостью принял предложение провести радиосеанс с Москвой. Год с лишним ждали мы этого часа, и вот наконец встреча с людьми с Большой земли. Каково там? Ведь с начала фашистской оккупации мы не получали центральных газет, у многих по ту сторону фронта остались семьи, для которых мы были «пропавшими без вести». И, как выяснилось позже, на многих из нас даже пришли «похоронки». Поэтому можно представить мое состояние, когда вместе с Кожушко я пошел на встречу с Лелей Колесовой. Только она знала проходы через заминированную местность, ведущие в лагерь Вацлавского.

Не столь важно, как мы дошли до лагеря Бориса Вацлавского — высокого, крепко сложенного человека, опытного разведчика. За окладистую бороду его называли Бородачом.

Наконец-то состоялся мой первый радиосеанс с Центром. В ответной радиограмме Центральный штаб партизанского движения дал четкие указания о порядке подчиненности отрядов, о том, на какие именно железнодорожные участки необходимо обратить особое внимание (Гомель — Минск, Борисов — Орша, Могилев — Жлобин). Большая земля стала присылать нам на транспортных самолетах взрывчатку, мины, вооружение, боеприпасы. И первой из тех, кто вывел нас на связь с Москвой, была Леля Колесова.

Она поражала всех нас, бывалых, смелых вояк, своей редкостной храбростью, удалью, граничащей на первый взгляд с ухарством и бесшабашностью. Но, как я понял вскоре, за всем этим стоял продуманный, тонкий расчет. Чего стоит только ее операция, получившая название «мина-ребенок».

А началось все так. После совместных с Кожушко удачных диверсий на железной дороге девушки опять стали действовать самостоятельно. Не один раз ходили они на «железку», но подложенные под рельсы мины не срабатывали: то ли батарейки отсырели, то ли еще что, а вражеские эшелоны с живой силой и техникой беспрепятственно шли к фронту. В то же время у Павла Кожушко, который выпросил у девушек изрядное количество взрывчатки, детонаторов и мин, эшелоны взлетали на воздух как по заказу. Настроение у девушек сильно упало.

— Павел, конечно, выдающийся подрывник, но мы тоже не лыком шиты, — хмурясь, сказала мне вскоре Леля. — Попробую пойти сама, причем днем.

Выходить на «железку» днем не отваживались даже самые опытные подрывники.

Как ни пытались мы с комиссаром отряда Д. А. Лепешкиным отговорить Лелю от этого крайне рискованного шага, она твердо стояла на своем:

— Не волнуйтесь, я все продумала.

Переоделась во все крестьянское, запеленала тол и мину в обрывок одеяла, как грудного ребенка. Привязав свое «детище» к велосипеду, отобранному у одного из полицаев, Леля укатила, помахав на прощание рукой.

Ждем ее день, второй. Серьезно забеспокоились. Но к исходу второго дня она вернулась взволнованная, веселая. Ее обступили, посыпались вопросы:

— Где пропадала? Как дела?

— Вы мне сначала поесть дайте, — улыбнулась Леля, — я от голода буквально с ног валюсь.

С аппетитом поела и рассказала:

— Только я велосипед в надежном месте спрятала, смотрю, полицейский на тропинке появился. «Чья будешь?» — спрашивает. Хорошо, один партизан как-то рассказал мне, что в деревне рядом его тетка живет, даже хату показал. Так я полицаю и объяснила, мол, иду к тетке. Он недоверчиво хмыкнул, за мной увязался, прямо до хаты проводил. Пришлось мне для него горячую встречу с «тетей» разыграть. «Тетенька, милая, здравствуйте!» — обняла ее, целую и шепчу: «Привет вам от Володи». Хозяйка, спасибо ей, понятливая оказалась. Захлопотала, закуску на стол поставила. А полицай не уходит. Хозяйка бутылку самогона ему сунула, он даже не поблагодарил, зато с глаз скрылся.

Переночевала у хозяйки и часам к одиннадцати дня к «железке» вышла. «Ребеночка» в кусты положила и присоединилась к старушке с девочкой щавель собирать. Вдоль полотна полицай с винтовкой в руках прогуливается, на нас подозрительно посматривает. А тут как раз вдали гудок паровоза послышался. Вижу, длинный эшелон в сторону фронта тянется, на платформах то ли орудия, то ли танки под брезентом. Я уже и место подходящее присмотрела для «ребеночка» — на повороте, в низинке. Только этот гад, изменник, на бугор возле телеграфного столба уселся — и ни с места. Его бы прикончить, да на выстрел соседние часовые сбегутся, «ценный» состав целехонек останется. Была не была! Подбегаю к полицаю, шепчу на ухо: «Вы здесь, пан полицай, носом клюете, а рядом на опушке леса группа партизан залегла, определенно эшелон подорвать собираются! Вам надо на станцию, караул упредить, только не по насыпи бегите, а то партизаны нас обоих ухлопают!» Полицай свою винтовку подхватил и без оглядки затрусил в сторону станции. А состав уже совсем близко, секунды нельзя терять. Подскочила я к кустам, хватаю своего «ребеночка», старушке с девочкой тихо крикнула: «Немедленно в лес!», а сама — к полотну… Ну а все остальное было делом техники, которая у нас с вами хорошо отработана…

Едва успела за кусты отбежать, слышу, громыхнуло… Повалился набок паровоз, вагоны, платформы с танками, орудиями полезли друг на друга, закувыркались…

— Я опрометью, — продолжала Леля, — помчалась к месту, где свой велосипед оставила. Но было уже поздно: дорога назад гитлеровцами отрезана, они с криком и гамом к месту взрыва бегут. Спасибо, рядом ель поваленная подвернулась, я под ее ветки нырнула, на всякий случай пистолет сняла с предохранителя и гранату выхватила. Сердце стучит так, что, кажется, за километр слышно. Только немцы на поваленную ель никакого внимания не обратили, не до меня им было, — весело заключила Леля под громкий смех партизан.

Операция «мина-ребенок» стала среди партизан своеобразной легендой. Даже наш ас из асов подрывного дела Павел Кожушко признался мне, восхищенно качая головой:

— Это надо же! — Средь бела дня, да еще в одиночку подорвать эшелон! — Лично мне даже мысль такая не приходила в голову…

Белорусские партизаны все сильнее давали о себе знать оккупантам. В майские дни 1942 года командующий охранными войсками и начальник тылового района группы армий «Центр» генерал пехоты фон Шенкендорф сообщал своему командованию: «Непрерывное усиление групп противника за линией фронта и рост партизанского движения во всем тыловом районе принимают настолько угрожающие масштабы, что я должен обратить внимание на эту опасность… Партизаны господствуют… в ряде важных в хозяйственном отношении областей тылового района группы армий «Центр»…» И напуганный командующий охранными войсками настоятельно просил добавить к уже имеющимся у него двадцати пяти охранным батальонам еще тринадцать и вновь подчинить ему две охранные дивизии. А в приложении к докладу главной железнодорожной дирекции групп армий «Центр» недвусмысленно говорилось: «Налеты партизан в июне месяце приняли столь угрожающие масштабы, что пропускная способность дорог… вызывает самые серьезные опасения…»

Гитлеровские каратели решили полностью расправиться с партизанами. В середине июля части двух фашистских охранных дивизий блокировали Усакинские леса в Кличевском районе. Группы Колесовой и Сороки вместе с несколькими тысячами партизан из одиннадцати отрядов были вынуждены передислоцироваться в глубь этих лесов. Разъяренные гитлеровцы сжигали деревни вместе с населением. На партизан сбрасывались с самолетов сотни бомб, листовки с призывом убивать своих командиров, а самим сдаваться в плен.

На совещании командиров партизанских отрядов для прорыва блокады был создан ударный отряд, которым командовал В. И. Ливенцев. Остальные небольшими группами выходили из кольца в разных местах. Бойцы Колесовой и партизанский отряд В. П. Свистунова были последними, фактически являясь группой прикрытия. В этих жестоких боях были ранены Аня Минаева и Вера Рома-щенко.

После прорыва блокады, во время которой гитлеровцы понесли значительный урон и убрались восвояси, по существу, не выполнив своего задания/группа Колесовой вместе с отрядом Свистунова вернулась в район Крупок. Здесь они ежедневно «работали» — проводили операции на «железке», громили фашистские гарнизоны.

Из стенограммы беседы с подполковником А. К. Спрогисом 30.12 1942 года в Москве (Комиссия по изучению Великой Отечественной войны)