Термины (слова) «нация» (от лат. natio — племя, народ) и «этнос» (греч. ἔθνος — народ) на разных языках означают одно и то же: народ. Однако суть понятий нация и этнос исторически различалась как в научной традиции, так и в государственном управлении. В России оба термина (и производные от них) появились примерно в одно время, в конце XVIII — начале XIX века, но политическое отношение к ним всегда было разным. В какие-то времена сильные мира сего хотели изгнать из языка термин «нация», а в другие — ополчались на термин «этнос». В различные эпохи, особенно в советские и постсоветские времена, радикально изменялось и содержание основных этнологических понятий. В Советском Союзе почти все явления, которые ныне в российской академической науке определяют понятиями, восходящими к термину «этнос» (этнические — языки, идентичности, традиции, межэтнические — конфликты, противоречия, отношения и др.), определялись с помощью дефиниций, использующих слово «нация» (национальный язык, национальное самосознание, межнациональные отношения и др.). Если в научной, прежде всего в академической литературе современной России переход от советского дискурса к постсоветскому уже произошел, то в государственных документах преобладает эклектика и сохраняется путаница в использовании терминов «национальность» и «этничность». Даже в основном документе государственной национальной политики («Стратегия государственной национальной политики России до 2025 года») понятия межэтнические и межнациональные отношения используются как тождественные.

Нам предстоит разобраться в этом переплетении используемых терминов и трактовок — и стоящих за ними понятий, — чтобы разглядеть в их исторической динамике важные изменения не только в научных, но и в политических представлениях.

Известное с античных времен, понятие «нация» — как и термин, слово, обозначающее это понятие, — имеет поучительную историю. В аналитических целях и с очевидными упрощениями мы выделим четыре историко-культурные модели этого понятия. Все они и по сей день сохраняют свое значение, пусть и в разной мере.

Античная традиция. В Древнем Риме этот термин первоначально имел презрительную коннотацию и применялся для определения варварских (чужих) племен (народов), которые говорили на непонятных римлянам языках и вели непривычный образ жизни. Для обозначения римского народа использовался другой термин — Populus Romanus. Когда же германские племена, которых римляне называли варварами, покорили Рим, в название своей империи они ввели термин «нация» уже без его презрительного оттенка: «Священная Римская империя германской нации». Под нацией в этом случае понимались народы, объединяемые представлением об общем происхождении, языке и культурных традициях. В наше время такой тип определения назвали бы этнокультурным. Несколько веков, вплоть до Великой французской революции XVIII века, это определение сохраняло свое ведущее значение в науке.

Французская гражданская модель политической нации. Французские просветители предложили принципиально новое понятие нации как народа-суверена, полновластных граждан единого государства, выступая за передачу суверенитета (верховной власти) от монарха к народу (la nation). В соответствии с Декларацией прав человека и гражданина (1789) народ-суверен (нация) имеет свое представительство в виде национального (народного) собрания, в котором от имени нации, а не монарха провозглашаются и гарантируются права каждого француза — человека и гражданина. На такой основе сложилась идея «народного суверенитета» и опирающаяся на нее французская модель политической нации. Что касается культурного единства народа — общности его языка, обычаев и традиций, — то оно обозначалось во Франции, по крайней мере с конца XIX века, другим термином, производным от слова «этнос»: этнографическое единство. Эрнест Ренан в своей знаменитой лекции «Что такое нация?» (1882) называл «глубоким заблуждением» смешение «этнографии» и «нации». По его мнению, «этнографический фактор не играл никакой роли при образовании современных наций»[39], поскольку нация во Франции сформировалась из смешения разных этнических групп.

Французская модель политической нации была принята уже в XVIII веке в США и отразилась в американской Конституции. Такая же модель была воспроизведена и в Швейцарии, первой в мире полиэтнической федеративной республике. Согласно Конституции Гельветической республики 1798 года, единой нацией стали называть всех граждан федеративной республики, несмотря на различия основного языка того или иного кантона (немецкого, французского или итальянского) и особенностей их вероисповедания (преимущественно протестантского в германских кантонах и католического — в остальных).

Английская этатистская модель политической нации. Нелегко определить время и модель формирования английской нации. Л. Гринфельд считает, что идея нации появилась в Англии еще в XVI веке, и, по ее мнению, английская политическая нация была первой в мире[40]. Это утверждение останется истинным и в том случае, если начало идеи нации отнести к XVII веку, поскольку в 1670‐х годах в сочинениях Томаса Гоббса, бесспорно, появилась та трактовка слова «народ», какую впоследствии (в 1755 году) мы находим в толковом словаре английского языка в толковании термина «нация»: «жители одной страны, подданные одной власти». Такой тип нации можно назвать этатистским, понимая под этатизмом государственничество (от фр. état — государство) — мировоззрение, абсолютизирующее роль государственной власти в политической системе, признающее нормой его доминирование по отношению к обществу.

Большинство исследователей начинают отсчет «эры политической нации» не с XVI–XVII веков, а со времен Французской революции конца XVIII века, поскольку в этот период появилось представление о нации как о сообществе свободных граждан и народе-суверене. Парадигма гражданской самоопределяющейся нации, имеющей в политической системе приоритет по отношению к власти, со временем стала доминирующей и в Великобритании, но позже, чем во Франции и США, с середины XIX века, после того как проявился важнейший признак народного суверенитета — британское правительство стало подотчетным палате общин, народной, нижней палате парламента[41].

Германская этническая модель нации. Итак, французская гражданская и английская этатистская были, при всех различиях, политическими нациями, определяемыми как народ единого государства, подчиняющийся его законам. Совершенно иная трактовка нации утверждалась на территории Германии. Единого немецкого государства не существовало до 1871 года, и уже поэтому в многочисленных германских княжествах использовалось более древнее, этнокультурное определение нации. При такой трактовке немцам не было нужды вводить, как во Франции, дополнительное понятие «этнос». В конце XVIII века важнейшим признаком немецкого понимания нации стал мистический народный дух (Volksgeist), якобы извечно присущий потомкам германских племен и обоснованный философом Иоганном Гердером. Его философия использовалась в качестве идейных предпосылок для развития этнического национализма — движения, добивавшегося объединения этнической немецкой нации в едином государстве Германия.

В начале ХХ века Фридрихом Мейнеке была предложена теоретическая классификация наций на основе анализа опыта разных стран и впервые было сформулировано различие между культурными нациями (Kulturnationen), т. е. народами, связанными только общей этнической культурой (ныне такой феномен назвали бы этносом или этнической группой) и государственно-политическими нациями (Staatsnationen), народами, объединенными общим государством и его законами[42]. Политическая трактовка наций становится нормативной, хотя, как мы еще покажем, в любой нации проявляются и какие-то этнические элементы, обычно унаследованные из прошлого.

Сугубо культурная (не политическая) трактовка нации долго сохранялась в Германии и под немецким влиянием распространилась в европейских странах к востоку от нее, хотя в России политическая модель была известна до утверждения в ней этнической германской модели.

В конце XVIII века франкоязычное российское дворянство познакомилось с французской моделью нации и во многом приняло ее содержание спустя всего лишь несколько лет после обнародования во Франции. Из Декларации прав человека и гражданина (1789) российское дворянство выдернуло прежде всего право нации, понимаемое так, что образованное сообщество имеет право на свое представительство в виде национального (народного собрания), от имени которого провозглашается Конституция как система кодифицированных прав. Эту идею нации отстаивали в России дворянские революционеры, требовавшие ограничения самодержавия и названные позднее «декабристами». Декабристов, как защитников идей конституционной монархии, так и апологетов республиканского строя, некоторые исследователи определяют как первых националистов в России[43]. В такой же гражданской трактовке идею нации использовал в 1797 году наследник престола, будущий император Александр I, заявляя, что, став царем, дарует России Конституцию и «нация изберет своих представителей»[44]. М. Сперанский, сподвижник царя-либерала, использовал идею нации в своем Конституционном проекте 1818 года.

Однако между 1790 и 1830 годами в России произошли такие политические события, которые радикально изменили отношение элит к сущности нации и к самому этому термину. Если Александр I восходил на престол с мыслью даровать конституцию «сверху», чтобы избежать революции «снизу», то его преемник Николай I начал свое царствование с подавления той самой революции, которую хотел, да не успел упредить его старший брат. При этом восставшие декабристы требовали Конституции, провозглашения суверенитета нации и ее представительства. Принятие этих требований казненных бунтовщиков было немыслимым для нового императора. Историк А. Миллер отмечает:

С этого времени сам термин «нация» подвергался цензуре прежде всего потому, что он неразрывно связывался в сознании читающей публики с национальным (народным) суверенитетом и представительством. Одним из важнейших средств умерщвления этого термина стала его замена и вытеснение другими, квазиподобными. В 1833 году при вступлении в должность министра просвещения С. Уваров предложил формулу, ставшую знаменитой: Православие, Самодержавие, Народность. По его замыслу, эта триада должна была выступать заслоном на пути европейского свободомыслия и антитезой другой триаде — «Свобода, Равенство, Братство», базовым идеям Французской революции, которые, по мнению российских консерваторов указанного времени, органично неприемлемы для русского народа.

Уваров, выпускник немецкого Геттингенского университета, наполнил русское слово «народность» немецкой идеей «народного духа» как извечного свойства народа. Русский народный дух, как и немецкий Volksgeist, мыслился как противоположный французским чертам — «ветрености» и «вольнодумству». Впоследствии в Германии такая концепция получила название Deutscher Sonderweg, а в России — «особый путь». В концепции Уварова «особый путь» России читался как «исконно русские начала», важнейшими из которых министр назвал православие русского народа и его преданность самодержавию, готовность подчиняться своему царю как «отцу народа». Фактически речь шла о раболепии как якобы неизменном качестве русского народа, которое должно было внушаться, укрепляться и воспитываться усилиями «народного просвещения», вверенного попечительству С. Уварова. Предложенная им государственная идеология получила в просвещенном российском обществе нелестное название «официальная народность» и была критически встречена не только либералом-западником П. Чаадаевым, но и консерватором-славянофилом С. Аксаковым, назвавшим такую народность «форменной» и «казенной»[46].

Слово «народность» плохо приживалось в политическом языке империи, поэтому в эпоху следующего императора Александра II продолжались поиски альтернатив как термину «народность», так и крамольному слову «нация». Министр внутренних дел граф П. Валуев обосновывал перед царем необходимость сохранения термина «нация» при изменении его содержания (понятия) с политической трактовки на сугубо культурную и фольклорную, отражающую специфику языка и обычаев того или иного народа. Он же первым стал использовать и производное от слова «нация» понятие национальность как принадлежность подданных Российской империи к культурной нации (Kulturnation). Валуев, в молодости бывший писателем, еще в конце 1830‐х годов в своем философском эссе «Мысли о национальности» обосновывал необходимость замены понятия нация (la nation) как сугубо политической категории понятием национальность (la nationalité) как сугубо фольклорным, отражающим специфику культуры и обычаев народа[47].

В 1860‐х годах Валуев в своих докладах императору ввел в политический оборот еще одно понятие — национальный вопрос. Этим термином он обозначал угрозы сепаратизма со стороны основных национальностей Царства Польского и Малороссии (ныне Украины), а также литовцев[48]. С каждым последующим десятилетием российской истории национальная проблематика все больше обретала этническую окраску и при этом трактовалась с позиций эссенциализма как некий набор природных свойств, фатально присущих тому или иному народу (этнической нации). С конца 1890‐х годов российские славянофилы в споре со своими оппонентами западниками стали активно развивать идею Уварова о принципиальных и навеки предопределенных различиях между русским народом и нациями Запада. По мнению славянофилов, «русский народ навсегда отказался от бремени народного представительства в пользу самодержавной монархии»[49]. При этом славянофилы 1890‐х годов отказались от наследия своих предшественников — славянофилов середины XIX века (К. и И. Аксаковых, А. Кошелева, Ю. Самарина и др.), которые проявляли оппозиционность к доктрине «официальной народности», считали ее удушающей творческое начало («душевредным деспотизмом», «угнетательской системой»). Поздние же славянофилы конца 1890‐х — начала 1990‐х годов (Н. Данилевский, К. Леонтьев, В. Розанов и др.) активно развивали идеи особого пути России. Именно эта когорта славянофилов стала противопоставлять особенности национального характера русских (терпимость, жажду истины, спонтанность, сердечность, душевность, великодушие, соборность как склонность принимать решения коллективно) обобщенному образу западного менталитета, которому якобы всегда присущи эгоизм, жадность, лживость, холодная расчетливость. Поздние славянофилы поставили на службу сохранения самодержавия и имперской власти концепцию нации как этнического явления, навсегда приросшего к телу русского народа. Из кругов поздних славянофилов выросло и то идеологическое течение, которое стало именовать себя «русские националисты».

Итак, идея нации появилась в России в конце XVIII века, отражая присущие просвещенной части общества ожидания революционных перемен. Ее первых защитников, например декабристов, выдвигавших эту идею как источник конституционного порядка, можно было бы на этом основании назвать гражданскими националистами. Однако если первые русские «националисты» отстаивали ценности народного представительства, то к началу XX века национализм выродился в одну из самых реакционных политических сил, защищающих самодержавие, имперское устройство России, этническое, религиозное и социальное неравенство ее жителей.

С конца XIX века слова «нация» и «национальность» прижились в русском языке, хотя использование этих терминов в государственном управлении Российской империи было весьма ограниченным: до 1917 года основной характеристикой населения при его учете в переписях, налоговых документах, судебных разбирательствах, при призыве в армию и в других случаях служила не национальность подданных государя, а их вероисповедание.

Совсем иную роль понятия «нация» и производное от него «национальность» стали играть в Советском Союзе. Здесь они приобрели чрезвычайную и даже чрезмерную значимость.

В начале 1930‐х годов началась паспортизация населения, завершившаяся лишь к 1941 году. В каждом паспорте обязательно и принудительно должностным лицом указывалась национальность человека, исходя из национальной принадлежности родителей и национальных же (сейчас бы сказали «этнических») особенностей фамилии гражданина. Аскриптивный (предписанный) статус национальности обязывал милицию проверять все случаи несовпадения фамилии с национальностью, которую декларирует гражданин в паспорте, поэтому человек с характерной нерусской фамилией (например, Каганович, Микоян или Пельше) не мог записаться как русский. Гражданину СССР предписывалось указывать свою национальность в многочисленных официальных анкетах не только при приеме на работу или призыве в армию, но даже при поселении в гостиницу или записи в библиотеку. Графа «национальность» стояла пятой в анкете (после фамилии, имени, отчества и социального положения), и уже само ее место в анкете указывало на важность этой характеристики советского человека. Открытое указание национальности человека в документе повседневного пользования создавало возможности для дискриминации по отношению к гражданам разных национальностей, как скрытой, основанной на личных этнических предубеждениях какого-либо должностного лица (от милиционера до администратора в гостинице), так и открытой, например по отношению к народам, подвергшимся депортации (насильственному переселению) в 1930–1940‐х годах, к евреям в период политики государственного антисемитизма 1938–1953 годов[50], к китайцам в условиях ухудшения советско-китайских отношений в 1960–1970‐х годах, а также во многих других случаях. Лишь с 1974 года власти разрешили указывать национальность в паспорте на основании выбора самого владельца документа, но на практике этот выбор был ограничен национальностью одного из родителей гражданина. Невозможно было записать в паспорте национальность, отсутствующую в официально утвержденном перечне. Например, нельзя было записаться ассирийцем, казаком или помором. С 1991 года указание национальности в паспортах граждан и иных документах Российской Федерации отменено.

Понятие «национальность» в СССР означало принадлежность человека к той или иной нации, а она, в свою очередь, определялась на протяжении всего советского периода в том виде, как эту дефиницию сформулировал И. В. Сталин еще в 1913 году в своей работе «Марксизм и национальный вопрос». В ней сказано:

Брошюра была написана Сталиным в Вене, где он находился в эмиграции. Изложенная в ней концепция нации возникла под сильным влиянием австрийских марксистов К. Каутского и О. Бауэра и, как доказал советский этнолог Ю. И. Семенов еще в 1966 году, была плагиатом из их сочинений[52]. Так или иначе, сталинская концепция отражала традиционный австро-немецкий подход к нации как исключительно этнокультурной общности, что совпадало и с российской традицией, продолжающей идеи уваровской «официальной народности». Такой признак нации в ее сталинской трактовке, как «общность психического склада», столь же мистический, непроверяемый и неизмеряемый, как «народный дух», предложенный Гердером тремя веками ранее, и как «исконно русские начала» Уварова, открывал простор для господства в государственной национальной политике стереотипов и предрассудков о неизменных и тотально всеобщих национальных свойствах, позволявших возлагать коллективную ответственность на всю национальную общность за деяния (в том числе и мнимые) каких-то отдельных персон или групп. На такой основе принимались решения об этнических чистках в период Кавказской войны (1817–1864), а затем строились правовые оправдания для депортации многих народов СССР в 1937–1953 годах.

Советские этнонации были привязаны к национально-территориальному устройству СССР — к союзным и автономным республикам. При этом по Конституции Советского Союза 1936 года нациями считались только русские и народы, давшие название союзным республикам (Армянской ССР, Белорусской ССР, Молдавской ССР и др.), а по Конституции 1977 года статус нации получили также народы, давшие название автономным республикам. По отношению ко всем прочим общностям использовался термин «народность», позаимствованный у С. Уварова[53]. Элиты этнических групп, числящихся народностями, десятилетиями добивались для них статуса наций. Такой политико-символический подход к оценке понятия «нация» сохраняется до сих пор у многих политиков в республиках России.

Уже в 1950‐х годах в государственном управлении возникла потребность в определении политического статуса всего народа Советского Союза, который не поддавался описанию только в сугубо этнических терминах. В связи с этим в 1961 году руководитель Советского государства и коммунистической партии Н. С. Хрущев дал в новой программе КПСС такое определение:

В октябре 1977 года Л. И. Брежнев, хотя и старавшийся во всем подчеркнуть новизну своих решений по сравнению с хрущевскими временами, включил тем не менее в Конституцию СССР все хрущевское словосочетание «новая историческая общность людей — советский народ»[55]. Фактически эта конституционная норма подводила общество к признанию граждан государства в качестве политической нации. Важный шаг в этом направлении был сделан в постсоветской России — в 2012 году была утверждена «Стратегия государственной национальной политики Российской Федерации на период до 2025 года», а в ней дано следующее определение:

Впервые в государственном документе России дано определение политической нации, хотя термин «российская нация» стоит вторым, в скобках и как синоним сугубо этнической трактовки «многонациональный народ». Этот компромисс между новым и старым значениями обусловлен прежде всего сохранением в сознании этнических элит в республиках Российской Федерации восприятия понятия нации как политического статуса, доказательства значимости той или иной республики и величия ее народа. Принятое в Стратегии понятие «нация», безусловно, носит временный характер. «Нация многонационального народа» — такая тавтология возможна только в идеологических документах, тогда как реальная практика государственного управления неизбежно потребует большей определенности и различения политического понятия «нация» и социокультурных понятий «этнос», «этническая группа», «этничность», «межэтнические отношения».

Слова «этнос» и производное от него «этнография» (наука, изучающая этнические общности) были известны в Российской империи примерно с тех же времен, что и слово «нация». Во всяком случае, термин «этнография» использовался в государственном управлении уже в первой половине XIX века. Императорским указом в 1845 году было образовано Русское географическое общество с отделением этнографии. В СССР в 1930‐х годах государством был создан специализированный Институт этнографии АН СССР, смысл которого власти видели главным образом в изучении народов, не достигших стадии нации. Впрочем, к науке этнографии советское партийно-идеологическое начальство относилось, с одной стороны, без большого интереса, а с другой — с определенным недоверием, подозревая ее в ревизии постулатов исторического материализма и сталинской теории нации[57].

Во времена, когда понятие «нация» воспринималось исключительно в этнической трактовке, не было смысла вводить в советскую государственную науку и идеологию особый термин «этнос». К тому же первое определение этноса было сформулировано в 1923 году эмигрантом С. М. Широкогоровым и вступало в явное противоречие со сталинским определением нации, поскольку под этносом (а не нацией) понималась

Это определение принадлежало человеку, который считался буржуазным ученым-белоэмигрантом, и уже из‐за этого клейма многие годы оставалось недоступным советским читателям.

В 1980‐х годах уровень идеологически дозволенного в СССР существенно расширился, и этнографы получили возможность заходить в такие предметные области, которые раньше были для них запретными, поскольку считались заповедниками других научных дисциплин — исторического материализма и научного коммунизма, включавших в себя сталинскую теорию нации. Кроме того, переход к неэтнической трактовке советского народа как исторической общности (почти нации) сделал необходимым как-то определять сугубо этнические характеристики советских людей — различие их языков и культурных традиций. Такое переосмысление начал директор Института этнографии и антропологии АН СССР академик Юлиан Владимирович Бромлей (1921–1990).

Ю. В. Бромлей первым в стране реабилитировал понятие «этнос», предложив его определение, близкое тому, которое дал Широкогоров в 1920‐х:

Попробуйте отличить это определение этноса от сталинского определения нации, и вы увидите, что в трактовке академика понятию «этнос» не хватает только одного признака («общая экономическая жизнь»), чтобы полностью слиться с понятием «нация» в его сталинской версии.

Прошло еще одно десятилетие, прежде чем советские понятия-близнецы «нация» и «этнос» начали движение в разные смысловые стороны, занимая постепенно свои особые предметные ниши, те, которые наметили еще Э. Ренан и Ф. Мейнеке, — политическую для нации и культурную для этноса. При этом в науке происходило уточнение и разъяснение обоих понятий.

В конце 1980‐х годов, в период перестройки в СССР, стал налаживаться международный научный обмен в гуманитарных сферах знания. В это время советские обществоведы познакомились с работами выдающегося британского социолога, теоретика этносимволизма Энтони Смита, давшего в 1986 году следующее определение этнической общности:

Значимость такого определения в том, что оно на первое место выводит не объективистские характеристики этноса (язык, традиции, стереотипы поведения), а самосознание групп, их идентичность, проявляющуюся в самоназваниях и представлениях людей об общем происхождении, которое всегда носит легендарный, мифологический характер. Это, по сути, новый конструктивистский подход к теории этноса и нации, хотя Э. Смита к числу теоретиков конструктивизма обычно не относят, но все подобные классификации весьма ограниченны и упрощены.

В 1990‐х годах в российской этнографии, которая в это время чаще стала называться этнологией, укреплялись идеи новой методологии — конструктивизма, сосредоточенного на анализе этнической идентичности и ее социально-психологического конструирования на основе дискурсивных (языковых) практик[61]. При этом прежний советский теоретический багаж этнографии, основанный на историко-эволюционном подходе, получил название примордиализма, как правило, со стороны его противников, вкладывающих в него сугубо негативную коннотацию. Мы еще вернемся к этой дискуссии в разделе книги, который посвящен анализу взаимосвязи примордиалистского и конструктивистского подходов в этнологии. Пока же я выражу солидарность с позицией М. Ю. Барбашина, следующим образом оценившего указанную терминологическую дискуссию в России: «В конструктивистском понимании примордиализму достается роль „лженаучного“ направления, которая в советское время отводилась генетике и кибернетике». Далее этот автор сравнивает современную критику примордиализма с «упорством, с которым правоверные нападают на еретиков, стремясь их уничтожить или, как минимум, изгнать»[62]. Такому изгнанию в указанные годы подвергся базовый термин этнологии — «этнос».

Сменивший Ю. В. Бромлея новый директор Института этнологии и антропологии РАН (1989–2015) академик В. А. Тишков внес много нового и полезного в теорию этнологии, прежде всего в утверждении в ней конструктивистской парадигмы. Вместе с тем я не могу согласиться с его предложением использовать термин «этничность» вместо термина «этнос», от которого, по мнению антрополога, стоило отказаться, поскольку

Следом В. А. Тишков провозгласил «реквием по этносу»[64]. Эта идея сразу столкнулась с критикой со стороны известных этнологов[65]. Да и самому Тишкову не удалось обойтись одной лишь этничностью при описании в своих работах целостных этнических общностей, имеющих свои самоназвания (этнонимы). Для их обозначения им используется термин народ[66]. Между тем этот термин куда менее определенный, чем этнос или народ-этнос, поскольку имеет десятки разных значений и толкований (народные массы, народность, нация, этнос и др.).

Разные науки выделяют в «народе» свои предметные стороны и обозначают их своими научными терминами: для географов народ — это население, для социологов — социум, политологи недавно придумали термин «политикум» (совокупность всех политических сил в обществе), а этнологи почему-то отказываются от своего устоявшегося, цехового термина этнос. И как же без него различать внеэтические формы проявления народа (советский народ, россияне, европейцы, американцы) от этнических — русские, татары, якуты и др.? Потеря специфического термина не только ухудшает информационную селективность научного анализа в этнологии, но порой провоцирует у представителей этнических меньшинств подозрения, что намерения этнологических реформаторов политически мотивированы и, например, имеют цель забыть о малых этносах в пользу большого государственного народа.

Итак, до начала 1980‐х годов термин «этнос» практически не использовался в СССР, поскольку был «утоплен» в сталинском понятии «нация». В 1980‐х годах он был реабилитирован и даже «канонизирован» усилиями академика Ю. В. Бромлея в качестве основного термина в этнографии. Однако в 1990‐х от термина «этнос», или «народ-этнос», а заодно и от слова «этнография» в России стали отказываться под влиянием нового руководства академического Института этнографии и антропологии, переименованного в Институт этнологии и антропологии. Почему-то тогда считалось, что слово «этнология» звучит более научно, чем «этнография», в которой есть корень «графия» (от греч. grapho), что означает «описание». При таком подходе следовало бы признать астрологию более научной, чем астрономия, географию слить с геологией, а демографию переименовать в демологию. К счастью, такие трансформации не состоялись в действительности, но вот термину «этнос» в процессе революции в Институте этнографии не поздоровилось — он стал заложником борьбы с научным наследием Ю. В. Бромлея, которая велась под знаком торжества нового учения, конструктивизма, над старым, примордиализмом. Но термин «этнос» сопротивлялся изгнанию из языка науки, не случайно он используется, как мы еще покажем, в большинстве учебников политологии, вышедших в 2000‐х годах. В нем нуждается и практика государственного управления, прежде всего государственная статистика учета движения населения.

Переписи населения России учитывают не только этническую (национальную) принадлежность граждан, но и количество этнических общностей в целом. В переписи 1989 года зафиксированы 123, а в переписи 2010 года — 193 народа-этноса[67]. Если в советское время многоэтничность страны могла характеризоваться шаблонной формулировкой «100 наций и народностей», то в Российской Федерации впору говорить о почти 200 народах в их этническом измерении. Перед переписью 2002 года в методологии учета этнических общностей стали выделять внутри «отдельных» народов их субэтнические группы, получившие название «включенные»[68]. Эта новая терминология — «отдельные» и «включенные» народы — фактически вернула статистический учет к выделяющей этносы и субэтносы классификации, сложившейся в этнографической науке в 1980‐х годах[69].

Законодательство нуждается в учете народов-этносов как целостных единиц. В 1970‐х годах коллективные права были обоснованы французским правоведом К. Васаком в концепции трех поколений прав человека, закрепившейся затем в политической и юридической науке. Среди коллективных прав одним из важнейших считают право этносов и наций на солидарность и самоопределение[70]. Законом «О гарантиях прав коренных малочисленных народов Российской Федерации» к этой категории в официальном перечне отнесены 47 народов-этносов, и отнюдь не как «идеальные типы». По требованиям закона основные признаки этносов (этническое самоопределение членов общности — осознание ими своей этнической самостоятельности, а также сохранность традиционного образа жизни) не только должны быть реальными, но и нуждаются в документальном подтверждении со стороны граждан, претендующих на статус полноправных представителей одного из коренных малочисленных народов[71]. Включение того или иного народа-этноса в указанный перечень дает гражданам, идентифицирующим себя с данной этнической общностью, не только символические преференции, но и вполне осязаемые материальные выгоды в виде различного рода государственных льгот и отчислений в пользу коренных народов, а также выплат из негосударственных источников для «возмещения ущерба исконной среде обитания от хозяйственной деятельности организаций всех форм собственности»[72]. Все эти нормы соответствуют мировой практике, действующей в Финляндии, Дании, Канаде, США и ряде других стран.

Терминологические дискуссии 1990‐х годов оказали неоднозначное влияние как на научную, так и на общественную жизнь России. К числу позитивных следствий относится появление и утверждение в стране конструктивистского мировоззрения и связанное с этим некоторое ослабление тех политических функций, которые возлагались государством на этнонации в советское время, в эпоху могущественной роли графы о национальности («пятого пункта») в государственных анкетах. Вместе с тем в эти годы некоторые научные новации радикализировались и превратились в идеологические догмы, проявил себя «радикальный конструктивизм», выражающийся в идее принципиальной невозможности признания этноса (или этнической группы) в качестве реальности и воспринимающий этничность и этнос только как идеальные конструкции, содержащиеся исключительно в представлениях ученых. Радикальный конструктивизм вызвал справедливую критику в философских и социологических кругах[73].

В 2000‐х годах в мировой науке стали преобладать новые тенденции: рос плюрализм по отношению к использованию разнообразных терминов и понятий. Эти перемены отражали глубинные изменения в системе теоретических подходов к изучению этнических и национальных процессов. Мы вернемся к терминологическим новациям 2000‐х годов после рассмотрения (по необходимости краткого) генезиса основных этнополитических концепций.

В 1990‐х годах в России сложился канон в классификации современных теоретических представлений об этничности.

В. А. Тишков предложил выделять три теоретических направления: 1) примордиализм, который рассматривался как синоним эссенциализма; 2) конструктивизм и 3) инструментализм. При этом примордиализм оценивался как научная архаика и опасная лженаука, порождающая национализм и расизм, а две другие концепции — как современные и плодотворные[74]. Такая схема и такие оценки стали популярными и воспроизводятся до сих пор во многих российских учебниках этнологии, этносоциологии и этнополитологии[75].

Признаюсь, и автор какое-то время разделял эту позицию, хотя и выделял при этом умеренно эссенциалистский примордиализм (социально-исторический) и неумеренный, радикальный социально-биологический примордиализм[76]. Однако в 2000‐х годах такая классификация в мировой науке стала подвергаться критике, весьма справедливой, на наш взгляд, по следующим причинам. Во-первых, она считается неэтичной, поскольку определение «примордиализм» имеет заведомо негативную коннотацию и используется в качестве оскорбительных оценок научной методологии некоторых известных исследователей, разумеется, без их согласия. Во-вторых, закрепившаяся в российских учебниках и справочниках интерпретация искажала оригинальное содержание концепции примордиализма, которую предложили ее авторы (прежде всего Э. Шилз и К. Гирц). Реальный примордиализм в прочтении этих ученых не имел ничего общего с эссенциализмом, во всяком случае с представлением о кровно-биологическом происхождении этнических групп[77].

Предлагаемая в данной монографии схема классификации теоретических подходов к этничности и нации близка к той, которую использовал социолог Крейг Калхун, специалист в области теории нации, национализма и этничности.

В структуре своей фундаментальной монографии «Национализм» Калхун выделил разделы «Эссенциализм» и «Конструкция и примордиальность»[78]. Мы воспользовались этой классификацией современных подходов к изучению, этничности и нации, но добавили к трем названным еще один методологический подход, условно названный мной «синтетическим» («плюралистический» или «полипарадигмальный»). Мы предложили его, опираясь на идеи Энтони Смита, еще одного классика теории наций и этничности, понимая под синтезом свойства взаимной дополнительности двух подходов: примордиализма и конструктивизма[79].

Эссенциализм (от лат. essentia — сущность) — теоретическая установка, приписывающая социальным общностям неизменный набор качеств и свойств, чаще всего связанный с представлениями о сугубо биологическом (кровно-генетическом) происхождении этносов. Среди основных признаков эссенциализма в теории этничности и нации неизменность и предопределенность сущности народа, как бы его ни называли (нация, народность, этнос и др.). Эта якобы фатальная неизменность выражается в неких эмпирически непроверяемых, постулируемых качествах и свойствах, таких как народный дух (он же германский дух) по И. Гердеру, исконно русские начала по С. Уварову, психический склад нации в терминологии О. Бауэра и в сталинской теории нации.

Еще один признак эссенциализма — упрощение (редукция) представлений о сообществе. К. Калхун определяет эссенциализм как мыслительный процесс, направленный на «сведение всего разнообразия населения к какому-то одному признаку, составляющему его главную „сущность“ и наиболее важное свойство»[80]. При этом «своей» этнической группе приписываются, как правило, сугубо положительные свойства: мудрость, смелость, доброта и др., а «чужим» общностям — преимущественно негативные черты: жестокость, хитрость, жадность и др. Такие оценки, будучи закрепленными в народной мифологии, а затем и в литературе, формируют в культуре устойчивые стереотипы самоописания народа. Н. А. Бердяев, анализируя устойчивый миф о германском духе, выделял следующее его важнейшее свойство: «Это — воплощенная германская воля»[81]. С. Уваров трактует позитивные «русские начала» также весьма упрощенно: как послушание народа самодержавию и православию[82]. Во всех случаях представления о неизменной сущности имели политические цели и как бы оправдывали политику запрета на обновление и реформирование общества.

Как правило, неизменная «сущность» народа, проявляющаяся в его поведении, обосновывалась либо мистическими представлениями, например волей Бога, либо некими природными началами, в настоящее время чаще всего ролью генетической наследственности.

Объяснение особенностей поведения людей с позиций природно-биологической предопределенности считается одним из основных признаков эссенциализма. Например, И. С. Кон, известный этнолог и социолог, специалист по изучению культуры сексуальности, называет идею природной предопределенности гомосексуализма эссенциализмом, а объяснения этого же явления как обусловленного воспитанием или собственным выбором личности — конструктивизмом. При этом ученый приходит к выводу, что оба подхода не стоит противопоставлять друг другу, поскольку они взаимно дополняют друг друга в объяснении рассматриваемого сложного явления[83].

Наконец, важным признаком эссенциализма является его заметная роль в формировании идей этнонационализма. Предопределенность лежит в основе таких свойств националистической идеологии, как представление об избранности своего народа и мессианское чувство по отношению к другим народам.

Эссенциализм представляет собой древнейшее представление об этничности, которое «сложилось еще до возникновения этнологии как особой науки, и таких воззрений придерживались мыслители на протяжении нескольких тысячелетий (от Платона до Канта). Развивалось оно и в трудах неокантианцев начала прошлого века, например, неокантианец Бруно Баух считал, что „общность крови является связкой, закрепляющей естественную прочность нации“»[84]. Эссенциалистские установки лежат в основе расистских теорий конца XIX — начала XX века таких авторов, как Ж. де Гобино, Л. Вольтман, Х. С. Чемберлен и др.

Из теоретиков эссенциалистского подхода к этничности конца XX века нельзя не упомянуть Льва Гумилева, выдвинувшего свою теорию пассионарности в этногенезе[85]. «Теорию пассионарности» можно охарактеризовать как уникальный для Советского Союза жесткий социально-биологический вариант эссенциализма. Значительное внимание в концепции Гумилева уделяется исследованию проблем возникновения этносов, т. е. тому, что в советской этнографии получило наименование этногенетических исследований и считается устаревшим в современной этнологии[86].

Этногенез понимался Гумилевым как процесс, детерминированный преимущественно совокупным воздействием космических энергий и особенностей ландшафта («место развития»), в котором протекал этногенетический процесс. По его мнению, этногенез — это четырехфазный процесс, включающий возникновение, подъем, упадок и умирание этноса[87]. Гумилев считал этнос явлением географическим и биофизическим, лишь обрамленным в социальную оболочку. Этнос — это коллектив, который отличается от других этносов стереотипом поведения, и эти стереотипы остаются практически неизменными на протяжении всего времени «жизни» этнической общности. Это время исследователь определял в пределах 1200–1500 лет, хотя даже в письменных источниках некоторые этнические общности, судя по их самоназванию (этнонимам), известны на протяжении нескольких тысячелетий.

Примордиализм — это теоретико-методологический подход в гуманитарных науках, основанный на представлении о социально-культурной «изначальности», первичности этничности в двух значениях: во-первых, как культурного наследия, передаваемого по каналам трансляции этнических традиций и воспринимаемого новыми поколениями как «изначальные» коллективные представления; во-вторых, как указания на этническое происхождение («начало») такого социально-политического сообщества, как нация. Последнее обстоятельство, по мнению Шилза, проявилось следующим образом:

Как уже отмечалось, в ходе терминологических дискуссий в России 1990‐х годов трактовка именно этого теоретико-методологического подхода была наиболее сильно искажена в сравнении с оригинальной концепцией примордиализма, предложенной социологом Эдвардом Шилзом в 1957 году[89] и развиваемой антропологом Клиффордом Гирцем с начала 1960‐х годов[90], а также теми исследователями, которые позднее причисляли себя к примордиалистскому направлению.

Искажение (сознательное или случайное) этого понятия начиналось с объяснения ключевого термина этой концепции — «примордиальность» («первоначальность», или «изначальность»). Ее в российских энциклопедических изданиях почему-то отождествляли с эссенциализмом и определяли как «изначальное и неизменное объединение людей „по крови“»[91]. Между тем ни один из исследователей, причисляющих себя к примордиализму, не разделял и ныне не разделяет биогенетическую трактовку понятия «этничность». Все они подчеркивали ее социально-культурный характер. Э. Шилз писал об этом явлении как о «социальном феномене глубинного коллективного самосознания»[92]. К. Гиртц определял этничность как «социально ратифицированную личностную идентичность»[93]. Известный американский социолог Дональд Горовиц, обобщая все известные ему проявления примордиализма в американской социологии, трактует их исключительно как подход, основанный на анализе социальных предпосылок и факторов индивидуальной и коллективной идентичности[94].

В данной монографии мы впервые в российской научной литературе предлагаем определение примордиализма, близкое, на наш взгляд, к трактовке его авторов (Э. Шилза и последователей). Основные признаки примордиалистского подхода в такой трактовке включают в себя:

— реальность бытования этничности как коллективного самосознания и внутригрупповой солидарности. Э. Шилз писал, что «этничность кажется неуловимой, но она вполне реальна»[95]. Здесь подмечена одна из важнейших особенностей примордиалистского подхода в его дискуссии с радикальным крылом конструктивизма, представляющим этничность исключительно как миф. Шилз и другие примордиалисты рассматривают реальность этничности не только в связи с ее видимыми проявлениями (в языке и особенностях этнического поведения — брачного, семейного, бытового и трудового), но и в этнических представлениях, в том числе и мифологических. Из знаменитой теоремы Томаса о том, что представления реальны по своим последствиям, вытекает вывод о реальности этнических стереотипов. Например, недоброжелательность к «чужим» становится социальной реальностью, овладевая массами людей и проявляясь в их действиях;

— примордиальность (изначальность, первичность) этничности по отношению к нации. Эту идею наиболее последовательно развивал Э. Смит в своем фундаментальном труде «Этническое происхождение наций», подчеркивая важность учета этнического фактора в истории современных политических наций, в которых переплетены гражданские и этнические основания (начала)[96]. Этнические корни наций проявляются, например, в государственном языке. Ни одна из существующих политических наций не изобрела для себя искусственный язык, все изначально используют языки реальных этнических общностей. Даже государственный язык Израиля (иврит) нельзя назвать возрожденным из «мертвых» и уж тем более искусственным[97]. В тех случаях, когда законом установлено несколько государственных языков, как в Швейцарии или Финляндии, все они отражают «первичность этничности по отношению к нации», подчеркивая культурный вклад той или иной этнической группы в общее культурно-политическое наследие сложившейся нации;

— устойчивость и преемственность этнических признаков. Сторонники примордиализма рассматривают этничность как культурное явление, передаваемое из поколения в поколения по каналам трансляции культурных традиций. Эта традиционность обеспечивает устойчивость этнических явлений культуры, в каких-то случаях со времен эпохи племенных обществ и до наших дней[98]. Веками, а то и тысячелетиями сохраняются некоторые этнонимы (самоназвания). Весьма устойчивы также представления (мифы) об общем происхождении и важные фрагменты этнического языка. Менее длительное время, но также на протяжении жизни нескольких поколений могут сохраняться пищевые или эстетические представления.

В большинстве современных российских справочников, изданий и учебников этнологии к течению примордиалистов причисляют видных советских этнографов Ю. В. Бромлея, С. А. Токарева, Н. Н. Чебоксарова, М. В. Крюкова и других классиков советской и российской этнографии. Между тем ни один из них не называл себя примордиалистом, хотя большинство из них были знакомы с концепциями Э. Шилза и К. Гиртца, а С. А. Токарев даже оспаривал ряд положений антропологической концепции Гиртца[99]. Искусственное, без учета их мнения и желания, отождествление идей советских этнографов с примордиалистским направлением в этнологии не только этически некорректно, но и научно неверно, поскольку не учитывает особенности советской историко-эволюционной методологии. Можно говорить лишь о том, что преобладавшая в Советском Союзе методология пересекалась с примордиализмом в признании реальности этнических свойств как социального явления и понимании причин их социально-исторической устойчивости в качестве культурного наследия. В большинстве же других вопросов подходы советского эволюционизма не совпадали с «буржуазным» примордиализмом.

Конструктивизм — научное направление в изучении этничности и нации, представляющее нацию или этническую общность как социальный конструкт — воображаемые сообщества, порождения культуры. Ныне это одна из основных парадигм социальных наук[100], в той или иной мере разделяемая большинством современных этнологов. При этом применительно к проблемам этничности и нации методология конструктивизма распадается на множество разновидностей.

Радикальный конструктивизм отрицает сам факт реального существования как этничности, так и нации. Это направление представлено прежде всего философом Карлом Поппером, который первым (еще в 1945 году) сформулировал, в весьма жесткой форме, основную идею этой методологии: «Мысль о том, что существуют такие естественные элементы, как нации, лингвистические или расовые группы — чистый вымысел»[101]. Если под «естественностью» наций и этничности понимается их «природность», биологизм, то с отсутствием такой естественности не спорят и примордиалисты. Но выдающийся философ отрицал реальность самих этих явлений, и такой вывод имеет связь с его биографией. В 1930‐х годах К. Поппер у себя на родине в Австрии испытал ужасы нацизма и антисемитизма. Тогда этничность, в виде еврейских корней его семьи, была несомненной реальностью, хотя бы как повод для нацистских репрессий. Однако Карлу удалось эмигрировать в Англию, где он полностью ассимилировался в новой культурной среде, отказавшись от своей прежней этнической идентичности. После войны Поппер захотел радикально переосмыслить проблему этничности и нации, доказывая их ложность и вымышленность. Ныне примерно такую же точку зрения, хотя и по другим причинам, выражает Роджерс Брубейкер. В аннотации к его книге «Этничность без групп» говорится, что «этничность, раса и нация представляют собой не объекты внешнего мира, а способы его видения, интерпретации и репрезентации»[102].

Такая точка зрения, назовем ее «ирреализмом», допустима, но имеет свои ограничения, особенно для использования в управлении. В принципе любую социальную реальность, например город, можно рассматривать не только как реальный объект жизнедеятельности людей, но и как воображаемое сообщество, совокупность репрезентаций: отражений городских проблем и образов в общественном мнении, политических дискуссиях или художественной литературе. Однако анализ города в такой проекции будет явно недостаточным для целей государственного или муниципального управления, например когда задача состоит в снабжении города продуктами питания, развитии дорожной инфраструктуры или энергетическом обеспечении жизнедеятельности тысяч людей. Точно так же и о нации можно говорить как об образе в сознании людей, однако реальность существования национально-политических сообществ неизбежно даст о себе знать в случае их раскола, эрозии и возникновения этнических, религиозных или расовых конфликтов или агрессии со стороны других государств-наций.

Реалистический конструктивизм. Большинство этнологов всех направлений и разных стран мира не ставят под сомнение реальность этничности, этнических групп и наций, но различают два типа реальности. На первую из них обращают внимание примордиалисты, изучая исторически устойчивые, унаследованные из прошлого явления, воспринимаемые людьми как внешняя, независимая от них данность, — этот подход можно описать метафорой «социальной эстафеты» передачи наследия из рук в руки из поколения в поколение. В свою очередь конструктивисты выделяют второй тип реальности — созданную, сконструированную людьми, но зачастую воспринимаемую как давняя традиция[103]. Эрик Хобсбаум и группа английских историков собрали многочисленные примеры другой реальности — так называемых «изобретенных традиций»: культурных артефактов, считавшихся большинством англичан древними, но в действительности специально созданных в Новое время, в период промышленного подъема, для укрепления веры людей в национальное государство, поскольку всякая вера нуждается в опоре на древние символы[104].

«Реалистические конструктивисты» признают реальное существование этничности, однако вслед за Максом Вебером полагают, что не кровные связи, а общественное сознание задает, «конструирует» реальное бытование этничности. Т. Эриксен, автор одной из лучших, на мой взгляд, работ по теории этничности, пишет:

Огромное влияние на развитие идеи конструктивизма в сфере этничности оказали взгляды Фредрика Барта, норвежского исследователя, в последние годы жизни работавшего в американских университетах. Во введении к сборнику «Этнические группы и социальные границы» и других своих работах Барт сформулировал основные признаки классического конструктивистского подхода к этничности[106]:

— этничность рассматривается как форма социальной организации культурных различий, как «конструкт», результат социально разделительных и объединительных процессов;

— «социальные границы» — это важнейшая находка Барта, характеризующая появление в сообществе групп, противопоставляющих себя другим по принципу «мы — они», «свои — чужие». Нередко в истории политические границы рассекали единую этническую общность и вследствие такого раскола начинали формироваться новые культурные особенности. Например, деление единого раннеславянского сообщества на подгруппы восточных, западных и южных славян привело к конструированию новых языковых и других культурных свойств. Точно так же в дальнейшем, уже в процессе разделения восточных славян на русских, украинцев и белорусов, формировались новые комплексы культурных различий, закреплявшие сложившиеся социальные границы;

— поскольку социальные границы конструируются и реконструируются, то принадлежность индивида к этнической группе, как и к социальной, не задана раз и навсегда, она подвижна; подвижными, текучими, «дрейфующими» являются, по мысли конструктивистов, и этнические идентичности;

— этничность рассматривается как ситуативный феномен, создаваемый средствами символического различения, «этническими маркерами», позволяющими различать «своих» и «чужих». В этом качестве могут выступать разные элементы культуры, прежде всего язык.

Исследования конструктивистов показали следующее: во-первых, этнокультурные особенности социальных сообществ находятся в постоянном изменении; во-вторых, они вовсе не тотально присущи всем представителям общности, объединяемой общим названием и идентичностью. Даже в небольших по численности и высокосплоченных этнических группах заметны индивидуальные различия: в прочности этнической идентичности, освоении культурных традиций, проявлении этнической солидарности и др. Эти различия во многом обусловлены социальной, образовательной, гендерной и иной стратификацией общества. Представление о некоем едином «психическом складе» этноса или нации ошибочно и относится к числу предрассудков, опасных тем, что они могут порождать настроения ксенофобии (неприятия «чужаков»).

Итак, сторонники реалистического конструктивизма, последователи Ф. Барта, полагают, что этничность — это форма социальной реальности, воспринимаемая большинством людей исключительно как внешняя данность, однако в действительности она во многом сконструирована людьми, и процесс такого созидания (конструирования) этничности носит непрерывный характер.

Одним из ответвлений конструктивизма являются инструменталистские трактовки этничности. Это направление сложилось в политологии, более того, первоначально именно инструментализм служил основой представлений об этнической политологии у зачинателей этой научной дисциплины — Дж. Ротшильда и П. Брасса, которые рассматривали этничность исключительно как идеологию, создаваемую элитой для мобилизации масс и достижения собственных интересов в борьбе за власть[107]. Инструментализм нередко опирается на социально-психологические теории, в которых этничность трактуется как эффективное средство для преодоления отчуждения, восстановления попранной национальной гордости, как социальная терапия и т. п. Существенной чертой всех инструменталистских теорий является их опора на функционализм и утилитаристские ценности. В этой группе концепций существование этнических общностей нередко объясняется с позиций социологического функционализма: этнические группы существуют и служат определенным целям, соответствуют конкретным интересам, создавая определенный психологический комфорт для человека. Например, позволяют справиться с проблемой отчуждения, порождаемой индустриальным обществом с его массовой культурой, и таким образом выстроить «свой дом» и «свой мир», сделать этот мир комфортным, подчинить его власти своих традиций, где окружающие тебя «другие», которые вместе с тобой переживают кризис отчуждения, претворяются в результате этой сопричастности в «своих», участников строительства «своего дома». Эта концепция этничности как способа преодоления отчуждения отстаивается психологами и теми социологами, методы которых предполагают знание и использование социально-психологической теории.

В эту же группу можно включить и тех исследователей, которые полагают, что этничность позволяет справиться с информационной сложностью современной жизни, «разгрузить» психику от разнотипных информационно-избыточных «сигналов», каким-то образом упорядочив их. Классифицируя людей по их этнической принадлежности, индивид получает возможность «упростить» получаемую информацию, разделив всех на «своих» и «чужих». Это позволяет существенно упростить взаимодействие, сводя его к известному репертуару стереотипных ролей и ситуаций.

По мнению Вернера Соллорса, этничность — это всего лишь процесс постоянного определения и подтверждения индивидуальной и групповой идентичности[108]. Этничности как процессу уделяют основное внимание современные западные течения в политологии, социологии и социальной антропологии. При этом одним из основных содержаний этого процесса признается так называемый «дрейф этничности», т. е. смена этничности или ее ослабление, например в соответствии с моделями, которые еще в середине 1970‐х годов выстроил известный американский психолог и антрополог Абрамсон[109]. Он выделил четыре типа социальных групп, в разной степени освоивших этничность.

К первому типу, «традиционалистам», принадлежат люди, которые полностью разделяют ценности данной этнической группы и интегрированы в ее структуры.

Второй тип, «пришельцы-неофиты», составляют люди, которые включены в структуру этнических связей, но не имеют унаследованных корней, соответственно их культурноценностное единство с группой носит неглубокий внешний характер. Чаще всего это представители ассимилированных групп или люди, вошедшие в «чужую» этническую культуру вследствие заключения межэтнических браков, реже — это представители диаспоральной части этноса, культурная этнизация которых происходила за пределами зоны проживания основного этноса, а реальная социализация — после возвращения на родину. Все они постоянно ощущают подозрение и недоверие со стороны основного ядра этноса, вследствие этого какая-то часть «неофитов» становится агрессивными традиционалистами, чтобы доказать истинность своей этничности, другие — пассивными традиционалистами. Но немало и тех, кто не выдерживает психологического состояния вечного подозрения соплеменников и меняет этничность, хотя в этом случае они могут снова попасть в ситуацию неофитов.

Третий тип, «изгнанники», составляют диаспоральные группы, проживающие в иноэтнической среде и сохраняющие свою «исконную» этническую идентичность. Этот тип — прямая противоположность «неофитам», поскольку в чужой среде этнические группы, как правило, стойко защищают свою этничность, хотя с поколениями она почти неизбежно ослабевает. Разумеется, степень сохранности традиционных этнических свойств зависит от уровня «агрессивности» и «чужеродности» внешней среды. Скажем, украинцы на территории иноэтнического венгерского окружения дольше хранили свою этническую специфику, чем на территориях с преобладанием родственного русского населения, где они в исторически короткие сроки русифицировались[110].

Четвертый тип, «евнухи», — это люди или небольшие группы, которые утратили этническую память, не хранят этнокультурного наследия и одновременно не входят ни в какую другую этническую группу, т. е. полностью лишены этнической идентичности.

На наш взгляд, среди множества конструктивистских и отчасти инструменталистских концепций устойчивости этничности наибольшего внимания заслуживает подход Дж. Хааса и У. Шаффира, которые полагают, что устойчивость этничности обусловлена как внутренними характеристиками этнической группы, так и внешними обстоятельствами. К внутренним можно отнести следующие характеристики: степень групповой солидарности, меру интегрированности человека в группу, меру сохранения им культурного наследия. А к внешним характеристикам относится готовность среды, в которой живет данная группа, к ее интеграции на условиях равенства с другими. Часто бывает так, что ощущение негативного отношения к себе со стороны окружающей среды в большой мере способствует сохранению внутренней замкнутости группы и традиционных черт ее образа жизни, чем некие внутригрупповые обстоятельства[111].

Инструментализм опирается на социально-психологические теории, в которых этничность трактуется как эффективное средство, инструмент для преодоления отчуждения, восстановления попранной национальной гордости, как социальная терапия и др. Такого рода идеи можно найти у известных социологов и психологов: Д. Белла, Дж. Дейвиса, Д. Мойнихэна, К. Юнга и др. Одно из самых известных проявлений инструментализма сложилось в политологии. Политологические трактовки инструментализма прослеживаются и у Д. Горовица в его анализе причин межэтнических конфликтов[112]. Вместе с тем, как мы отмечали ранее, этот социолог один из тех, кто обосновывал важность и пользу примордиалистского подхода к изучению этнических явлений[113]. Другой пример сочетания разных теоретико-методологических подходов мы видим у автора термина «примордиализм» Э. Шилза, не отвергавшего при этом и сугубо конструктивистские оценки этничности. Еще в конце 1960‐х годов, т. е. за два десятилетия до того, как появилась книга Бенедикта Андерсона «Воображаемые сообщества», считающаяся едва ли не главным символом конструктивизма в теории наций, Шилз писал:

Теоретико-методологический подход — это не религия, поэтому комбинация научных подходов не является вероотступничеством. Напротив, выдающиеся ученые весьма часто сочетают в своем творчестве разные теоретические подходы, синтезируя таким образом новую методологию.

На протяжении нескольких десятилетий на рубеже XX–XXI веков в науке шел спор между сторонниками примордиальной и конструктивистской концепциями этничности и нации, хотя многие теоретики вполне обоснованно считают противопоставление этих парадигм искусственным и схоластическим, поскольку они вполне совместимы друг с другом[115]. Повторим то, что уже отмечалось автором еще в начале 2000‐х годов, но все еще плохо осмыслено в научной литературе. Раздельное использование конструктивизма и примордиализма приводит к заведомо неадекватным выводам. При этом крайний радикальный примордиализм, в эссенциалистской его форме, предполагает «фатальную, извечную предопределенность культурных свойств и ценностных ориентаций различных народов (этносов) и цивилизаций. Отсюда вытекает идея роковой „судьбы народа“… <…> Другая крайность — чрезмерный конструктивизм, который преувеличивает пластичность массового сознания и возможность манипулировать им под воздействием дискурса интеллектуальных и политических элит. Обе крайности приводят к весьма упрощенным представлениям об этнических процессах»[116].

Между тем научные подходы примордиализм и конструктивизм дополняют друг друга, поскольку изучают разные стороны этничности. Первый сосредоточен на анализе относительно устойчивых свойств этнических общностей: этническое самосознание, солидарность и предрасположенность к взаимному общению, например в сфере брачных отношений. Конструктивизм, напротив, акцентирует внимание на относительно подвижных элементах этноса, сформированных в результате целенаправленной деятельности людей, во многом под влиянием этнических элит. О взаимосвязи этих подходов (не используя сами термины «примордиализм» и «конструктивизм») писал Ю. В. Бромлей еще в начале 1980‐х годов. Он отмечал, что каждый этнос на протяжении всего своего существования практически перманентно подвергается изменениям. По сути, академик говорил о «конструировании» этнической культуры (во всяком случае, о ее «перестройке») под влиянием инноваций. Однако в конечном счете «только межпоколенная передача инноваций придает им традиционность и относительную устойчивость, которая необходима для выполнения любым компонентом этноса своих функций»[117]. Эта идея о том, что всякая новация, любое конструктивное решение входят в жизнь этнических групп после того, как становятся традицией, подтверждается анализом результатов исследований лидеров конструктивистского направления.

Так, Э. Хобсбаум и его коллеги по сборнику «Изобретенные традиции» показали, что многие явления культуры, которые люди XX века считали давними традициями, были изобретены в XIX веке, особенно часто в период правления королевы Виктории. Однако с тех пор эти артефакты (например, шотландский килт — предмет мужской одежды из клетчатой ткани) закрепились в культуре и превратились в полноценные традиции, поскольку уже несколько поколений англичан и шотландцев используют эти изобретения в качестве этнических символов.

Исследования Ф. Барта показали, как меняется этническая идентичность вслед за изменением социальных границ. Вместе с тем история показывает, что возникшие границы могут надолго «застывать», а сформировавшаяся при этом идентичность закрепляется в сознании нескольких поколений людей. Например, абсолютное большинство россиян вполне определенно отмечают свою этническую идентичность (национальность) в переписях населения, а доля россиян, которые с 1989 по 2010 год не захотели или не смогли указать свою национальность в переписи, составляла всего 2–4 %[118]. Смена одной этничности на другую — еще более редкое явление, чем отказ от указания национальности. Исследования Д. Богоявленского показывают, что случаи смены этничности во взрослом возрасте даже в этнически смешанных браках за два десятилетия между переписями населения СССР и России были единичными. Чаще всего такие случаи фиксировались на пограничных этнических территориях (например, татаро-башкирских) и обычно происходили под влиянием административного давления со стороны властей той или иной республики, т. е. почти всегда были недобровольными[119].

О проницаемости этнических границ и потенциальном дрейфе этничности могла бы свидетельствовать высокая доля межэтнических браков, однако в России она весьма незначительна и составляет, по данным переписи 2010 года, всего 12 % от общего количества семейных пар[120]. Во многих европейских странах этот показатель еще ниже, например в Эстонии в тот же период — менее 10 %[121]. В советское время в РСФСР доля этнически смешанных пар тоже была относительно небольшой и колебалась от 8,3 (1959) до 14,7 % (1989)[122]. Ю. В. Бромлей считал такие показатели типичными для современного мира, отмечая, что «этническая эндогамия» — так академик назвал браки внутри одного этноса — доминирует в большинстве стран мира. По его мнению, «в современных условиях этносы по крайней мере на 80–85 % эндогамны»[123]. В России, по переписи 2010 года, в этническом и региональном разрезах наименьшая доля этнической эндогамии зафиксирована у народа коми — 65 % брачных пар в одноименной республике, а наивысшая — у чеченцев в Чеченской Республике — 95 %[124].

Наиболее выдающиеся научные труды в области изучения этничности и нации, как правило, сочетают в себе разные научные подходы. К. Калхун в своей фундаментальной и обобщающей книге «Национализм» выделил раздел «Конструкция и примордиальность», в котором отказался не только от оценок этих подходов по принципу «плохие» и «хорошие», «истинные» и «ложные», но и показал, что эти подходы предназначены для анализа разных социокультурных явлений: конструктивизм наилучшим образом описывает феномен нации, тогда как примордиализм весьма ограниченно пригоден для анализа этого явления и больше применим для характеристики «родства», «происхождения» и «этничности», учитывая значительную зависимость указанных явлений от передачи прошлого, исторического опыта[125].

Пока мы говорили о плюралистическом подходе при изучении этничности, но не менее значим он и для концептуального осмысления наций, особенно в нашей стране, где дискуссии о природе нации подстегиваются постоянным переосмыслением причин и последствий распада СССР и периодически взрывающимися этническими конфликтами на постсоветском пространстве. При этом научные дискуссии часто приобретают политический подтекст. Само определение нации (или отказ от него) зачастую трактуется как предрасположенность автора не только к некой теоретической концепции, но и к политической доктрине. Так, переход от советской преимущественно этнической трактовки нации (как «этносоциального организма») к политической вызывал подозрительность некоторых теоретиков, выступающих от имени малочисленных народов и задавшихся вопросом: а не является ли такой концептуальный дрейф проявлением этнического нигилизма со стороны федеральных властей и московских элитарных кругов? На это обратил внимание российский философ и известный политик Рамазан Абдулатипов в письме президенту Б. Н. Ельцину в апреле 1994 года:

Подобные опасения подкреплялись аргументами, взятыми из советской истории, когда под шум деклараций о равноправии народов многие этнические общности, в том числе и упомянутые чеченцы и калмыки, были изгнаны со своих территорий.

В современной мировой науке политические теории нации, бесспорно, доминируют над этническими в комплексе этнополитологических исследований. Об этом можно судить на основе анализа трактовок нации, отраженных в подавляющем большинстве современных энциклопедических, справочных изданий и учебников, издаваемых в Западной Европе и Америке, например в авторитетной «Энциклопедии национализма» Л. Снайдера[127]. В российской этнологии такой подход утвердился прежде всего благодаря усилиям В. А. Тишкова, М. Н. Губогло, А. Г. Осипова, В. С. Малахова и др.[128]

Политическая теория нации предполагает прочную связь социально-политической общности с государством. При этом национальная общность либо развивается в границах государства, либо стремится к ее созданию. Эта идея является основой политической теории нации, однако внутри нее существуют разные версии. Прежде всего, различаются этатистская и гражданская разновидности политической нации. Так, В. А. Тишков характеризует свое понимание сущности нации как этатистское, в этом случае понятие нация тождественно понятию государство[129]. В таком понимании Организация Объединенных Наций (ООН) может рассматриваться как организация объединенных государств. Гражданская трактовка политической теории нации связывает это явление не столько с этатистским субъектом — государством, сколько с гражданским — с обществом, подчеркивая ведущую роль общества, народа в политической системе правового государства. В такой трактовке и ООН — это организация не всех государств земли, а только признанных мировым сообществом в качестве суверенных государств-наций, основанных на народном суверенитете, при котором власть подчиняется воле народа (нации), а не диктатуре монарха, вождя, военной хунты или олигархических групп.

Концепция гражданской нации стала складываться в послевоенной Европе и в США. Одним из первых такой подход к нации выразил выдающийся американо-немецкий политолог Карл Дойч, провозгласивший: «Нация — это народ, овладевший государством»[130]. Позднее похожую трактовку политической (гражданской) нации поддержал гарвардский профессор Руперт Эмерсон:

С 1960‐х годов стало популярным научное представление о том, что гражданская нация не только легитимизирует государство, но и формирует национальные интересы, которые должны переплавляться государством в политические стратегии. Главное же, что нация, как общество, объединенное единством гражданских ценностей, только одна и способна предотвратить перерождение демократического государства в тоталитарное.

В 1990‐х годах исследователи стали называть важнейшим признаком появления гражданской нации такое изменение массового сознания, при котором формальные граждане овладевают гражданской культурой и начинают дорожить ценностью своих прав и обязанностей, а также осознавать решающую роль граждан в политической системе государства в качестве источника власти. В таких условиях активно формируются добровольные ассоциации и другие институты гражданского общества, способные контролировать деятельность государственной власти и защищать интересы общества.

Итак, появление развитого и влиятельно гражданского общества позволяет характеризовать политическую нацию как гражданскую, которую признают наиболее демократичной формой развития нации.

Приверженцы гражданской версии политической теории нации подчеркивают, что нация — это не просто население государства или согражданство и даже не просто гражданское общество, — это еще и общность, объединенная едиными культурно-ценностными узами. Такая точка зрения на нацию сложилась во многом под влиянием Э. Геллнера и Б. Андерсона — двух самых известных специалистов в области теории нации, идеи которых надолго определили развитие этой отрасли знания. Наша краткая, по необходимости, характеристика творчества обоих авторитетных ученых, разумеется, не претендует на исчерпывающий анализ их взглядов. Мы лишь хотим обратить внимание наших читателей на некоторые нюансы концепций Геллнера и Андерсона, которые остались малозамеченными, ускользнув от внимания большинства толкователей трудов обоих мыслителей.

Эрнест Геллнер внес огромный вклад в развитие теории нации и национализма. Теорию Геллнера можно назвать экономико-культурологической. Как приверженец идей модернизации, он выводит неизбежность появления гражданского национализма и политических (гражданских) наций из новой роли культуры в индустриальном обществе, в отличие от традиционных аграрных обществ. В традиционном обществе сосуществуют малые, народные культуры, замкнутые в пределах самодостаточных общин. Стоящие у власти административные и духовные элиты заинтересованы в сохранении и даже углублении культурных различий, отсюда крайне редкое совпадение между политическими границами и сферой распространения отдельных этнических культур. Ситуация стала меняться в ходе индустриальной революции Нового времени (XVIII–XIX века), стимулировавшей рост культурной стандартизации общества и вытеснения местных самобытных культур единой для государства, универсальной и профессиональной. Мобильное же по своей природе индустриальное производство требует культурной однородности общества. Возникает потребность в развитии единого национального языка и общих культурных смыслов. Единообразие культуры может быть обеспечено лишь централизованной системой образования, за которой стоит современное государство. Поэтому совпадение политического сообщества и поддерживаемой им единой национальной культуры становится нормой Нового времени, предстающей в истории как националистический императив.

Итак, концепцию Геллнера в ее первоначальном виде можно упрощенно представить в виде простой схемы. В ней исходным импульсом образования наций выступает экономическая модернизация. Она вызывает потребность в обеспечении культурной однородности населения той или иной страны, а также в политической кодификации населения (граждан) в качестве основного субъекта государства-нации. Главную функцию в борьбе за построение культурно однородных обществ в границах существующих государств или завоевании национально-государственного единства и независимости народов, не имевших своей государственности, берут на себя националисты, которые, по мысли раннего Геллнера, играют решающую роль в созидании нации (nation-building). Эта идея казалась логичной и абсолютно неуязвимой для критики, однако в конце своей жизни Геллнер во многом отказался от этой схемы, что не умалило его заслуг в том, что он одним из первых сформулировал основной признак политической нации — ее связь с государством, а заодно определил важнейшую политическую функцию национализма. По Геллнеру, национализм — «политический принцип, требующий совпадения национальной общности и государства»[132].

Геллнер был одним из пионеров использования методологии конструктивизма в развитии теории наций и национализма. На этом пути он прославился уже тем, что ввел в научный оборот свой знаменитый афоризм о политическом субъекте, сконструировавшем нации: «Именно национализм порождает нации, а не наоборот»[133]. Эта идея, впервые опубликованная в монографии «Нации и национализм» (1983), цитировалась множество раз, на многих языках мира, и известна больше, чем любое другое изречение Геллнера. Однако мало кто обратил внимание на то, что спустя 11 лет после выхода упомянутой книги сам мэтр фактически опроверг свою идею о роли национализма в строительстве наций.

В 1994 году, за год до смерти мэтра, вышла последняя монография Геллнера: «Условия свободы: Гражданское общество и его исторические соперники»[134]. В ней изложена принципиально иная схема исторического соединения национальной культуры и государственных границ. Выдающийся ученый не побоялся показать, что такое соединение произошло во многих странах Европы (прежде всего на севере континента и на его Атлантическом побережье) намного раньше, чем он предполагал ранее, — еще в период Средневековья, за несколько веков до появления в эпоху модерна сил, которые стали называться националистами. Значит, все-таки не националисты сконструировали нации, во всяком случае не везде и не всегда они себя в этом проявили. Так, политическая история Англии не оставила этническим националистам места для участия в национальном строительстве, поскольку на Британских островах нация стала складываться еще в XV–XVI веках и совсем не так, как первоначально предполагал Геллнер: не снизу — усилиями националистов, а сверху — усилиями государства и спонсированной им профессиональной культуры. Поэтому, когда спустя три-четыре столетия в Англии наконец появились националисты, в них уже не было нужды в качестве создателей нации, она уже существовала: «…нация Шекспира уже не нуждалась в формировании новой кодифицированной культуры»[135]. И в Германии этнические нации сформировались до появления национализма. Здесь этническая германская нация появилась, по мысли Геллнера, в эпоху Реформации, хотя еще долго не была очерчена едиными государственными границами:

Этим строительством занимались не самодеятельные националисты, а государство, активнее других — прусская монархия, и Геллнер подчеркивает, что произошло это «прежде, чем вышел на сцену политический национализм»[137]. И лишь в континентальных империях — Австро-Венгерской и Османской, особенно там, где политические и этнические границы совершенно не совпадали (например, на Балканах), где господствовала этническая и религиозная многоукладность и чересполосица, — там и проявилась созидательная и одновременно весьма агрессивная роль националистов, которые, поставив задачи строительства культурно однородных государств, должны были вначале сконструировать однородные этнические нации, а для этого «ассимилировать, или изгнать, или уничтожить огромное количество людей»[138].

Геллнер, переосмыслив роль национализма в формировании этнических наций, одновременно обосновал в последней своей монографии решающее значение гражданского общества в становлении наций гражданских. По его мнению, гражданское общество является важнейшим условием появления гражданской нации, поскольку только оно способно «служить противовесом государству, не мешая ему, выполнять роль миротворца и арбитра между основными группами интересов…»[139]. На наш взгляд, чрезвычайно важным является замечание Геллнера о том, что появление развитого гражданского общества пока является исторической редкостью, поэтому

Там, где отсутствовали или были очень слабыми институты гражданского общества, не складывались и гражданские нации, и такие «общества пребывали в разобщенном, атомизированном состоянии»[141].

Научное величие Геллнера, на наш взгляд, состоит уже в том, что он, будучи прославленным ученым, не побоялся на склоне лет радикально изменить свою теорию, опровергнув свои собственные, при этом самые яркие и популярные идеи. Но в результате он сделал свою теорию более адекватной политической истории, более разнообразной и богатой по содержанию. Она стала одной из самых популярных и авторитетных в этнополитологии, но одновременно одной из самых спорных. Многие ее положения стали рассматриваться как аксиоматические, однако основной вывод, к которому сегодня приходят исследователи, оценивающие роль этой теории, чаще всего сводится к признанию того, что даже такой выдающийся мыслитель современности не смог построить завершенную единую теорию нации и национализма[142]. В то же время он далеко продвинулся в понимании механизмов взаимовлияния экономической и культурной модернизации с одной стороны и этнополитических, национальных процессов — с другой.

На мой взгляд, наиболее авторитетной ныне является концепция нации Бенедикта Андерсона. В ней идеи конструктивизма органично переплетаются с историко-эволюционным подходом, иногда трактуемым как примордиализм. Начнем нашу краткую характеристику концепции этого британского ученого с ее конструктивистских аспектов. Андерсон, хотя никогда не называл себя конструктивистом, внес огромный вклад в развитие этого направления уже тем, что предложил чрезвычайно яркую и запоминающуюся конструктивистскую метафору — «воображаемое сообщество» (imagined community). По утверждению ученого, «все сообщества крупнее первобытных деревень, объединенных контактом лицом-к-лицу (а может быть, даже и они), — воображаемые»[143]. Иначе говоря, люди воображают себя частью сообщества, не имея возможности ощутить это через непосредственные контакты. Особенность нации как сообщества в том, что это политическое сообщество, скрепленное представлением людей об их участии в свободном самоопределении в «своем» суверенном государстве.

Концепция «воображаемого сообщества» дополнила конструктивистские подходы Э. Хобсбаума об «изобретенных традициях» и идеи Э. Геллнера о взаимосвязи культурного строительства и экономической модернизации в развитии наций и национализма. При этом Б. Андерсон не ограничился выдающейся метафорой, а показал широкий комплекс механизмов воображения (конструирования) нации с помощью книгопечатания, создания музеев, проведения переписей населения, картографии территорий и др. Его концепция изложена в книге «Воображаемые сообщества: размышления об истоках и распространении национализма». Упоминание об истоках национализма в названии этой монографии указывает на использование в ней историко-эволюционного метода исследования и на ее научный предмет: изучение эволюции национализма и наций в эпоху модерна. Подход Андерсона к этому предмету весьма своеобразен. Для него национализм — это явление такого же масштаба, что и религия, политическая роль которой в сплочении подданных государя ослабевала в эпоху становления демократии Нового времени, поэтому вытеснялась национализмом как комплексом идей о ведущей роли нации (народа) в управлении государством и представлением о том, что государственная власть не дарована Богом его помазанникам, монархам, а достигается волей суверенной нации (народа). Развитие национализма и становление на его основе наций проявляется в культуре, например в процессе вытеснения из политической жизни элитарного языка религий (латыни или санскрита) народными, этническими языками, приобретающими статус государственных.

Методология Б. Андерсона не ограничивается конструктивизмом, поскольку предполагает, что нация, «будучи однажды воображенной», затем транслируется, наследуется и трансформируется следующими поколениями, и в этом тезисе его позиция близка к подходу примордиалистов. Андерсон подчеркивал, что нации не только воображаются людьми, но и складываются исторически как объективная реальность под влиянием ряда факторов, важнейшим из которых он считал «печатный капитализм» (print capitalism), позволивший распространить этнический язык одного из народов на все государство-нацию. Эта мысль близка идеям Геллнера и одновременно методологии эволюционизма. Андерсон разъяснял очень важную особенность своей концепции: то, что сообщества «воображаемые», не означает, что они мнимые или ложные. «Сообщества следует различать не по их ложности/подлинности, а по тому стилю, в котором они воображаются»[144]. Нации как воображаемые политические сообщества в то же время реальны, поскольку такая реальность, по мысли Андерсона, определяется:

— реальной историей их возникновения в процессе модернизации и «печатного капитализма»;

— наличием таких неотъемлемых и конкретных качеств нации, как территориальная определенность (в границах государства) и суверенность;

— наличием горизонтальных связей в социальном сообществе, названных Андерсоном «товариществом», более значимым в какие-то моменты, чем социально-имущественные и другие статусные различия между членами единой нации;

— психологическими последствиями: люди «готовы умирать и убивать» за эти воображаемые сообщества.

Осознание необходимости поиска более плюралистических методологий, чем изолированные примордиализм и конструктивизм, в изучении наций и этничности стало заметным уже в 1990‐х годах. Тогда известный социальный антрополог Дж. Комарофф предложил свою концепцию «неоконструктивизма», объединявшего идеи примордиализма об инерционности культурных явлений с идеями конструктивизма[145]. Поиск условий синтеза разных подходов приобрел еще большую популярность в 2000‐х годах. В 2004 году автор этой книги высказывал такую идею[146], а 10 лет спустя свой синтетический подход предложил М. Барбашин[147]. Позднее мы с С. Федюниным раскрыли смысл «синтеза» в анализе этнокультурных и национально-политических процессов. На наш взгляд, синтетический подход к изучению этнических, межэтнических и национальных процессов можно назвать также плюралистическим, поскольку он предполагает сочетания не двух, а нескольких методологических принципов, по крайней мере таких, как конструктивизм, теории традиций и концепции социально-политического институционализма[148].

Принятие методологии синтеза основных подходов в этнологии позволяет сделать обобщающие выводы относительно трактовки основных ее понятий.

Нация. Наиболее распространенная и признанная мировыми экспертами дефиниция нации состоит в том, что это «политическое сообщество граждан государства разной этнической, расовой, религиозной и другой идентичности, осознающих свое национально-гражданское единство, свои гражданские права и свою ведущую роль в политической системе государства в качестве его суверена — источника власти»[149]. Эта дефиниция хорошо согласуется с идеями Б. Андерсона, Р. Суни и К. Калхуна.

пишет Рональд Суни. Крейг Калхун перечисляет следующие базовые гражданско-политические основания нации в качестве идеальной модели:

— народный суверенитет: «участие народа в коллективных делах — народная мобилизация на основе принадлежности к нации (в военной или гражданской деятельности)»;

— «прямое членство, когда каждый индивид считает себя непосредственно частью нации и в этом смысле категориально эквивалентным другим членам»;

— «идея о том, что правление является справедливым только тогда, когда оно опирается на волю народа или, по крайней мере, служит интересам „народа“ или „нации“»; и ряд других[151].

Политическая проекция нации в современных теориях сочетается с культурной и отражает роль этнического фактора нации в использовании ею этнического (национального) языка. О его роли пишет Р. Суни, ссылаясь при этом на идеи Б. Андерсона и подчеркивая, что язык является: 1) средством, при помощи которого «воссоздается прошлое, воображаются общности и грезится будущее»; 2) основным выражением «народности нации», соединяющей ее с народной, этнической культурой; 3) «фундаментом примордиальности» для нации, в том смысле, что язык не конструируется нацией, а почти всегда наследуется из прошлого[152]. Р. Суни использует термин «примордиальность» как признак того, что это не сконструированный элемент, а полученный в результате исторической трансляции этничности. Вместе с тем Суни, как и подавляющее большинство современных академических специалистов в области теории наций, не сомневается в том, что этничность не играет главенствующей роли в функционировании и развитии современных наций, как правило многоэтничных. Нации являются прежде всего социально-политическими конструктами. Нации, в отличие от этноса, жестко политически привязаны к территории государства, выступая его сувереном. Они — продукт повседневного политического самоопределения граждан государства, основывающегося главным образом на синхронных, горизонтальных общественных отношениях, постоянно обновляющихся и проверяющихся в процессе, который Эрнест Ренан назвал «повседневным плебисцитом».

Национализм. Долгое время в России преобладало сугубо этническое определение этого понятия, отождествляющее национализм с ксенофобией и шовинизмом и связанное с заведомо негативной его общественной оценкой. Например, в толковом словаре Ожегова дается следующая трактовка этого понятия: «идеология и политика, исходящая из идей национального превосходства и противопоставления своей нации другой»[153]. Ныне при всем разнообразии подходов к определению этого понятия национализм трактуется в европейской традиции, восходящей к Э. Ренану, как форма идеологии и направление в политике, в основе которых лежит признание ценности нации как высшей формы общественного единства и основы для образования государства[154]. При гражданско-политической трактовке нации национализм лишен негативной коннотации. К тому же мы, как и большинство современных исследователей, считаем принципиально невозможной однозначную трактовку национализма и оценку его позитивных или негативных сторон в силу необычайной многозначности этого термина[155].

«Этнос», «этния» (ethanee) и «этническая группа» (ethnic group). Все эти термины приемлемы с научной точки зрения, а приоритетность их использования определяется как предпочтением конкретного исследователя, так и особенностями научных традиций разных стран мира. Понятие «этния» в англоязычных научных публикациях использовали Энтони Смит и Пьер Ван ден Берге, но чаще всего этот термин встречается в литературе на французском и испанском языках, тогда как исследователи англосаксонских стран и Германии в последние годы обычно оперируют понятием «этническая группа» (ethnic group)[156]. В научной и учебной литературе современной России и большинства других государств, возникших на территории бывшего Советского Союза, широко используется понятие «этнос»[157]. Оно применимо в государственной статистике, особенно для учета динамики этнических общностей, сохранивших свое самоназвание, и в законодательстве, затрагивающем коллективные права этнических общностей. Понятие «этнос» предлагается в качестве основной единицы анализа межэтнических отношений и в учебном пособии, подготовленном при участии автора данной монографии[158].

Под этносом понимается исторически сложившаяся социально-культурная общность людей, характеризующаяся следующими основными признаками:

— этнонимом (самоназванием); его следует отличать от эпонима — названия, данного внешним наблюдателем и зачастую имеющего негативную окраску. Например, самоназвание основной этнической общности Германии — «дейтч», русские люди дали ей эпоним «немцы», который происходит от презрительной клички «немые» (не говорящие по-русски). Существует еще и политоним — название всех жителей страны, например «россияне» — жители России с разными этническими самоназваниями («русские», «татары», «чеченцы» и др.);

— устойчивыми представлениями (как правило, мифологизированными) об общем происхождении народа. Например, у евреев оно связано с библейским мифом о том, что все они — потомки двенадцати колен (племен), имеющих общего предка Иакова (Израиля), а у итальянцев — с комплексом легенд, в том числе с легендой о братьях Ромуле и Реме, вскормленных волчицей;

— историческими представлениями об общей территории. Связь этноса с территорией, по мысли Э. Смита, является не прямой, а ассоциированной и может сохраняться и в отрыве от исторической родины[159].

На наш взгляд, в современном мире должно возрастать понимание значительной роли этничности в национальной проблематике, особенно в условиях, когда заметна политическая мотивировка предложения «забыть об этничности», прикрывающего собой стремление к отторжению территорий соседних государств с якобы нелегитимной этнической историей.

Энтони Смит отмечал, что, как бы мы ни трактовали сущность нации: в традиционно британском варианте (как все население государства) или в ее более позднем гражданском толковании, — в любом случае в нации будут присутствовать этнические компоненты, поскольку этническая история страны так или иначе отражается в современных нациях[160]. В своей книге «Этническое происхождение нации» Э. Смит определяет нацию как синтетическое явление, соединяющее гражданство, этничность и политическую территорию.

Еще одна важная новация Э. Смита состоит в его предположении о различии роли конструирования по отношению к нации, с одной стороны, и к этническим сообществам — с другой. По отношению к последним («этносу» или «этнии») конструирование не выступает основным фактором их формирования и поддержания. Э. Смит отмечал, что этничность, разумеется, не отгорожена от процессов социального конструирования: ее элементы выстраиваются, перестраиваются и порой откровенно выдумываются, тем не менее этнические общности в течение многих веков, а иногда и тысячелетий сохраняли свою особую этническую идентичность[161]. Человек не конструирует для себя этнический язык, он получает его в детстве в семье (даже когда с детства осваивается несколько «родных языков», скажем язык отца и матери); человек не изобретает этноним и первичный комплекс таких представлений, как, например, миф об общем происхождении, этнические символы, привычки, обычаи, — все это люди и общности получают от рождения.

Эмиль Дюркгейм назвал такое наследие коллективными представлениями, имеющими сходное и в какой-то мере нормативное значение для всех членов социальной общности[162]. Свою концепцию Э. Дюркгейм обосновал в 1912 году, а век спустя К. Калхун развил эту идею, отчасти дискуссируя с радикальным конструктивизмом:

Человек, причисляющий себя к той или иной этнической культуре, получает доступ к ее коллективной исторической памяти. Со временем индивид может измениться, перестроить свою систему идентификации, однако при отсутствии политики насильственной ассимиляции (целенаправленного растворения меньшинств) и признаков государственного притеснения по этническому признаку этническая идентичность оказывается весьма устойчивой и сохраняется у основных этнических общностей с детских лет и до конца жизни. Эта добровольная самоидентификация хорошо проявляется в жизни почти 200 народов постсоветской России.

Этничность. Для обозначения этнокультурного единства представителей одного и того же народа-этноса, независимо от места проживания людей, идентифицирующих себя с этим народом, Ю. В. Бромлей предложил термин «этникос»[164]. В современной этнологии в этих же целях используется другой термин — «этничность» (ethnicity). Существует множество трактовок этого понятия, в соответствии с которыми изменяются основные признаки этничности, хотя, на наш взгляд, чаще всего ее рассматривают как:

— форму этнической самоидентификации человека, осознания им своей связи с определенным этническим сообществом. В этом качестве «этничность» может быть синонимом термина «национальность» (nationality), использовавшегося во времена сугубо этнической трактовки понятия «нация» и сохранившегося до настоящего времени в речевой практике и терминологии государственного управления;

— набор культурных маркеров, помогающих отличать свои и другие этнические общности. В качестве маркеров могут выступать: язык, этнонимы, топонимы, символы и др.;

— проявление не только идентичности, но и более широкого самосознания этнических групп, производного от используемых культурных традиций, устойчивых представлений и стереотипов.

Один из самых авторитетных российских этносоциологов Л. М. Дробижева трактует это понятие еще шире. По ее мнению, этничность соединяет в себе самосознание и поведение людей, а именно:

Определение основных категорий этнологии — нация, этнос и этничность — позволяет перейти к анализу других аспектов этнополитического развития.

Усилиями ученых разных направлений и научных дисциплин неполнота знаний о современных этнополитических проблемах уменьшается, хотя зона непознанного и необъясненного (точнее, неадекватно объясненного) все еще велика. Так, остается дискуссионным и малоизученным вопрос о стратегическом направлении развития этнополитических процессов и о целях этнической политики.

На мой взгляд, наиболее полную классификацию этнических и этнополитических процессов и наиболее удачные индикаторы для различения их многочисленных разновидностей дал в свое время академик Ю. В. Бромлей. Показательно, что советский ученый, так же как большинство зарубежных исследователей, использовал в качестве наиболее общей формы классификации этнических и этнополитических (национальных) процессов их отнесение к двум основным классам — объединительным (интеграционным) и разделительным (дезинтеграционным или дивергентным)[166].

Разделительные (дивергентные) процессы, в свою очередь, могут быть классифицированы. В них различают два основных подвида:

— во-первых, это этническая парциация, при которой единый прежде этнос делится на несколько более или менее равных частей, причем ни один из новых этносов не отождествляет себя полностью со старым этносом;

— во-вторых, этническая сепарация, подразумевающая случаи, когда от какого-то народа отделяется его часть[167].

На этнополитическом, национальном уровне проявляется также такой вид дивергенции, как сепарация (сепаратизм), выражающийся в формировании национально-политических движений, выступающих за отделение некой этнополитической территории из состава полиэтнического государства.

Этнообъединительные процессы неоднородны и включают в себя:

— этническую (точнее сказать, внутриэтническую) консолидацию как процесс слияния нескольких родственных по языку и культуре этнических единиц в одну новую, более крупную этническую общность;

— этническую ассимиляцию, т. е. процесс растворения небольших групп (или отдельных представителей) одного народа в среде другого и полную или почти полную утрату такой группой исконных этнических свойств и столь же полное усвоение новых;

— межэтническую интеграцию — появление новой этнокультурной и социально-политической общности, при сохранении основных этнических черт у основных этнических единиц взаимодействия. С такого рода процессами и связано формирование в рамках многонациональных (полиэтнических) государств межэтнических или метаэтнических национальных общностей[168].

Именно интеграционные процессы, обеспечивающие как сохранение основных черт культурной этнической самобытности народов, так и социокультурное и социально-политическое сближение народов, стали основным направлением национальной политики («нациестроительства») в современном мире. Интеграционные процессы не являются чисто этническими, поскольку связаны прежде всего с политическим сближением народов внутри государств или на межгосударственнном уровне, и в западной науке уже с конца 1970‐х годов подобные процессы стали именовать «этнополитическими»[169].

В Советском Союзе этот термин не приживался, и академик Ю. В. Бромлей использовал в указанных целях другое понятие — «межэтническая интеграция»[170]. Термин «межэтническая интеграция» как часть более широкого понятия «межэтнические отношения» и сегодня чрезвычайно распространен в российской этнополитологии и политической практике. В «Стратегии государственной национальной политики до 2025 года» дается следующе определение: «Межнациональные (межэтнические) отношения — взаимодействие людей (групп людей) разных национальностей (разной этнической принадлежности) в различных сферах трудовой, культурной и общественно-политической жизни Российской Федерации, оказывающих влияние на этнокультурное и языковое многообразие Российской Федерации и гражданское единство»[171]. Это определение, на наш взгляд, нуждается в уточнении. Во-первых, необходимо указать, что взаимодействие между людьми разной этнической принадлежности можно считать межэтническими отношениями только в случае «активизации этничности» — осознания участниками взаимодействия значимости этнических различий. Например, пассажиры автобуса разной этнической принадлежности могут и не замечать свои этнические различия, и в этом случае их отношения не являются межэтническими, но они превратятся в межэтнические в случае проявления социальной границы (по Барту). Скажем, если кто-либо из пассажиров осознает обстоятельства поездки (тесноту, давку, взаимные оскорбления или просто незнакомый язык других пассажиров и т. д.) как следствие этнических различий между пассажирами.

Мы предлагаем следующее определение: межэтнические отношения — это форма группового взаимодействия между людьми разной этничности, осознающих свои культурные различия и субъективно переживаемую социальную границу между «мы» и «они»[172]. Само это осознание составляет суть межэтнических отношений, будь то конфронтация или диалог, партнерство и согласие. Во-вторых, признавая определенную пользу параллельного использования старого советского термина «межнациональные отношения» и нового «межэтнические отношения» (учитывая советскую привычку использования первого термина), важно подчеркнуть, что в современных условиях эти термины вовсе не синонимы, они означают разные, хотя и взаимодополняющие явления. Если в Стратегии в качестве нации обозначено понятие «российская нация», то межнациональными следует называть ее отношения с представителями других наций такого же таксономического уровня, например американской, французской или индийской. Внутри каждой нации проявляются межэтнические отношения.

Но вернемся к классификации «межэтнической интеграции», предложенной Бромлеем. Академик предлагал различать разновидности (подвиды) такой интеграции в зависимости от типа политических отношений, складывающихся между этническими общностями в процессе их сближения. Он выделял следующие типы интеграции:

а) консоциационный, описывающий взаимодействие равноправных и независимых в политическом отношении этносов;

б) симбиозный, при котором имеет место взаимодополняющая ассоциация зависимых друг от друга этнических единиц;

в) сегрегационный, относящийся к случаям взаимодействия народов, находящихся в условиях политического неравноправия, этнической дискриминации[173].

Предложенная Бромлеем классификация этнических и этнополитических процессов, в том числе и детальная классификация этнополитической интеграции, до сих пор в целом благожелательно принимается большинством этнополитологов, по крайней мере, мне незнакома серьезная критика этой классификации. На мой взгляд, ее единственный недостаток лишь в том, что она слабо описывает механизмы интеграции. Бромлей, который и сам осознавал, что такая интеграция является преимущественно социально-политическим процессом (отсюда и его сугубо политологическая классификация подвидов межэтнической интеграции), тем не менее смог обозначить лишь сугубо культурологические компоненты этого процесса. Мы попытаемся использовать классификационную матрицу Ю. В. Бромлея, наполнив ее новым содержанием.

Интеграция (от лат. integratio — соединение) — объединение частей в целое. Такое объединение в этнонациональной сфере может включать в себя весьма разнородные и, как правило, длительные, поэтапные процессы:

1) сближение нескольких народов в рамках единого федеративного государства, с сохранением основных признаков этничности у каждого из них (особый язык, самосознание, самоназвание) или включение мигрантов разной этничности в систему политических и социально-экономических отношений сложившейся политической нации, но также с охранением у мигрантов основных этнокультурных признаков. В «Стратегии государственной национальной политики» принята концепция «гражданской интеграции», при которой целостность нации рассматривается как «единство в разнообразии», сохранение возможностей для культурного разнообразия и недопущение дискриминации людей разной этнической принадлежности;

2) слияние разных этнических общностей в новую этническую общность (например, объединение в единый древнерусский народ полян, древлян, дреговичей) и появление у возникшего этноса новых культурных качеств, в разной мере воспринятых у создавших его народов;

3) растворение одного этноса в другом, как правило более многочисленном, с утратой этнического языка, самоназвания и самосознания; этот процесс называется ассимиляцией, которая также весьма разнородна по своим проявлениям.

России в наследство от СССР досталось два типа социального взаимодействия русского и нерусского населения[174]. Первый можно условно назвать сегрегационным, второй — конкурирующим. В первом случае четко выражена разделенность национальностей, как, например, в Республике Саха (Якутии). Здесь этнические саха (якуты) в наибольшей мере представлены в сфере управления, здравоохранения, просвещения, науки, культуры и искусства. Русские же заняты преимущественно в сфере индустрии, добывающей промышленности, имеют значительно большую долю рабочих и меньшую — управленцев. Аналогичная ситуация сложилась в Туве, Дагестане, в Карачаево-Черкесской и в ряде других республик.

Другой тип социального взаимодействия, конкурирующий, характерен для более или менее сходных структур занятий у титульных народов республик и русских, когда они в одинаковой мере претендуют на одни и те же рабочие места. В наибольшей степени это проявилось в Татарстане: в большинстве отраслей, за исключением сельского хозяйства, где преобладают специалисты-татары, примерно поровну представлены обе основные национальности. В 1989 году среди специалистов и руководителей производства татар было 45 %, русских — 50 %; работников партийно-государственного управления — 47,6 и 47 %; учителей и врачей — 43 и 49 %; художественно-творческой интеллигенции — 44 и 47 % соответственно. Русские преобладали (53 против 38 %) только среди работников хозяйственного управления, но, по последним выборочным исследованиям, и здесь татары представлены практически вровень с русскими[175].

О перспективах обеих моделей спорят ученые и в России, и в мире. При сегрегационной модели, с одной стороны, этнические группы занимают «свои ниши», взаимно дополняют друг друга и заинтересованы во взаимодействии, а с другой — различия в отраслевой занятости связаны с неравенством в оплате труда, условиях трудовой деятельности, получении материальных благ и социального престижа, доступе к власти. Поэтому не исключено, что конкурирующая модель оказывается нередко более перспективной и позитивной. Во всяком случае, при этом в социальной сфере люди разных национальностей переживают общие трудности и радости, могут лучше понять другого. Примером может служить конкурирующая модель межэтнического взаимодействия в Татарстане, которая выдержала испытание экономическим кризисом 1998 года и ни разу не сопровождалась групповыми столкновениями или другими проявлениями.

Ассимиляция (лат. assimilatio — уподобление, усвоение, растворение). По определению В. А. Тишкова, этническая ассимиляция — это

Далее автор говорит о том, что преобладающей является ассимиляция добровольная, но реже она

Отметим, что и ненасильственная ассимиляция, как правило, вынужденная, поскольку вытеснение из сознания человека этнической идентичности, усвоенной в детстве, всегда вызвана некой внешней необходимостью — экономической или социальной, поэтому ассимиляция характерна преимущественно для этнических меньшинств и особенно для мигрантов.

Для истории России последних двух веков нехарактерна полная ассимиляция этносов, завершающаяся утратой ими самоназваний (этнонимов). Даже такие этнические общности, как евреи, немцы, поляки, финны и греки, — численность которых в России быстро сокращалась в XX веке в результате иммиграции многих тысяч людей в страны, именуемые «исторической родиной», — все же сохранили свои небольшие российские диаспоры (этнические группы, проживающие за пределами территорий государств, на которых исторически сформировались этносы). Меньше других подвержены ассимиляции представители малочисленных автохтонных народов, имеющих в России свою этническую территорию. Частичная ассимиляция таких общностей, например забвение родного языка значительной частью его носителей, встречается чаще. Тем не менее, по данным переписи населения России 2010 года, во всех ее республиках не менее двух третей представителей народа, давшего название республике, владеют родным этническим (национальным) языком, даже составляя меньшинство населения в своей республике. Наименьшая доля людей, владеющих языком своей национальности, отмечена среди коми — 65 % в Республике Коми, удмуртов — 67 % в Удмуртской Республике и мордвы — 71 % в Республике Мордовия[177]. Вместе с тем у представителей этих же народов, проживающих за пределами своих этнических территорий, степень утраты знания своего национального языка и этнического самосознания намного выше.

Мигранты (лица, сменившие место жительства), особенно те из них, которые ориентированы на постоянное проживание в новой этнокультурной среде, в наибольшей мере готовы к ассимиляции, по крайней мере к частичной утрате навыков традиционной этнической культуры и освоению новой культуры, прежде всего ее языка. Мигранты разных национальностей в новых условиях, приспосабливаясь к принимающему сообществу, демонстрируют неизмеримо большую готовность к вступлению в межэтнический брак, чем у себя на родине. В Эстонии не более 10 % эстонских мужчин вступают в межэтнические браки, а в России 94 % всех супружеских пар с участием эстонских мужчин — межэтнические; у литовцев и латышей этот показатель в России еще выше — 97 %[178]. Вместе с тем доля межэтнических браков снижается по мере роста в стране численности мигрантов той или иной этничности, поскольку в этом случае увеличивается выбор невест и женихов среди этнически «своих». Такую тенденцию демонстрируют переселенцы из числа народов Средней Азии, составляющие в последние десятилетия наибольшую долю прироста мигрантов в Российской Федерации. За период между переписями 2002 и 2010 годов, по мере увеличения в России численности узбеков, таджиков и киргизов, доля межэтнических пар в их среде уменьшилась: у узбеков — с 78 до 53 %; у таджиков — с 70 до 56 %, а у киргизов — более чем вдвое, с 42 до 20 %[179]. Само же стремление к моноэтническим бракам обусловлено преимущественно рациональным выбором, прежде всего стремлением к сохранению привычного стиля жизни в семейной повседневности (родного языка в общении, этнических традиций, например пищевых), а также большим доверием к «своим» невестам и женихам.

Ориентация на внутригрупповое общение у мигрантов возрастает, если они расселяются компактно в моноэтнических кварталах, типа китайских «чайнатаунов» в городах США. В таких кварталах процессы ассимиляции мигрантов в принимающем сообществе существенно тормозятся. Еще один такой тормоз ассимиляции открыл Маркус Л. Хансен в 1937 году, описав широко распространенный феномен «третьего поколения». Суть его в том, что мигранты первой волны, прибывающие в Америку, обычно страстно стремятся влиться в новую среду и порой демонстрируют свой «американизм» и культуру «янки» больше, чем местные жители, а их внуки «хотят вспомнить то, что пытались забыть деды» — свою национальную родину[180]. Ее образ, как правило, сильно мифологизированный, служит компенсацией их неудовлетворенности своим прежним статусом в новых условиях, и такого рода образы затрудняют идентификацию мигрантов с новым национальным сообществом.

Так или иначе, ассимиляция мигрантов — сложный и противоречивый процесс. Согласно концепции «циклов расовых отношений» (Race Relations Cycle), разработанной Робертом Парком еще в начале прошлого века, ассимиляция включает четыре этапа: знакомство, соперничество, аккомодацию (приспособление) и, наконец, ассимиляцию мигрантов в принимающем сообществе[181]. С тех пор признание ассимиляции как поэтапного процесса не подвергается сомнению, хотя существуют разные варианты классификации таких этапов или циклов. Наиболее обобщенно их можно сформулировать следующим образом:

— аккультурация (освоение языка принимающего сообщества и внешних атрибутов его поведения);

— социализация (принятие основных правил поведения и предлагаемых социальных ролей);

— экономическая аккомодация (приспособление к требованиям экономической системы);

— идентификация себя в качестве полноценного члена принимающего общества.

Ныне стало понятно, что завершенность ассимиляции не предопределена, поскольку существует множество факторов, препятствующих этому процессу и создающих немало «трений» на его пути. О некоторых из них мы поговорим при оценке ассимиляции как части политики управления межэтническими отношениями.

Под ними понимается совокупность социально-политических и этнических процессов, вызывающих в той или иной мере расколы социально-политических общностей, а также напряженности и конфликты в отношениях между этническими группами единого государства.

При всей важности вопросов о формах и общих механизмах этнополитической интеграции, не они сегодня лидируют по числу публикаций и остроте интереса различных направлений этнической политологии (равно как и этнологии и этносоциологии). Бесспорным лидером во всей этнополитической тематике является проблема этнополитических конфликтов. И это вполне объяснимо. Минувший век, особенно его вторая половина, был удивительно противоречивым с точки зрения как развития этнополитических процессов, так и их осмысления учеными и политиками. С одной стороны, это был век дальнейшего развития либеральных и гуманистических ценностей, демонтажа почти всех колониальных образований, признания мировым сообществом проблемы меньшинств как одной из важнейших в мировой политике, проведения конституционных реформ с учетом этнокультурного фактора во многих государствах (Бельгия, Канада, Испания и др.). С другой стороны, это был век неслыханной жестокости в отношении этнических общностей. Речь идет не только об ужасах Второй мировой войны, но и о кровавых конфликтах конца столетия. По подсчетам директора Института мира в Осло Дена Смита, две трети войн только за вторую половину 1990‐х годов связаны с этническими конфликтами, три четверти их жертв — мирное население[182].

В условиях все новых этнополитических вызовов ученые выдвигают разнообразные концепции природы и динамики этнополитических конфликтов. Эти концепции не менее противоречивы, чем рассматриваемые ранее концепции этничности и наций, поскольку в них отражаются те же дискуссии, о которых уже шла речь в предыдущих параграфах. Чтобы не повторяться, автор выделил в этом параграфе лишь те дискуссионные вопросы, которые в наибольшей мере связаны со специфическими проблемами этнополитической конфликтологии.

Вопрос о специфике этой области знания сам по себе является предметом дискуссий, поскольку одни авторы полагают, что ничего специфического в этнической конфликтологии нет, тогда как другие, напротив, считают этнические конфликты настолько специфичными, что отрицают даже саму возможность рассмотрения их в рамках единых конфликтологических теорий[183].

Сторонники универсальности конфликтологической теории аргументируют свой подход тем, что по предмету спора все конфликты полифункциональны и в них переплетаются различные факторы (экономические, политические, этнические и др.), поэтому известнейший американский конфликтолог Д. Горовиц полагает, что об этнических конфликтах в полном смысле этого слова можно говорить лишь применительно к традиционным обществам Азии, Африки и Латинской Америки[184]. Примерно такой же точки зрения придерживается и известный американский политолог М. Маршалл, говоря, что «термин этнический конфликт стал эвфемизмом для внутригосударственных конфликтов, которые мы не можем объяснить и понять»[185]. С такими взглядами трудно не согласиться, вместе с тем переплетенность функций не означает, что одна из них, этническая, полностью лишена смысла. Так, Дж. Ротман отметил такую особенность этнических и религиозных конфликтов, как их высокая субъективность и, по выражению исследователя, «неуловимость»[186].

Действительно, такие конфликты глубоко субъективизированы, они опираются на аргументы истории, мифологии, которые воспринимаются сторонами конфликта по-разному. Они «идеалистичны», обращены к сакральному началу, поэтому стороны конфликта зачастую воспринимают, скажем, этническую территорию как явление священное. При таком восприятии конфликта его участники иногда отказываются даже обсуждать вопрос о территориальных уступках как форме достижения компромисса на переговорах, рассматривая такую постановку вопроса как «святотатство».

Сторонники выделения этнических конфликтов как особой отрасли этноконфликтологии полагают, что для нетрадиционных обществ, где этничность и политика переплетены, не следует использовать понятие «этнические конфликты», здесь более адекватным сложившимся реальностям является понятие «этнополитические конфликты». Однако и это определение порождает новый виток дискуссий.

Чаще всего этнополитические конфликты определяют по сторонам-участникам. Так, исходя из широко известного определения В. Тишкова, этническим (или этнополитическим) можно считать такой конфликт, в котором по крайней мере одна из сторон сформирована по этническому принципу[187]. При кажущейся убедительности такого определения оно имеет свои недостатки, особенно заметные при сопоставлении дефиниции с реальной действительностью.

Во-первых, даже одну из сторон конфликта, как правило, трудно определить в качестве гомогенной этнической общности. Например, в приднестровском конфликте не только на стороне жителей Приднестровской народной республики, но и в рядах молдавской армии сражались представители разных национальностей (хотя бы потому, что не могли уклониться от призыва в армию, являющегося на территории Молдовы обязательным). Также многоэтническим был состав участников грузино-абхазского конфликта. На стороне абхазов выступали армяне, русские, представители народов Северного Кавказа, но и на стороне грузинских сил воевали представители разных народов, например отряды украинских националистов из группировки УНА УНСО.

Во-вторых, ни в одном из известных этнополитических конфликтов ни одна из сторон не представляла интересов всей этнической общности. Практически всегда были люди, которые отказывались от поддержки конфликтных действий «своих» соплеменников, а некоторые даже могли поддерживать противоположную сторону конфликта и уж во всяком случае могли принципиально осуждать насилие как способ разрешения межэтнических или политических противоречий. Таким образом, ни одна из сторон конфликта не формируется по этническому признаку, если под ним понимать всеобщую этническую мобилизацию. В связи с этим, на наш взгляд, ближе к истине те исследователи конфликтов, которые определяют этнополитические конфликты не по составу их участников, а по целям конфликтных действий[188]. Поэтому мы предлагаем следующее определение: этнополитическими можно считать такие конфликты, которые ведутся от имени этнических общностей, вне зависимости от того, насколько участники конфликта полномочны представлять интересы всей общности или этнической группы, и мотивируются целями «борьбы за интересы народа» (нации, этнической общности), хотя в реальности могут стимулироваться иными целями и прежде всего борьбой за распределение или монопольное владение ресурсами и властью на некоторой территории.

Как в теоретическом, так и в практическом отношении чрезвычайно важен вопрос о причинах возникновения основной полосы конфликтов именно на южном фланге бывшего СССР, где сформировался полюс политической нестабильности, образовались очаги и обширные зоны самых ожесточенных вооруженных столкновений представителей разных этнополитических сил.

В современной литературе по этническим и территориальным конфликтам сложилось несколько точек зрения на эту проблему, различающихся приверженностью исследователей тем или иным универсальным концепциям возникновения конфликтов[189]. Так, в соответствии с концепцией Сэмюэла Хантингтона, одной из самых известных в этой области, все объясняется культурной несовместимостью народов, принадлежащих к разным цивилизационным группам, прежде всего к еврохристианской и азиатско-мусульманской. Граница соприкосновения этих цивилизаций как раз совпадает с южной границей России, что и обусловливает, по мнению последователей этого ученого, возникновение здесь цепи этнических и конфессиональных конфликтов, а время обострения противоречий (конец 1980‐х — начало 1990‐х годов) совпадает с началом прогнозируемого гарвардским профессором нового глобального цивилизационного кризиса[190].

Эта концепция, которая на первый взгляд кажется хорошо объясняющей этнополитическую ситуацию на юге СНГ, при попытке ее применения на практике оказывается непригодной даже для простого эмпирического обобщения большинства конфликтных случаев. Если армяно-азербайджанский, осетино-ингушский и русско-чеченский конфликты хоть в какой-то мере могут служить иллюстрацией цивилизационного столкновения, то уже абхазо-грузинский к этой категории трудно отнести (грузины, как и большая часть абхазов, — христиане, а на стороне абхазов воевали представители как радикальных исламских организаций, так и христиане — русские казаки и армяне). Совершенно неприменима данная концепция к среднеазиатским вооруженным конфликтам, поскольку все они развивались только внутри одной конфессиональной общности (мусульман). Так, сторонами ферганского и ошского конфликтов были тюркоязычные мусульмане-сунниты, а в таджикском стороны характеризовались не только конфессиональной однородностью (мусульмане-сунниты), но и этнической, поскольку представляли один и тот же таджикский этнос, хоть и разные его регионально-клановые группы.

Ближе к реальности концепции, пытающиеся увязать объяснения всплеска конфликтов в постсоветском пространстве с глобальным процессом распада колониальной системы и борьбой «малых» народов за национальное самоопределение.

Советская национальная политика была буквально пронизана духом насилия, особенно в период сталинизма (1930–1953). Насильственный характер носила политика иерархического разделения территорий и народов на своеобразные ранги в зависимости от типа национально-государственного образования (союзная или автономная республика, автономная область, национальный округ). Порожденные этой иерархией противоречия между так называемыми «титульными нациями», имевшими свои государственные образования, и «нетитульными», а также народами разного статуса (союзного, автономного, окружного) до сих пор проявляются в многочисленных конфликтах в СНГ, особенно на Кавказе. Столь же негативные последствия породила и советская политика насильственной перекройки границ национально-государственных образований. Кавказ был как бы лабораторией для экспериментов с этническими границами, когда единые этнические массивы (лезгин, ногайцев, аварцев, азербайджанцев, армян и др.) рассекались административной межой, в то время как различные народы принудительно объединялись для проживания в единых административных ячейках (кабардинцы и балкарцы; карачаевцы и черкесы; грузины и абхазы и др.). Похожие процессы происходили и в Центральной Азии. Так, в 1929 году от Таджикистана были отторгнуты и переданы Узбекистану два крупнейших и древнейших таджикских города Бухара и Самарканд, с прилегающими к ним, заселенными преимущественно таджиками, сельскими районами, а из Узбекистана в состав Таджикистана перевели Ленинабадскую (Ходжентскую) область, в которой значительную часть населения и сейчас еще составляют узбеки. Эти преобразования не только усилили давние таджикско-узбекские противоречия, но и заложили одну из линий регионального противостояния (между проузбекским севером и проафганским югом), драматически проявившегося в ходе гражданской войны в Таджикистане 1992–1993 годов.

Насильственной была сталинская политика депортации в 1937–1944 годах многих народов со своих исконных территорий в восточные районы СССР. Больше всего народов было депортировано с территории Кавказа, а основным местом их ссылки стала Центральная Азия, и в обоих регионах депортация заложила очаги конфликтов.

То, что насильственная политика государства постоянно провоцировала представителей национальных окраин на ответные действия, не вызывает сомнений и хорошо вписывается в концепцию национально-освободительной борьбы. Однако названная теория не объясняет, почему эта борьба начала разгораться не в период, когда Советская империя в наибольшей мере проявляла свой репрессивный характер, а как раз тогда, когда она стала либерализироваться, развивать федеративные отношения и расширять полномочия национальных автономий. Трудно понять, оперируя этой теорией, почему примерно равный и тягостный исторический опыт подвигает одни народы (например, чеченцев) на восстания, а другие (скажем, ингушей, родственного чеченцам этноса, разделивших с ними тяготы депортации) настраивает на относительно спокойную адаптацию к изменяющимся условиям. Совершенно не объясним теорией национально-освободительной борьбы феномен Казахстана. Российская колонизация этого края с XIX века дала множество поводов для потенциальных конфликтов. Она привела к превращению казахов в относительное меньшинство в составе населения на своей исторической территории; к концентрации здесь в 1941–1956 годах депортированных народов, многие представители которых рассматривали республику как место ссылки; к соприкосновению на этой территории самых больших на всем постсоветском пространстве совокупностей этнических общностей, принадлежащих к исламо-азиатской и евро-христианской цивилизационным группам; к насильственному отторжению от Казахстана территории с преобладанием казахского населения и приращению районов, в основном населенных русскими. Несмотря на все это, здесь ни разу не возникали такие этнические и территориальные конфликты, которые хоть в малой мере были бы сопоставимы по своей ожесточенности и длительности с таджикским или кавказскими.

Некоторое объяснение этому феномену можно найти с помощью еще одной концепции, которая часто используется при интерпретации причин возникновения этнических конфликтов на территории бывшего СССР. Условно ее обозначают как «концепцию идеологического обруча», а суть сводят к тому, что социалистическое тоталитарное государство сдерживает (сжимает, как обруч) развитие национальных движений. Однако, как только под напором внутренних и внешних обстоятельств репрессивная мощь и идеологические оковы тоталитарного государства слабеют, из разомкнутого обруча вырывается накопленный годами национализм[191]. Процесс этот происходил неравномерно в разных регионах и республиках бывшего Советского Союза. Так, в Центральной Азии и после распада СССР ведущую роль в политической жизни республик сохранила коммунистическая партия (исключения, и то на очень короткий период, составили лишь Таджикистан и Киргизия). Эта партия претерпела лишь незначительные внешние изменения, например была переименована (в Казахстане — в социалистическую, в Узбекистане — в народно-демократическую, в Туркмении — демократическую), а ее лидеры Нурсултан Назарбаев, Ислам Каримов и Сапармурат Ниязов сохранили за собой функции руководителей соответствующих республик, ставших независимыми государствами. Сходство в их политике состояло в том, что они, опираясь на умеренный, лояльный правящему режиму национализм, решительно пресекали деятельность радикальных националистических и исламских организаций[192].

Иначе развивались события в Закавказье и Чечне. Здесь в 1990–1991 годах к власти в республиках пришли лидеры национальных движений: Звиад Гамсахурдия в Грузии, Абульфаз Эльчибей в Азербайджане, Джохар Дудаев в Чечне. Нечто похожее произошло и в Таджикистане. Так, Каддридина Аслонова, пришедшего к власти в этой республике сразу после провала августовского путча 1991 года в Москве, роднит с перечисленными лидерами кавказских республик не только то, что он также в числе первых законодательных актов подписал запрет деятельности коммунистической партии[193], но и сомнительная слава человека, приход которого к власти вызвал, пусть косвенно, бурный всплеск радикального национализма. Аслонов, будучи первым представителем южных кланов таджиков, возглавившим Таджикистан, способствовал развитию особой формы национализма — кланового. Между тем национализм во всех его формах как раз и явился в эти годы основным фактором возникновения вооруженных этнических конфликтов и перерастания их в полномасштабные войны.

Существуют убедительные доказательства того, что эскалация этнических конфликтов больше зависит не от тяжести исторических невзгод и обид, пережитых тем или иным народом, а от способности узкой группы людей, действующей от имени нации (зачастую самозванно), манипулировать массовым сознанием, актуализируя реальные и мнимые обиды народов, превращая их в политические лозунги, мобилизующие соплеменников с целью захвата власти или ее удержания. А. Попов, описывая механизмы манипуляции массовым сознанием при подготовке к конфликту, выделил три стадии в процессе этнической мобилизации[194].

Первая стадия — «эмоциональной актуализации», при которой все прошлые и настоящие, действительные и мнимые обиды должны быть выведены на поверхность общественного сознания и поданы в болезненно-заостренной форме как свидетельства и символы национального унижения и оскорбления, затрагивающие честь и личное достоинство каждого представителя данного этноса (если, конечно, он хочет сохранить за собой право считаться «истинным сыном своего народа», «своего отечества»).

Вторая стадия — «операциональной ориентации», когда конфронтационные импульсы претворяются в мобилизующую соплеменников («соотечественников») программу привлекательных политических целей и практических шагов.

Наконец, третья стадия, «моральной легитимизации», завершает процесс этнического манипулирования. На ней намеченные к реализации цели и конкретные программные установки, практические шаги должны быть морально санкционированы господствующим в данной этнической среде общественным мнением. После этого любые акции данного национального движения, даже если они сопряжены с неминуемыми беспорядками и кровопролитием, заведомо будут восприниматься как нравственно оправданные, отвечающие высшим национальным интересам.

Так называемые «инструменталистские концепции этнических конфликтов», описывающие механизмы манипуляции массовым сознанием и роль манипуляторов, так называемых «этнических и религиозных предпринимателей», приоткрывают завесу тайны о причинах возникновения конфликтов, но и они не объясняют их полностью. В частности, если «этнические антрепренеры» или экстремистские политические организации столь влиятельны, то почему в одних районах они появляются и укореняются, а в других нет? Почему, формируясь во многих районах, они добиваются своих целей лишь в некоторых?

В числе факторов развития этнических и территориальных конфликтов на юге постсоветского пространства не последнее место занимают и экономические причины, особенно в 1990‐х годах, когда многие государства Закавказья и Центральной Азии стали местом добычи и транспортировки нефти и газа, а следовательно, и жесткой конкуренции различных экономических и политических сил. В то же время не стоит и преувеличивать роль сугубо экономических интересов, в том числе и нефтяных, в развитии конфликтов рассматриваемого типа. Так, во времена зарождения карабахского, абхазского и юго-осетинского конфликтов какая-либо связь между ними и нефтяными интересами каких-либо групп совершенно не просматривалась. Чечня, бесспорно, представляет интерес и как место добычи нефти, и, особенно, как район ее транзита. Но интерес так называемого нефтяного лобби России состоял в том, чтобы не допустить в Чечне военных действий, замораживающих нефтедобычу, ее переработку и транспортировку, а главное — препятствующих чрезвычайно выгодным спекулятивным операциям с нефтью на территории республики. Однако война все равно началась, и все ее участники несли огромные убытки. Кроме того, возможности нефтяного или какого-либо иного экономического лобби диктовать свои решения высшему руководству страны, скажем России, сильно ограничены другими влиятельными группами, преследующими свои собственные интересы. Более того, даже внутри одной отрасли нефтяной и газовой промышленности различные группировки не могут договориться о единой политике[195].

О том, что влияние экономических интересов не является решающим в развитии этнических конфликтов, свидетельствует и то, что лидеры национальных движений, роль которых в возникновении и эскалации конфликтов чрезвычайно велика, насколько мне известно, ничего от этого не выиграли экономически, поскольку больше всего были заинтересованы в удовлетворении своих политических амбиций. Другое дело, что вокруг всех сторон конфликта всегда вращаются представители нелегального и откровенно криминального бизнеса и они-то действительно наживаются на конфликтах. Вместе с тем было бы большим преувеличением считать криминальный бизнес главным виновником развития конфликтов на юге СНГ. На роль «главного виновника» в развязывании подобных конфликтов не могут претендовать, как уже отмечалось, и силы, заинтересованные в продвижении нефтяных интересов, хотя не вызывает сомнений факт использования уже развившихся конфликтов и их последствий в нефтяной политике многих государств (в том числе и России). Многочисленные примеру тому проявлялись в российской политике в Прикаспийском регионе[196].

Правительства многих государств мира часто пытаются объяснить возникновение межэтнических или межконфессиональных конфликтов «происками» неких внешних сил, однако при этом редко приводят сколько-нибудь убедительные аргументы в пользу того, что некое иностранное государство стало виновником зарождения этнического или территориального конфликта. Так было неоднократно при возникновении конфликтов в зонах расселения тюрок и китайцев в Китае, исламского и индуистского населения в Индии, в полиэтничных и мультиконфессиональных регионах Балкан, Кавказа, Ближнего Востока и Центральной Азии. Меж тем причины большинства конфликтов в названых регионах мира обычно бывают хорошо объяснимы, исходя из внутренних обстоятельств жизни различных культурных групп, взаимодействующих на этих территориях. Другое дело, что государства, претендующие на лидирующую роль в рассматриваемых регионах (Китай, Индия, Россия, Турция, Иран, США и др.), учитывают и зачастую используют в своей политике фактор конфликтности на территории того или иного региона мира в целях усиления своего регионального и/или глобального влияния.

Наибольшие расхождения во мнениях аналитиков вызывает вопрос о роли России в возникновении, эскалации и урегулировании подобных конфликтов.

Эти споры вызваны прежде всего бросающейся в глаза противоречивостью ее геополитических интересов. Так, не вызывает сомнений заинтересованность России в стабилизации и смягчении политического климата на территории прилегающих к ней стран юга СНГ, хотя бы потому, что ее северокавказские республики, являющиеся самыми нестабильными в Федерации, подвержены тем же политическим болезням, что и закавказские государства, а над поволжскими республиками постоянно витает угроза заражения нестабильностью, исходящей из горячих точек Средней Азии. Вместе с тем провоцирование конфликтов и внутренних междоусобиц в духе политики «разделяй и властвуй» не раз использовалось Россией для укрепления своего влияния за полтора века ее присутствия в обоих регионах.

Хочу прояснить некоторые аспекты своей личной позиции по данному вопросу, которую не могу переложить на некое коллективное «мы», включая даже людей, которые так или иначе помогали в подготовке этой книги. Прежде всего, я рассматриваю как предельно упрощенные и неадекватные реальности суждения тех авторов, которые пытаются объяснить природу обострения территориальных споров в постсоветском пространстве исключительно «имперскими происками Кремля». Ничто, на мой взгляд, так не удалено от истины, как предположение, что внешняя политика постсоветской России планировалась и осуществляется в духе сакраментальной «теории заговоров»[197]. Непродуктивно описывать эту политику и в терминах «теории хаоса», т. е. как совокупности абсолютно спонтанных действий, не обусловленных государственными интересами. При оценке политики России в конфликтных зонах автор исходит из теории «переходного» характера такой политики, отражающей незавершенность процесса национально-государственной консолидации России, начального этапа становления новых экономических отношений и системы демократического функционирования посткоммунистических институтов государства и общества. Также находится в стадии становления и процесс геополитической самоидентификации России.

Осознание и формулирование российских интересов в сфере международной безопасности, геополитической стратегии и развития внутренних федеративных отношений происходит в борьбе различных политических сил. Поэтому политика России характеризуется причудливыми сочетаниями и чередованиями противоречивых тенденций, как по отношению к новым независимым государствам, так и к регионам самой Российской Федерации.

Обзор основных концепций развития конфликтов должен был, на наш взгляд, показать прежде всего ограниченность возможностей всех известных концепций в объяснении причин, обусловивших взрыв конфликтов в рассматриваемых регионах в 1990‐х годах. Вместе с тем, если рассматривать эти концепции по принципу их взаимной дополнительности, то в совокупности они дают некоторое представление об общей картине эскалации конфликтов в постсоветском пространстве и о сложности причин, обусловивших изучаемый феномен.

В 1990‐х годах, в первые годы существования постсоветской России, центральной проблемой национальной политики был вопрос о политическом статусе этнических территорий. Именно он породил особый тип конфликтов в межэтнических отношениях.

«Вертикальные конфликты», или «конфликты суверенизации». Это межгрупповые отношения, в рамках которых широкие массы людей определенной этнической принадлежности могут объединяться в политические движения, обычно называемые «национальными движениями», консолидируясь вокруг идеи национального самоопределения. Идея суверенизации формируется этническими элитами, приобретая затем массовую популярность.

Большую часть межэтнических конфликтов, вспыхнувших в 1990‐х годах, можно назвать «вертикальными», поскольку они были направлены как бы «снизу» (со стороны национальных движений) «вверх» — к центральным (федеральным) органам власти. Требования национальных движений преследовали своей целью изменение статуса территории проживания — от полного суверенитета до повышения уровня автономии республики, которая объявлялась «национальным достоянием» той или иной этнической общности. Все «вертикальные» конфликты так или иначе отражали процесс дезинтеграции Советского Союза, проявившейся в «параде суверенитетов» (1988–1991). Речь шла о конфликтах между союзным центром и союзными республиками, вызванных провозглашением верховенства республиканских законов над союзными. Одним из первых проявлений этого процесса стал карабахский конфликт, начавшийся в 1988 году[198]. Он открыл собой череду длительных вооруженных конфликтов (карабахский, абхазский, таджикский, югоосетинский, осетино-ингушский, приднестровский и чеченский), в которых участвовали регулярные армии и использовалось тяжелое вооружение. В процессе «парада суверенитетов» проявились вертикальные конфликты и внутри России. По уровню радикальности требований, предъявляемых российским властям национальными движениями, все конфликты суверенизации внутри России могут быть разделены на четыре типа:

— конфликты, возникшие в результате притязаний существовавших ранее национально-территориальных автономий на полный государственный суверенитет; к таковым на территории Российской Федерации относился только чеченский конфликт, который породил две вооруженные кампании (1994–1996 и 1999–2000);

— конфликты, связанные с односторонним повышением статуса республик, объявлением их «субъектами международного права» или включением в республиканские конституции других норм, противоречащих федеральному законодательству, но без формального притязания на создание на базе этих автономий независимых государств (республики Татарстан, Башкирия, Тува, Якутия и некоторые другие — 1991–1992);

— конфликты, ставшие следствием провозглашения этническими общинами новых национально-территориальных автономий. На такой основе развивались следующие конфликты: а) между рядом национальных движений Дагестана и властями республики; б) между балкарским национальным движением и властями Кабардино-Балкарской Республики; в) между движением радикальной части этнических общин Карачаево-Черкесии и ее властями, отказавшимися признать ранее провозглашенные Карачаевскую, Черкесскую, Абазинскую и две казачьи (Урупско-Зеленчукскую и Баталпашинскую) республики (1992–1994);

— конфликты между национальными движениями соседних республик, претендующими на контроль над спорными пограничными территориями. Речь идет прежде всего о конфликте между Северной Осетией и Ингушетией из‐за Пригородного района. Этот конфликт, безусловно, «горизонтальный» межэтнический, поскольку породил, по крайней мере на время, массовые взаимные претензии между ингушами и осетинами. В то же время его можно считать и «вертикальным», поскольку лидеры противоборствующих сторон апеллировали к федеральной власти, требуя подтвердить их права на территорию (1992).

Все «конфликты суверенизации» в России оказали значительное влияние на обострение «горизонтальных» межэтнических отношений (см. ниже), вызвав, например, потоки внутренних вынужденных миграций, пик которых пришелся как раз на время активизации указных конфликтов. Так, в процессе осетино-ингушского конфликта (1992) «практически все ингушское население Северной Осетии — Алании и менее многочисленное осетинское население Ингушетии на многие годы покинули свои дома…»[199]. Чеченскую Республику накануне двух военных кампаний, а также в ходе вооруженных столкновений покинули 250 тысяч человек, по большей части русских, тогда как после второй кампании (1999–2000) основную долю вынужденных мигрантов составили чеченцы[200].

К началу 2000‐х годов отчетливо проявилась смена ведущей тенденции в этнополитических процессах, а вслед за ней изменился и характер межэтнических отношений. В это время противоречия между республиками и федеральным центром стали менее заметными по сравнению с новой проблематикой — конфликтностью взаимоотношений этнических мигрантов и принимающих сообществ, прежде всего в городах России.

«Горизонтальные конфликты» — этнически окрашенные межгрупповые конфликты. Это название весьма условное. Во-первых, речь не обязательно идет о конфликтах как наиболее острых социальных противоречиях, проявляющихся в открытых действиях, зачастую это более мягкие противоречия, например взаимные подозрения, не доходящие до прямых столкновений. Во-вторых, слово «горизонтальные» подчеркивает, что эти противоречия не затрагивают непосредственно отношения общества и власти, а протекают внутри разных групп населения или между ними. Такие горизонтальные противоречия могут возникать при взаимодействии индивидов и групп, идентифицирующих себя с этническим большинством или с меньшинствами, с местным населением или с мигрантами, а также между разными группами внутри мигрантских сообществ и др.

К числу давних относятся следующие горизонтальные конфликты в России:

— борьба за однотипные формы хозяйственного использования ограниченных земельных и водных ресурсов с включением в конфликт этнической мобилизации. Классические примеры дают хозяйственно-земельные споры в равнинных земледельческих районах Дагестана, если в соседних селениях или кварталах крупных полиэтнических селений проживают представители разных этнических общностей: аварцы, чеченцы-акинцы, кумыки, лезгины и др.; подобные конфликты в Ставропольском крае и Ростовской области между русскими и этническими группами выходцев из Дагестана и Чеченской Республики; конфликты в Республике Крым между русским и крымско-татарским сельским населением;

— борьба за разное хозяйственное использование одних и тех же территорий в районах проживания народов с разными хозяйственно-культурными традициями (например, земледельческой и скотоводческой) и разными исторически сложившимися этническими специализациями. Одни группы хотят использовать территорию как пастбища, а другие для земледелия. Такие конфликты характерны для многих регионов Северного Кавказа. В районах проживания коренных малочисленных народов Севера подобные конфликты возникают в случае попыток промышленного освоения территорий традиционного хозяйствования коренных народов, например оленеводства.

В 2000–2020 годах наибольший размах межэтнических конфликтов проявился не в республиках России, а в ее краях и областях, и не столько в сельской местности, сколько в крупнейших городах, центрах притяжения мигрантов. В эти годы проявились две основные разновидности горизонтальных конфликтов с этнической мобилизацией:

— погром — одностороннее идеологически подготовленное насильственное действие представителей националистических групп этнического большинства, направленное против религиозных, национальных или расовых меньшинств, и прежде всего мигрантов. Термин «погром», вошедший ныне в правовой язык во всем мире, возник в России в конце XIX века, когда в еврейских кварталах некоторых городов устраивались погромы, инспирированные властями по политическим и идеологическим соображениям. В настоящее время погромы характерны для разных стран мира, и одним из основных объектов такой формы насилия все чаще становятся мигранты[201]. По данным аналитического центра «Сова», насильственные действия, мотивированные этническими предубеждениями в отношении меньшинств, преимущественно из числа мигрантов, в начале 2000‐х годов отмечались более чем в 40 регионах страны. Местом наибольшего притяжения мигрантов стали крупнейшие города страны. На Москву и Московскую область в разные годы приходилось от 33 до 42 % всех преступлений на этнической почве, на Санкт-Петербург и область — 11–15 %[202];

— двусторонние, спонтанные межэтнические конфликты на основе изначально бытовых столкновений. Классическим примером конфликта этого типа могут служить столкновения в Кондопоге (Карелия). В 2006 году здесь в течение нескольких дней (29 августа — 3 сентября) разрастался межэтнический конфликт, первоначальным толчком для которого стал заурядный бытовой спор в ресторане. Сторонами этого спора были две группы людей, русской и чеченской национальности, и в какой-то момент обе они посчитали, что задеты их этнические чувства. В напряженной психологической обстановке этого оказалось достаточно для вспышки этнического конфликта, в который было вовлечено, в его кульминационной точке, около тысячи жителей города. По аналогичному сценарию развивались события в других населенных пунктах (Демьяново, Кировская область, 2012 год; Пугачев, Саратовская область, 2013; Бирюлево, Москва, 2013; Нурлат, Татарстан, 2013; Чемодановка, Пензенская область, 2019; и др.), хотя этнический состав групп, вступавших в конфликт, был разным.

Преобладание в 2000‐х годах миграционных горизонтальных конфликтов над вертикальными указывает на сближение этнополитической ситуации в России со странами «глобального Севера», в межэтнической и меконфессиональной проблематике которых, несомненно, преобладают темы, связанные с миграционными процессами. На рубеже XX–XXI веков Россия и Германия уступали только США, но лидировали в Европе среди стран с наибольшим притоком иммигрантов. При этом по уровню негативного отношения принимающего населения к иммигрантам Россия, судя по данным Европейского социального исследования (ESS) в трех его волнах (2006–2008; 2016 и 2019), устойчиво занимала срединное положение и входила в одну группу с Чехией и Эстонией; уступала Германии, Великобритании и Франции, но выглядела более толерантной в сравнении с Венгрией, Израилем и Португалией[203].

В числе проблем «горизонтальных» межэтнических отношений сохраняются, хотя и выглядят менее болезненными, чем миграционные, взаимоотношения между русским населением и титульными этническими общностями в республиках. В таких отношениях можно выделить три основные проблемные сферы:

— социально-экономическое и социально-статусное неравенство. Исследования Института социологии РАН показывают, что при всех нюансах таких различий они имеют преимущественно психологическую природу. Как отмечает В. Коротеева, «люди склонны преувеличивать ущемленность собственной группы и преуменьшать ее привилегии»[204];

— изменение этнодемографической ситуации. В Российской империи и СССР до 1959 года численность русского населения в так называемых национальных окраинах росла, а затем стала сокращаться. И эта тенденция ныне характерна для большинства республик Российской Федерации. Сложившаяся этногеографическая ситуация и сама по себе воспринимается как неблагоприятная немалой частью русского населения в республиках, но также она порождает предпосылки для межэтнических конфликтов в ряде других сфер, например этноязыковой;

— этноязыковые отношения и проблемы. Они весьма характерны для взаимоотношений автохтонных этнических меньшинств и этнического большинства страны. В меньшей мере такие проблемы затрагивают отношения мигрантов и принимающего населения. Мигранты, как правило, осваивают язык принимающего сообщества, тогда как этнические меньшинства, исторически сложившиеся в той или иной стране, особенно те, которые сохранили свои этнические территории, обычно стремятся сохранить и родной язык. В Российской империи использование и преподавание языков меньшинств даже если не ограничивались законом, то не поощрялись. В Советском Союзе в 1920–1930‐х годах проводилась политика коренизации: осуществлялся переход делопроизводства с русского языка на языки других народов России, не только во всех советских республиках, но даже в сельских национальных районах. К 1937 году эта кампания была свернута и установилась норма, при которой меньшинствам необходимо было изучать и знать русский язык, а русским в большинстве республик СССР, не говоря уже об автономиях в составе РСФСР, не обязательно было знать язык народа, именем которого названа республика. Конституция России 1993 года закрепила изменение языковой политики: республики РФ получили право устанавливать свои государственные языки, а в некоторых из них они стали обязательными для изучения всеми гражданами вне зависимости от этнической принадлежности. В 2018 году этноязыковое законодательство фактически вновь вернулось к советской модели. 25 июля 2018 года Государственная дума приняла поправки к Федеральному закону «Об образовании в Российской Федерации», которые делают необязательным изучение государственных языков республик. Однако эти изменения в российской языковой политике вызывали протесты у части национальной интеллигенции и студенчества в Татарской, Башкирской, Чувашской Республиках, а также в Республике Коми. Проблемы, связанные с языками титульных национальностей республик Российской Федерации, способны оживить вертикальные конфликты суверенизации. Напомним, что в конце 1980‐х годов движение Балтийских республик к независимости началось с их требований к руководству СССР о возрождении национальных языков.

Весь комплекс этносоциальных и этноязыковых проблем в России развертывается на фоне значительного подъема интереса людей к этнической идентичности. Исследования Института социологии РАН свидетельствуют, что для второй декады XXI века характерны наивысшие показатели этих ценностей за 20 лет наблюдения. Этническая идентичность впервые оказалась значимой для 90 % граждан[205]. Почти всеобщий интерес граждан России к своей этнической идентичности не выглядит таким уж необычным для страны с почти 200 народами и одним из самых высоких в мире притоком мигрантов. Впрочем, во всем мире вырос интерес к этнической идентичности, хотя многие выдающиеся мыслители предрекали ее затухание и переход в эпоху постнационального мира. Вторая декада 2000‐х годов ознаменовалась взрывом национал-популизма, важную особенность которого подметил немецкий политолог Клаус Зегберс:

Есть и другие важные причины роста общественного интереса к культурной (в том числе и этнической) идентичности. После террористических актов начала 2000‐х годов — в городах США, Париже, Лондоне и Стокгольме — значительно возросла потребность людей в национальном сплочении. И наконец, фактор глобализации вызывает не только усиление взаимосвязи стран мира, наций, людей, но и противоположный процесс роста интереса к своей стране, своей малой родине и своей этнонациональной идентичности. Возможно, существуют и другие факторы, вызывающие оживление этнической идентичности. Их анализ представляет немалый научный интерес, но в практическом отношении важнее то, что такая активизация и политизация этничности требует внимания общества и государства и умелого регулирования межэтнических отношений.

В XIX — начале XX века авторы теорий социально-политических изменений были увлечены поиском того «локомотива», с помощью которого различные народы осуществляли переход от традиционных систем общественных отношений к новым, современным. В качестве ведущего фактора перемен Карл Маркс, как известно, рассматривал действие закона о соответствии производительных сил и производственных отношений, Макс Вебер — изменение структуры ценностей и культурных норм, разделяемых обществом, а Эмиль Дюркгейм — смену типов социальной солидарности.

В этом же ряду стоит и Рейнхард Бендикс, который первым обратил внимание на роль государств-наций как новой базовой единицы интегрального анализа экономической, политической и культурной жизни в современном мире.

Собственно, и саму политическую модернизацию Бендикс понимает прежде всего как процесс десакрализации и разрушения мифа о святости иерархической системы личной, авторитарной власти и утверждения новой идеологии народного мандата (власти от имени народа). Все это формируется в процессе перехода от государств имперско-монархического типа к государствам-нациям[207]. Казалось бы, речь идет об известной со времен Жан-Жака Руссо идее народного суверенитета, но новизна подхода Бендикса состоит в том, что он показал, как эта идеология была сконструирована новой элитой для победы над традиционной династической системой власти и как она повлияла на обеспечение большей свободы для экономического развития и научно-технического прогресса.

В современных условиях стало понятно, что значимость проекта гражданской нации неодинакова в разные периоды истории и она особенно возрастает в периоды срывов, откатов модернизации, когда вновь возрождается сакрализация государства и реанимируется культ лидеров-вождей, воспринимаемых если не как помазанники божьи, то как дар судьбы. В массовом сознании такие лидеры признаются незаменимыми и должны править без ограничения сроков их лидерства, поскольку в случае их ухода страну ждут большие потрясения или даже трагедии. Подобные настроения сами по себе могут рассматриваться как важный индикатор, как эмпирическое доказательство отсутствия или слабого развития гражданской нации — основного субъекта модернизации. В таких условиях население легко поддается политическим манипуляциям, а действительно национальные (общественные) интересы подменяются интересами узкого круга лиц, причастных к власти. Само формирование и воспроизводство такой «элиты», осуществляясь вне рамок общества-нации, без общественного участия и контроля, подчинено законам негативной селекции, поэтому отсутствие гражданской нации как основного субъекта развития обрекает страну на произвол безответственной и зачастую некомпетентной элиты. При отсутствии политической, гражданской нации даже осознание необходимости реформ лишь воспроизводит коллизии фрагментарной, верхушечной модернизации со всеми вытекающими отсюда последствиями непоследовательного, скачкообразного развития, не уменьшающего общей отсталости страны и рано или поздно побуждающего к революциям.

В этом случае демократические институты, заимствованные элитой в периоды либеральных реформ, не приживаются в традиционной культуре, выступают инородным телом либо играют роль декорации. И это в наибольшей мере заметно в периоды возвратных модернизационных процессов.

Вот уже почти два века Россия находится в плену чередования периодов реформ (кратковременных либеральных «оттепелей») и длительных периодов контрреформации (консервативных «заморозков»). О таком чередовании писали многие исследователи, например Алексей Кара-Мурза, который следующим образом сформулировал последовательность этого процесса начиная с XIX века:

Так произошло и в начале 2000‐х годов, когда либеральные реформы 1990‐х были оборваны и сменились новым витком централизации в государственном управлении, прежде всего в федеративных и национальных отношениях. Политолог А. Рябов определил происшедшее как очередной «модернизационный срыв»[209]. В условиях такого срыва наблюдается парадоксальная картина: перманентно убывающий с 1990‐х годов уровень доверия населения ко всем институтам власти, суду, партиям и общественным организациям при устойчиво высоком рейтинге президента Владимира Путина[210].

Объясняется этот парадокс тем, что президент воспринимается вовсе не как элемент единой институциональной политической среды, а исключительно в личном качестве. Такой разрыв образов весьма характерен для традиционного, донационального сознания, отделяющего «царя» от «бояр». В условиях неразвитости общества-нации сама задача формирования современных политических институтов, прежде всего партий, становится трудновыполнимой, поскольку последние чаще всего возникают лишь как группы поддержки популярных вождей. При отсутствии общества-нации в масштабе страны возникают проблемы с формированием институтов гражданского общества. Такие институты разобщены и обычно быстро исчезают после решения некоторых конкретных, кратковременных и локальных задач, скажем сплочения с целью добиться от государства возврата задолженности по выплатам зарплаты, взносов за недостроенное жилье или закрытия полигонов для свалки мусора.

Не претендуя на исчерпывающее объяснение причин того, почему в России пока не сложились ни гражданское общество, ни гражданская нация, позволю себе выделить несколько важнейших, на мой взгляд, факторов исторической инерции в России в рассматриваемом отношении. Первый фактор в этом ряду связан с особенностями социальной структуры.

Верхушечное сословие вместо элиты. Современная историческая социология, прежде всего благодаря исследованиям Баррингтона Мура, пришла к выводу, что нации быстрее формируются там, где в недрах традиционных обществ складываются социальные слои, способные противодействовать концентрации власти в руках монархов и стимулировать формирование социального и национального самосознания общества. В Англии, например, уже в Средние века сложилось равновесие между властью монархии и аристократии. При таком равновесии, по мнению Мура, аристократия ограничивала власть монарха и, таким образом, не допустила формирования в Великобритании абсолютной монархии, а король ограничивал независимость аристократии, что предотвращало распад страны. В сложившихся исторических обстоятельствах аристократия возглавила борьбу общества за три связанные между собой цели: 1) контроль над деспотической властью; 2) замену произвольных норм монарха рациональными общественными; 3) участие населения в формировании правовых норм[211]. Таким образом, английская аристократия, впоследствии в союзе с буржуазией и сама обуржуазившаяся, исторически выступила основной силой формирования институтов политической нации в стране, и в первую очередь парламента. Во Франции эту роль сыграло третье сословие — буржуазия.

В России же аристократия сравнительно быстро превратилась в класс «служивых людей», военных и гражданских, который целиком зависел от расположения царя. Что касается российского «третьего сословия», то оно просто не успело сложиться как самостоятельный политический класс за те полвека, которые отделяли падение крепостного строя от социалистической революции. Это становление политического класса не завершено и ныне. Судя по исследованиям Левада-Центра, те категории социальных субъектов, которые в общественном мнении чаще всего определяются как «российская элита», на самом деле не отвечают социологическим критериям, выработанным для верификации понятия «элита». Во-первых, они не самостоятельны и демонстрируют свою стерильность, безынициативность, а во-вторых — не являются в социально-политическом смысле образцом для подражания другими группами населения.

Теоретики, рассчитывавшие на рост среднего класса как потенциальной элиты нации-общества, отечественного «третьего сословия», сильно просчитались[212]. С начала 2000‐х годов доля представителей среднего класса среди взрослого городского населения не возрастала, а, напротив, снизилась с 25 до 20 %. Еще важнее то, что за это время изменилось социальное наполнение среднего класса: доля предпринимателей в его составе сократилась с 13 до 6 %, а удельный вес государственных служащих, наоборот, вырос с 49 до 54 %[213]. Такой состав российского «третьего сословия» во многом определяет преобладание у него вовсе не гражданских, а подданнических ориентаций. Материалы исследования Института социологии РАН, на которое я ссылаюсь, указывают на значительные различия в социально-политических позициях российского среднего класса и западного в представлениях о государстве, демократии и политической оппозиции. Российское государство в глазах отечественного «третьего сословия» является генератором жизненных смыслов, а не арбитром, следящим за соблюдением правил. Больше половины респондентов отдают приоритет интересам государства по сравнению с интересами отдельной личности. Еще одна любопытная деталь — 42 % опрошенных безоговорочно и 45 % частично разделяют экзотическое для европейца мнение: задача политической оппозиции — оказывать правительству помощь в работе, а не критиковать его[214]. Во второй части этой книги, насыщенной эмпирическим материалом, будут приведены новые аргументы в пользу нашего вывода о том, что в 2000‐х годах признаки проявления гражданской нации в России лишь слабели, а пока обозначим еще один фактор из числа тех, что в наибольшей мере препятствуют становлению гражданской нации.

Идеологические имитации. Модернизация — это прежде всего распространение инновационного опыта, в том числе и опыта формирования наций. Казалось бы, догоняющие страны могли брать у стран пионерной модернизации все хорошее, отбрасывая то, что доказало свою несостоятельность. К сожалению, в России действовал другой принцип заимствований: «служивая элита» отбирала лишь тот опыт, который укреплял позиции власти, отбрасывая все, что угрожало ее монополии.

Рональда Суни заинтересовал вопрос: почему в России до конца правления Романовых отсутствовало параллельное западноевропейскому понятие нации как политического сообщества, где народ выступает в качестве источника легитимности и суверенитета, хотя образованная элита России уже в XVIII веке освоила из французских источников термин «нация»[215]. Он сам же и ответил на свой вопрос тем, что указал на подмену идеи нации доктриной «официальной народности», в которой идея гражданской идентичности вытеснялась другой идентичностью, «сводимой к религиозному (православному), имперскому, государственническому или узкоэтническому началу»[216].

Если согласиться с приведенными выше рассуждениями Р. Суни (а по большей части они представляются нам обоснованными), возникает вопрос о смысле понятия «русский национализм» с позиции доктрины «официальной народности». При всем многообразии трактовок этого понятия, национализм определяется ныне как идеология, основанная на признании ценности нации как высшей формы общественного единства. Этнические националисты считают нацией представителей своего этноса, а гражданские — граждан, права которых не зависят от их этнической, религиозной или расовой принадлежности. Ни к одной из этих категорий национализма нельзя отнести партии, появившиеся в Российской империи в 1905–1907 годах и названные обозревателями (а затем и называвшие себя) русскими националистами. Партии, появившиеся в России после Манифеста 17 октября 1905 года, такие как «Союз русского народа», «Союз русских людей», «Русский народный союз им. Михаила Архангела» и др., можно характеризовать как имперские, великодержавные, шовинистические, но вовсе не националистические.

В программе самой влиятельной из таких партий — «Союз русского народа» (СРН) — на первом месте стояла «защита православия», на втором — «защита самодержавия», далее — задача «сохранения неделимости империи». И к этим задачам примыкало нечто, напоминающее национализм, — декларация о главенствующей роли русской народности:

Что значит «державная народность» при условии, что царь-самодержец фактически и в представлениях лидеров этой партии являлся «хозяином земли русской»? Да лишь то, что «державный народ» получает привилегию отвечать за все последствия хозяйничанья самодержца. Никаких задач в отношении защиты нужд «державного народа» эта русская партия в своей программе не поставила. Между тем потребность в защите, например социальной, у многих категорий этнических русских («великороссов») в то время была и весьма настоятельной. Как раз для этнических русских была характерна чрезвычайно высокая смертность, особенно детская, и один из самых низких показателей продолжительности жизни, особенно мужчин, в сравнении с представителями многих других народов Российской империи. Достаточно было лишь взглянуть в имевшиеся тогда статистические справочники, чтобы определить неблагоприятное положение со здоровьем и способностью к выживанию этнических русских[218].

Реальные проблемы миллионов русских людей, как отмечают исследователи, мало заботили так называемых «русских националистов». Их интерес состоял в другом — в обеспечении доминирующей роли русской элиты в политической системе государства, отсюда и требование партии «Союз русского народа» о юридическом закреплении доминирующей роли «державного народа» в лице его думских представителей[219]. О политической цели партии прямо сказано в п. 8 Устава СРН: «Союз постановляет себе непременною задачею принять самое деятельное участие в выборах в Государственную Думу членов, преимущественно из своей среды, для проведения в жизнь целей, преследуемых Союзом»[220]. Искусственный, с завитушками и замысловатый «народный язык» программных документов этой партии, сильно отличающийся от широко используемого в то время литературного русского языка, хорошо отражет притворную народность этой партии, не опиравшуюся на значительную поддержку народа как электората, несмотря на громадные усилия монархии в обеспечении ее лидерства в Думе[221].

Программа СРН базировалась на триаде «официальной народности»: «Благо родины в незыблемом сохранении Православия, русского неограниченного Самодержавия и народности»[222]. Сама эта доктрина, как уже отмечалось в первой главе, была формой имитации национализма, попыткой вытеснить его гражданское содержание. Бенедикт Андерсон назвал эту доктрину «официальным национализмом» и при классификации разновидностей национализма выделил его в особую категорию. «Официальный национализм» явился, по мнению Андерсона, «ответом правящих групп, преимущественно династических и аристократических, на угрозу исключения или маргинализации последних в воображенном сообществе» и был связан «с попытками аристократии и монархии сохранить империю»[223].

Принцип имитации был воспроизведен и в Советском Союзе, руководство которого постоянно старалось декорировать Советскую империю под добровольный союз республик. Декоративность республиканско-демократического, национально-федеративного устройства нужна была Советской империи именно потому, что Сталин понимал, что имперский тип правления в XX веке уже нелегитимен в глобальном масштабе. Вот и нынешние российские лидеры по той же причине декорируют свой главный политический проект возрождения административно-командной вертикали власти под демократию (особую, «суверенную демократию») и федерацию (особую, «вертикальную федерацию»).

На наш взгляд, история России начиная с XIX века — это история империи, которая хотела выглядеть как государство-нация, без изменения политического режима. Такая имитация — один из важных элементов российской политической традиции. При этом отечественная история показала, что методика, при которой некое нелюбимое властью политическое явление не запрещают, а заменяют суррогатом, оказалась весьма результативной с точки зрения самосохранения авторитарной власти. Эта политическая технология надолго задержала рождение политической нации в России, со всеми вытекающими из этого последствиями для модернизационных процессов.

«Официальный национализм» прежде всего стал преградой для утверждения идеи народного суверенитета. Сценарий «официальной народности» не нуждался в народе как субъекте. Ему, народу, дозволялось любить государя и государство и умирать «За царя и отечество» или «За родину, за Сталина», но не легитимировать власть и тем более не участвовать в ней. Народное участие заменялось патернализмом: «Государь (вождь) — отец народа — сам знает, что нужно подданным». Доктрина «официальной народности» («официального национализма») на века идеологически закрепила за государством, а не нацией центральное место в историческом развитии. В лоне этой доктрины сформировалась концепция особого характера русского народа, отличающегося от рационалистического аморализма Запада и обладающего врожденным превосходством над ним. При этом декларация верности «русской народности» как опоре империи не препятствовала жесточайшей эксплуатации именно русского православного сообщества. В чем-то положение русских в Российской империи было хуже, чем положение других народов: большую часть крепостных составляли именно русские православные люди. Впрочем, приниженное положение этнического большинства народов было характерно не только для Российской империи, но и для многих других империй. Как отмечает В. Галецкий, «русский, турецкий, австрийский и венгерский этносы были имперообразующими, но они, как представляется, все же были в первую очередь инструментом, а не целью имперского строительства»[224]. И в этом смысле знаменитое высказывание Василия Ключевского «Государство пухло, народ хирел» можно отнести к большинству государств имперского типа, под которыми мы понимаем государство, включающего в себя территориальные сообщества, лишенные политической самостоятельности и управляемые из одного центра.

С противопоставлением категорий «империя» и «нация» согласны не все. Например, в России какая-то часть интеллектуалов отвергает такую дихотомию уже потому, что она опирается на иноземную теорию модернизации. Люди, поглощенные идеей «освобождения России от идеологического влияния Запада», пытаются освободиться и от указанной дихотомии. Например, политический публицист Станислав Белковский во времена, когда он считал, что Россия подвергается внешнему управлению со стороны Америки, полагал, что хоть Россия и находится на пути к формированию нации, но «у нашей нации есть единая судьба — имперская»[225]. Наталья Нарочницкая, депутат Госдумы в 2003–2007 годах и принципиальный борец с чуждым западным влиянием на Россию (с 2008 года она борется с этим в «логове врага», проживая в Париже), придерживается такого же мнения. Она признает «позитивный опыт построения гражданской нации», который, по ее мнению, неизбежно перерастет в России «в спокойную имперскую сущность, свободную от страхов и ощущения собственной уязвимости перед чужими и разрушительными идеями»[226].

Если названные мной авторы так или иначе исходят из идеи доминирования в России имперского начала, то академик В. А. Тишков отрицает дихотомию «империя — нация», исходя из принципиально иного предположения:

Еще одна позиция по вопросу о дихотомии «империя — нация» заключается в том, что вопрос о национальном или имперском статусе России либо вовсе не имеет решения, либо совершенно непринципиален. Возможно, стремление к сознательному неразличению понятий «империя» и «нация» является ответом на господствовавшую прежде в социальной науке мифологию о радикальном противопоставлении империи и нации (нация — это «хорошо», выражение «воли народа» и синоним «прогресса», а империя — это «плохо», «тюрьма народов» и признак «архаики»). Критический подход к такому жесткому противопоставлению вполне оправдан, однако, как часто бывает при утрате чувства меры, приводит к «перехлесту» — к полному отказу различать исторически разные типы взаимоотношений государств и обществ. Например, было время, когда историк А. Миллер прямо увязывал возможность демократии в России с созданием в нашей стране гражданской нации. В 2008 году он выражал надежду на то, что «Россия сможет найти путь к демократии уже в качестве нации-государства»[228]. А несколько лет спустя, в 2016‐м, А. Миллер (совместно с Ф. Лукьяновым) утверждал, что «представление о „российском национальном государстве“ как цели развития — вызывает возражения», прежде всего в силу наличия политически мобилизованных этнических групп, считающих себя нациями[229]. Миллер и Лукьянов предлагают принять как данность отказ от выбора между имперским и национальным типом общества. Постулируя «примат национальной идентичности», авторы полагают, что одновременно с этим Россия должна быть империей как вовне (в отношении своей «зоны влияния»), так и внутри[230].

Эта позиция концептуальной неопределенности опирается на некоторые теоретические основания. Так, в последнее время в политической и исторической науке начал утверждаться релятивистский подход, постулирующий «гибридность» социальной реальности[231]. В рамках этой концепции «нация» и «империя» — не более чем идеальные типы, полюса плюралистичной и гетерогенной реальности. Иными словами, наций, как и империй, per se не существует, а есть только оттенки «национального» и «имперского», которые смешиваются в каждом конкретном обществе и регионе в данный исторический период.

Признание сложности современной реальности, переплетения в ней разных исторических пластов и функциональных элементов во многом справедливы: как и в природе, в обществе преобладают смешанные или гибридные явления. Но человечество давно научилось делать выбор и выделять в этой растущей сложности доминирующие тенденции, изучая соотношения признаков, а с развитием социологии политическая практика при выборе преобладающих тенденций может опереться, например, на сравнительные социологические исследования, такие как сравнения 43 стран Европы по методике Р. Инглхарта. Оно показало, что во всех этих странах представлены разные социально-ценностные классы, включая два противоположных: «инициативная автономия» (преобладание ценностей индивидуализма и инициативы) и «властная иерархия» (доминирование ценностей послушания, патернализма). Только соотношение этих классов разное. В Северной Европе доминирует первый из названных классов (доля его представителей колеблется от 55 % в Финляндии до 74 % в Швеции), а в государствах на территории бывшего СССР — второй (от 50 % в России до 81 % в Азербайджане)[232]. В Северной Европе к тому же зафиксирована наивысшая для континента, да и для всего мира, готовность граждан к самоорганизации и их включенность в институты гражданского общества, а в странах постсоветского мира самые низкие показатели гражданской активности и гражданских ценностей. Все это дает основания утверждать, что страны Северной Европы сегодня — это наиболее яркие примеры гражданских наций, где доминирует гражданская культура (civic culture), а республики, входившие в СНГ, демонстрируют преобладание подданнической культуры, характерной для (пост)имперских, «вертикальных» обществ.

Энтони Смит убедительно показывает преимущества изучения проблем нации и национализма в сравнительной перспективе, в рамках теории модернизации, которая позволяет соотнести развитие нации с логикой развития других исторических явлений и дает возможность объяснения и прогнозирования многих важных социально-политических явлений[233]. Эту же логику модернизации развивал Р. Бендикс, показав, как постепенно возникает, при переходе от государств имперского типа к государствам-нациям, триада основных признаков современности: «светская власть, правление от имени народа и эгалитарная этика»[234]. С позиций анализа модернизации размышлял о гражданской нации и Александр Мотыль. Он, показывая негативные следствия задержки перехода от империи к нации, пришел к выводу, что основным препятствием на этом пути и к демократическому развитию России «выступают не дурные политики, принимающие глупые решения, а институциональное бремя имперского и тоталитарного прошлого»[235]. Подобный вывод разделяют многие исследователи, да и новый подъем интереса к концепции «империи» в конце 1990‐х — начале 2000‐х годов во многом был связан с поиском объяснений причин, затрудняющих политическую модернизацию в сообществах, которым пока не удается вырваться из тисков «догоняющего развития»[236].

Мы тоже попытались дать свое объяснение задержек в политической модернизации России и предложили в этих целях концепцию «имперского синдрома»[237]. Сразу же отметим, что «имперский синдром» — это политологическая метафора, взятая из медицины и напоминающая «фантомные боли». Россия по своим формальным политико-юридическим признакам уже не империя, а федеративная республика. Конституция Российской Федерации 1993 года закрепляет принцип народного суверенитета, провозглашая «многонациональный народ» единственным сувереном («источником власти») в стране, и наделяет народ комплексом прав демократического волеизъявления. Однако, как писал Салтыков-Щедрин, «строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения», и это утверждение актуально для нынешней России. Ее реальные условия существенно отличаются от декларируемых в законах, в том числе и в основном законе Конституции, поэтому за пределами конституционного поля протекает немалая часть той жизни россиян, в которой сохраняются и возрождаются реликты имперского прошлого. Вначале мы кратко охарактеризуем три основных элемента этого «синдрома».

1. «Имперское тело». Ареалы компактного расселения этнических сообществ, в прошлом колонизированных в ходе имперских завоеваний или добровольно присоединившихся к России, но до сих пор слабо интегрированных в единое социокультурное сообщество страны. В массовом сознании сохраняется дихотомическое противопоставление: «мы и Россия». В Дагестане популярна шуточная поговорка: «Мы в Россию добровольно не вступали и добровольно не уйдем». Народы, как в империи, связаны между собой главным образом через подчинение единой верховной власти. Такое подчинение характеризует второй элемент «имперского синдрома».

2. «Имперский порядок». Это политический режим, направленный на сохранение имперского тела посредством иерархического соподчинения территориальных обществ и концентрации полномочий в руках центральной власти. Она же произвольно устанавливает и изменяет политические правила.

3. «Имперское сознание». Комплекс проявлений «вертикального сознания» — подданнического по отношению к власти и презрительно-патерналистского по отношению к сообществам, рассматриваемым как нижестоящие в социальной иерархии. Имперское сознание — это прежде всего «культ государства» и возвеличивание его правителей, а также имперские амбиции самой большой (протяженной) страны мира.

Теперь попытаемся дать более развернутую характеристику каждого из названных элементов и определить связи между ними. «Имперский порядок» отражает основную политическую сущность империи. Как отмечает Д. Ливен,

Подобным образом трактует империю и М. Бейссингер, определяя ее как «нелегитимное отношение контроля со стороны одного политического сообщества над другим или другими»[239]. Е. Гайдар также считал важнейшим свойством имперского государства его политический режим, а именно то, что в нем «imperium — власть доминировала в организации ежедневной жизни»[240]. Формула «власть без согласия народов» не обязательно означает, что эта власть основана исключительно на насилии, а лишь показывает, что воля граждан и их ассоциаций, например этнотерриториальных сообществ, не имеет значения для функционирования имперского порядка. Его сохранение серьезно мешает формированию политической нации, поскольку лишает общество политической субъектности, оно лишь объект управления или ресурс — трудовой, военный или электоральный (ресурс поддержки власти).

Другой важный элемент имперского синдрома — «имперское тело». Именно этот аспект отражен в дефиниции А. Мотыля:

Это определение, на наш взгляд, не противоречит приведенным ранее; оно характеризует пространственную проекцию империи, т. е. территорию, рассеченную не только рубцами колониальных завоеваний, но и разнообразными вертикальными барьерами, препятствующими политической интеграции общества. Если говорить о периоде Российской империи, то почти до конца правления Романовых основная часть населения, крестьянство, была и социально, и территориально отгорожена от верхних слоев общества. «Крестьяне обычно жили собственной жизнью, а в системе властных отношений место центрального правительства занимали местные помещики, а чаще — их управляющие»[242]. Разумеется, еще более отгороженной была жизнь населения в национальных окраинах империи.

«В ситуации сохранения иерархии, различий и дистанции между элитой и огромным большинством населения, — пишет Р. Суни, — было невозможно создать горизонтальные связи национального родства, которые идеально подходят для установления гражданских отношений в форме нации»[243]. Современная теория нации предполагает, что подобные отношения могут складываться лишь в условиях «открытого общества, основанного на общественном договоре, к которому могут присоединиться и тем самым стать гражданами люди любой расы, любой национальности»[244]. В империях же горизонтальные политические связи и отношения в масштабе страны отсутствуют и формируются лишь локально на основе простейших и древнейших этнических или даже еще более дробных, субэтнических отношений. Такой характер взаимоотношений между сообществами делает территориальную интеграцию различных народов и культур неустойчивой, обеспечивая в лучшем случае только их временное сосуществование в едином государстве. Сэмюэл Хантингтон предлагает именовать такую хрупкую матричную модель интеграции «этнико-генеалогической»[245]. Это определение вполне подходит и для характеристики советской модели межэтнического общежития, официальное описание которой основывалось на генеалогических терминах: «родина-мать», «республики-сестры», «народы-братья». Верховная власть разделяет «братьев» на «старших» и «младших» и предписывает им определенный тип общения — «дружбу народов».

В последующих разделах мы попытаемся подробнее проанализировать исторические особенности сохранения «имперского синдрома» в нынешней России, пока же отметим лишь методологическую специфику нашего подхода. Так, говоря о сохранении следов имперского тела в постсоветской России, мы имеем в виду не только ареалы компактного расселения некогда колонизированных этнических сообществ (чеченцев, татар, башкир и др.), но и всю совокупность российских регионов, так называемых «субъектов Российской Федерации», которые в действительности лишены своей политической субъектности и объединяются на основе административных предписаний, а не осознанной заинтересованности в интеграции. В России проявляется следующая зависимость: пока горизонтальные гражданские формы связи слабы, вопроизводится «имперская ситуация» параллельного и разобщенного фукционирования таких общностей, связанных только через подчинение общему центру. При этом договорные отношения, взаимные обязательства между центром и регионами, характерные для национальных государств федеративного типа, формировались в России в 1990‐х годах, а в 2000‐х стали слабеть, уступая место возрождавшейся, точнее, возрождаемой имперской иерархии.

Важным элементом имперского синдрома является также «имперское сознание», включающее в себя сложный комплекс традиционных стереотипов массового сознания, прежде всего подданническое сознание, сохраняющее устойчивые этатистские ценности — надежды на «мудрого царя» и «сильную руку». Поэт Евгений Евтушенко назвал такое сознание «культом личности государства»[246]. Имперское сознание лишает человека его индивидуальности, формируя самосознание винтика единой государственной машины. «Империя объединяет людей через „службу себе“ (через „государево дело“), а Нация — через взаимозависимость „каждого с каждым“, через взаимосвязь всех автономных, „приватных дел“»[247]. Некоторые исследователи полагают, что «именно наличие устойчивого и постоянно воспроизводимого имперского сознания делает возможным как успешное строительство империи, так и ее перманентное возрождение»[248].

Устойчивость «имперского синдрома» обеспечивается взаимосвязью инерционных и целенаправленно конструируемых факторов. Начнем с перечня признаков инерции имперского синдрома.

Инерция «имперского тела». Россия в обозримой перспективе, при любом политическом режиме, останется «сложносоставным государством» с этническими территориями и территориально-культурными автономиями на них. При этом ее история показывает, что даже в тех случаях, когда у некоторых территорий отнимали права административной автономии и лишали их права использовать этнические топонимы (например, само слово «Литва» стало запретным в Российской империи с 1864 года), это не помогало устранению автономистского самосознания у автохтонных для данной местности этнических групп, и при первой же возможности запретная автономия возрождалась. Литовцы первыми из трех прибалтийских народов Российской империи провозгласили в 1918 году независимость своей страны — Литовской Республики.

Стремление к независимости формирует у этнических общностей, ощущающих себя меньшинствами в окружении бо́льших по численности народов, особый тип сознания, склонный периодически «воспаляться» воспоминаниями об исторических обидах имперского прошлого. Это, очевидно, способствует катализации конфликтных отношений. Примеры тому можно найти в истории не только России, но и большинства других составных государств, будь то Великобритания или Испания, Индия или Китай. Особенность России, в сравнении с названными странами, в большом количестве территорий (85 по Конституции России на 2021 год), именуемых «субъектами Федерации», но во многом лишенных реальной субъектности, прежде всего в выборе формальных лидеров этих территорий.

Инерция «имперского сознания». «Державность» или государствоцентричность как важный признак «имперского сознания» вряд ли можно назвать неизменным, фатальным свойством национального самосознания. Однако это свойство может быть весьма устойчивым, особенно у этнического большинства. Еще в начале XX века Николай Трубецкой отмечал этатизм русского национального сознания, его ориентацию на государство[249]. В 1980‐х годах первые этносоциологические исследования в СССР показали, что почти у 80 % русских преобладала идентификация со страной по принципу «Мой адрес Советский Союз», и русские чаще других определяли себя как «советские люди», тогда как у сравниваемых этнических групп (грузин, молдаван, узбеков и эстонцев) преобладала регионально-этническая, например «мы грузины — наша родина Грузия» или «мы эстонцы — наша родина Эстония»[250]. В 1990 году, уже после начала «парада суверенитетов» союзных республик, ориентации русских в этих республиках практически не изменились, и от 70 % (в Эстонии) до 80 % русских (в Молдавии) продолжали считать себя гражданами Советского Союза[251]. В 2004–2011 годах исследования Института социологии РАН также показали, что русские чаще, чем представители других этнических групп, называли себя «скорее россиянами», чем гражданами одной из республик Российской Федерации, а также реже других отмечали свою этническую идентичность[252].

Вместе с тем самый яркий признак имперского сознания — империализм в его классическом понимании как ориентация на территориальную экспансию, захват новых земель, казалось бы, не доминировал в российском общественном сознании. В 2000‐х годах изменились этнополитические условия — затихли конфликты в регионах России и резко возросла конфликтность в городах, в связи с притоком в них мигрантов с Кавказа и Средней Азии, вследствие этого в общественном мнении произошел перенос акцентов с поддержания территориальной цельности и расширения территории на защиту от иммиграции[253]. В социологических опросах, высказываниях русских националистов и политиков-популистов не звучали требования присоединить к России Среднюю Азию или Закавказье, напротив, на слуху требование все больше отгородиться от них: ввести визовый режим, ограничить миграцию, установить полноценную охраняемую границу с Казахстаном. И даже по отношению к российскому Северному Кавказу у русских националистов чаще звучали лозунги отгораживания от него («Хватит кормить Кавказ»), чем призывы покрепче удерживать эту нашу территорию. В 2018–2020 годах изменился круг объектов ксенофобии. Среди них стали лидировать представители мигрантских сообществ, выходцы из Средней Азии, Кавказа, китайцы и даже африканцы[254]. В условиях сочетания антиэмиграционных настроений с антизападными в России формировалось оборонное сознание, а идея имперской цивилизаторской миссии, казалось бы, явно проигрывала идеологии осажденной крепости. И даже почти тотальный восторг россиян по поводу присоединения Крыма, проявившийся с марта 2014 по март 2020 года, когда это событие поддерживало 86 % опрошенных Левада-Центром[255], казался исключением, лишь подтверждающим общую тенденцию неприятия новых территориальных присоединений. Так, в августе 2014 года, всего через три месяца после крымских событий, Левада-Центр замерял отношения россиян к присоединению к России Абхазии и Южной Осетии, власти которых публично выражали такое желание, но более половины россиян высказались против такого воссоединения: 52 % респондентов посчитали, что Абхазия должна оставаться независимой страной, 51 % опрошенных то же самое сказали по отношению к Южной Осетии, а число поддерживающих вхождение этих республик в состав Российской Федерации даже уменьшилось с 2008 года с 30 до 25 %[256]. Однако 24 февраля 2022 года началась «специальная военная операция на Украине», характеризующаяся растущей поддержкой россиян, опрошенных ВЦИОМ[257]. И эти настроения непосредственно связаны с нарастанием сожалений большинства жителей России о распаде СССР.

По материалам исследования Левада-Центра, с конца 1990‐х годов такое явление, как распад СССР, стало входить в тройку символических образов, с которыми россияне в наибольшей мере связывают «чувства стыда и огорчения», но лишь в 2020 году этот образ вышел на первое место, потеснив другой признак среди национальных огорчений, выражавшийся в утверждении: «Великий народ, богатая страна, а живем в вечной бедности и неустроенности»[258].

Сочетание накопившейся усталости масс и их стремления к возрождению неких прежних форм политической организации не раз проявлялось в мировой истории, сопровождая политические и социальные революции или радикальные реформы. Этот эффект прекрасно описан в фундаментальном сочинении Эрика Хобсбаума «Век революции. Европа 1789–1848 гг.»[259], а до него историческая конкретика этого процесса была представлена во множестве работ, включая таких известных авторов, как Токвиль и Энгельс, Ключевский и Бердяев. Опираясь на эти работы, можно сделать вывод, что радиальные реформы почти неизбежно порождают свою противоположность — контрреформацию, которую также называли эпохами реакции и политической реставрации. Хобсбаум описывает следующую последовательность нарастания контрреформаторских идеологий: вначале они охватывают элитарные слои общества; затем элитарная контрреформация перерастает в массовую, подхватывается уставшими и разочарованными народными массами. Конкретные детали этой исторической модели могли различаться в разных странах и в разные эпохи. Например, в роли инициаторов политической реакции в Англии после буржуазной революции XVII века выступали католические священники; во Франции после Великой революции — аристократы, а в постсоветской России — бывшая советская номенклатура. Однако общая логика контрреформации и политической реставрации сохранялась в разных странах, в том числе и в нашей.

Можно выделить три основных этапа этого процесса.

Первый этап — «элитарный» (1992–1994). В это время на политической сцене России появились политические силы, которых А. Кара-Мурза назвал «жесткими государственниками-реставраторами»[260]. Они активно выдвигали триединое требование: возрождение СССР, объединение разделенного русского народа и защита русских соотечественников, брошенных на произвол судьбы в новых независимых государствах. Лидер российских коммунистов Геннадий Зюганов тогда патетически взывал к чувствам русских людей: «Без воссоединения ныне разделенного русского народа наше государство не поднимется с колен»[261]. Но такие высказывания в указанные годы еще не имели значительного влияния на массовое сознание. Социологические опросы 1993 года Института социологии РАН не выявили у россиян заметных признаков сожалений о распаде страны и тяги к ее восстановлению. Например, только 16 % россиян в то время заявляли, что их жизнь в значительной мере связана с другими республиками бывшего СССР, при этом у русских актуальные связи с другими республиками были менее значимыми, чем у респондентов других национальностей, многие из которых, возможно, были выходцами из других республик бывшего Союза этих республик. В 1993 году появился Конгресс русских общин (КРО), который стремился превратить многомиллионную русскую диаспору в новых государствах — бывших республиках СССР в мощную политическую силу, в орудие русского ирредентизма, т. е. объединения «русского мира» вокруг России. Однако ничего похожего на исторические примеры ирредентизма в других странах (например, венгерский ирредентизм с присоединением Северной Трансильвании, греческий (энозис) или румынский ирредентизм проекта «Великая Румыния») тогда ни в России, ни в странах СНГ не проявилось.

Второй этап — «массовый просоветский» (1995–1999). К 1995 году стали все более ощущаться трудности переходного периода, нарастала усталость от реформ и от ошибок в их проведении. Именно в это время и стали изменяться массовые настроения, нарастали сожаления о распаде СССР. Стали восстанавливаться его символы. Первым в массовом сознании был реабилитирован образ Сталина, что проявилось, например, в опросах о великих деятелях русской истории. Затем положительно стали оцениваться другие лидеры Советского Союза — Брежнев и Андропов. После них очередь дошла до возвеличивания КГБ, армии, а главнейшим постсоветским символом стала победа в Великой Отечественной войне. Великая Победа с тех пор и по настоящее время с большим отрывом лидирует в списке символов национальной гордости жителей России[262].

Примечательно то, что постсоветская власть пыталась внедрить монархические символы империи Романовых в качестве альтернативы советско-коммунистическим символам. Так, 30 ноября 1993 года Указом президента Б. Ельцина на герб России вернулся романовский двуглавый орел. Но в массовом сознании эти процессы протекали иначе, чем думали лидеры 1990‐х. Как отмечает М. Липман, советская символика оказалась намного сильнее досоветской и до сих пор «советский культурный проект оказывается куда более живым и прочным, чем многим виделось после краха СССР», тогда как досоветский проект «остается безнадежно мертвым»[263]. Возможно, оценка досоветской символики как «мертвой» для современного российского общества излишне категорична. Тем не менее нужно признать, что в массовое сознание россиян вначале вернулись и были одобрены символы советской эпохи, а уже после этого постепенно были реабилитированы символика и сама идея империи в досоветской ее редакции. Дело в том, что в Советском Союзе термин «империя» имел сугубо негативную коннотацию. Советским людям со школы внушали, что империя — это «плохо», это «тюрьма народов», это режим, против которого боролся великий Ленин, а империализм — последняя стадия разложения капитализма. Однако на рубеже XX и XXI веков произошла реабилитация термина и идеи «империя».

Третий этап — «массовый имперский» (с 1999 года и по сей день). Он отражает процесс освоения идей и терминологии, связанных с идеями империи. О том, что термины «империя» и «имперская идея» стали легитимными, может свидетельствовать тот факт, что в 2000 году в разных издательствах России вышли романы, написанные в жанре «антиутопии» (проза в стиле Джорджа Оруэлла, описание современности под видом событий будущего) и посвященные России как империи[264]. Во-первых, показателен интерес к жанру антиутопии, который иногда называют жанром «зашифрованного языка». В 1990‐х годах у россиян не было спроса на такую литературу. Напротив, после долгих лет жизни за «железным занавесом» изголодавшаяся по правде постсоветская публика буквально набрасывалась тогда на литературу, отражающую актуальные проблемы. Наиболее популярной была публицистика Ю. Буртина, В. Коротича, Н. Шмелева, Ю. Черниченко и др. И вдруг во времена В. Путина, как во времена И. Сталина, у интеллектуалов появилась необходимость зашифровывать мысли о современности. Во-вторых, поражает, что во всех романах отразилось предчувствие возрождения в России имперского порядка. В одном из них (в романе Эдуарда Геворкяна «Времена негодяев») прямо говорится о России как об империи; в других используются вымышленные названия: «Славянский Союз» (Олег Дивов «Выбраковка»), «Империя Ордо-Русь» (Хольм Ван Зайчик «Дело жадного варвара») или «Империя Гесперия», столица которой называется Москвой (Павел Крусанов «Укус ангела»). Время действия отмеченных романов обозначено по-разному: у Э. Геворкяна время указано точно — 2014 год, в других менее определенно, как первое двадцатилетие или тридцатилетие нынешнего века. Несколько позже, в 2006 году, вышла знаменитая ныне антиутопия писателя Владимира Сорокина «День опричника». Эта книга по замыслу писателя должна была предостерегать о судьбе, которая ждет Россию в случае продолжения текущего политического курса. Ее действие происходит в России 2027 года, отгороженной от остального мира Великой Русской Стеной, по аналогии со стеной, окружавшей средневековую Китайскую империю, и хорошо символизирующей нынешнюю (после 2014 года) изоляцию России, прежде всего от Запада.

Писатели в романах раньше, чем социологи, ощутили в российском обществе массовый спрос на стереотипы имперского сознания, которые целенаправленно активизировались с конца 1990‐х годов. Один из героев романа «Времена негодяев», написанного в 2000‐м, так излагал национальную идею России на 2014 год: «Только большая страна сможет в будущем победить своих врагов». Затем герой поправил себя: «Не большая, а великая… Великую страну делают великие люди… Великих людей собирает великий правитель…» Не уверен, что президент Путин читал эти строки, но его знаменитый лозунг «Россия будет либо великой, либо ее не будет вообще» и без того является обобщением стереотипов массового сознания[265].

К концу 2000‐х годов в политическом дискурсе так называемых «национал-патриотических» сил России и их идеологов (А. Дугин, А. Проханов, М. Юрьев и др.) стало модным использовать слово «империя» в исключительно позитивной коннотации для обозначения как былого советского величия и порядка, так и желаемых перемен в будущем. Но больше других в популяризации «империи» преуспела бизнес-реклама. Ее усилиями мотивы империи постепенно стали входить в массовую культуру. Самые популярные сорта русской водки во многих регионах России получают названия «империя», «имперская». Бизнес-класс в некоторых российских авиакомпаниях переименовали в класс «империал». Банк «Империал» долго не прожил, но прославился величественными рекламными кинороликами о великих завоевателях. А дальше термин «империя» стал символом чего-то весьма привлекательного, постоянно мелькая в рекламных словосочетаниях типа «империя вкуса», «империя духа». Империя стала воспеваться на эстраде, в кино, в литературе. В художественных произведениях «империя» почти всегда выглядела привлекательно, «красиво», иногда даже «шикарно», как парад войск царя Александра III на Кремлевской площади в кинофильме Никиты Михалкова «Сибирский цирюльник». «Имперский стиль» стал доминирующим в архитектуре и градостроительстве. Эти проявления «имперского сознания» стали оказывать заметное влияние на политическую жизнь, обусловливая спрос на типаж популярных политических деятелей и их дискурс.

И все же «имперский синдром» становится влиятельным в массовом сознании и политической жизни только в том случае, если его сознательно активизируют, реконструируют заинтересованные политические силы, опирающиеся при этом на благоприятные для себя условия, например усталость народа от реформ.

Вклад государственной политики в конструирование имперского синдрома состоял прежде всего в том, что проект воссоздания вертикали власти сопровождался сужением пространств и возможностей для проявления той самой гражданской активности, которая в значительной мере формирует культуру гражданской нации. Отмена выборов губернаторов или превращение их в сугубо имитационные процедуры, запреты властей на участие в политике для нежелательных политических фигур, а то и прямые репрессии — все это снижало интерес граждан к политической жизни. Исследования Левада-Центра (2006–2015) показали, что важнейший признак гражданской нации — гражданская субъектность, реализация принципа народного суверенитета — не укрепляется в России. Подавляющее большинство россиян устойчиво отмечают, что они не оказывают какого-либо влияния ни на политическую, ни на социально-экономическую жизнь как во всем государстве, так и в своем регионе, городе или районе. Стремление же формальных граждан России участвовать в политической жизни, влиять на нее падает по сравнению с 1990‐ми годами[266]. При этом, как мы отмечали в одном из исследований 2017 года, регресс гражданской активности «никак не связан с какими-то особенностями русских как этнического большинства страны. Те же русские, в том числе и родившиеся в СССР, прекрасно доказывают свою способность к гражданской активности и демонстрируют способности к освоению либерально-демократических норм в странах, где такие нормы не подавляются властями. Например, в Латвии поддерживаемое прежде всего русским населением политическое объединение „Центр согласия“ победило на выборах в латвийский сейм в 2011 году, а его лидер Нил Ушаков являлся мэром Риги с 2009 года»[267].

В России же в силу совокупности разных причин нарастал процесс политической демобилизации россиян: рост их представлений о том, что от их воли и интересов ничего не зависит в политической и экономической жизни, что приводит к падению желания граждан принимать участие в политической и общественной жизни, к формированию сознания пассивных подданных, зрителей, наблюдателей.

Реконструированный традиционализм в сочетании с относительно устойчивыми особенностями географии, хозяйства, культурных традиций страны — все это оказывает влияние на воспроизводство «имперского синдрома», который в определенной мере ныне формирует русло политического творчества в России, обусловливая высокую вероятность воспроизводства имперских черт в политике нашей страны. Вместе с тем мы решительно не согласны с популярными ныне утверждениями, отвергающими саму возможность становления гражданской нации в России и утверждающими неизбывность ее существования в качестве империи.

Так, историк А. Тесля заявляет, что в России «…невозможна гражданская нация, здесь невозможна подобная организация жизни народа, слишком высока ее стоимость»[268]. Мы же утверждаем прямо противоположное: накапливается все больше доказательств того, что Россия уже не может жить так, как жила в эпоху классических империй, не только потому, что внешний мир ей этого не позволяет; ее внутреннее устройство включает в себя обширные социальные пространства, занятые новыми институтами, которые буквально задыхаются в условиях низкого общественного доверия, подавляемого авторитарным государством.

На наш взгляд, российское общество переживает, но пока не осознает кризисное состояние своей постимперской ситуации. Этот кризис развивается медленно и неравномерно, но неуклонно и связан со столкновением унаследованного «имперского тела» и «имперского порядка» с новыми социальными, экономическими и политическими условиями. Многочисленные исследования последних лет подтверждают наличие прочной взаимосвязи между экономическим развитием и общим уровнем межличностного и институционального доверия. В условиях отсутствия гражданской нации, когда граждане не выполняют роли «народа, овладевшего государством», невозможно даже помыслить становление реальной, а не имитационной демократии, равно как и экономики долгосрочного роста взамен той, что построена на извлечении ренты из добычи природных ресурсов. Мы полагаем, что без гражданско-национальной консолидации российского общества невозможно выйти за рамки описанного Александром Эткиндом «суперэкстрактивного государства», в котором население (в глазах власти и в структуре экономики) становится избыточным, или попросту балластом[269]. Как доказывает экономист Пол Коллиер, именно лояльность нации и наличие инструментов гражданского контроля позволяют легитимировать работу государственных институтов, тем самым делая ее более эффективной. Благодаря гражданской нации, характеризующейся устойчивыми горизонтальными связями и доверием, люди воспринимают налоги не как выплату дани коррумпированным правителям, а как вложение своей доли в поддержание общественного порядка и благополучия[270]. Как мы уже отмечали, Бенедикт Андерсон называл гражданскую нацию «товариществом» и «братством». Эту же терминологию использует и Коллиер:

Во введении и в главах первой части этой книги мы неоднократно подчеркивали волнообразный характер этнополитических процессов, не раз проявлявшийся как в мировой, так и в российской истории. Значительные колебания характерны и для одного из фрагментов таких процессов — национальной политики: комплекса доктрин и действий государства по отношению к различным народам (национальностям), проживающим на территории страны. Противоречивость присуща внутренней природе национальной политики любого государства хотя бы потому, что в этой сфере соединяется неизбежность поддержания универсального законодательства (общего для всех подданных или граждан) и противоположная необходимость — учета, в той или иной мере, культурного многообразия населения. Уже древнейшие государства Месопотамии и Египта вынуждены были время от времени менять свою политику по отношению к меньшинствам и этническому большинству, переходить от политики централизации к политике автономизации, от репрессий к толерантности, от «кнута к прянику». Значительные колебания политических стратегий в отношении многочисленных этнических и религиозных общин были характерны и для классических империй древности (Римская, Персидская, Византийская и др.), и для империй XVIII века (Австро-Венгерская, Британская, Османская, Российская и др.).

Советская национальная политика была беспрецедентно противоречива и изменчива, поэтому при ее описании часто использовалась метафора «маятника». Использовал ее и я в своих публикациях, назвав одну из своих монографий «Этнополитический маятник»[272]. При этом образ «маятника» одни авторы (я среди них) применяли исключительно как метафору, а другие — в качестве объяснительной модели.

В 2017 году группа петербургских политологов предложила свою гипотезу для объяснения механизма колебания «маятника национальной политики», понимая под ним следующее: «мягкие» волны в национальной политике СССР (защита интересов меньшинств, своего рода мультикультурализм, или коренизация) чередовались с «жесткими» (ставка на русификацию), причем каждая новая волна выглядела как реакция на недостатки и «перегибы» предыдущей[273]. Эта гипотеза опирается на «геополитическую теорию этничности» американского социолога Р. Коллинза.

Не берусь оценивать релевантность и информативность этой теории применительно к условиям каких-то малоизвестных мне стран, например Китая, который изучал Р. Коллинз[275], но уж к истории Советского Союза она безусловно неприменима. Здесь задолго до войны завершилась «мягкая волна» (политика коренизации) и начались весьма жесткие, а точнее жестокие массовые депортации граждан по этническому признаку. Как показывают исследования Павла Поляна, уже в 1928–1933 годах проводилась массовая депортация финнов и ингерманландцев; в 1936‐м — депортация поляков; в 1937 году началась тотальная депортация корейцев с Дальнего Востока и выселение курдов и иранцев из ряда районов Закавказья. Массовыми были и послевоенные депортации народов 1946–1953 годов, а именно: украинцев Западной Украины, венгров и немцев Закарпатья, народов Прибалтийских республик, этнических меньшинств Псковской области, мегрелов из Грузии и др.[276] Да и основные проявления русификации стали заметными как раз «в относительно мирные периоды советской истории», а в годы Великой Отечественной войны политика депортации народов (1941–1943 и 1944) соседствовала с политикой интернационализма, как низового, так и государственного, и поддержки меньшинств. Последняя проявилась, например, в массовом продвижении этнических меньшинств на командные позиции в армии и в оборонной промышленности.

Так, может быть, просто поменять местами периоды «мягких» и «жестких» волн и назвать довоенные и послевоенные времена жесткими или даже жестокими по отношению к меньшинствам? Но и такая перестановка неадекватна реальной исторической ситуации потому, что каждый отдельный фрагмент истории СССР сочетал в себе политику обоих типов. Например, заметная русификация Казахстана (радикальное изменение этнического состава населения и быстрое вытеснение казахского языка русским) в послевоенный период, особенно во времена освоения целины, сочеталась с проводившимся в это же время новым этапом коренизации в других республиках, например в сибирских автономиях РСФСР, где представители национальных меньшинств продвигались на руководящие посты, литературно оформлялись их национальные языки и поощрялись издания книг, газет и журналов на этих языках.

Советская национальная политика изначально была противоречивой и особо подвержена этнополитическим колебаниям в силу беспрецедентно больших возможностей проявления субъективизма, политического произвола в государственном управлении, в условиях тоталитарного политического режима. Впрочем, и этот фактор не способен объяснить всю совокупность причин многочисленных колебаний и поворотов в национальной политике Советского Союза, поэтому в исторической части монографии мы используем не типологический, а конкретно-исторический анализ и вместо попыток предложить новую типологию каких-либо периодов в национальной политики выбираем стратегию анализа содержания конкретных ситуаций и конкретных же причин многочисленных перемен такой политики.

Существуют разные оценки базового принципа ленинской национальной политики: «Право наций на самоопределение». В. Путин не раз называл его бомбой или миной и в выступлении 25 января 2016 года на пленарном заседании Общероссийского народного фронта в Ставрополе объяснил свою позицию, уточнив, что именно Лениным, а не Сталиным «была заложена мина под здание нашей государственности». «Я имел в виду дискуссию между Сталиным и Лениным по поводу того, как строить новое государство — Советский Союз», — отметил Путин, напомнив, что Сталин тогда сформулировал идею автономизации СССР, а Ленин раскритиковал его позицию, настаивая на федеративном принципе с формальным правом выхода республик из Союза[277].

Эти высказывания кристально ясно высвечивают отношение президента федеративного государства к федерализму. Удивлять могут лишь рассуждения о том, что принцип «права наций на самоопределение» якобы сохранялся в советской Конституции только потому, что Сталин в 1922 году в дискуссии о Союзном договоре подчинился Ленину. Ведь уже к 1927 году Сталин стал полновластным хозяином страны и мог изменить, «разминировать» любые конституционные положения, — не говоря уже о том, что он мог убрать эту «бомбу» хотя бы в процессе создания новой редакции 1936 года[278], которая вошла в историю под названием «сталинской Конституции» и действительно была во многом подготовлена им лично.

Напротив, в либеральной публицистике упорно держится другой миф о происхождении ленинской идеи о праве наций на самоопределение. Его сформулировал Ричард Пайпс, считавший этот лозунг тактической уловкой, чтобы привлечь на свою сторону национальные движения, а на самом деле, по его убеждению, Ленин «всегда желал, чтобы империя продолжала существовать»[279]. Так ли это?

Версия о том, что большевики выдвинули принцип права наций на самоопределение, чтобы угодить национальным движениям, не подтверждается исторически, учитывая хотя бы время его публичного оглашения. Он был изложен уже в первой программе РСДРП в 1903 году, когда, по словам того же Пайпса, в Российской империи еще не сложились национальные движения, кроме польского. В ту предреволюционную эпоху российские социал-демократы, безусловно, не стремились сохранить империю, и их программа провозглашает противоположную цель:

Это программное положение по национальному вопросу оставалось самым радикальным и позднее, после выхода царского Манифеста 17 октября 1905 года, когда и другие партии стали публично критиковать государственную национальную политику.

— Октябристы были непреклонными сторонниками империи, высказываясь за «ограждение единства политического тела» России и против какой-либо автономизации, но все же хотели смягчить излишнюю жесткость имперской политики и хотя бы восстановить порушенную автономию Финляндии, не допуская никаких других[281].

— Программа кадетов включала автономное устройство не только Финляндии, но и Царства Польского. Другим народам предоставлялось лишь право «свободного культурного самоопределения», предусматривающего возможность сохранения своего национального языка, традиций, верований, но без административных автономий[282].

— Партия социалистов-революционеров (эсеры) провозглашала своей целью «установление демократической республики с широкой автономией областей и общин». Только эсеры заявили учреждение «федеративных отношений между отдельными национальностями»[283].

Именно эсеровская программа, а вовсе не большевистская, в наибольшей мере поддерживалась партиями, сформировавшимися в национальных провинциях России к 1917 году. Эсеры победили на выборах в Учредительное собрание (октябрь — ноябрь 1917 года), а их идея федерализма была позаимствована почти всеми национальными партиями в регионах России.

Большевики, отделившись от меньшевиков в РСДРП, становились все более бескомпромиссными в национальном вопросе. Ленин в 1914 году ясно сформулировал в статье «О праве наций на самоопределение», что следует понимать под этим правом:

По мнению Ленина, Россия не являлась национальным государством и могла стать таким, лишь поддержав право украинцев и поляков на создание отдельных от России национальных государств. Идею о праве наций на самоопределение в те же годы поддерживал и Сталин, изложив ее в своей первой теоретической работе: «Марксизм и национальный вопрос» (февраль 1913 года). Это эссе сделало Сталина главным специалистом среди большевиков по национальной тематике — после того как с ним солидаризировался Ленин[285]. До 1922 года между двумя лидерами большевиков не проявлялось заметных различий в позициях в этой области.

Особо подчеркнем время, в которое Ленин и Сталин изложили стратегию национальной политики своей партии, — это был канун и начало Первой мировой войны, когда вопрос о праве наций на самоопределение перестал быть сугубо теоретическим. Государства, включившиеся во враждующие военные блоки — Антанту и Тройственный союз, стремились использовать эту идею для ослабления противника или его устранения в результате распада. Россия поддерживала сепаратизм балканских народов, входивших в состав Австро-Венгерской империи, которая, в свою очередь, искала вместе с союзной Германией уязвимые места в национальном устройстве России. И только Ленин выдвинул идею поражения правительства своей страны и превращения войны империалистической в войну гражданскую. Дело здесь вовсе не в подкупе Ленина, не в «немецких деньгах» и происках некоего Парвуса — это пошлая легенда, вроде современной басни о «печеньках на Майдане» в излюбленном ныне стиле теории заговора. Лидер РСДРП(б) вполне рационально и на редкость искренне изложил в 1915 году причины своего интереса к поражению правительства своей страны. Дело в том, что проигрыш в империалистической войне и распад империи создавали наилучшие шансы (в России того времени это был единственный шанс) для большевиков на успех революции.

Ленин говорил о поражении не только России, но и всех воюющих государств, поскольку, по его мнению, «во всех империалистских странах пролетариат должен теперь желать поражения своему правительству». Правда, слова о «всех империалистских странах» нельзя трактовать иначе как сугубо риторический прием. Уж Ленин определенно знал, поскольку сам об этом писал в 1914 году, что лидеры и основная масса социалистов Германии и Австро-Венгрии поддержали свои правительства в войне с Россией, следовательно, лозунг поражения своего правительства в тех условиях никак не мог способствовать прекращению кровопролитной войны. Этот ленинский лозунг можно переформулировать иным образом: «Чем хуже для правительства, тем лучше для революционеров».

Итак, лозунг о праве наций на самоопределение был обусловлен не абстрактными гуманистическими мотивами заботы о национальных меньшинствах, а прагматическим стремлением лидеров большевизма к завоеванию власти. Эта цель подразумевала не сохранение империи, как полагал Пайпс, а, напротив, ее разрушение. Такая цель объясняет категорическое неприятие Лениным и Сталиным в предреволюционное время идей федерализма, направленного на сохранение многонационального государства.

В 1913 году в работе «Критические заметки по национальному вопросу» Ленин писал:

Эту фразу можно трактовать следующим образом: выбрал национальное самоопределение — уходи из многонационального государства, а если в нем остался, то не требуй ни «федеративного принципа, ни децентрализации». В полном соответствии с этой установкой выступал и Сталин. Накануне Октябрьского переворота он публикует (28 марта 1917 года) в «Правде» статью, суть которой отражена в ее названии: «Против федерализма». В ней подтверждается радикальное толкование права наций на самоопределение как «право на отделение для тех наций, населяющих известные области России, которые не могут, не хотят остаться в рамках целого», и осуждается враждебная большевикам, эсеровская идея федерализма. Сталин так объясняет свою позицию:

Кто же тогда мог предполагать, что уже через несколько месяцев обоим критикам федерализма придется выступать на III съезде Советов (10 января 1918 года), том самом, на котором большевики смогли получить контроль над делегатами в союзе с левыми эсерами, никогда не отказывавшимися от своего базового требования — федерализма. На съезде было принято решение подготовки Конституции федеративного государства (Российской Федеративной Социалистической Республики), при этом Ленин должен был изложить основы еще недавно не любимых им федеративных принципов, а Сталин, в качестве наркома по делам национальностей, выступал с докладом «О федеральных учреждениях» и их роли в «создании братского союза советских республик России». Это было лишь началом крутого разворота ленинской национальной политики.

По невероятному стечению исторических обстоятельств, большевистской партии, которую не поддерживали ни широкие массы (об этом свидетельствовали результаты выборов в Учредительное собрание), ни тем более элитарные слои России, удалось к концу 1917 года захватить власть в огромной стране. И почти сразу за этим значительная часть национальных регионов России стала на практике претворять большевистский лозунг о национальном самоопределении как «государственном отделении». Однако идея, изобретенная как инструмент захвата власти, не устраивала партию, захватившую власть. Нужно отметить и то, что новые независимые государства — Финляндия, Польша, Литва и республики Кавказа — вовсе не демонстрировали дружественности к Советской России, вступая против нее в союзы либо с Германией, либо со странами Антанты, а в некоторых случаях и с белой армией. В таких условиях Ленину пришлось радикально менять концепцию «права наций на самоопределение». Новая идея, на мой взгляд, было заимствована, по крайней мере отчасти, у Розы Люксембург, которая в споре с Лениным в 1908–1909 годах высказалась о том, что буржуазный национализм узурпировал народное право на самоопределение, поэтому она предлагает исключить это требование из программы РСДРП. Ленин переосмыслил в 1918 году эту подсказку, полагая, что не нужно отказываться от национального самоопределения, а следует лишь очистить его от буржуазного национализма. Поэтому, посылая Красную армию, например, в Эстонию в ноябре 1918 года или в Польшу в мае 1920-го, советское правительство вроде бы и не стремилось к завоеванию этих государств, оно, дескать, лишь помогало народным массам обрести истинное национальное самоопределение. Тот факт, что эстонское ополчение, сопротивлявшееся красноармейцам, почти сплошь состояло из народных масс, не имел для большевиков никакого значения, равно как и массовое сопротивление красным со стороны донского или кубанского казачества.

Сравнительно быстро Ленин, а вслед за ним и Сталин изменили свое отношение к эсеровской идее федерализма, которая оказалась сочетаемой с «правом наций на самоопределение» (а пусть народы самоопределяются в федерации), а главное — позволяла восстановить контроль центра над, казалось бы, потерянными после сецессии провинциями — их возвращали в качестве «добровольных» автономий Российской Федерации, а затем и республик единого Союза.

Так случилось, что федерализм хорошо соединился с давней марксистской мечтой о мировой революции и, как это часто бывало, желаемое казалось действительным, поэтому 1 ноября 1918 года Ленин писал ближайшим соратникам Я. Свердлову и Л. Троцкому, что «…Международная революция приблизилась… на такое расстояние, что с ней надо считаться как с событием дней ближайших»[289], а несколько месяцев спустя, 6 марта, в заключительной речи при закрытии I (учредительного) конгресса Коминтерна вождь уже вполне определенно заявлял: «Победа пролетарской революции во всем мире обеспечена. Грядет основание международной Советской республики»[290]. Федерация в этих условиях виделась Ленину как союз народов мира. Позднее, в 1922 году, при подготовке Союзного договора Ленин предложил — вместо выдвинутого Сталиным проекта вступления республик в состав РСФСР — «формальное объединение вместе с РСФСР в союз советских республик Европы и Азии», резервируя самим названием союза возможность его глобального расширения. Упоминание о Мировой Советской Социалистической Республике было убрано лишь в 1936 году при подготовке «сталинской» Конституции, а вот не любимая Сталиным идея федерализма там осталась.

Левое течение в политике и в идеологии традиционно характеризуется стремлением к эгалитаризму (равенству), прежде всего за счет улучшения условий для наименее привилегированных, угнетенных слоев общества, а в сфере национальной политики левые всегда поддерживали дискриминируемые, угнетенные меньшинства. И если по вопросу о федерализме В. Ленин демонстрировал принципиально разный подход до и после 1917 года, то в отношении прав меньшинств его позиция была постоянной, бескомпромиссной и, безусловно, левой и классовой. Возможно, его позиция могла бы измениться, проживи он дольше, но к 1924 году перемен в указанном отношении не наблюдалось. Его классовый подход хорошо проявлялся в терминологии, подчеркивающей различия между «угнетенными нациями» и «нациями угнетателей». Такими понятиями Ленин характеризовал как внутреннюю классовую раздвоенность этнических общностей (в каждой из них «есть две нации» — нация угнетенных и нация угнетателей), так и различия национализмов разных этнических общностей[291].

Впрочем, в ленинской интерпретации политическая активность национальных меньшинств России редко называлась национализмом и чаще определялась как «национально-освободительная борьба». Термин «национализм» Ленин обычно использовал в сугубо негативном значении и относил его к деятельности политических сил, защищавших царскую власть и империю от имени этнического большинства — русских, или великорусов, как их тогда называли. Такой национализм, именовавшийся в среде большевиков не иначе как «великорусский шовинизм», решительно осуждался «вождем мирового пролетариата». И наконец, именно Ленин первым из большевистских лидеров предложил проводить по отношению к нацменам политику «позитивной дискриминации» — создания преимущества для ранее угнетенных групп, «которое бы возмещало со стороны нации угнетающей, нации большой, то неравенство, которое складывается в жизни фактически»[293].

Принцип поддержки угнетенных наций применительно к меньшинствам считался незыблемым до 1924 года для руководства РКП(б), и, понятно, на него опирался Сталин, который был ответственным за национальную политику как в партии, так и в правительстве. Он и отразил партийную точку зрения на XII съезде партии, проходившем уже без участия Ленина (17–25 апреля 1923 года). В докладе Сталина «Национальные моменты в партийном и государственном строительстве» подчеркивались три основные идеи: а) решительное осуждение «русификаторской политики царизма»; б) поддержка борьбы «зависимых национальностей за освобождение от империалистического гнета»; в) необходимость активной борьбы партии с пережитками «великодержавного шовинизма, являющегося отражением былого привилегированного положения великорусов»[294].

Считается, что именно этот доклад положил начало политике коренизации — одной из важнейших политических кампаний советской власти в 1922–1937 годах. Такая политика известна в науке как affirmative action — «политика позитивных действий в отношении меньшинств для обеспечения их реального равноправия». В советской политической практике она выражалась в продвижении представителей национальных меньшинств на руководящие посты в партии и государстве; в создании национальных автономий; в форсированном развитии национальной (этнической) культуры, образования, искусства и т. д.

Бесспорно, эта кампания принесла ряд положительных результатов: более 40 народов впервые обрели свой алфавит и письменность; многим крупным народам (например, белорусам) впервые была предоставлена возможность получения начального образования на родном языке, что особенно важно для сельской местности; у общностей, не имевших своих республик в составе СССР (поляков, финнов, евреев, цыган и др.), в 1920‐х годах появились свои школы, газеты, театры. Однако очень скоро обнаружились и недостатки коренизации, осуществляемой формально-бюрократическими методами.

В ходе повальной кампании национальные школы открывали до того, как подготовили преподавателей для работы в них. Если в селах всегда не хватало учителей, то во многих городах количество школ превосходило количество учеников, которые могли бы в них учиться. Ведь запись в школы проходила на основе принудительной этнической идентификации по происхождению родителей, хотя ребенок по языку и культуре мог относить себя к другой этничности. Через несколько лет выяснилось, что полученное в создававшихся преимущественно для отчетности школах образование оказывалось сугубо формальным, что делало многих выпускников таких школ неконкурентоспособными в реальной жизни.

Еще хуже дела обстояли на главном направлении коренизации — в сфере поощрения карьерной мобильности национальных кадров. Продвижение во власть одних групп национальных меньшинств, как правило, происходило за счет вытеснения из нее других меньшинств. Например, в процессе коренизации Совнаркома Грузии его руководство «очистилось» не только от русских, но и от армян, составлявших в 1920‐х годах около 15 % населения Тифлиса. Под прикрытием коренизации проходила и насильственная ассимиляция меньшинств: в Грузии — по отношению к абхазам и осетинам; в Азербайджане — к грузинам, армянам, лезгинам; в Украине — к русинам; в Узбекистане — к таджикам и т. д. Однако все это лишь в малой степени повлияло на торможение, а затем и свертывание политики коренизации.

Главной причиной пробуксовки коренизации уже к началу 1930‐х годов стало растущее разочарование партийного руководства в политике поддержки «угнетенных народов». Назову лишь несколько факторов, обусловивших такую перемену настроений.

Во-первых, в ходе начавшейся в 1928 году коллективизации, повлекшей за собой и «раскулачивание», выяснилось, что некоторые «угнетенные нации» оказались более экономически обеспеченными, чем великорусские крестьяне. Уже по этой причине во многих регионах доля так называемых кулаков среди представителей национальных меньшинств была зачастую значительно выше, чем у этнического большинства. Так, в Ленинградской области в первой группе крестьян, репрессированных в 1930–1931 годах как кулаки, более половины составили ингерманландцы (ингерманландские финны), хотя доля этой этнической группы в составе населения области была менее 2 %[295]. Отмеченные диспропорции в национальном представительстве репрессированных крестьян тогда еще не были связаны с этнической дискриминацией. Это был результат классовой борьбы, делившей людей на богачей и бедняков и не принимавшей в расчет историко-культурные особенности разных этнических и религиозных групп населения. Большая доля зажиточных крестьян среди презираемых в имперские времена «чухонцев» во многом была обусловлена тем, что у ингерманландцев, почти сплошь лютеран по вероисповеданию, сохранялись особенности протестантской трудовой этики, влияние которой на экономические успехи отмечал еще Макс Вебер в классической работе «Протестантская этика и дух капитализма».

Во-вторых, именно в национальных регионах сильнее всего проявилось сопротивление населения как коллективизации, так и раскулачиванию. Дело не только в разном уровне экономического положения крестьян, но и в историко-культурных факторах, обусловивших и различное отношение к зажиточным людям. В России давно сложился крайне негативный образ богатого крестьянина, выразившийся в презрительных кличках «кулак» и «мироед». Их объяснял В. Даль в своем толковом словаре XIX в. и анализировал Н. Добролюбов в эссе «Черты для характеристики русского простонародья» (1859). Зримо и драматически ненависть низов крестьянства к кулакам проявилась в период раскулачивания, когда в русских регионах низовая крестьянская масса, принимавшая активное участие в выселении кулаков и захвате их имущества, лютовала сильнее, чем ОГПУ. Дело дошло до того, что 25 июня 1932 года ЦИК СССР издал постановление «О революционной законности», направленное на прекращение самочинных репрессий против кулаков[296].

Совсем иначе относились к тем, кого власти зачисляли в «кулаки», в тех районах, где состоятельные крестьяне были не только уважаемыми людьми, но еще и лидерами общин, старостами религиозных приходов (или лидерами вирдов, джамаатов), старейшинами родов, тейпов, тукхумов, жузов и др. Таких в обиду не давали, отстаивали всем миром. Так или иначе, в 1929–1931 годах в Казахстане, в республиках Поволжья, на Кавказе и в Украине в разных формах сопротивления коллективизации и раскулачиванию, по данным ОГПУ, участвовало около 2,5 миллиона крестьян.

Историк Александр Некрич назвал «наказанными» народы, подвергшиеся репрессиям и насильственной депортации в 1936–1944 годах в так называемые спецпоселения Казахстана, Сибири и Средней Азии[297]. В этом значении термин прижился в исторической науке, но мы используем его в более широком контексте для обозначения всех этнических меньшинств Советского Союза в период развертывания репрессивной политики 1930‐х годов.

Трудно сказать, когда именно классовые репрессии переросли в этнические чистки, но уже к 1932–1933 годам такой переход стал заметным. Это было время катастрофического голода, охватившего прежде всего Украину, Кубань, Казахстан и Поволжье. Голод был прямым следствием форсированной коллективизации, раскулачивания и массовой насильственной реквизиции продовольствия. В таких условиях властям необходимы были акции, отвлекающие внимание общества и одновременно устрашающие его. Борьба с «буржуазным национализмом» была одним из таких средств. В 1933 году на Украине развернулось «дело Скрипника»: на ноябрьском объединенном пленуме ЦК и ЦКК КП(б)У была принята резолюция об оформлении в рядах партии «нового националистического уклона», возглавляемого Н. А. Скрипником — бывшим министром образования УССР, проводившим в этой должности политику коренизации, — который незадолго до пленума покончил жизнь самоубийством[298]. На основании решений пленума в замученной голодом республике началась кампания борьбы с национализмом, быстро принявшая широкий размах.

В начале 1935 года в партийных организациях Советского Союза повсеместно «прорабатывалось» закрытое письмо ЦК ВКП(б) об убийстве С. М. Кирова и «зиновьевско-троцкистской контрреволюционной группе». Главным при этом был призыв к «повышению бдительности» по отношению к националистическому подполью. Знаменитый лозунг Сталина 1928 года о неизбежности обострения классовой борьбы в 1930‐х стал рассматриваться как предупреждение об усилении «происков национализма». Происки чудились контролирующим органам во всем, например, комиссия из Москвы в Марийской АССР нашла проявление национализма в названии колхоза «Мари-Патыр» (Марийский богатырь), а вскоре была

Одним из проявлений Большого террора 1937–1938 годов стала операция, которая публично подавалась как «разгром шпионско-диверсионных контингентов». Фактически же под этим предлогом НКВД и его глава Н. И. Ежов запустили механизм массовых репрессий против этнических немцев, поляков, румын, латышей, греков, финнов и других народов, имеющих национальные государства за пределами СССР. Операция политически обосновывалась как превентивные действия по подавлению опоры для внешних врагов. Историк Г. Костырченко пишет, что из 1,6 миллиона человек, арестованных в 1937–1939 годах по политическим статьям, 346 тысяч были представителями нацменьшинств, из них 247 тысяч были расстреляны как иностранные шпионы[300].

В эти годы кампания коренизации фактически была свернута. Например, на территории проживания ингерманландцев к 1938 году были упразднены все национальные сельсоветы, созданные в 1920‐х, а заодно ликвидированы и все лютеранские приходы, закрыты все финноязычные газеты, журналы и учебные заведения. Преподавание в ингерманландских школах было переведено на русский язык, а наиболее известные представители ингерманландской интеллигенции репрессированы[301]. Конец эпохи коренизации ознаменовался преступлением, не имевшим аналогов в истории царской России, против тех, кого еще недавно называли «угнетенными нациями» и кому обещали создать преимущественные условия для развития. Речь идет о депортации «наказанных народов» в 1940‐х годах. Это было тотальное переселение с этнических территорий в Сибирь, Казахстан и Среднюю Азию сравнительно больших народов, насчитывавших сотни тысяч жителей: крымских татар, советских немцев, чеченцев и ингушей, балкарцев и карачаевцев, калмыков, турок-месхетинцев и др.

В это время Сталин отбросил свой же тезис о том, что «борьба с пережитками великорусского шовинизма является первоочередной задачей партии». Страна вернулась к принципу иерархии народов, в которой русским отводилась роль «старшего брата», а «Великой России» — «старшей сестры» в семье советских республик.

Ставка на национальные меньшинства и поддержку «угнетенных наций» как естественных союзников большевистской партии делалась в период, когда эта партия, боровшаяся за власть, стремилась к разрушению царской империи и победе в Гражданской войне. Задачи сохранения Советской империи переместили центр тяжести национальной политики в сторону опоры на этническое большинство. Однако тем самым рычаг этнополитического маятника был отведен в то положение, с которого началось движение к новому циклу распада империи.

Принято считать, что политика И. Сталина и его советских последователей была пронизана идеологией. В этой связи советскую политическую систему предлагается определять как «идеологическое государство»[302]. Отчасти с этим можно согласиться, поскольку идеи, в совокупности составляющие советскую идеологию, включая и такие клише национальной политики, как «право наций на самоопределение», «защита прав национальных меньшинств», «интернационализм» и др., считались обязательным для подданных государства и в ряде случаев отступления от них (зачастую мнимые) использовались государственным аппаратом для наказания диссидентов, да и других советских граждан, — например, за буржуазный национализм как прямую противоположность пролетарскому интернационализму. В то же время для советских вождей советская, ленинская идеология вовсе не была обязательной, они (Сталин в наибольшей мере) свободно и многократно изменяли ей, всякий раз, когда им казалось, что этого требует политическая конъюнктура или личные интересы, а то и прихоти правителя.

О природе и проявлениях сталинского антисемитизма не прекращаются научные дискуссии, но я ограничусь анализом лишь одной особенности сталинского антисемитизма как государственной политики — его прагматизма, нетипичного для ксенофобии, которая, как правило, опирается на иррациональные эмоции. Немецкий историк Леонид Люкс отмечает, что в отличие от антисемита-фанатика Гитлера, для которого уничтожение евреев являлось абсолютным приоритетом, «Сталин был прежде всего „техником власти“. Он был способен сдерживать свою ненависть, если это обеспечивало ему сохранение деспотического господства»[303]. Эта прагматическая технология хорошо объясняет перемены в политике вождя по отношению к евреям, впрочем, в такой же мере, как и к другим национальным меньшинствам страны.

Поддержка советским правительством национального развития евреев точно совпадает с периодом, когда такую же поддержку получили все «ранее угнетенные народы» (1920–1936). Затем этнополитический маятник качнулся в противоположную сторону — сворачивания политики коренизации, и это затронуло и еврейское население страны, хотя практика репрессий непосредственно по отношению к этой этнической группе проявилась чуть позже времени, названного историками периодом Большого террора (1937–1938). Проиллюстрируем эти циклы двумя примерами.

Еврейские национальные районы и сельсоветы. В Российской империи евреи не имели права заниматься сельским хозяйством. Согласно действовавшим до 1917 года «Временным правилам» (1882) евреям запрещалось: селиться в сельской местности; приобретать или арендовать недвижимое имущество и земельные угодья вне местечек и городов в черте оседлости. Скученность населения в местечках-гетто становилась ужасающей, поэтому для евреев была благом открывшаяся в советское время возможность их обустройства на селе. В 1924 году советским правительством при финансовой помощи еврейской благотворительной организации «Джойнт» были организованы первые еврейские поселения-коммуны в Херсонской области, а в 1926‐м — в степной части Крыма, в окрестностях Кривого Рога и Запорожья. В 1927–1930 годах на этих землях были созданы еврейские национальные районы, в которых не только бытовое общение, но и делопроизводство, а также школьное обучение велись на еврейском языке идиш. В эти же годы в СССР образовались десятки других национальных районов — польских, немецких, финских, болгарских и др. Они создавались трудно, годами, а ликвидированы были в одночасье и тотально. 17 декабря 1937 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло Постановление «О ликвидации национальных районов и сельсоветов», под предлогом того, что «многие из этих районов были созданы врагами народа с вредительскими целями»[304].

Еврейский театр. Ненамного дольше просуществовал другой символ эпохи коренизации — Государственный еврейский театр (ГОСЕТ) — первый в мировой истории театр на языке идиш, субсидировавшийся государством. Он был создан в 1919 году в Петрограде, в 1920‐м переведен в Москву; прославился в период, когда его возглавлял Соломон Михоэлс (1929–1948), народный артист СССР и лауреат Сталинской премии, но спустя год после убийства Михоэлса в 1948 году, в результате спецоперации МГБ, были ликвидированы как Московский ГОСЕТ, так и все еврейские театры в СССР — в Киеве, Харькове, Черновцах, Минске и др.

Коренизация, проводимая Сталиным, безусловно, не дает оснований для обвинения его в антисемитизме, напротив, в этот период у евреев появились невиданные возможности для самореализации. Евреи — артисты и писатели, советские наркомы и военачальники, врачи, инженеры и ученые, — такой массовости и таких возможностей для социальной мобильности евреев, разумеется, никогда не было в Российской империи. Репрессии 1937–1938 годов тоже не свидетельствовали о политике антисемитизма, поскольку не были этнически избирательными по отношению к евреям (в отличие от репрессий конца 1940‐х). Национальные районы и сельсоветы закрыли все без разбора; военачальников репрессировали невзирая на их национальность, и по такому же принципу расстреливали членов Политбюро: евреев (Зиновьева и Каменева), русских (Бухарина и Постышева), поляка Косиора и украинца Чубаря.

Большинство экспертов признают, что первые проявления сталинской политики антисемитизма проявились в 1939 году.

В мае 1939 года, готовясь к заключению договора с гитлеровской Германией, Сталин сместил М. Литвинова, многолетнего руководителя внешней политики СССР, с поста наркома по иностранным делам, во-первых, как противника сближения Советского Союза с Германией и сторонника противоположной стратегии — «коллективной безопасности» как коалиции СССР с западными демократиями для противодействия гитлеровской агрессии; во-вторых, как еврея. Максим Литвинов (урожденный Меер Валлах) уже и по своей национальности не годился для переговоров с нацистами, открыто проводившими политику фанатичного, расового антисемитизма. Место наркома занял В. Молотов, который так вспоминал об этих события: «В 1939 г., когда сняли Литвинова и я пришел на иностранные дела, Сталин сказал мне: „Убери из наркомата евреев“»[305].

Трудно сказать, в какой мере приведенная цитата адекватно отражает слова и личную позицию Молотова, поскольку она дана в записи писателя Ф. Чуева. И даже если он точно, без искажений, передал высказывание советского политика, то сама цитата не дает оснований для определения Молотова как фанатичного антисемита, хотя бы потому, что он был женат на еврейке Полине Жемчужиной. Тем не менее, на наш взгляд, Молотов мог в то время проводить антиеврейскую политику, вне зависимости от своих этнических симпатий или антипатий, руководствуясь совсем другими суждениями. Главное, что второй человек в Политбюро хорошо ощущал веяния политической конъюнктуры и перепады настроения «Самого». Так или иначе, чистку дипломатических рядов Молотов тогда начал, пусть и не самую радикальную, а спустя почти полвека оправдывал свои действия в беседе с писателем Ф. Чуевым: «Дело в том, что евреи составляли там абсолютное большинство в руководстве и среди послов. Это, конечно, неправильно»[306]. Перемены Кремля по отношению к евреям были замечены в Берлине. Судя по ряду публикаций, Риббентроп, вернувшись из Москвы, докладывал Гитлеру, что советское руководство проявило решимость покончить с «еврейским засильем», прежде всего среди интеллигенции[307].

Пакт с Германией о ненападении потребовал от советского руководства в 1939 году начать кадровую чистку по этническому признаку. Поразительно, что и начавшаяся война с Германией породила в какой-то мере те же следствия, хотя и совсем по иной причине.

Первые месяцы войны, отступление Красной армии, дезертирство — все это подтолкнуло Верховного главнокомандующего к поиску новых идеологических скреп, взамен интернационализма, для идейной мобилизации войск и населения. К этому времени никакие идеологические ограничения не сдерживали Сталина — оппозиция из числа ленинской гвардии, следившая за соблюдением истинного марксизма, была разгромлена, существующее Политбюро признавало в качестве святыни любые его идеи, а сам вождь был тотально и глубоко беспринципным. Единственным «божеством», признаваемым диктатором, была «революционная целесообразность», при которой цель всегда оправдывает средства. Во имя такой целесообразности вождь готов был менять свои теоретические и идейные установки. Так или иначе, в 1941 году Сталин позволил себе в очередной раз круто поменять свою риторику, используя те идеи, с которыми еще недавно сам же и боролся. Если в период коренизации Сталин провозглашал необходимость борьбы «с пережитками великодержавного шовинизма, являющегося отражением былого привилегированного положения великорусов», то с началом войны он стал опираться и на великодержавие, и на принципы иерархии народов во главе с русскими народом как «старшим братом» и «народом-организатором». Это был сталинский НЭП — Новая Этническая Политика, ориентированная на популизм в отношении к этническому большинству и на традиционалистскую риторику.

Эти перемены хорошо известны, и мы лишь кратко о них напомним. 3 июля 1941 года в первом после нападения на СССР фашистской Германии публичном выступлении вождя по радио прозвучало необычное для коммунистического лидера обращение «братья и сестры». В ноябре 1941 года Сталин с мавзолея призвал советских людей вдохновляться не только личностью Ленина, но и «мужественным образом наших великих предков» (терминология как в нынешней российской Конституции); в 1943‐м воинствующий атеист восстановил Московскую патриархию и для участия в избрании патриарха из лагерей освободили многих иерархов церкви. В мае 1945‐го Сталин произнес знаменитый тост «Я пью прежде всего за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза». Довольно скоро диктатор показал, чего в действительности стоит его показное русофильство, инициировав в 1949 году «Ленинградское дело» всего лишь за идею ленинградских партийцев создать в РСФСР такие же республиканские органы ВКП(б), какие уже были в других республиках.

В годы войны сугубо популистское возвеличивание «государствообразующего народа» (этот термин сегодня появился в российской Конституции) было воспринято партийной номенклатурой как сигнал для очередной этнической чистки кадров. 17 августа 1942 года начальник Управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александров направил записку в секретариат ЦК, в которой критиковал «еврейское преобладание» в некоторых учреждениях культуры, требовал провести «обширную чистку». Он писал:

Александров предлагал «разработать мероприятия по подготовке и выдвижению русских кадров» и «провести уже сейчас частичное обновление руководящих кадров в ряде учреждений искусства»[309]. Правда, Гилельса с Ойстрахом и прочих упомянутых начальником Агитпропа музыкантов так и не удалось заменить, но кадры руководителей творческих организаций основательно почистили, несмотря на военное время. Но не только их. Секретарь ЦК партии по организационным и кадровым вопросам Г. Маленков осенью 1944 года направил партийным организациям страны директивное письмо, которое тогда в партийных кругах называли «маленковским циркуляром». В нем перечислялись должности, на которые назначение людей еврейской национальности было нежелательным[310]. Одновременно вводились ограничения и на прием евреев в вузы[311].

Впрочем, в годы войны антисемитизм служил лишь одним из многих инструментов в политике могущественного политического комбинатора. Это было секретное оружие (для «служебного пользования» партийных кадровиков и специальных служб), тогда как публично и демонстративно провозглашалась ведущая роль Страны Советов в поддержке евреев, подвергавшихся геноциду со стороны нацистов. Это пропагандистское направление использовалось для укрепления коалиции СССР со своими западными союзниками.

В июне 1941‐го М. Литвинова возвращают в Наркомат иностранных дел СССР в качестве заместителя наркома и одновременно посла в США. В обязанность ему вменяют дипломатическое обеспечение налаживания взаимоотношений с союзниками. Сталин и на этом направлении радикально меняет свою риторику — он перестает использовать слово «демократия» в сугубо презрительной коннотации («демократия эксплуататоров») и подчеркивает необходимость сотрудничества с демократическими государствами Запада. В обращении 3 июля 1941 года Сталин говорит: «Война Советского Союза за свободу нашего отечества сольется с борьбой народов Европы и Америки за их независимость, за демократические свободы»[312]. Готовность советского руководства опереться на всемирную еврейскую солидарность вступала в противоречие с фундаментальной догмой «великого учителя» о том, что евреи не являются единой этнонацией — единой этнической общностью, и у них отсутствует этническая солидарность. В своей главной теоретической работе «Марксизм и национальный вопрос» Сталин, споря с известным австрийским теоретиком нации Отто Бауэром, писал:

Но обстоятельства потребовали от вождя отступления от этого тезиса, и он легко отступил, как и во многих других случаях.

24 августа 1941 года в Москве был проведен митинг видных представителей советского еврейства, который транслировался по радио. Деятели науки и культуры обратились к «братьям-евреям во всем мире» с призывом поддержать Советский Союз в борьбе с фашизмом. Это послание было услышано, на него откликнулись видные представители еврейских организаций Америки, Великобритании и Палестины. Летом 1941 года было принято решение создать Еврейский антифашистский комитет (ЕАК) под эгидой Совинформбюро, один из руководителей которого, С. Лозовский, курировал ЕАК. С сентября 1941‐го его председателем и публичным лицом стал Михоэлс.

Комитет был создан для оказания информационного воздействия на общественное мнение западных стран в целях политической и материальной поддержки СССР в войне с Германией. В феврале 1943 года было организовано пропагандистское турне представителей ЕАК — Михоэлса и Фефера по США, Мексике, Канаде и Великобритании. Их восторженно встретили в этих странах, и эта поездка, помимо идеологических дивидендов, позволила собрать 32,8 миллиона долларов на нужды фронта.

Время Великой Отечественной войны стало еще одним периодом высокой активизации и социальной мобильности советских евреев, разумеется, той их части, которая не оказалась на оккупированной территории и в лагерях смерти. «Маленковский циркуляр» и другие секретные распоряжения партийной власти работали, очищали от евреев кадры дипломатического корпуса и спецслужб (кроме внешней разведки), но в военное время почти не затронули армию и оборонку. Наркомом боеприпасов был еврей Ванников, наркомом танковой промышленности — еврей Зальцман. Евреи были директорами крупнейших военных заводов, главными конструкторами в производстве новых вооружений — самолетов, танков, реактивных минометов, занимали ведущие позиции в «атомном проекте». На фронте представительство евреев в действующей армии было существенно выше их доли в населении страны — 501 тысяча военнослужащих примерно на 3 миллиона человек (имеются данные только по переписи 1939 года, без учета множества изменений, которые произошли к 1941‐му). В годы войны десятки евреев-офицеров стали генералами. К 1945 году в Советской армии на 501 тысячу военнослужащих еврейской национальности насчитывалось 305 евреев в звании генералов и адмиралов[314]. Для сравнения отмечу, что в армии США на 556 тысяч солдат-евреев приходилось 23 генерала и адмирала этой же национальности[315].

После окончания войны ситуация в Советской армии стала быстро меняться. Вот один из примеров. Генерал-лейтенант Арон Карпоносов с 1942 по 1946 год занимал должность заместителя начальника Генерального штаба, и его коллега, генерал Штеменко, так о нем писал:

Во время войны Сталин не любя терпел генерала Карпоносова, но сразу после окончания военных действий на Дальнем Востоке приказал убрать его не только из Генштаба, но и из Москвы — перевести в Поволжский округ. В угоду политической целесообразности Сталин умел сдерживать свои негативные эмоции, однако, когда обстоятельства позволяли, он с удовольствием удовлетворял свои прихоти. Вот и от Еврейского антифашистского комитета, изначально чуждого ему, и от его председателя С. Михоэлса диктатор с удовольствием избавился после войны как от отработанного материала. Михоэлса в 1948 году устранили с помощью секретной операции, представив убийство как бытовой инцидент — наезд неизвестной «тяжелой грузовой автомашины» (ныне информация об этой операции МГБ доступна всем), а ЕАК ликвидировали в 1949 году демонстративно, показательно.

Великая Отечественная война закончилась, и почти сразу началась холодная война — вчерашние союзники быстро превратились во врагов. В таких условиях еврейские организации стали не просто ненужными, но и приобрели статус «пособников врага». 1946–1952 годы стали временем наиболее полного проявления в СССР политики государственного антисемитизма — дискриминации евреев в различных сферах жизни, репрессий против еврейских организаций и людей, являвшихся культурными символами советского еврея, а также формирование в массовом сознании негативного образа евреев как коллективного врага народа для запугивания им населения страны. Вместе с тем и в новых условиях политика государственного антисемитизма развивалась весьма своеобразно, то нарастая, то затухая. Она продвигалась какими-то зигзагами, галсами, подобно паруснику, приспосабливающемуся к перемене ветра.

В начале 1946 года М. А. Суслов, тогда заведующий внешнеполитическим отделом ЦК КПСС, написал докладную записку своему куратору, секретарю ЦК А. А. Жданову — о Еврейском антифашистском комитете как националистической организации («Комитет подспудно пропагандировал идею превосходства еврейской нации»), связанной с зарубежной подрывной организацией «Джойнт». Записка руководству понравилась, через год М. Суслова произвели в секретари ЦК, но принятие репрессивных мер к ЕАК было отложено. Жданов в это время выдвинулся на вторую, после вождя, позицию в Политбюро: с августа 1946 года он вместо Маленкова стал председательствовать на заседаниях Оргбюро ЦК, одновременно возглавив идеологическую работу в партии. В его подчинении (и в каком-то смысле под его защитой) находилось и Совинформбюро, внутри которого действовал и ЕАК. Еще важнее то, что в это время не только главному идеологу партии, но и самому генералиссимусу нужны были свежие устрашающе-объединяющие идеи, направленные на все общество, а не на какую-то отдельную этническую общность. Важнейшей из такой идеи стала борьба с «космополитизмом». Первоначально этот термин не имел этнической окраски — космополитами в то время партийные лидеры называли всех инакомыслящих, точнее, ту часть советской интеллигенции, которая мечтала о либерализации политического режима и о сближении Советского Союза с демократическими государствами. Такие «космополиты» подлежали всеобщему осуждению за «низкопоклонство перед Западом». 14 августа 1946 года было принято постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград», в котором обличались «произведения, культивирующие несвойственный советским людям дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада».

Осуждение «низкопоклонства» было той «новой» идеей, которая рождалась из хорошо забытой старой, традиционной для Российской империи охранительной доктрины «казенного патриотизма», объявлявшего всякое инакомыслие угрозой Отчеству и следствием иноземного влияния. Всегда в России лишь один шаг отделял запугивание соотечественников происками иноземцев от массового притеснения местных инородцев (иноверцев), поэтому эпохи политической реакции сопровождались подъемом антисемитизма: так было в правление Николая I, Александра III и Николая II. Эта закономерность проявилась и в Советском Союзе, обусловив постепенное соединение в пропагандистской риторике образа «гнилого интеллигента-космополита» со стереотипным образом евреев, сложившимся еще в Российской империи и широко тиражировавшимся до 1917 года. Это образ человека из «чуждого племени», враждебного русскому народу. По свидетельству бывшего заместителя министра МГБ М. Рюмина, в этом ведомстве уже с 1947 года главенствовал такой стереотип, поэтому было принято считать всех евреев потенциальными «врагами народа». В том же году министр госбезопасности В. С. Абакумов доложил вождю о «сионистском заговоре», возглавляемом артистом Михоэлсом и направленном лично против вождя. Начались аресты среди деятелей еврейской культуры, которые должны были дать показания против Михоэлса и членов ЕАК. В январе 1948 года Ю. Жданов на совещании с деятелями культуры использовал выражение «безродный космополит»[317]. Оно было подхвачено прессой и вскоре стало весьма популярным в качестве негативного этнического клише для оскорбительного обозначения евреев, характеризующего их как людей не склонных к патриотизму и даже как предателей Советской родины[318]. Многое говорит о том, что уже в начале 1948 года власти были готовы идейно и организационно к проведению показательного процесса против «безродных космополитов», или, что считалось тождественным, активистов еврейского буржуазного национализма, «наймитов Запада». Но вдруг от Хозяина поступил сигнал «снизить обороты». Михоэлса в январе 1948 года ликвидировали, но тайно, а членов ЕАК еще на год оставили на свободе; в прессе затихла не только антисемитская, но и антисионистская компания… Чем была обусловлена эта незапланированная «остановка по требованию»?

17 мая 1948 года Советский Союз первым в мире признал новое государство Израиль, несмотря на то что оно провозглашало идею сионизма (соединение всех евреев на исторической родине) в качестве государственной идеологии. Ленин считал, что «сионистское движение непосредственно гораздо более грозит развитию классовой организации пролетариата, чем антисемитизм». В Советском Союзе сионизм признавался уголовным преступлением. Однако Сталин и в этот раз позволил себе пренебречь идейными и правовыми принципами в расчете на геополитический выигрыш для Советского Союза, приобретающего в лице Израиля верного союзника на Ближнем Востоке, поскольку ожидал, что новое государство, в котором главенствовала социалистическая Рабочая партия (МАПАЙ), может стать плацдармом СССР на Ближнем Востоке. Когда в мае Арабская лига начала военные действия против нового государства, Сталин решительно и определенно осудил арабскую сторону, и 30 мая 1948 года в редакционной статье в газете «Правда», одобренной накануне Оргбюро ЦК партии и лично вождем, была изложена позиция Кремля по этому вопросу:

Выступая за права евреев на национально-государственное самоопределение, Сталин как будто отвергал свою же теоретическую концепцию о том, что евреи, не обладая «национальной связностью», не являются нацией, — и в Советском Союзе они не считались нацией, дотягивая только до уровня народности. Однако во внешней политике все эти тонкости сталинской теории наций отбрасывались. Советский Союз поддержал Израиль не только дипломатически, но и вооружением, доставленным через Чехословакию. В основном это было трофейное оружие, отремонтированное советскими специалистами, включая 25 самолетов «Мессершмитт»[320]. Поставки оружия во многом помогли Израилю отстоять свою независимость.

В сентябре 1948 года в Москву в качестве первого посла Израиля прибыла Голда Меир, восторженно встреченная советскими евреями. Полина Жемчужина, жена Молотова (и бабушка нынешнего депутата В. Никонова), в беседе с израильским послом 8 ноября 1948 года сказала:

Эта встреча оказалась для Жемчужины роковой — уже 29 января 1949 года она была арестована и обвинена в «многолетней связи с еврейскими националистами».

В январе 1949 года кампания борьбы с космополитами возобновилась с новой силой и в это время приобрела исключительно антиеврейскую направленность. 20 января куратор Еврейского антифашистского комитета и член ЦК ВКП(Б) С. Лозовский был исключен из партии, а 26 января арестован вместе с 11 другими членами ЕАК.

28 января «Правда» опубликовала редакционную статью «Об одной антипатриотической группе театральных критиков». Смысл этой статьи хорошо передает одна цитата: «А какое представление может быть у А. Гурвича о национальном характере русского советского человека…» Фактически это же говорил в 1942 году Александров про людей с «такими фамилиями, как Ойстрах, Гилельс, Флиэр, Фихтенгольц». Однако тогда это писалось в закрытом письме, доступном только секретарям ЦК и членам Политбюро, а в январе 1949 года эта старинная антисемитская идея была заявлена публично и широко через главную газету страны. В статье антипатриотами были названы люди преимущественно с явными еврейскими фамилиями, но последней в списке стояла фамилия Холодов. Через пару дней газета «Культура и жизнь», орган ЦК ВКП(б), внесла ясность в список безродных космополитов, поставив после псевдонима Холодов настоящую его фамилию (Меерович). После этого газеты, центральные и городские, в Москве и в республиках, подхватили кампанию раскрытия псевдонимов писателей, журналистов, артистов, режиссеров — евреев по национальности. Фактически началась кампания тотальной травли евреев, сопровождающаяся изгнанием их не только из редакций газет и журналов, но из советских и партийных органов, вузов, Академии наук и многих других государственных учреждений. Напомню, что в СССР почти все предприятия и учреждения были государственными.

Это было время, когда многие советские евреи ожидали того, о чем впоследствии писал поэт Иосиф Бродский, — своей депортации в Сибирь или в Казахстан, подобно той, которую пережили крымские татары или советские немцы. Не только евреи, но и другие советские граждане, не забывшие процессы 1937–1938 годов, могли ощущать приближение первого после войны крупного судебного процесса. Все было готово для показательного и устрашающего наказания главных космополитов: был написан сценарий процесса и из большинства арестованных членов ЕАК были выбиты показания против себя. Пресса требовала от имени народа строгого наказания националистов-шпионов. Однако диктатор вновь удивил даже ближайших своих сподвижников, взяв второй перерыв в кампании борьбы с «безродными космополитами» — суд над ними был отложен на три года. Возможно, так Сталин подтверждал свой образ «гениального вождя», действия которого недоступны пониманию простых смертных, в том числе и окружающей его серой массы придворных, слепых котят, как он их нередко называл. Чем непонятнее и загадочнее действия вождя, тем больше в него верила масса: «Верую, ибо абсурдно».

В марте 1949 года, через три месяца после начала кампании разоблачения литературных псевдонимов, появились признаки ее сворачивания. Писатель И. Г. Эренбург в своих воспоминаниях о том времени ссылается на устное и конфиденциальное сообщение руководителя Союза советских писателей А. А. Фадеева — на закрытой встрече с редакторами газет Сталин заявил: «Раскрытие литературных псевдонимов недопустимо. Это пахнет антисемитизмом»[322]. Чтобы не пахло, исполнители воли вождя устранили «запах» антисемитизма — публичность его проведения, а политику антисемитизма сохранили. Эренбург по этому поводу пишет:

Подчеркнем: на какое-то время антисемитизм перестал раскручиваться в прессе. Мы предполагаем, что эта остановка публичной антисемитской кампании была связана, по крайней мере отчасти, с переориентацией внимания вождя на другое политическое событие: с середины 1949 и до лета 1952 года вся публичность сосредоточилась вокруг политического и судебного процесса — «Ленинградского дела».

Речь идет о многолетней и поэтапной чистке партийной номенклатуры Ленинграда, одноименной области и Карело-Финской ССР. Только одна, первая его часть, охватывавшая период с июля 1949 по октябрь 1950 года, получила в материалах МГБ название «Ленинградское дело». Именно для него в 1950‐м была восстановлена смертная казнь, отмененная в 1947 году. Это было самое жестокое судилище послевоенного времени. По приговору «суда» было осуждено 214 человек, из них расстреляно 26 человек и еще двое умерли в тюрьме. 69 человек, приговоренных к различным срокам наказания, начиная от пяти лет, были всего лишь родственниками обвиняемых, а среди них — много стариков и детей.

Этот судебный процесс по своей абсурдности, на наш взгляд, превосходил все процессы довоенного времени. «Ленинградское дело» было сфабриковано наспех и очень грубо. Приведем только несколько примеров этого. Московских обвиняемых (выходцев из Ленинграда А. А. Кузнецова, секретаря ЦК ВКП(б), Н. А. Вознесенского, председателя Госплана и члена Политбюро, М. И. Родионова, председателя Совета министров РСФСР) следствие объединило в единую «антипартийную враждебную группу» с руководителями Ленинградской партийной организации, хотя ни одно из обвинений не указывало на какую-либо связь между ними. Первым в списке стоит следующее обвинение: «Проведение в Ленинграде без разрешения ЦК ВКП(б) Всесоюзной оптовой торговой ярмарки», но это деяние связано только с решениями Родионова; другое обвинение: «Занижение планов хозяйственного развития страны в I квартале 1949 года» — могло быть вменено в вину только Вознесенскому, а якобы сфальсифицированные результаты выборов руководящих партийных органов в Ленинградской партийной организации на партийной конференции в декабре 1948 года, если бы оказались правдой, затрагивали бы только А. Кузнецова как бывшего первого секретаря обкома и сменивших его ленинградских партработников и совершенно не бросали бы тень на Вознесенского или Родионова.

Общим для жертв этого дела могло быть лишь то, что они все в разное время и в разной форме поддерживали идею, высказанную еще их покойным партийным руководителем Ждановым. Они все признавали, что если в РСФСР есть свой Совет министров и Верховный Совет, то здесь могли бы быть и республиканские органы ВКП(б), как в других республиках, а столицей Российской Федерации мог бы стать Ленинград. Эта идея не нравилась Сталину, и он считал это «русским сепаратизмом» и даже «русским национализмом». В обвинительном заключении этот сепаратизм формулировался в закамуфлированной форме как «линия на отрыв Ленинградской парторганизации и противопоставление ее ЦК ВКП(б)». Ныне очевидно, что ни открытые, ни зашифрованные обвинения не дотягивали до расстрельной статьи «измена родине». Чем же тогда была вызвана жестокость наказания основных обвиняемых? Понятно, что Сталин не только утвердил, но и инициировал этот процесс. Историк-архивист, ответственный секретарь Комиссии при Президенте РФ по реабилитации жертв политических репрессий в СССР В. П. Наумов отмечает:

У автора есть предположение, что «Ленинградское дело» было поручено соорудить министру МГБ В. С. Абакумову по причине того, что Сталин как главный режиссер-постановщик советских репрессий считал, что мифические «русские сепаратисты» должны были быть расстреляны раньше столь же мифических еврейских националистов из ЕАК.

После завершения «Ленинградского дела» возобновился, в мае 1952 года, судебный процесс над членами ЕАК. Процесс не стал показательным, его проводили тайно в здании Военной коллегии Верховного суда. Большинство подсудимых, выступая на суде, отказались от признательных показаний, но публика этого не услышала, и обреченных наказали жестоко: всего было репрессировано 125 человек, в том числе 13 человек расстреляли и еще 20 приговорили к максимальному сроку заключения (25 лет); шестеро погибли до суда в ходе допросов. Тем не менее пропагандистских дивидендов процесс не собрал. Пропагандистская шумиха затевалась вокруг другого процесса в кампании борьбы с безродными космополитами — «дела врачей-убийц».

Всего за два месяца до смерти Сталина (в январе 1953 года) была арестована группа известных московских врачей (М. С. Вовси, Б. Б. Коган, А. И. Фельдман, А. М. Гринштейн, Я. Г. Этингер и др.), евреев по национальности, которые были обречены Сталиным на показательную кару. Еще до суда, в Кремле, было сформулировано обвинение, одобренное 9 января 1953 года на заседании Бюро Президиума ЦК КПСС и изложенное в редакционной статье в «Правде» от 13 января. Статья, как и правительственное сообщение, делала упор на сионистском характере террористической группы, завербованной «филиалом американской разведки — международной еврейской буржуазно-националистической организацией „Джойнт“». Объявленная народу легенда гласила, что врачи-убийцы по заданию врага должны были сводить в могилу видных деятелей партии и правительства путем неправильного их лечения. Если кампания против театральных критиков вызвала массовый подъем ксенофобии, то не стоит удивляться взрыву ксенофобии, вызванной сообщениями об «убийцах в белых халатах» — это выражение стало популярным мемом в начале 1953 года. Антисемитизм разжигали и массово тиражировали в советской прессе. Конъюнктурные фельетоны о евреях, и не только о врачах, а о порочном народе в целом, заполнили собой популярные издания. Самый знаменитый фельетон такой направленности, «Пиня из Жмерники» писателя Ардоматского, был опубликован в журнале «Крокодил» в марте 1953 года. Последствия это «дела» могли стать еще более трагичными, но крупный показательный процесс по «делу врачей» не состоялся — режиссер-постановщик умер.

Многие считают антисемитизм разновидностью ксенофобии (юдофобией), но, на наш взгляд, такая оценка не всегда верна. Вне зависимости от того, была или не была присуща лично Сталину юдофобия, его национальную политику, в том числе и по отношению к евреям, нельзя свести к проявлениям ксенофобии, во всяком случае в том понимании этого явления, которое сложилось в социальной психологии. Здесь под ксенофобией понимаются иррациональные неконтролируемые страхи и предубеждения по отношению к чужим. Сталинский антисемитизм был совсем другим — осмысленным, контролируемым и прагматично коварным. Диктатор использовал этот инструмент политики в определенные исторические моменты и мог, по своему усмотрению, останавливать и возбуждать антисемитские кампании. Такая политика не была узконаправленной на какую-то одну этническую общность и предполагала возможность репрессий против любой этнополитической группы, включая и «русских националистов». В 1940–1950‐х годах масштабным, массовым репрессиям подверглись балкарцы, калмыки, чеченцы, ингуши, крымские татары, поволжские немцы и многие другие народы. Их образы целенаправленно демонизировались в массовом сознании жителей СССР. При этом нет никаких свидетельств, что Сталин испытывал к этим народам личные чувства ксенофобии, да и вообще какие-либо чувства. Как говорят герои фильмов о гангстерах: «Ничего личного, только бизнес». Для диктатора это был политический бизнес, ради которого он мог отступить от любых идейных, не говоря уже об этических принципах. Другое дело, что политическая прагматика верхов неизбежно оживляла накопившиеся стереотипы, ксенофобию в массовом сознании. В этом случае фобии по отношению к евреям, разжигаемые со времен Российской империи, распространились быстрее и шире, чем другие в СССР. Как только государственный антисемитизм ослабел в постсоветской России, то и массовая ксенофобия к евреям стала слабеть. Начиная с 1990‐х годов и по сей день евреи входят в группу этнических общностей с наименьшей культурной дистанцией по отношению к русскому большинству населения страны[325].

Контрастный черно-белый надгробный памятник Н. С. Хрущеву на Новодевичьем кладбище хорошо отражает сущность этого политика, в том числе и в сфере этнической политики.

С одной стороны, годы его правления не зря получили название «оттепель». В это время: состоялось осуждение сталинских репрессий; были освобождены из тюрем и ссылки люди, осужденные по сфабрикованным обвинениям в национализме, например мингрельском или еврейском («делу врачей»); прекратилась политическая кампания «борьбы с безродным космополитизмом»; возвратились на родину репрессированные народы Северного Кавказа и Калмыкии и началось восстановление их автономий. Впрочем, не лишены оснований и сомнения в том, что инициатором такой оттепели был именно Хрущев[326]. В то же время в период оттепели сохранялись запреты на возвращение в родные места многих других депортированных народов: крымских татар, поволжских немцев, корейцев, турок-месхетинцев и др. Более того, и в хрущевское время продолжались репрессии против выразителей национально-освободительной идеологии — практически повсеместно, но в наибольшей мере в Прибалтийских республиках и Западной Украине. Хрущев настоял и поддержал подавление восстания рабочих в Познани в июне 1956 года[327]. Подавление этого восстания, а еще в большей мере Венгерского национального восстания 1956 года отозвалось в Советском Союзе репрессиями против политических сил, выразивших поддержку восставшим венграм и поляками.

Крайне репрессивной была тотальная антирелигиозная кампания 1958–1963 годов, которую многие исследователи и религиозные деятели называют одной из самых разрушительных для религиозных организаций СССР в послевоенное время[328]. Эта кампания повлияла и на национальные процессы, особенно в районах, где религия выступала одним из факторов национально-политической консолидации. И наконец, Новочеркасское восстание, жестоко подавленное 1–2 июня 1962 года по распоряжению Н. С. Хрущева, было самым известным, но, к сожалению, всего лишь одним из множества проявлений репрессивной политики в эпоху хрущевской оттепели[329]. Хочу особо подчеркнуть важную особенность протестных выступлений этого времени: некоторые из них имели ситуативную этническую окраску, но редко были связаны с национализмом как идейно-политическим течением.

Мы выделяем три типа этнополитических процессов времен правления Хрущева:

1) национально-освободительные движения с участием организованных групп националистов-диссидентов, имеющих политические программы и опирающихся на массовую поддержку в партизанских войнах;

2) этнические волнения и межэтнические столкновения — кратковременные, стихийные и эпизодические процессы с участием локальных групп населения;

3) латентные этнические брожения, скрытые под оболочкой социально-экономических и политических волнений, — наименее осознанные массами и наименее организованные процессы.

Все эти этнические и национальные брожения были связаны, в той или иной мере, с эпохой оттепели, с эпохой надежд на перемены.

В. А. Козлов, автор одной из самых информативных монографий о массовых беспорядках в Советском Союзе 1950‐х — начала 1980‐х годов, отмечает, что хрущевское правление сопровождалось буквально взрывом открытых социальных волнений, которые затихли в эпоху Брежнева[330]. Мы еще вернемся к этой оценке, отметив, что чаще всего волнения изменили характер проявления, став менее заметными в публичном поле.

Ослабление репрессий в постсталинский период создало некоторые предпосылки для открытого выражения протеста в ходе массовых волнений — на то она и оттепель. Особенностью большинства волнений в этот период была их аполитичность: подавляющее большинство стихийных лидеров таких выступлений

По мере исчерпания веры в перемены сверху, в победу «правильного коммунизма» стала слабеть почва для открытых, публичных массовых беспорядков, протестов. «Для того, чтобы бунтовать в толпе, — предположил Козлов в одном из интервью, — им [протестующим] нужна была вера в возможность что-либо изменить»[332]. Это предположение кажется нам верным и мудрым не только для советской эпохи, но и в более широкой исторической перспективе, вплоть до 2020 года. Когда оценивается массовость тех или иных выступлений, следует принимать во внимание не только страх перед наказанием, но, в еще большей мере, надежду на перемены после таких оппозиционных действий. В этом случае речь должна идти не только о вере в возможность дарованных перемен «сверху», но и вере в способность народа завоевать или создать своими выступлениями новые политические возможности.

Так или иначе, хрущевская оттепель, породив надежды на перемены и веру в их осуществимость, вызвала массовые протестные волнения и конфликты не только в социальной сфере, но и в этнополитической. Первыми в 1950‐х годах неполитические формы массового протеста на основе этнической мобилизации проявили представители народов, подвергшихся репрессиям и насильственной депортации.

Спецпоселения, куда были переселены «наказанные народы», входили в систему ГУЛАГа, и положение спецпоселенцев немногим отличалось от лагерного, разве что возможностью жить семьями и работать на тех же предприятиях (стройки, шахты и заводы), что и вольнонаемные граждане, — но под охранной. Попытки побега из спецпоселений карались 20-летним заключением в лагеря[333]. Смерть Сталина и начатые Берией в марте — июне 1953 года реабилитации осужденных по «делу врачей» и «националистов»-мегрелов, реформа ГУЛАГа и попытки реформ в национальной области[334] вызвали подъем надежд репрессированных народов и пробудили их активность.

Уже в конце 1953 года проявились первые признаки такой активизации, получившей название «петиционная кампания». Она была преимущественно стихийной и заключалась в массовых отправках в ЦК КПСС и в правительственные учреждения петиций с требованиями реабилитации тех или иных групп репрессированных народов[335]. Ни одна из групп депортированных не выдвигала претензий к политической системе, не называла депортацию преступлением — все писали не о преступлениях, а об ошибочной политике и обильно сдабривали письма цитатами из сочинений Маркса и Ленина[336]. В этих требованиях не прослеживаются даже малейшие признаки угрозы выхода той или иной этнической общности из состава СССР или на эмиграцию из нее (массовые ориентации на эмиграцию проявились у некоторых групп депортированных народов позднее, уже в 1960‐х годах).

В мае — июне 1954 года начались бунты политических заключенных в лагерях и волнения в спецпоселениях. Легендарное 40-дневное «Кенгирское восстание» (16 мая — 26 июня 1954 года) в лагере «Степной» поселка Кенгир Карагандинской области и образование на это время свободной республики описал А. Солженицын[337]. Это восстание, возглавляемое украинским националистом Михаилом Сорокой, бывшим партизаном Украинской повстанческой армии евреем Гиршем Келлером[338], немцем Юрием Кнопмусом, советским офицером, русским Капитоном Кузнецовым и другими, было жестоко подавлено[339].

В спецпоселениях в это время также начались протестные брожения и столкновения спецпоселенцев с военизированной охраной и, еще чаще, с местным населением. Основной зоной столкновений был Казахстан. В эти волнения в неодинаковой мере были вовлечены разные этнические группы спецпоселенцев. По данным В. Козлова, из 24 известных случаев в 1953–1960 годах в Казахстане в качестве основных «конфликтных пар» выступали русские и вайнахи. При этом в 19 эпизодах участвовали русские, в 16 — чеченцы и ингуши (вайнахи), в остальных — другие народы Северного Кавказа, Казахстана и Калмыкии[340]. Не было зафиксировано ни одного эпизода с участием репрессированных поволжских немцев[341]. Вероятно, отчасти поэтому именно немцев освободили из-под надзора сил МВД уже в 1955 году, раньше других «наказанных» народов[342]. Большая часть волнений произошла в районах вайнахских спецпоселений (в Караганде, Алма-Ате, Акмолинске, Павлодаре и Кзыл-Орде). Русско-вайнахские и русско-казахские столкновения участились после 1954 года по мере притока в Казахстан русской молодежи, мобилизованной из центральных районов России на освоение целины[343].

Эта важнейшая политическая кампания хрущевского времени существенно повысила градус социальных волнений в стране, а некоторые из конфликтных ситуаций приобрели этническую окраску. Одним из самых громких эксцессов такого рода стал бунт пришлой русской молодежи (около 5 тысяч строителей-комсомольцев, приехавших на «стройку целины») против неудовлетворительных условий жизни (отсутствие элементарных удобств, мизерная зарплата и перебои с продуктами) в Темиртау 1–4 августа 1959 года. Это событие соответствует классическому определению бунта (открытое массовое недовольство народа или группы против властей, сопровождающееся двусторонними насильственными действиями), подавленного силами госбезопасности. При этом 15 человек из числа восставших погибли в ходе такого подавления или скончались после него, от полученных ранений, уже в больнице[344]. Этническим этот бунт можно назвать по составу его инициаторов и главных участников (преимущественно приезжих русских), а также по восприятию его как «русского бунта» местными казахами, но не по целям протестных действий. И в этом проявилась одна из важных особенностей протестной активности 1950‐х — начала 1960‐х годов. В это время было множество конфликтов, которые основывались на этнической мобилизации, но их участники публично декларировали цели своих действий как неэтнические. Условно их можно назвать латентной этнической мобилизацией.

Разоблачение репрессивной политики И. Сталина на XX съезде партии стало поводом для массовой протестной активности в Грузии. Ее первым проявлением стала демонстрация в Тбилиси 5 марта 1956 года, которая начиналась в день смерти Сталина как выражение поддержки горожан «оклеветанному Сталину» и проходила без видимых признаков этнической мобилизации. Демонстрация в городе не прекращалась еще пять дней и впоследствии 8–9 марта все больше приобретала форму открытого, публичного политического недовольства новым лидером КПСС, сопровождаясь сугубо политическими лозунгами, все так же далекими от опоры на этничность: «Долой Хрущева!» и «Молотова — во главе КПСС!»[345]. Такую активность можно назвать идеологическим ревизионизмом, направленным на очищение коммунистической идеи за счет смены лидера партии. По мере вовлечения в протест все новых групп жителей Тбилиси и приезжих, а также распространения протестных акции на всю Грузию они становились, во-первых, все более смелыми в отношении критики действующей власти; во-вторых, все более стихийными и уже не нуждались в заранее заготовленных лозунгах про «хорошего Молотова»; в-третьих, все в большей мере стали отражать типичные признаки этнической мобилизации, апеллируя к задетой национальной гордости грузин. Сталин в массовом сознании жителей Грузии постепенно представал не столько как коммунистический вождь, сколько как «прославленный грузин». После расстрела демонстрации в Тбилиси 10 марта 1956 года протест перекинулся на региональные центры Грузии и уже там проявил свою этническую основу, поскольку публично был направлен не только против Хрущева, но и против этнически чужих. Не случайно в марте 1956‐го русские жители Цхалтубо обратились к К. Е. Ворошилову с письмом, в котором рассказывали о «многочисленных фактах враждебной пропаганды по отношению к русским», сопровождавших сталинистские протесты, например на металлургическом заводе в Рустави грузины-рабочие в ходе таких протестов предлагали русским «ехать в свою Россию и наводить там свои порядки»[346].

Другой пример протестного сталинизма, который со временем трансформировался в этноцентризм, представляет «сталинистская демонстрация» в Сумгаите в 1963 году. Она произошла в том самом азербайджанском городе, в котором четверть века спустя (27–29 февраля 1988 года) бушевал этнический погром (массовое одностороннее нападение азербайджанских жителей города на армянскую часть населения), рассматриваемый некоторыми экспертами как первый погром в Советском Союзе[347]. Оба события в их сопоставлении дают представление об эволюции стихийных протестов. Итак, 7 ноября 1963 года, во время главного государственного торжества в СССР — празднования Дня Октябрьской революции, на официальной демонстрации, милиция попыталась отобрать у группы демонстрантов «несанкционированный» портрет Сталина. Завязалась драка между силами поддержания правопорядка с одной стороны и шестью азербайджанскими демонстрантами, поддержанными, судя по данным КГБ СССР, 800 жителями города[348]. Кубинский студент, обучавшийся в Сумгаите, снимал эту потасовку на фотоаппарат, за что был избит демонстрантами. В жалобе студента кубинскому послу Карлосу Оливарес Санчесу сообщалось, что демонстрация переросла в погром отделения милиции и убийство русского солдата[349]. Это событие, с одной стороны, можно оценить как неожиданное (Сталин в Азербайджане не был символом нации, как в Грузии) и вместе с тем типичное для начала 1960‐х годов. Это было время массового роста народного недовольства всех регионов Советского Союза «плохим Хрущевым», в противоположность которому Сталин, символически низвергнутый новым правителем, казался образцом «правильного» советского правления. Типично было и перерастание стихийного протеста в погром против этнически чужих. При этом такие эксцессы не были направлены против КПСС и не задевали (либо слабо задевали) устои советского строя. Этническая составляющая в таких протестах если и проявлялась, то была неосознанной, скрытой, а уж о политическом национализме — идее создания независимого государства-нации — тогда в Азербайджане и речи не могло быть (такие идеи проявились преимущественно в элитарных кругах Азербайджана, уже в эпоху Л. Брежнева).

В годы хрущевской оттепели наиболее радикальные национальные движения, выдвигавшие задачи обретения государственной независимости, проявились только в тех регионах Советского Союза, в которых политический национализм имел давние исторические корни и вполне сложился еще в XIX веке, как в Литве и в Западной Украине (в Галиции). А вот в Латвии и Эстонии национализм не имел столь давних корней и реально оказался более слабым политически в первые послевоенные годы. Несмотря на разный уровень политической мобилизации национализма, во всех этих регионах он принял форму повстанческих вооруженных движений, действовавших с 1940‐х до середины 1950‐х годов; а в Литве последние партизаны проявляли себя еще и в 1960‐х (были убиты или арестованы между 1962 и 1965 годами). Национальные движения, выступавшие за независимость своих национальных территорий, развивались по другим законам, чем этнические брожения на большей части территории СССР, хотя в Балтийских республиках и в Западной Украине, так же как и в других регионах Советского Союза, проявлялась одна и та же, уже отмеченная нами, закономерность — протестная активность усиливалась по мере роста политических надежд у основной массы населения. Только эти надежды были неодинаковыми в разных регионах Советской страны. На большей ее части люди связывали свои ожидания лучшего будущего с приходом к власти нового коммунистического лидера — «истинного ленинца», который приведет страну к построению «правильного социализма». В это же время лидеры партизанских движений в западных регионах возлагали надежды на изменение международной обстановки, на рост поддержки независимости их республик со стороны Запада, а также на то, что во внутренней политике неумелые действия местных советских наместников еще больше подтолкнут западных украинцев, литовцев, латышей и эстонцев к массовому вовлечению в партизанскую войну. И эти надежды имели под собой основания, по крайней мере в Балтийском регионе. Известные американские исследователи партизанского движения в Балтии считают, что беспрецедентно большой приток гражданского населения в партизанские отряды начала 1950‐х годов был связан с крайне негибкой советской политикой: «Советы считали каждого, кто пережил германскую оккупацию, немецким пособником»[350]. Ситуация усугублялась тем, что милиция и другие силы правопорядка в Балтии в основном формировались из русских и других приезжих, что усиливало впечатление оккупации[351]. С начала 1950‐х начался массовый завоз рабочей силы в республики Балтии, и это тоже укрепляло массовое недовольство местного населения.

Большие надежды национальные движения возлагали на перерастание холодной войны между Советским Союзом и странами Запада в настоящую войну. Иллюзорность таких надежд стала очевидной лидерам вооруженной оппозиции уже к концу правления Хрущева, а в эпоху Брежнева Запад фактически признал Балтию частью СССР и временами даже стал выдавать советским властям беглецов из нее. Так, в 1972 году в Литве состоялся судебный процесс над матросом С. Кудиркой, который пытался бежать в США с борта советского корабля и был выдан американцами советским властям[352]. А вооруженное подполье Западной Украины и вовсе не имело шансов на поддержку западных стран. С уменьшением надежд на победу в борьбе с советской властью и на внешнюю помощь в этой борьбе стала затухать вооруженная форма движения сопротивления.

На нескольких примерах мы хотим показать и подчеркнуть, во-первых, локальную ограниченность, нетипичность национальных движений в Прибалтике и в Западной Украине для политической жизни послевоенного Советского Союза; во-вторых, ошибочность весьма распространенного в политической науке представления о том, что национальный протест является прямым и неизбежным ответом на имперское подавление народов. Как раз названные регионы показывают, что одного лишь социального или политического притеснения недостаточно для появления политических протестов, нужны еще и политические ресурсы, появляющиеся при определенном уровне свободы, воспринимаемой массовым сознанием как значимая ценность.

Вопрос о генезисе украинского национализма с его идеей создания единого украинского национального государства уже много лет является остро дискуссионным в научной литературе[353]. Мы выскажем свою точку зрения лишь по двум из дискутируемых вопросов: о причине появления украинского национализма именно в Галиции и о связанном с этим вопросе о роли властей Австро-Венгрии в появлении украинского национализма в качестве антироссийского проекта. Начнем с последнего.

Современные и наиболее авторитетные версии теории национализма неодобрительно относятся к концепциям «заговора», объявляющим такие исторические явления, как национализм, исключительно плодом чьей-то субъективной воли (властей или частных лиц). Историки и политологи считают такие концепции поверхностными и исторически недостоверными, хотя и не отрицают того, что украинский национализм, зародившийся во второй половине XIX века в Галиции, испытывал на себе влияние властей Австро-Венгрии. Есть множество свидетельств тому, что у Вены был политический интерес к использованию украинского национализма в международной политике, во взаимоотношении с Россией, особенно в канун и в период Первой мировой войны[354]. Вместе с тем подавляющее большинство исследователей отмечают, что этот интерес не был определяющим для развития украинского национализма и появился не сразу. Первоначально украинский национализм не мог быть антироссийским, ведь в момент своего появления он органично сочетал в себе два течения — русское (русофильское) и украинское (автономистское). Активисты этого движения первоначально (в 1850–1860‐х годах) вообще говорили о едином «украинско-руськом народе»[355]. Отголоски представления о едином русско-украинском народе сохранялись до конца XIX века и отразились в названии первой украинской партии — «Русько-украинская радикальная партия» (РУРП).

Вена, управляя империей, в которой политически доминирующая этническая группа (австро-немецкая) составляла меньшинство, была вынуждена соглашаться на этническую автономизацию, но как раз украинская группировка в Галиции, как сугубо автономистская вплоть до выдвижения идеи создания независимого украинского государства, была для австрийцев опаснее, чем русофильская, занятая прежде всего решением сугубо культурных задач, например защитой православия в окружении преимущественно католического населения региона (в нем поляки-католики составляли более 60 % населения, тогда как восточные славяне менее 30 %). Политика России в XIX веке также не провоцировала Вену на поддержку украинского национализма. Россия не давала повода для упреков в заигрывании с галицийскими русофилами, поскольку изначально демонстрировала высокую подозрительность ко всякому самодеятельному движению, особенно тому, которое называло себя украинским, хоть и с русофильскими нотками. Петербург проводил ярко выраженную охранительную политику по отношению ко всему, что могло напоминать национализм, автономизацию, а также появление снизу политических партий. Российское самодержавие пыталось не допустить распространения подобной крамолы с австрийской части Украины на российскую. К 1890‐м годам русофильская ветвь «украинско-руського» движения стала быстро слабеть, в условиях слабого внимания к себе со стороны России, а еще в большей мере в условиях бурного развития украинского национального самосознания, обусловленного комплексом факторов, явно несводимых к политическому заказу австро-венгерских властей.

В Западной Украине украинская культура и украинский язык сохранились несравненно лучше, чем в Восточной, российской ее части. Галиция на протяжении полутора веков была основным центром развития украинского национализма и локомотивом идеи государственного объединения Украины и украинцев, хотя бы потому, что с 1867 года имела статус автономии в составе Австро-Венгерской империи, здесь действовали украинские школы, театры, развивалась литература, украинский язык использовался также и в богослужениях как в греко-католической, так и в православной церкви. В это же время в Российской империи Украина, именовавшаяся Малороссией, не только не имела особого статуса, разделенная на общероссийские административные единицы (губернии, уезды и волости), но и с 1876 года жила по предписаниям Эмского указа — так назывались выводы Особого совещания по делам Малороссии, подписанные императором в мае 1878 года. Указ ограничивал использование украинского языка (по терминологии того времени — «малороссийского наречия») в литературе и полностью запрещал в Российской империи следующее: преподавание, ведение документов, проведение театральных постановок и проповедование в церкви на украинском языке. Строго запрещался также ввоз на территорию империи книг, напечатанных на украинском языке[356].

Если бы фактор насильственной русификации был основным в формировании протестного национального движения, как это ныне часто представляют в литературе, то украинский национализм должен был родиться в Восточной Украине. Но он сложился раньше в Западной Украине, там, где свободы для развития украинской культуры было неизмеримо больше и где существовали условия политической самоорганизации украинского общества. Первая украинская партия, РУРП, была создана в октябре 1890 года во Львове, ее возглавили писатель, живой классик украинской литературы Иван Франко и общественный деятель Михаил Павлик. В это время в российской части Украины не было и не могло быть украинского писателя такого литературного масштаба, а главное — такого общественного влияния, каким обладал Франко в Галиции. Возглавляемая им партия имела своих представителей не только в Галиции, но и в Венском парламенте, где выступала от имени всех украинцев Австро-Венгрии[357].

В Галиции после разгрома независимой Украины появилась в 1920‐х годах первая общеукраинская националистическая партия — Организация украинских националистов (Організація українських націоналістів, ОУН), провозглашавшая своей целью создание самостоятельного единого украинского государства на всей территории расселения этнических украинцев, включая Западную и Восточную Украину.

После присоединения Западной Украины к СССР ОУН оказалась единственной неразгромленной политической силой Украины, поскольку изначально действовала в подполье, и продолжила подпольную борьбу за независимость в советские годы. Она опиралась на поддержку немалой части населения Западной Украины и на некоторые интеллигентские слои в Восточной Украине[358]. В 1943 году появилось вооруженное крыло ОУН — Украинская повстанческая армия (Українська повстанська армія, УПА). Как многотысячная партизанская армия УПА действовала против советских вооруженных сил, до своего военного разгрома в 1949 году, но отдельные ее отряды продолжали сопротивление до второй половины 1950‐х годов[359].

Факт включения республик Балтии в состав СССР во всех этих государствах ныне официально рассматривается как оккупация с последующей аннексией территорий. В 1983 году такую позицию выразил и Европейский парламент[360]. Российская Федерация в 1991 году в Преамбуле Договора об основах межгосударственных отношений РСФСР и Литовской Республики также признала советские действия 1940 года по отношению к странам Балтии как аннексию суверенных государств[361]. Однако современная официальная позиция России совершенно иная, и она признает присоединение стран Прибалтики к СССР и раздел Польши как действия, которые «не противоречили нормам международного права по состоянию на 1940 год»[362]. Соответственно, в разные времена неодинаково оценивалось в России массовое повстанческое движение, сформировавшееся в республиках Балтии 1940‐х годов. В официальных нарративах современных государств Латвии, Литвы и Эстонии эти вооруженные действия народа признаются «национально-освободительным движением»[363].

Как бы ни квалифицировали политики международный статус той партизанской войны, факты подтверждают массовость участия в нем населения Балтийских республик и невероятную стойкость их сопротивления, несмотря на жесткое его подавление и огромные человеческие потери[364]. Под напором советских войск сопротивление не спадало, оно лишь реформировалось. Так, в Литве в феврале 1949 года командиры всех партизанских округов на съезде объединились в единую военную организацию — «Саюдис» и приняли политическую декларацию, которая и ныне считается определяющей для политической доктрины этого государства[365].

Движения за возрождение национальной государственности в Балтийском регионе в 1940–1950‐х годах (в отличие от ситуации конца 1980‐х) были разрозненными, замкнутыми в своих республиках. Несомненно, сильнейшим, самым многочисленным и сплоченным из них было литовское движение сопротивления, только вооруженное крыло которого насчитывало около 100 тысяч человек[366]. Литовцы хранили память не только о своем государстве первой половины XX века, но и о Великом княжестве Литовском XIII века; они героизировали антиимперские восстания 1830‐х и 1860‐х годов; их этнонациональная сплоченность дополнялась и усиливалась консолидацией религиозной. Значительное влияние католичества в Литве в условиях высокой религиозности населения привело к тому, что духовными лидерами литовской национальной оппозиции в 1950‐х годах стали католические священнослужители Ю. Степонавичус и В. Сладкявичус[367], хотя они и повергались постоянному давлению властей, особенно в период хрущевской атаки на религию 1958–1963 годов. Однако такая «политика советской власти лишь укрепляла связь „националистов“ со служителями культа»[368].

Церковь оказывала заметную поддержку оппозиционным силам и в Латвии, а в Эстонии — чуть в меньшей степени[369]. В 1950‐х годах эстонское национальное движение уступало по численности, сплоченности и боевитости латышскому и особенно литовскому. Однако меньшая религиозность и этноцентричность эстонского национального движения сделали его впоследствии более привлекательным для присоединения к движению неэстонцев — представителей других этнических групп. Видимо, не случайно именно Национальный фронт Эстонии в конце 1980‐х годов стал координатором оппозиционных сил трех республик Балтии.

Соединение массированных военных действий против партизан с депортацией населения[370] существенно ослабило потенциал национально-освободительных движений. Уже к весне 1949 года из Латвии было депортировано 50 тысяч человек, из Эстонии — около 60 тысяч, из Литвы — около 150 тысяч человек[371]. Но даже после этого массовое национальное сопротивление не было полностью подавлено, судя хотя бы по количеству уголовных дел об антисоветской агитации и пропаганде, заведенных прокуратурами республик в середине 1950‐х годов[372]. К осени 1956 года в Литве, Латвии и Эстонии обозначился массовый подъем национальных движений, вызванный восстаниями в Польше и Венгрии. В конце октября в Вильнюсском университете появились лозунги и листовки с заголовками: «Да здравствует революция в Венгрии, последуем ее примеру!»[373] Как пишет А. Вдовин, в ноябре того же года в Каунасе и Вильнюсе состоялись многотысячные шествия католиков, требовавших свободы отправления религиозных обрядов, на которых также звучали лозунги «Последуем примеру Венгрии!». Не менее массовые протестные демонстрации, но в светской форме прошли и в Эстонии (октябрь — ноябрь 1956 года). Здесь политические лозунги были адресованы людям, чье этническое самолюбие было задето самим фактом включения республики в состав СССР, отождествляемого с Россией. Между понятием «советский» и «русский» большинство эстонцев не делало различий. Демонстранты, как правило молодежь, в Таллине и Тарту выходили с плакатами: «Долой русских правителей!», «Смерть русским оккупантам!» и др.[374] Некоторые исследователи полагают, что «национально-освободительное движение в Прибалтике в конце 1956 — начале 1957 года достигает самой высокой точки за все хрущевское десятилетие»[375]. Однако после этого открытое сопротивление советской власти стало почти невозможным, оно немедленно подавлялось и было непродуктивным. На смену ему шли другие формы протеста.

Уже в 1958 году характер национальных движений в Балтийских республиках заметно изменился — открытые протесты стихли, и национальные движения ушли в подполье или стали действовать полулегально, в закамуфлированной форме. Для этого в Литве активно использовалась религиозная сфера: демонстративное отправление католических обрядов (крестин, венчаний, отпеваний и др.). Эти действия демонстрировали протест в условиях воинствующего атеизма, но такой протест был не так опасен для граждан и преследовался меньше, чем уличные демонстрации и распространение политических листовок.

Во всех республиках региона политический протест сместился в сферу защиты национального языка и культуры, охраны исторических памятников и экологических движений. Такой тип проявления протестов, при самосохранении национальных движений, имел своим положительным следствием то, что вместо вождистских элит военного, партизанского времени в эпоху «оттепели», а потом и застоя в Балтии стала формироваться новая элита, рекрутируемая из среды деятелей культуры, не связанной ни с советской, ни с досоветской бюрократией. Впоследствии события конца 1980‐х годов показали, что такая элита оказалась куда ближе к задачам возрождения национальных государств, чем элита, сформировавшаяся в других республиках СССР из числа функционеров бывшего советского партийного и хозяйственного аппарата.

На закате правления Н. Хрущева именно Балтия продемонстрировала тенденцию, которая позднее стала преобладающей в большинстве республик и автономий на территории СССР. Эта тенденция определила собой 20-летний период правления Брежнева и Андропова (1964–1984) в его этнополитической проекции, а именно как эпоху самосохранения в подполье национальных движений в тех регионах, в которых они сложились, и постепенного становления (также в подполье) таких движений в регионах, где в 1950‐х годах существовали лишь их зачатки. Национальная политика Советского государства по своим целям должна была противостоять национализму, но фактически лишь содействовала его становлению, и это показала эпоха застоя.

Как только ни называли историки время брежневского руководства партией и страной: эпохой «застоя» или «стабильности», периодом «развитого социализма» или «геронтократии»[376]. Известны и другие броские характеристики этого времени, в их числе и определение «золотой век советской номенклатуры» — высшей партийной бюрократии, касты руководителей[377]. Действительно, никогда ранее этот социальный слой не имел в Советском Союзе столь благоприятных условий для самосохранения. После сталинских чисток и хрущевской перетряски кадров, в эпоху «развитого социализма» для номенклатуры наступило время ее наивысшего расцвета и безопасности, в особенности для региональной партийной элиты — руководителей республиканских, краевых и областных компартий. Их роль в номенклатуре ЦК КПСС значительно возросла именно в это время[378]. Одной из важных предпосылок этого процесса стала операция по отстранению от власти лидера партии Н. С. Хрущева на Октябрьском 1964 года Пленуме ЦК КПСС. К нему серьезно готовились Брежнев и другие инициаторы этого бескровного дворцового переворота[379]. Для того чтобы гарантированно привлечь на свою сторону региональных членов ЦК, организаторы Пленума внесли на его рассмотрение предложение об отмене в Уставе КПСС требования обязательной сменяемости и ротации кадров выборных партийных органов. Как свидетельствуют историки, именно это решение Пленума было принято с наибольшим энтузиазмом его региональными участниками, что, помимо других обстоятельств, обеспечило Л. Брежневу их всеобщую поддержку. Это решение впоследствии обусловило беспрецедентную несменяемость бюрократии на руководящих постах в партийном аппарате, в министерствах и ведомствах.

При Хрущеве первых секретарей республиканских ЦК уже не расстреливали, как при Сталине, но меняли часто. Только в одной Казахской СССР за 10 лет (с 1953 по 1964 год) сменилось восемь первых секретарей ЦК КП республики, а с 1964 года Д. А. Кунаев (соратник Брежнева по его работе в Казахстане) возглавил республику на 22 года[380]. В эту же эпоху Ш. Рашидов сел на партийный «престол» в Узбекистане на 24 года, так же как и его коллега Т. Усубалиев в Киргизии. Немногим меньше удержались на вершине партийной иерархии Д. Расулов в Таджикистане (21 год) и И. Бодюл в Молдавии (19 лет).

Брежневскую эпоху не случайно стали называть «геронтократией» (власть стариков), поскольку в этот период, как никогда ранее и позднее, проявилось старение партийного аппарата. При Сталине средний возраст членов Политбюро был около 50 лет, при Брежневе он превысил отметку в 70 лет, и лишь в годы перестройки (1985–1991) средний возраст лидеров КПСС стал снижаться[381].

Еще одной характеристикой этой эпохи стал процесс образования и окостенения во властных структурах, центральных и региональных, замкнутых патримониальных сообществ — клик или кланов, сплачивающихся вокруг партийного руководителя. А. И. Фурсов полагает, что брежневский период стал временем «олигархизации коммунистической власти» — срастания партийно-хозяйственных кланов с преступными группировками в теневой экономике во многих регионах, слабо контролируемых из центра[382]. Многолетние руководители республик имели возможность годами подбирать себе и «под себя» удобных соратников, формируя устойчивые сообщества, похожие на мафиозные семьи. Брежнев показывал в этом пример, окружив себя выходцами из тех регионов, где он прежде работал. Так, в Политбюро возникли группировки, получившие в литературе названия «днепровская», «молдавская» и «казахстанская» мафия.

По мнению А. Некрича, впервые термин «мафия» применительно к руководству компартии появился в 1981 году в Польше при расследовании комиссией ЦК ПОРП деятельности уже свергнутого к тому времени первого секретаря этой партии Эдварда Герека. Именно его группировку польская контрольная комиссия назвала «партийной мафией», а потом, уже в годы горбачевской перестройки, термин «партийно-государственная мафия» появился и в СССР[383].

В брежневскую эпоху термин «мафия» не использовался применительно к партийным кадрам, однако опасность появления местнических, клановых группировок и их криминализации стала осознаваться уже тогда, в том числе и в Кремле. Косвенным свидетельством этому стало назначение офицеров сил правопорядка на посты глав партийных организаций республик Кавказа. В 1969 году в Азербайджане на пост первого секретаря ЦК КПА был назначен бывший председатель республиканского КГБ генерал Гейдар Алиев, а в 1972‐м в Грузии на аналогичный пост был выдвинут Кремлем бывший министр внутренних дел генерал внутренних войск Эдуард Шеварднадзе. Да и готовность большинства членов Политбюро избрать в 1982 году бывшего главу КГБ СССР Ю. В. Андропова в качестве преемника Л. И. Брежнева отражала, на наш взгляд, стремление значительной части советского руководства остановить падение государственной дисциплины и роста коррупции в стране.

За год до смерти Брежнева в Политбюро поступила записка влиятельного Комитета партийного контроля ЦК КПСС от 21 мая 1981 года «Об усилении борьбы со взяточничеством в 1975–1980 гг.». В ней указано, что в 1980 году было выявлено более 6 тысяч случаев взяточничества на высоком партийно-правительственном уровне, а масштабы коррупции возросли на 50 % за пять лет. Здесь же приводились факты осуждения заместителей министров правительства СССР и министров союзных республик, а также сотрудников партийных аппаратов вплоть до уровня секретарей райков и горкомов КПСС[384]. Более высокий ранг хозяйственной и партийной номенклатуры был тогда недосягаем даже для партийного контроля ЦК партии. Так, в середине 1970‐х годов КГБ СССР по инициативе Андропова начал расследование рыбно-икорного дела в магазинах фирмы «Океан», но оно было оборвано в 1979 году, как только обнаружилась связь с персонами, опекаемыми лично генеральным секретарем, а именно министром рыбной промышленности Ишковым и первым секретарем Краснодарского крайкома Медуновым. В 1981 году КГБ начал расследование «хлопкового дела» в Узбекистане, однако и оно было быстро заморожено, как только стала выявляться его связь с высшим руководством республики, а какие-то нити потянулись в Москву, к окружению умирающего Брежнева[385].

В это время многие поступавшие с мест сигналы гасились в самом Кремле, особенно если они задевали членов семьи вождя (сына — Юрия Брежнева, дочери — Галины Брежневой и ее мужа — Юрия Чурбанова и др.), а также протеже Брежнева, например И. Бодюла, Д. Кунаева, С. Медунова, Ш. Рашидова. Однако негласно расследования в отношении всех названных персон проводились по инициативе Андропова как главы КГБ СССР, а после смерти Брежнева и избрания Андропова на пост Генерального секретаря ЦК КПСС (ноябрь 1982 года) расследования злоупотреблений властью в республиках радикально активизировались. Андроповым были инициированы «Краснодарское дело» (также известное как «Медуновское дело»), и «Рыбное дело», затрагивающее Министерство рыбного хозяйства и власти ряда регионов. Тогда же начались расследования в Казахстане в рамках операции «Паутина». Это расследование, выявившее связи руководства республики с незаконной деятельностью в металлургической промышленности Карагандинской области, было остановлено в 1984 году после смерти Андропова, но в 1989–1990 годах вновь возобновлено — в итоге 25 руководителей высокого уровня были привлечены к уголовной ответственности за взяточничество и казнокрадство[386].

Незадолго до смерти Андропова, в феврале 1983 года Политбюро ЦК КПСС приняло постановление об особом внимании Генеральной прокуратуры к расследованию «Хлопкового дела», но и это расследование затормозилось с очередной сменой вождя, во время правления К. У. Черненко, и вновь активизировалось лишь при Горбачеве, которого избрали лидером голосами членов Политбюро, заинтересованных в продолжении линии Андропова на реформирование партийно-государственного аппарата. 23 апреля 1985 года в Москве состоялся Пленум ЦК КПСС, на котором Михаил Горбачев сообщил о планах реформ. Тогда впервые появился новый термин — «перестройка», хотя в ее программе доминировали прежние андроповские мотивы: «повсеместно повысить организованность и дисциплину, коренным образом улучшить стиль деятельности партии»[387].

Клановый и олигархический характер власти в союзных республиках подталкивал процесс дезинтеграции Союза во многих отношениях. Мы рассмотрим лишь несколько таких факторов.

Обособление в целях бесконтрольности. Правление региональных партийных вождей, хоть и было неограниченным по времени, но над многими из них нависала угроза обвинений в коррупции и в других злоупотреблениях властью, поэтому местная номенклатура постоянно стремилась к самозащите и отгораживанию от контролирующих органов союзного центра. Путей такой самозащиты было немного. Во-первых, вовлечение в коррупцию влиятельных лиц в центре (Юрий Чурбанов, первый заместитель министра МВД СССР и зять Брежнева, признал на суде по «Хлопковому делу» ряд эпизодов получения взяток от узбекских чиновников)[388]. Во-вторых, некоторое обособление от центра региональных систем государственного контроля, прежде всего за счет расстановки «своих» протеже на посты глав местных силовых структур. Правда, примеры Г. Алиева и Э. Шеварднадзе показывают, что не всегда «свои» кадры выручали местных руководителей, поскольку некоторые региональные силовики больше делали ставку на центр, чем на свое региональное начальство. Вместе с тем длительная карьера Кунаева, Бодюла, Рашидова и многих других лидеров советских республик показывает, что в большинстве случаев местные органы правопорядка вовлекались в состав региональной олигархии, «семьи» и такие номенклатурные группировки создавали условия для регионального обособления.

Бюрократический национализм. Стремление многолетних правителей республик опереться на «свои кадры» стимулировало в ряде республик преимущественное привлечение представителей местных национальностей на руководящие должности в регионе. Для кого-то из республиканских лидеров эта практика закончилась снятием с должности. Например, проявления национализма ставились в вину члену Политбюро П. Е. Шелесту при его отстранении от руководства Украинской ССР[389]. Но отношение центра к «национализму» республиканских лидеров из числа «друзей Брежнева» было более снисходительным. Так, в Казахстане за годы правления Кунаева произошла кадровая «казахизация» системы партийно-государственного управления и высшего образования. К середине 1980‐х годов доля казахов в вузах города Алма-Аты, в котором казахи составляли лишь 20 % населения, превышала три четверти как среди студентов, так и среди преподавателей. Например, в феврале 1986 года казахи составляли 75,8 % всех студентов Казахского государственного университета[390]. Доля этнических казахов среди партийного руководства была намного выше их доли среди «рядовых» коммунистов Компартии Казахской ССР, где преобладали этнические русские. Так, в 1981 году этнические казахи составляли только 38,6 % коммунистов в Казахстане, а среди членов ЦК Компартии Казахской ССР — 54 %, в составе первых секретарей обкомов — 61 %[391]. В итоге к середине 1980‐х годов этнические казахи доминировали в администрациях, высшем образовании, науке и культуре Казахской ССР. В то же время доля казахов, занятых в промышленном производстве, фактически была заморожена: в 1959 году она составила 19,3 %, в 1979‐м — 18,9 %, и лишь к концу 1980‐х доля титульной национальности в указанных отраслях увеличилась до 20,1 %[392]. Огромные этнические перекосы в сфере образования, управления и занятости стали одним из оснований для претензий к Кунаеву со стороны союзного руководства в «постбрежневские» времена. В специальном постановлении ЦК КПСС от 1986 года отмечалось:

В 1987 году новый партийный лидер Казахстана Колбин отмечал, что не только в промышленности, но и в производственной сфере сельского хозяйства кадров «хронически не хватает», зато в сфере управления республикой заметно значительное преобладание национальных кадров[394].

Региональные амбиции. Преференции для повышения социально-статусных позиций национальных кадров высшей бюрократии в ряде союзных республик, сложившиеся в брежневскую эпоху, создавали условия для роста амбиций региональной элиты, сыгравших немалую роль в последующей дезинтеграции СССР. Значительную роль в культивировании таких амбиций сыграл процесс форсированного «стирания» социальных различий между республиками, который во многом носил имитационный характер и сопровождался ростом доли людей с высшим образованием, не адекватным ни уровню их реальных знаний, ни социально-экономическим потребностям республик. Этот процесс зачастую порождал и завышенные представления о возможностях самостоятельного развития «своего» региона.

Национальные амбиции до сих пор препятствуют верным оценкам исторического прошлого ряда республик и пониманию реальных истоков многих общественных проблем, возникавших в советское время и воспроизводящихся ныне. Так, знаменитые коррупционные преступления советского времени в Среднеазиатском регионе сегодня все чаще оцениваются только как результат имперской политики союзного центра, без учета связи коррупции с местными патримониально-олигархическими формами государственного управления и вертикально-клановой структурой власти в республиках СССР. Такой вывод напрашивается после изучения оценок «Хлопкового дела» в социально-экономической истории Узбекистана 1980‐х годов влиятельным узбекским историком[395], но также и на основе анализа действий властей этого государства. Президент Узбекистана Каримов в год своего первого избрания на пост главы независимого государства (1991) немедленно помиловал всех осужденных по «Хлопковому делу», отбывавших наказание на территории республики[396]. Возможно, есть прямая связь между снисходительным отношением властей республики к советским коррупционерам и безудержным подъемом коррупции в постсоветском Узбекистане[397]. К тому же и несменяемость власти в республике примерно такая же, как в советские времена.

Весьма однобоко оценивают историю советского государственного управления в национальных республиках и некоторые российские эксперты, также сводящие эту проблематику к советскому империализму. Например, петербургский этнолог Зинаида Сикевич, оценивая кадровые решения М. С. Горбачева, пишет:

Эта оценка крайне неточна во многих отношениях, прежде всего фактографически, поскольку в Советском Казахстане не было традиции назначать казаха в качестве главы республиканской компартии и до Кунаева, в послевоенное время, этот пост занимали преимущественно не казахи, среди них: Пономаренко, Борков, Брежнев, Яковлев и Беляев. Но еще важнее другое — критики этого конкретного кадрового решения Горбачева не упоминают о вынужденном и экстренном характере замены Кунаева, который был снят с должности за выявленные многочисленные злоупотребления властью. Острая необходимость борьбы с коррупцией и, шире, с кланово-патримониальной системой власти, сложившейся в Средней Азии и Казахстане, вынудили вначале Андропова, а затем и Горбачева идти на непопулярные меры по срочному обновлению республиканских кадров управленцами, не связанными с кланово-коррупционной системой, сложившейся за десятилетия правления среднеазиатских лидеров (Рашидова, Кунаева, Усубалиева и др.).

Наконец, стоит подумать и о том, была ли демонстрация против назначения Колбина стихийной и народной. В Казахстане самодеятельные демонстрации в советское время были крайней редкостью — их пресекали в зародыше, а если милиция разрешала скопление людей в центре города, то чаще всего это кому-то в верхах было нужно. В 1986 году клан Кунаева по понятным причинам был решительно недоволен смещением своего патриарха и подтолкнул демонстрации не столько против Колбина, сколько в защиту прежнего правителя. А, например, в июле 1979 года якобы «народная демонстрация протеста» в Целинограде сорвала создание в Казахстане немецкой автономии. Эта демонстрация национальных чувств нужна была Кунаеву, который иным способом не мог противиться решению, принятому в Политбюро ЦК КПСС[399].

В целом в Среднеазиатском регионе позднесоветского периода национальная окраска чаще всего искусственно придавалась демонстрациям, умело и скрытно организованным властями. Такого рода манипулируемую активность в интересах правящих кланов мы назвали «бюрократическим национализмом», который имел мало общего с реальным, низовым самодеятельным национализмом, почти всегда нелегальным и в той или иной мере вступавшим в противоречие с властью, в том числе и с республиканской. Такой низовой, подпольный национализм чаще всего переплетался с диссидентским движением.

В 1988 году председатель КГБ СССР В. М. Чебриков подготовил по поручению генерального секретаря ЦК КПСС М. С. Горбачева справку о массовых беспорядках за 1957–1988 годы[400]. Эта справка дает представление об одном из важнейших, но пока мало осознанных даже среди обществоведов различий между советскими эпохами: оттепели, с одной стороны, и «стабильности» — с другой. Меморандум Чебрикова показывает, что за семь последних лет правления Хрущева (1957–1964) КГБ зафиксировал 11 массовых беспорядков с числом участников более 300 человек, а за 20 лет правления Брежнева, Андропова и Черненко (1964–1984) — лишь 9 беспорядков того же масштаба. Кроме того, если в годы Хрущева в 8 из 11 случаев при подавлении беспорядков использовались армейские силы и применялось оружие, то в последующий период до перестройки — только в трех случаях. Количество убитых и раненых в ходе подавления беспорядков также снизилось с 264 человек при Хрущеве до 71 — во времена Брежнева и его преемников до перестройки[401].

Казалось бы, этот документ подтверждает представление об эпохе «развитого социализма» как о времени социальной стабильности, наступившей вслед за социальным хаосом в эпоху оттепели. Однако такая оценка перестает казаться столь уж очевидной при сопоставлении разных форм протестной активности населения СССР. В брежневскую эпоху уменьшилось число открытых публичных выступлений и столкновений жителей СССР между собой и с силами правопорядка, но одновременно значительно возросло количество подпольных националистических организаций, добивавшихся выхода из Советского Союза.

В «стабильные» 1960‐е годы в когорту территорий с разветвленным националистическим подпольем помимо Балтии и Западной Украины вошли еще несколько республик.

В Грузии «протестный сталинизм» как основная форма инакомыслия в это время стал вытесняться политическим антисоветским национализмом, а в качестве объединяющих символов диссидентства использовался уже не Сталин, а фигуры давних исторических национальных героев, грузинских царей, великих писателей, лидеров первой Грузинской республики 1918–1921 годов или религиозные символы, например Тетри Гиорги («Белый Георгий Победоносец»)[402]. В 1960–1970‐х годах зарождаются подпольные националистические кружки, в которых сформировались такие лидеры национал-диссидентства, как Звиад Гамсахурдия и Мераб Костава[403].

В эту же эпоху политический национализм стал знаменем оппозиции и в Армении. В 1965 году в мире отмечали трагическую дату — 50-летие геноцида армян в Османской империи, что само по себе стимулировало взлет армянской этнополитической активности. В 1966‐м была создана нелегальная Национальная объединенная партия (НОП), в программе которой главной была идея независимости Армении от Советского Союза[404].

На Кавказе этнический национализм у одних народов подталкивал к национализму и другие этнические группы в силу этнической «чересполосицы», интенсивных взаимных контактов и политической взаимозависимости. Оживление грузинского национализма всколыхнуло этническую антигрузинскую мобилизацию в автономиях этой советской республики — в Абхазии и Южной Осетии. Здесь местные движения не призывали к независимости, а добивались административного переподчинения автономий, их перехода из Грузии в состав РСФСР[405]. Разумеется, ориентация абхазского национализма не поддерживалась партийными властями Грузии, а вслед за ними и ЦК КПСС.

Очевидно, что если уж диссидентский национализм появился в Грузии и в Армении, то он не мог не появиться и в Азербайджане. Так и случилось — в 1970‐х годах и в Азербайджане появился диссидентский, антисоветский национализм, ставящий своей целью восстановление государственной независимости республики, подавленной советской властью в 1920 году. Подъем такого национализма связан прежде всего с именем Абульфаза Эльчибея (настоящая фамилия Алиев), который в 1973 году организовал первую в АзССР националистическую организацию «Свобода», а уже через два года был за эту деятельность арестован сотрудниками КГБ[406]. У диссидентских групп трех республик Южного Кавказа был общий повод говорить о восстановлении независимости государств, существовавших здесь в 1918–1921 годах. Схожесть Азербайджана, Армении и Грузии проявилась и в первые годы их постсоветской истории, ведь в каждой из этих республик лидеры национальных движений (Эльчибей, Гамсахурдия и Тер-Петросян) пришли к власти, стали президентами своих стран, хотя надолго эту власть удержать не смогли.

Перечисляя причины подъема «советских национализмов» в союзных республиках, историк Н. Митрохин пишет:

Эта точка зрения не оригинальна, в той или иной форме она часто повторяется в оценке причин подъема национализма в СССР, который так или иначе связывают с жестким имперским характером национальной политики[408]. Мы же считаем эту гипотезу ограниченно верной. Эта гипотеза не учитывает то обстоятельство, что национализм зачастую проявлялся и развивался вовсе не в ответ на имперское давление, а, напротив, в районах с наиболее благоприятными условиями для политического развития — как, например, украинский национализм сформировался в западных районах Украины. Можно привести и пример от обратного. В советское время больше других от имперского самовластия пострадал Казахстан. Здесь был наивысший уровень голода в 1930‐х годах (казахи потеряли за 1931–1933 годы «от голода и связанных с ним эпидемий, а также постоянно высокого уровня естественной смертности 2 млн 200 тыс. человек, т. е. около 49 % всего своего состава»[409]). Границы именно этой республики чаще, чем любой другой, перекрывались по решению Кремля без согласования с местными властями. Тем не менее все это не привело к заметным проявлениям национализма в Казахстане. Гипотеза о росте национализма как прямого ответа на навязывание имперской воли народам СССР совсем не объясняет причин подъема национализма именно в брежневские годы, когда давление Кремля на республики было куда меньшим, чем во времена Сталина и Хрущева.

Мы предлагаем свое обоснование причин этого явления, объясняя подъем диссидентского национализма в ряде союзных республик в брежневские времена как ответ прежде всего на кризис советской, коммунистической идеологии. Национализм заполнял собой растущий идеологический вакуум.

В годы войны сплочение населения СССР против немецких захватчиков сливалось в массовом сознании с советской идеологией, господствовавшей на большей части территории страны, за исключением регионов, присоединенных к СССР в 1939–1940 годах. В 1940‐х официальная идеология достигла своего наивысшего влияния. После войны советская идеология стала слабеть, а недовольство хрущевскими реформами ускорило этот процесс, хотя, как я пытался показать, в хрущевский период советская идеология все еще преобладала в большинстве регионов СССР, а признаки ее кризиса проявились позднее, в эпоху «стабильности», или, по-другому, застоя.

Сама концепция застоя отражает кризис советской модели политического развития и советской идеологии. Застой — это время, когда становилось все заметнее экономическое отставание Советского Союза от развитых стран Запада. Они представали перед советскими людьми в образе врага, но страх перед Западом со временем слабел, особенно после того, как сами советские лидеры в 1970‐х годах ввели в оборот термин «разрядка международной напряженности». В таких условиях негативная консолидация советского общества страхом перед «капиталистическим миром» становилась затруднительной, а образ свободного Запада приобретал все бо́льшую привлекательность в глазах советских граждан. В это время впервые началась массовая эмиграция из СССР. Опираясь на детище «разрядки» — Международный пакт ООН «О гражданских и политических правах», ратифицированный Указом Президиума ВС СССР от 18 октября 1973 года, к 1979‐му из Союза выехало по этническим квотам почти 300 тысяч евреев[410] и около 100 тысяч немцев[411]. В это же время из СССР эмигрировало около 47 тысяч представителей других национальностей: греков, армян, курдов, турок и др. Число выехавших было многократно меньше числа людей, подавших заявление на выезд, но не получивших разрешения в силу чрезвычайной ограниченности квот для соответствующей этнической группы. Эти люди на долгие годы пополнили ряды «отказников» — активного отряда диссидентского движения в СССР.

Во времена застоя постепенно слабела надежда на обновление коммунистической идеи и на появление «хорошего социализма». Одновременно все заметнее проявлялся имитационный характер социализма в условиях растущего социального расслоения общества и появления признаков теневого капитализма и повсеместной коррупции. Слово «блат» — блага, получаемые по знакомству или связям в распределительной системе, — стало в брежневские времена важной частью советского обихода. В это время прекращается критика Сталина и сталинизма и навязывается культ нового вождя — Брежнева, но этот культ почти сразу же осмеивается в анекдотах и предстает в общественном дискурсе в виде фарса. Людям трудно было воспринимать в качестве великого политика, мыслителя и писателя (лауреата Ленинской премии в области литературы за 1979 год) человека, с трудом зачитывающего по бумажке тексты на своих публичных выступлениях. С сомнением отнеслось советское общество к пропагандистской шумихе вокруг принятия третьей советской Конституции (1977), необходимость которой была непонятна большинству советских людей и воспринималась ими всего лишь как очередное средство возвеличивания коммунистического вождя, которому захотелось заменить «сталинскую» Конституцию 1936 года на свою, «брежневскую».

Национализм в 1960–1980‐х годах развивался в местах, освобождаемых слабеющей советской идеологией. Он был естественной и доступной общественному сознанию альтернативой советскому образу мысли в национальных республиках СССР, хотя и не во всех.

Наименьшим было влияние национализма в республиках Среднеазиатского региона. Здесь оппозиционность советской власти если и возникала, то опиралась не на национальную, а преимущественно на религиозную мобилизацию. Это ярко проявилось в 1920–1930‐х годах, в период подъема басмачества и с конца 1980‐х годов, когда в регионе активизировались такие силы, как «Исламская партия Узбекистана», «Исламская партия Туркестана», «Воины Ислама» и др.

Как уже отмечалось, наибольший размах диссидентского национализма проявился на территориях, присоединенных к СССР после 1939 года. Л. М. Дробижева, ссылаясь на социологические исследования, проведенные в Эстонии в начале 1980‐х годов, отмечала, что в те годы открыто поддерживали движение сопротивления не более 10 % населения республики, но при этом не менее 40 % населения, преимущественно этнических эстонцев, участвовали в национально ориентированной общественной деятельности, не запрещенной, но явно выпадающей из советской идеологической системы — в хоровых объединениях, национальных книжных клубах, религиозных организациях и др.[412] В эпоху перестройки именно эти институты гражданского общества стали основой для национальной консолидации и опорой для эстонской независимости. Не случайно в современной эстонской историографии обретение республикой независимости в 1991 году называют «поющей революцией», подчеркивая тем самым роль певческих объединений в политической борьбе советского времени[413].

Между двумя полюсами развития диссидентского национализма — балтийским и среднеазиатским — располагались все прочие республики Советского Союза. Грузия, Армения и Молдавия демонстрировали сравнительно высокий уровень протестного национализма, приближающийся к наивысшему «балтийскому» полюсу диссидентства. Азербайджан, Россия, Белоруссия и большая часть Украины демонстрировали, на мой взгляд, сравнительно низкий уровень его проявления в указанный период.

Уже упомянутые материалы исследований Института этнографии АН СССР показывали, что во всех республиках в русской среде в то время преобладала не этническая, а государственная самоидентификация. Тем не менее в 1970‐х годах стали заметными отдельные оппозиционные выступления националистически ориентированных деятелей русской культуры — писателя А. И. Солженицына, математика и националистического публициста И. Р. Шафаревича, историка Л. Н. Гумилева. Между двумя лагерями диссидентов: русскими националистами с одной стороны и либералами-западниками с другой — возникали дискуссии, но они проходили в корректной форме, поскольку общее неприятие советскими диссидентами тоталитаризма было сильнее их разногласий[414].

Помимо фундаментальных предпосылок развития диссидентского национализма, связанных с системным кризисом советской политической системы, его подъем в брежневские времена был также обусловлен рядом конкретных шагов властей СССР в сфере государственного управления, суть которых хорошо описывается известным высказыванием постсоветского политика Виктора Черномырдина: «Хотели как лучше, а получилось как всегда».

Советские лидеры не желали признавать проявлений кризиса советской идеологии и больше, чем их предшественники, имитировали успехи социализма. В результате этой имитации родилась формула, представляющая время правления Брежнева как эпоху «развитого социализма», непосредственно предшествующую полной «победе коммунизма» в СССР. В сфере национальной политики о приближении страны к коммунистическому идеалу должна была свидетельствовать концепция «советского народа как новой исторической общности», якобы отражающая завершение процесса сближения советских этнических наций вплоть до слияния в единый народ. Все эти новации были закреплены в новой Конституции СССР 1977 года и должны были быть отражены в таких же новых Конституциях союзных республик (1978), однако сама их подготовка и стихийно возникшее обсуждение породили как актуальные волнения, так и долгосрочные проблемы.

Термин «советский народ» был вписан в республиканские конституции, во всяком случае в их преамбулы, но само стремление властей форсировать слияние наций в «единую историческую общность» радикально расходилось как с этнической самоидентификацией титульных национальностей, так и с повседневной практикой советского государственного управления, которая предписывала гражданину СССР указывать свою «национальность», т. е. этническую принадлежность, в многочисленных официальных анкетах не только при приеме на работу или при поступлении в вуз, но даже при поселении в гостиницу или записи в библиотеку. Графа «национальность» была обязательной в паспорте и стояла пятой в анкетах (после фамилии, имени, отчества и социального положения), и уже само ее место указывало на важность этой характеристики советского человека.

По контрасту с этой практикой возвышения роли этнонационального фактора утвержденные Кремлем шаблоны новых республиканских конституций избегали поднимать вопрос о национальностях, а титульные национальности и вовсе не упоминались.

Во всех проектах республиканских конституций 1978 года статья 1 формулировалась одинаково и «безнационально»: «Армянская (или Казахская, Украинская, Эстонская и др. — Э. П.) Советская Социалистическая Республика есть социалистическое общенародное государство»[415]. В шаблонах республиканских Конституций не предусматривалось понятие «государственный язык республики», а было записано, что республика «обеспечивает употребление в государственных и общественных органах, культурных и других учреждениях русского языка и осуществляет всемерную заботу о его развитии»[416]. Русскому языку фактически присваивался статус общенародного советского языка. Однако такой подход вызвал сильнейшее недовольство в ряде республик, особенно в Грузии. В действовавшей на тот момент Конституции этой республики от 1937 года (ст. 156) было записано: «Государственным языком Грузинской ССР является грузинский язык»[417]. Мало кто ожидал, что несогласие с отсутствием в новой республиканской Конституции нормы о государственном языке республики породит небывалые по массовости протесты. 14 апреля 1978 года только в Тбилиси на демонстрацию, которая уже тогда называлась «протестом против русификации Грузии», вышло около 100 тысяч человек. Кремль, опасаясь применения оружия против столь массовых демонстраций, пошел на уступки. К вечеру того же дня первый секретарь ЦК КП Грузии Эдуард Шеварднадзе, довольный таким развитием событий, вышел к демонстрантам и зачитал новый вариант Конституции Грузинской ССР, в которой восстанавливалась норма о грузинском языке как государственном в республике[418]. Разумеется, аналогичные статьи о государственном языке тотчас появились и у соседей: в Конституциях Азербайджанской и Армянской ССР, а также в основном законе Абхазской АССР.

В республиках Балтии вопрос о защите национальных языков встал еще в конце 1950‐х годов в связи с массовым притоком сюда новых жителей и иноязычной рабочей силы. В марте 1959 года Рижский горком партии принял решение, обязывающее всех нелатышей изучить латышский язык; не усвоивших его в течение двух лет предлагалось освобождать от работы, а неработающих — выдворять из республики. Через месяц это решение было поддержано ЦК КП Латвии, а вскоре аналогичные решения принял ЦК КП Эстонии. Однако эти инициативы были на корню подавлены Кремлем, а партийные лидеры, инициировавшие или поддержавшие их, были сняты со своих постов[419]. К моменту принятия республиканских конституций 1978 года ни один партийный руководитель в Балтийских республиках уже не осмеливался поднимать вопрос не только о государственном языке республик, но даже о простой необходимости изучения национальных языков на данной территории. Что касается национальных движений в Балтийских республиках, то они отказывались от обсуждения советских Конституций, считая их заведомо нелегитимными. Националисты Эстонии, Латвии и Литвы в то время добивались публикации секретных протоколов к пакту Молотова — Риббентропа как свидетельства изначальной незаконности самого факта включения этих республик в состав СССР[420]. Впрочем, эти инициативы не вызывали значительной протестной активности представителей титульных национальностей в 1978 году. Вряд ли этому можно удивляться после массовых депортаций 1940‐х и 1950‐х годов. Однако спустя всего лишь десятилетие, в 1987–1988 годах, ситуация кардинально изменилась: в сознательную жизнь и в политику пришло новое «непоротое поколение», и республики Балтии выступили пионерами «парада суверенитетов» в СССР. Первым требованием Народных фронтов, возникших тогда в регионе, была защита национальных языков и возрождения наций, выступавшая мощным средством политической мобилизации масс.

Итак, практика государственного управления брежневской эпохи хоть и не явилась непосредственной причиной распада Советского Союза, но стала катализатором накопления следующих дезинтеграционных факторов: а) «обособления» республиканских элит от центра; б) «олигархизации» властных элит — формирования патримониальных сообществ бюрократии, монополизирующей власть в союзе с теневым бизнесом; в) формирования национал-диссидентского движения во многих республиках, сумевшего предложить альтернативный дискурс слабеющей советской, коммунистической идеологии — дискурс «национального возрождения» в независимых государствах.

После распада СССР лишь в немногих бывших союзных республиках к власти пришли силы, которые в советское время могли квалифицироваться как национал-диссиденты, и только в республиках Балтии они и их наследники сумели в последующее тридцатилетие удержать власть демократическим путем. Во всех прочих республиках бывшего Союза основным бенефициаром распада Советского Союза и обретенной республиками независимости стала бывшая советско-коммунистическая бюрократия, которая как раз в годы застоя получила беспрецедентные возможности приватизации своих республиканских «уделов». На мой взгляд, и в республиках нынешней Российской Федерации сохраняется возможность повторения советского сценария приватизации региональными элитами власти и значительной части общественных благ, пока не развились эффективные преграды для такого сценария в виде реальной ответственности элит перед обществом и общественного контроля над бюрократией. Сохраняется в нынешней России, по крайней мере в ряде ее республик, и вероятность роста национал-диссидентских групп.

Уроки повторяющихся циклов смены исторических эпох «реформ» и «контрреформ» все еще слабо осмыслены, хотя такая смена проявилась и в постсоветское время. В российском общественном мнении 1990‐е годы воспринимаются преимущественно как эпоха дезорганизующих перемен («хаос 90‐х»), а 2000‐е, напротив, предстают как эпоха стабилизации государственного управления, восстановления вертикали власти и единства страны.

Разумеется, современная «эпоха стабильности» во многом отличается от брежневской, но есть между ними и некоторое сущностное сходство. Например, в сфере национальной политики в обоих случаях проявлялось:

— тяготение государственного управления к форсированной и во многом показной национально-государственной интеграции общества, проявившееся в государственных идеологемах, как в концепции «советский народ — новая историческая общность», представленной в Конституции 1977 года, так и в современной идее «единой российской нации», запечатленной в «Стратегии государственной национальной политики до 2025 года». Первая идея не соответствовала преобладающей идентификации титульных групп в национальных республиках СССР, ставших вскоре независимыми государствами; вторая — плохо приживается в тех республиках Российской Федерации, в которых преобладает не общегражданская, а регионально-этническая идентичность[421];

— ориентация управленцев в такой форсированной интеграции в основном на дискурсивные практики. Обе концепции («советский народ» и «российская нация») отражают не столько реальные усилия государства по развитию горизонтальных гражданских связей между индивидами и этническими группами, сколько информационно-символические практики, имитирующие в декларациях несуществующее единство и маскирующее межгрупповые противоречия;

— использование преимущественно запретительно-ограничительных инструментов для форсирования национально-государственного единства. В нынешние времена центральная (федеральная) власть не предпринимает открытых попыток отменить норму о «государственном языке республик» в республиканских Конституциях, но принимает решение о необязательном (сугубо добровольном) изучении таких языков. Президент России 20 июля 2017 года поручил Генпрокуратуре проверить добровольность изучения республиканских государственных языков[422], хотя соответствующие поправки в закон об образовании (ст. 14 «Язык образования») были внесены лишь в июле 2021 года[423].

Трудно понять, как может функционировать язык в качестве «государственного», если граждане не обучены его использовать и не владеют им. Вот русский язык как государственный является обязательным для изучения, что абсолютно логично. В далекие 1950‐е годы даже советские партийные лидеры, назначенные Кремлем руководить Балтийскими республиками, понимали, что если не требовать от русскоязычного населения овладения языком титульных национальностей, то такие языки станут проигрывать конкуренцию русскому, а у местных жителей будет нарастать недовольство русификацией. Вот и решение президента Путина о государственных языках республик вызвало протесты среди этнических элит. Правда, недовольство проявилось не во всех республиках Федерации, да и там, где оно стало заметным (республики Татарстан, Башкортостан, Коми и Чувашия), это недовольство не породило массовых волнений и уж тем более не создало угрозы целостности страны. Вместе с тем стоит напомнить еще один исторический урок советского государственного управления, который преподали республики Балтии. Нарастание протестной активности местных национальных групп за время между 1978 и 1987 годами подтвердило давнюю историческую закономерность — национальные обиды, как правило, не забываются, они могут быть отложены в массовом сознании на десятки лет, а затем, в периоды системных кризисов, вновь оживляются усилиями национальных элит. Эксплуатация национальных обид обычно проявляется во времена, наихудшие для сохранения целостности страны и наилучшие для проявления национал-сепаратизма.

В предыдущих разделах, анализируя соотношение только двух факторов дезинтеграции Советского Союза — сугубо этнополитического фактора (активность национальных движений) и слабо связанного с этнической мобилизацией фактора бюрократического суверенитизма, понимаемого прежде всего как желание республиканских элит освободиться от контроля со стороны Кремля. Время перестройки (1987–1991) добавило новые составляющие в комплекс факторов дезинтеграции. Прежде всего, впервые проявился дух «гласности» и свободы самовыражения, «миллионы граждан СССР осознали, что могут выражать свое собственное мнение и даже несогласие с властью»[424]. При этом уровень протестных настроений, критических оценок советской системы нарастал стремительно и почти повсеместно. Об этом свидетельствуют результаты исследования по проекту «Человек Советский» первого в СССР центра по изучению общественного мнения — ВЦИОМ[425]. Они показали, что доля опрошенных, выразивших согласие с со следующим утверждением: «В результате коммунистической революции страна оказалась на обочине истории и принесла людям лишь нищету, страдания и массовые репрессии», в 1989 году не превышала 7 %, а к 1991‐му уже составляла более половины населения страны (57 % респондентов)[426].

Одновременно стали проявляться и существенные историко-культурные, а также этнические различия в характере протестных настроений, хотя замечены и проанализированы они были лишь спустя два-три десятилетия после перестройки и распада СССР. Рассмотрим важнейшие выводы из этого анализа, сложившиеся в мировой политологии и антропологии к началу 2000‐х годов.

1. Наибольший уровень консолидации в проявлении протестных, антисоветских настроений продемонстрировали социумы республик, опиравшихся к концу 1980‐х годов на давние антиимперские традиции. Л. Дробижева пишет:

Эти идеи были подхвачены даже некоторыми руководителями республиканских компартий, например Альгирдасом Бразаускасом — первым секретарем ЦК Компартии Литвы, и массой молодых партийных функционеров. На такой идейной основе с 1988 по 1991 год возникли национально-политические движения, получившие название Народный фронт, во всех республиках Балтии, в Грузии и Азербайджане. Их аналогами стали в Белоруссии — движение «Возрождение» (Адраджэнне), а в Украине — «Движение за Перестройку» (Рух). Все эти политические силы имели немалую общественную поддержку и выдвигали идею национального суверенитета[428]. В Армении вышла из подполья Национально-объединенная партия (НОП), появившаяся еще в 1966 году и уже тогда выдвигавшая идею национальной независимости Армении и ее выхода из состава СССР[429].

Австралийский политолог Грэм Джил убедительно показал, что в постсоветском мире именно антиимперские настроения являлись основным ресурсом демократического транзита и это движение оказалось наиболее устойчивым в республиках Балтии, поскольку здесь антиимперская национальная консолидация не осложнялась межэтническими конфликтами внутри республики (как грузино-абхазский и грузино-осетинский конфликты в Грузии) или на ее границах (как азербайджано-армянский конфликт в Карабахе)[430]. Подобные конфликты всегда приводили к срыву демократического транзита и усилению роли воинственных авторитарных сил.

2. Для русских как большинства населения России и этнической общности никогда не были характерны массовые антиимперские настроения, напротив, в большинстве своем они воспринимали всю территорию СССР как свою этническую родину. Русский национализм зарождался в конце XIX века и до сих пор продолжает, за редкими исключениями, развиваться как «имперский национализм», ставящий своей задачей защиту единого пространства «русского мира»[431]. В конце 1980‐х годов, когда в союзных республиках начался процесс борьбы за национальный суверенитет и выход из состава СССР, большинство этнических русских поддерживали противоположную идею: сохранения единого Советского Союза, прежде всего как единого культурного пространства для общения с русскими, проживающими в разных республиках[432]. Правда, одно время имперские националисты из числа русских писателей в пику суверенитизму националистов из союзных республик позволяли себе пугать их тем, что Россия сама бросит союзные республики и отделится от Советского Союза. Эта идея ясно звучала в выступлении писателя Валентина Распутина на I съезде народных депутатов 1 июня 1989 года:

Примером такого же запугивания может служить и выступление одного из самых заметных идеологов русского имперского национализма Александра Проханова в журнале «Наш современник», являвшегося на рубеже 1980–1990‐х годов рупором подобной идеологии: «Цель России — Россия! Пора сбросить с себя кусающих неблагодарных соседей, вырваться из их урчащего клубка и остаться одним»[434]. Вместе с тем реальная идея суверенитета у русских националистов в те годы не выходила за пределы требований создания Российской компартии, Российской академии наук и особой республиканской столицы РСФСР, наряду со столицей Советского Союза[435]. А те, кто угрожал «сбросить с себя неблагодарных соседей», первыми после распада СССР определили его как трагедию для русских и России[436].

3. Несмотря на отсутствие антиимперских настроений у этнического большинства, в России в конце 1980‐х годов, так же как и в других союзных республиках, был отмечен рост протестных настроений, обусловленный общими для Советского Союза факторами: заметным отставанием уровня жизни советского народа по сравнению с Западом; острой нехваткой товаров народного потребления и падением их качества (обе проблемы обострились в 1980‐х); глубокими внутренними конфликтами конца 1980‐х (Карабахским, Приднестровским, Ферганским и др.); крупнейшими техногенными катастрофами; массовым недовольством старой, дряхлой (во всех отношениях) советской бюрократией в «эпоху похорон» (смерти трех подряд лидеров СССР). В 1980‐х стал складываться новый политический дискурс (первоначально в оппозиционной среде, а затем и в рядах ориентированной на реформы номенклатуры), основным содержанием которого была демонстрация отсталости советской политической системы, ее неадекватности современным требованиям. В этом новом дискурсе для характеристики отсталой политической системы и, одновременно, для объяснения главной политической причины архаики использовался термин «командно-административная система». Этот термин был введен в публицистический оборот в годы перестройки и сразу же подхвачен реформаторскими (горбачевскими) силами в КПСС[437]. Со временем критика такой системы распространилась и на саму компартию, именно в среде выходцев из КПСС раньше других созрела идея отмены шестой статьи Конституции, закреплявшей главенствующую роль партии в политической системе страны. Однако российский антикоммунизм и антисоветские настроения, не опиравшиеся на глубокие культурные основы, оказались, как мы еще покажем, очень недолговечными.

4. В автономных республиках РСФСР в конце 1980‐х годов стал заметнее проявляться национализм титульных национальностей, однако первоначально без видимых признаков сепаратизма. Если признаки и были, то уж точно оказались не замеченными ни прессой, ни общественной молвой, поэтому не могли иметь общественной поддержки. Представители национальной интеллигенции в российских автономиях тогда выступали с сугубо этнокультурными требованиями: подъема национальной культуры, защиты национального языка и памятников культуры, охраны окружающей среды. Л. Дробижева называла лишь две республики, в которых к 1989 году политически оформились националистические организации, поддерживающие не сепаратизм, а идею легальной суверенизации своих республик, — это «Саха-Омук» и «Саха Кескеле» в Якутии и Всетатарский общественный центр (ВТОЦ) в Татарстане[438]. В обеих республиках названные организации возникли только после того, как прошла XIX Всесоюзная конференция КПСС (1988), принявшая резолюцию «О демократизации советского общества и реформе политической системы»[439]. Фактически сама КПСС, прежде всего ее реформаторское крыло, открыла дорогу как для легальных этнополитических организаций в российских автономиях, так и для проявления в них «парада суверенитетов».

«Парад суверенитетов» достался России в наследство от Советского Союза. Первоначально под этим словосочетанием понимали конфликт между союзным центром и республиками СССР, связанный с провозглашением верховенства республиканских законов над союзными. Первым актом, породившим «войну законов», стала Декларация о суверенитете Эстонии, принятая Верховным Советом Эстонской ССР 16 ноября 1988 года. Пятой из союзных республик, принявших подобную декларацию (12 июня 1990 года), стала РСФСР. За ними последовали все остальные республики[440]. Вскоре «парад суверенитетов» проявился и внутри России. Этот процесс во всесоюзном масштабе должен был быть остановлен, по замыслу Кремля, подписанием нового Союзного договора. Последняя редакция Договора о Союзе суверенных государств была опубликована 15 августа, и этот документ должен был быть открытым к подписанию 11 из 15 союзных республик (без республик Балтии и Грузии) в несколько этапов с 20 августа 1991 года. Однако 18–21 августа самочинно созданный Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП) осуществил попытку государственного переворота, насильственного отстранения М. С. Горбачева с поста президента СССР, сорвав подписание Союзного договора[441]. После этого все союзные республики одна за другой объявили о выходе из состава СССР.

Для этнополитического анализа чрезвычайно важно зафиксировать кардинальные различия в механизмах, приводивших в движение «парад суверенитетов» в России и в масштабах СССР, особенно в сравнении РСФСР с союзными республиками, которые стали пионерами суверенизации. В последних борьба за суверенитет инициировалась снизу, национальными движениями и «народными фронтами». В условиях перестройки коммунистические партии этих республик вынуждены были приспосабливаться к требованиям национальных движений. Российский же «парад суверенитетов» в значительной мере был инспирирован «сверху» — политической элитой как союзного центра, так и РСФСР. В подавляющем большинстве российских автономных республик к моменту принятия ими Деклараций о суверенитете еще не сложились или, по крайней мере, политически не оформились республиканские национальные движения. Между тем с июня по октябрь 1990 года все автономные республики и даже Горно-Алтайская автономная область приняли такие декларации.

Преддверием старта российского «парада суверенитетов» мы считаем событие, произошедшее 26 апреля 1990 года. В это день Верховный Совет СССР принял закон «О разграничении полномочий между СССР и субъектами федерации»[442]. Этот закон трактовался по-разному союзным и российским руководством, в условиях высокого и нарастающего с каждым днем недоверия между обеими управленческими структурами. Сошлюсь на свой личный опыт. В 1993 году я вошел в состав Президентского совета[443] и был назначен в Администрацию Президента России, в качестве заместителя начальника Аналитического управления — руководителя направления по анализу межнациональных отношений.

В Администрации Президента России к этому времени все еще сохранялась политическая установка рассматривать указанный закон от 26 апреля 1990 года как способ фактического вывода автономных республик из состава России и перевода их в союзное подчинение. Что служило основанием для таких трактовок?

Статья 1 этого закона гласит: «Автономные республики — советские социалистические государства, являющиеся субъектами федерации — Союза ССР. Автономные республики, автономные образования входят в состав союзных республик на основе свободного самоопределения народов…»[444]

В российских государственных структурах обращали внимание на то, что автономные республики и союзные республики уравниваются по статусу и они в равной мере признаются законом государствами; автономные республики, так же как и союзные; определяются как субъекты СССР; а вот в состав союзных республик автономные входят лишь при одном существенном условии — «на основе свободного самоопределения народов». Но в это время, в период «парада суверенитетов», многие автономии уже продемонстрировали, что они не желают самоопределяться в составе союзных республик и хотят стать независимыми от них. Закон «О разграничении полномочий между СССР и субъектами федерации», как тогда казалось российскому руководству, потворствовал сепаратизму автономий. Руководство РСФСР рассматривало этот закон как часть политической стратегии Кремля, направленной против строптивой России. Возможно, в реальности Кремль не строил козни против российского Белого дома (резиденции правительства РСФСР), но российское руководство было убеждено в обратном. Немалую роль в таком восприятии событий и во взаимной подозрительности союзных и российских политиков играли и личное противоборство между Михаилом Горбачевым и Борисом Ельциным и их личная неприязнь друг к другу.

Поначалу успех сопутствовал лидеру КПСС. Горбачев добился всеобщей поддержки со стороны лидеров российских автономий, большая часть которых состояла из бывших секретарей обкомов КПСС, пересевших к 1990 году в кресла глав Верховных Советов республик. Реже корпус таких руководителей формировался из состава советских хозяйственников («красных директоров»), каким был, например, председатель Верховного Совета Башкирской АССР Муртаза Рахимов, или советских руководителей Верховных Советов, посты которых к 1990 году вдруг стали главными в республике. Пример такого пути демонстрирует, например, председатель Президиума Верховного Совета Дагестанской АССР Магомедали Магомедов, занявший эту позицию еще в августе 1987 года. Все лидеры регионов по своему статусу входили в состав руководства обкомов КПСС, и все они прошли партийную проверку и повторный отбор с 1987 по 1991 год, когда ЦК КПСС провел значительное обновление кадров всей руководящей номенклатуры российских регионов, отбирая к их руководству сторонников М. Горбачева[445]. Однако партийная и советская номенклатура в российских автономиях, добившись Деклараций о суверенитете, разбудила национальные движения, которые в некоторых случаях выдавили с политического поля партийную номенклатуру, породившую их.

Примером такого развития событий стали процессы суверенизации в Чечено-Ингушской Республике.

К лету 1990 года «парад суверенитетов» как локомотив мчался, набирая обороты, в СССР и России. После принятия 12 июня на I съезде народных депутатов РСФСР Декларации о государственном суверенитете России аналогичную декларацию, первой из республик РСФСР, принял 20 июля Верховный Совет Северо-Осетинской АССР при поддержке будущего президента этой республики, а в то время секретаря ЦК и члена Политбюро ЦК КПСС Дзасохова, избранного на этот пост лишь 13 июля[446]. Неделю спустя, 23 июля, председатель Верховного Совета СССР А. И. Лукьянов представил в ЦК КПСС предложения, поступившие в Верховный Совет СССР из российских республик, о преобразовании автономных республик «в самостоятельные республики»[447].

В полном соответствии с планами союзного руководства в числе пионеров российской суверенизации оказалась и Чечено-Ингушская АССР, хотя на пороге 1990‐х годов эта республика «была одной из самых политически незаметных советских „автономий“, а главным источником потенциальной внутрироссийской национально-региональной „фронды“ выступал Татарстан»[448].

1 июля 1989 года первым секретарем Чечено-Ингушского обкома КПСС становится Доку Завгаев. Это было смелое и важное решение Горбачева, поскольку до этого назначения ни один чеченец, ни в Российской империи, ни в Советском Союзе не руководил системой государственного управления на земле вайнахов. Завгаев стал первым хозяином этой земли и стремился оправдать доверие, показать свою верность партии, в условиях взятого ею курса на использование игрушечного советизма автономий в противодействие опасному для Горбачева суверенитизму лидеров союзных республик, и особенно Ельцина в РСФСР.

17 августа 1990 года состоялась сессия Верховного Совета Чечено-Ингушской АССР, созванная для обсуждения вопроса «О проекте Декларации о государственном суверенитете Чечено-Ингушской АССР». Но на этой сессии проявились серьезные разногласия между ингушскими делегатами, которые не хотели торопиться с декларацией, настаивая на ее доработке, и чеченскими депутатами, выступавшими за немедленное ее принятие. Наиболее радикальные члены чеченской делегации стали готовить свой, независимый от ингушей Чеченский национальный съезд, призванный принять декларацию о суверенитете Чеченской Республики[449].

По мнению Абдулы Махмудовича Бугаева, бывшего депутата и председателя одной из комиссий Верховного Совета Чечено-Ингушской АССР, союзное руководство торопило российские регионы с принятием деклараций о суверенитете. Бугаев рассказывает о совещании 23 октября 1990 года, которое провел председатель ВС А. И. Лукьянов с руководителями ВС всех автономных республик СССР, во время которого обсуждался «вопрос о роли автономий в выработке союзного договора и их месте в обновленном Союзе»[450].

27 ноября 1990 года Верховный Совет Чечено-Ингушской АССР под председательством Д. Завгаева принимает Декларацию о государственном суверенитете Чечено-Ингушской республики. Согласно ей, Чечено-Ингушская Республика (ЧИР) объявлялась суверенным государством, которое будет подписывать союзный договор наравне с союзными республиками[451]. Эта Декларация, юридически уравнивающая ЧИР с союзными республиками, том числе и с Россией, не была результатом самочинных действий чечено-ингушских депутатов — она вполне соответствовала нормам вышеупомянутого союзного закона «О разграничении полномочий между Союзом ССР и субъектами Федерации», экстренно принятого в апреле 1990 года, менее чем за полгода до появления указанной Декларации. Приняв ее, депутаты ВС ЧИР фактически выполнили инструкции ЦК КПСС по ослаблению строптивого российского руководства. Декларация о государственном суверенитете ЧИР на какое-то время укрепила позицию Доку Завгаева. С одной стороны, она, бесспорно, обеспечила ему поддержку союзного руководства — его ввели в состав в ЦК КПСС в ноябре 1990 года, хотя он формально в это время уже перестал быть партийным функционером. С другой стороны, суверенитет ЧИР оградил лидера республики от репрессий со стороны руководства России. Завгаев удержался на своем посту в период кампании по декоммунизации органов государственной власти российских автономий, начатой в 1990 году командой Бориса Ельцина[452]. Однако принятие Декларации о суверенитете стало одним из триггеров подъема националистических сил, вытеснивших с политической сцены большую часть депутатов, принявших этот документ. Политическая ситуация в республике менялась круто и быстро.

Генерал ВВС Джохар Дудаев, числившийся в 1990 году лишь почетным и безвластным председателем общественной организации — Исполкома Чеченского национального съезда (ЧНС), в начале следующего года вышел в отставку, переехал на жительство из Тарту (Эстония) в Грозный и реально возглавил национальное движение, которое все больше выходило из-под контроля Завгаева. 25 мая 1991 года Дудаев выступил с заявлением, что в связи с принятием Декларации о суверенитете Чечено-Ингушетии Верховный Совет Чечено-Ингушской АССР утратил легитимность и что единственным законным политическим органом, уполномоченным чеченским народом, является Исполком ЧНС, готовый взять на себя функции исполнительной власти. Политический процесс стал развиваться со скоростью обвала снежной лавины, и 8–9 июня группа Дудаева оттеснила от управления этим съездом умеренное крыло, провозгласив образование Общенационального конгресса чеченского народа (ОКЧН) в качестве высшего органа власти в Чеченской Республике, которой тогда еще не было ни юридически, ни фактически. С этого времени можно начать отсчет как процесса захвата власти в ЧИР группировкой Дудаева, так и раздела республики на две — Чеченскую и Ингушскую, без согласования их границ и какой-либо легитимной процедуры раздела. 1 сентября ОКЧН объявил о роспуске Верховного Совета все еще объединенной Чечено-Ингушской АССР. На следующий день этот орган власти был захвачен сторонниками ОКЧН и низвергнут, вместе с его председателем Завгаевым[453].

Трудно однозначно охарактеризовать отношение российских властей к перевороту в Чечено-Ингушской Республике, хотя бы потому, что долгое время не было единой позиции по этому вопросу у президента и ВС РСФСР. Приведу только два самых показательных примера противоречивости такой политики. Последняя сессия Верховного Совета Чечено-Ингушетии, принявшая решение о его самороспуске, прошла 15 сентября 1991 года не просто с согласия, но и под руководством одного из высших представителей российской власти — председателя Верховного Совета РСФСР Руслана Хасбулатова, специально для этого прибывшего в Грозный[454]. С другой стороны, решения президента России свидетельствуют о том, что он считал новые власти республики незаконными и 7 ноября 1991 года издал указ о введении чрезвычайного положения на территории Чечено-Ингушетии, но 11 ноября того же года Верховный Совет РСФСР отказался утвердить этот указ[455]. Так эти ветви власти и жили начиная уже с 1991 года.

В последующем (в 1992–1993 годах) основная линия поведения Кремля в отношении непризнанной республики Ичкерии чем-то напоминала отношение Китая к Тайваню: «Вы считаете себя независимым государством, а мы вас не признаем и другим не позволим, но трогать не будем»[456]. О Доку Завгаеве в качестве лидера Чеченской Республики в Кремле вспомнили лишь в 1995 году, уже в ходе провальной для федеральной власти первой чеченской войны (1994–1996), перепробовав до этого в качестве своих ставленников несколько других кандидатов[457].

Иначе проходил «парад суверенитетов» в Татарстане. Здесь уже с 1989 года появились татарские националистические силы, вскоре оформившиеся в политическую партию — Всетатарский общественный центр (ВТОЦ). Она выступала за суверенитет республики вне зависимости от планов союзного руководства, хотя само появление ВТОЦ было фактически спровоцировано КПСС и его XIX партконференцией. Да и его руководство первоначально состояло в основном из членов КПСС. Первые три года эту организацию возглавлял Марат Мулюков, коммунист (до конца 1991 года), доцент кафедры истории КПСС Казанского государственного университета, преподававший спецкурс «Стратегия и тактика КПСС»[458]. В посткоммунистические годы ВТОЦ занимал умеренную этнонациональную позицию в сравнении с возникшими позже движениями: «Саф-Ислам» (панисламистское), «Марджани» (выступавшее за создание независимого Татарстана, построенное на сугубо татарских этнических традициях) и особенно в сравнении с наиболее радикальными идеями Фаузии Байрамовой, возглавившей с октября 1990 года движение «Иттифак» — пантюркистского, панисламистского и радикально этнонационалистического толка, — действующее в союзе с движением молодых татар («Азатлык»). Байрамова вела борьбу за создание «такого Татарстана, который объединил бы всех татар России и Центральной Азии»[459].

Не только национальные движения, но и официальные власти Татарской АССР выступали за республиканский суверенитет с конца 1980‐х годов. Это не было проявлением инакомыслия, во всяком случае первоначально. Партийные и советские власти в республике выступали в полном соответствии с курсом КПСС того времени, и этот процесс возглавлял и направлял полномочный представитель партии в республике Минтимер Шаймиев. Это был опытный партийный функционер, который за 22 года, предшествующие «параду суверенитетов», прошел все ступени партийной карьеры, начиная с должности инструктора обкома в 1967 году и завершая постом первого секретаря Татарского обкома КПСС. На эту должность он был отобран в 1989 году, в ходе горбачевской чистки партийных кадров. По сценарию Кремля Шаймиев, как и большинство других партийных лидеров РСФСР, пересел в 1990 году в кресло главы республиканского Верховного Совета (1990–1991) и на этом посту, оставаясь членом ЦК КПСС, подписал 30 августа 1990 года Декларацию о государственном суверенитете Татарской Советской Социалистической Республики[460]. Декларация устранила статус Автономной республики, в соответствии с союзным законом «О разграничении полномочий между СССР и субъектами федерации», и наделила Татарию правом подписания союзного договора. Впоследствии, при подготовке республиканской Конституции, название республики было изменено, и она стала называться Республика Татарстан.

Шаймиев обладал выдающимся политическим чутьем, которое позволяло ему весьма умело лавировать, угождая требованиям ЦК, членом которого он оставался до конца 1991 года, и пожеланиями лидеров РСФСР; он лавировал и в политическом лабиринте своей республики, решая как прагматические задачи повседневного управления, так и идеологические, в конкуренции с национальными движениями. Шаймиев осознавал, что для победы в такой конкуренции он должен постоянно повышать планку требований к России в защите национального суверенитета республики. Уже в соответствии с Декларацией о суверенитете земля, ее недра, природные богатства и другие ресурсы были объявлены исключительной собственностью народа Татарской Республики. А в принятой на основе этой декларации Конституции Республики Татарстан (6 ноября 1992 года) республика де-факто объявлялась субъектом международного права:

К началу 1993 года власти Татарстана добились осуществления основных задач, выдвигавшихся ВТОЦ, поэтому влияние этой партии стало уменьшаться, тогда как популярность Шаймиева росла год от года. По мере укрепления его влияния уменьшалась популярность националистов, даже умеренных. В Татарстане всегда преобладала ориентация на политическую умеренность, поэтому радикальные движения, такие как «Иттифак» и «Азатлык», изначально были маргинальными и не опирались на массовую поддержку. В 1992 году за них намеревались проголосовать не более 2 % избирателей, и со временем уровень их поддержки только уменьшался[462]. Позитивное отношение жителей республики к Шаймиеву во многом было связано с тем, что он воспринимался как человек, способный обеспечить достойные договоренности Татарстана с Кремлем. Эта перспектива оценивалась жителями республики, особенно его русской частью, как главное преимущество официального лидера республики в сравнении с вождями национальных движений.

По данным последней переписи населения СССР, в Татарской АССР насчитывалось 3,6 миллиона жителей, из них 48,5 % составляли татары и 43,3 — русские[463]. Республика была в значительной мере двунациональной, при этом среди обеих национальностей преобладали горожане со сходными социально-образовательными и социально-статусными характеристиками. Как отмечал Равио, в конце 1980‐х годов среди татар и русских доминировало одинаково критическое отношение к дряхлеющей советской власти, а основным объектом беспокойства стала территория республики: «Прежде всего под огонь критики населения попало ее экологическое состояние, а затем — и благоустройство в широком смысле слова»[464]. На республиканском референдуме по поводу суверенитета Татарстана (21 марта 1992 года) большинство, включающее и русских жителей, высказалось в пользу суверенного государства (61,4 % — за и 37,2 % — против), «субъекта международного права»[465]. Вместе с тем большая часть жителей Татарстана, особенно ее русская половина, не стремилась выйти из Федерации, выступая лишь за изменение форм взаимодействия с центром и превращение их в подлинно федеративные, за «отношения с Россией и другими республиками», которые регулируются «договорами, основанными на принципе равенства сторон»[466]. Сказанное, на наш взгляд, объясняет, почему именно в этой республике и в таких социальных условиях Борис Ельцин выступил со своим знаменитым лозунгом о республиканском суверенитете.

Эта фраза была произнесена Б. Ельциным, на тот момент председателем Верховного Совета РСФСР, 8 августа 1990 года во время его выступления на митинге в Казани и многократно воспроизводилась в прессе и по телевидению. Выражение стало крылатым, оно приводится в «Словаре русского публичного языка конца XX века», с пояснениями, что ее «постоянно вспоминали сторонники оппозиции, критиковавшие установившуюся систему взаимодействия центра и регионов»[467].

Крылатое выражение быстро разлеталось, оно было растиражировано российскими массмедиа, не всегда точно, с купюрами, а главное — почти повсеместно его смысл был извращен в комментариях. С этим высказыванием Ельцина ошибочно связывают начало «парада суверенитетов», хотя в действительности оно было произнесено на третьем году этого процесса в Союзе и тремя месяцами позже фактического старта этого «парада» в России, уже после того, как был принят ранее упоминавшийся союзный закон, фактически разрушавший Российскую Федерацию и выводивший российские республики из подчинения российским федеральным органам власти.

ЦК КПСС предлагал партийной номенклатуре, лидерам российских автономий идею перехода из автономного статуса в союзный. В противоположность этому, Б. Ельцин обратил свое выступление непосредственно к обществу, с целью показать: российское руководство может дать жителям Татарстана и других российских республик больше, чем союзное. Таковы были в те годы условия политической конкуренции — ни одна из политических сил России не могла навязать свою позицию, и победу нужно было завоевывать демократическим путем, предлагая обществу наиболее приемлемое для него решение.

С точки зрения политической конкуренции обращение Ельцина к татарстанцам себя оправдало. Как отмечали многие представители татарстанского общества тогда, в 1990‐м, и затем подтверждали это спустя 30 лет после принятия Декларации о суверенитете Татарстана, Ельцин после своего смелого выступления стал самым популярным московским политиком в республике[468]. Этот успех побудил Ельцина через неделю (13 августа) повторить формулу о суверенитете в Уфе почти дословно: «Мы говорим башкирскому народу <…> возьмите ту долю власти, которую сами сможете проглотить»[469]. И снова был успех у публики. В обеих республиках реплики Ельцина выбивали почву из-под ног радикальных националистов, что сразу же оценили Шаймиев и Рахмонов. Но этот успех у местной элиты породил вопрос: а не пошел ли он во вред процессу сохранения целостности России? В адрес этой формулы Ельцина было высказано множество упреков: многие обозреватели считали и считают ее попустительством или даже призывом к дезинтеграции. Мало кто из публицистов и политиков тогда обратил внимание, что в сравнении пределов суверенитета с ограниченным желудком были отражены естественные ограничения негативных последствий республиканского суверенитета, которые в значительной мере сводили подобные Декларации к сугубо символическим функциям. Я сформулировал совокупность таких ограничений в 1995 году, анализируя последствия договора о разграничении предметов ведения и полномочий между федеральным центром и Татарстаном от 15 февраля 1994 года[470].

Прежде всего, география республики, расположенной в центре России, и ее наполовину русское население делали маловероятной безграничную суверенизацию. И надо иметь в виду структуру экономики, при которой к моменту принятия Декларации о суверенитете более половины всего промышленного производства республики приходилось на долю ВПК, полностью зависимую от финансирования и поставок, регулируемых федеральным центром в лице Минобороны, а конверсия этого производства растянулась в России почти на десятилетие[471]. Политические оппоненты Ельцина не раз говорили, что Декларация о суверенитете, а затем и двусторонний договор федеральной власти с Татарстаном позволят республике разбазаривать общероссийские ресурсы, бесконтрольно вывозить свою нефть за рубеж. Но в 1991 году объем продажи татарской нефти не вырос, а в 1994–1995‐м, после подписания указанного договора, он даже был ниже, чем до подписания, в силу технических ограничений ее прокачки через единую нефтепроводную систему[472]. Уже в Декларации о суверенитете и особенно в Конституции Татарстана республика была определена как субъект международного права. Сколько критики раздавалось по этому поводу, но вскоре оказалось, что и эта статья больше символическая, чем экономическая и политическая, — зарубежные инвесторы не готовы были вкладывать в Татарстан существенные средства без гарантий Москвы.

Пример Татарстана доказывает, что «переварить избыток суверенитета» было трудно даже крупной поволжской республике с хорошо сбалансированным хозяйственным комплексом, а у большинства других субъектов Федерации экономические и политические «желудки» были еще уже. Например, Якутия в сентябре 1990 года приняла Декларацию о суверенитете, стала называться Республика Саха (Якутия) и утвердила ряд законодательных актов, казалось бы закреплявших ее международную правосубъектность.

В 1991 году вышел закон «О государственном статусе Якутской-Саха Советской Социалистической Республики», который предусматривал право на гражданство республики, на создание собственной правовой системы, а также на самостоятельное определение отношений республики с Россией, СССР и иностранными государствами[473].

Вся промышленность на территории Саха, включая алмазодобычу, определялась как собственность республики. Но деньги печатались в Москве, а в 1990‐х годах их в республике не хватало настолько, что вместо денежных купюр в качестве платежного средства приходилось использовать местные товарные талоны (от 250 до 500 рублей), которые в соседних с республикой областях считались просто бумагой и вскоре так же стали цениться и в самой суверенной Саха-республике. Уже к 1992 году элита республики осознала, сколь немного суверенитета в реальности она может «проглотить», и одной из первых согласилась на передачу федеральному центру части своих государственных полномочий. Политически влиятельного этнонационального сепаратизма в этой республике никогда не было, несмотря на раннее появление здесь национальных движений. Такой сепаратизм был невозможен хотя бы в силу этнического состава населения республики, в которой якуты (саха) в 1990 году были меньшинством (33,3 % — по переписи 1989 года), а русские — большинством (50,3 %). Вместе с русскоязычными украинцами и белорусами они тогда составляли две трети населения Якутии и около 90 % занятых в промышленности по добыче и переработке алмазов и золота.

География, демография и этнография реально ограничивают произвол в декларировании государственного суверенитета. Не случайно союзными стали только те республики, у которых были границы с иностранными государствами, а титульная нация составляла большинство населения на момент провозглашения союзного статуса. Погоня за таким статусом большинства российских автономий была изначально нереалистична, об этом еще в 1990 году заявляли некоторые члены либеральной Межрегиональной депутатской группы из Балтийских республик. Например, эстонский депутат, академик В. Пальм не без оснований выражал уверенность, что реальный суверенитет возможен только для 15 союзных республик[474]. Внутри Российской Федерации единая финансовая и транспортная системы, ее магистральные трубопроводы и, разумеется, силовые структуры оставались мощными рычагами влияния российского руководства на регионы, поэтому представление о том, что Ельцин своим выступлением в августе 1990 года положил начало «развалу России», — это не более чем миф, и в большинстве случаев намеренный. В 1991 году федеральный центр и Республика Татарстан создали официальные делегации для переговоров о характере взаимоотношений между республикой и Федерацией. Так впервые апробировалась новая модель взаимоотношений федерального центра с российскими республиками, в основе которой лежали договорные отношения, основанные на стратегии «взаимоприемлемых уступок». Такая стратегия действовала до середины 1990‐х годов.

Уже в 1990 году, после принятий Деклараций о суверенитете, республики перестали быть автономными, но, после того как в августе 1991‐го Союз фактически перестал существовать, они не стали и союзными. В условиях развивавшегося кризиса идентичности некоторые автономные области в 1990–1992 годах потребовали себе статус республик, их примеру последовали этнические территории, вовсе не имевшие какого-либо особого административного статуса (например, ареалы расселения многочисленных народов Дагестана). В это время обозначились многочисленные политико-правовые конфликты, сторонами которых выступали: 1) национальные элиты, сумевшие сплотить на их защиту широкие массы людей определенной этнической принадлежности, — с одной стороны; 2) власти РСФСР разного уровня, опиравшиеся на действовавшее к тому времени законодательство, — с другой.

В эти же годы края и области РСФСР с преимущественно русским населением все больше выражали недовольство своим статусом. В отличие от республик, края и области не имели документов, доказывающих их политическую правосубъектность. Неким паллиативом такой субъектности на короткое время стала погоня регионов за правом создания на своей территории «свободных экономических зон» (СЭЗ). В декабре 1989 года правительством СССР было принято постановление о создании СЭЗ, и к началу 1991‐го в Госплан СССР поступило 150 заявок на них от администраций российских областей, районов и городов, которые захотели обзавестись таким статусом[475].

К концу 1992 года во всей политической реальности встал вопрос о том, что собой представляет Российская Федерация как государственно-политическая система. И на этот вопрос у российских интеллектуалов не было не только единого готового ответа, но даже и общего подхода к его решению.

1. В кругах общественных деятелей державно-патриотического направления преобладали идеи унитаризма. С ними солидаризировались многие русские писатели. Например, А. И. Солженицын со свойственной ему категоричностью настаивал: «Ни конфедерации, ни федерации нам не нужно!»[476]

Среди лидеров российского демократического движения выделялись по крайней мере три подхода.

2. Г. Х. Попов в 1989 году считал, что «для того, чтобы Россия смогла осуществить свои преобразования, ей нужно по максимуму освободиться от тормозящих факторов в виде автономных республик» и если какие-то из них выйдут из РСФСР, станут союзными республиками, то это к лучшему: «появится более компактная Россия»[477]. Впоследствии этот политик, став мэром Москвы и членом Совета Федерации, изменил свой подход к федерации, выступая за сохранение ее целостности, но и за отказ от национально-территориального принципа ее построения в пользу сугубо территориального («губернизации» России)[478].

3. В. Шейнис в 1990 году предлагал заменить национально-территориальные образования экстерриториальными культурными автономиями.

4. Решительную поддержку принципам национально-территориального самоопределения и сохранения в республиках России выражали такие видные деятели российского демократического движения, как Андрей Сахаров и Галина Старовойтова, в рамках предлагавшегося ими проекта «Конституция Союза Советских Республик Европы и Азии»[479].

Эксперты из академической среды отмечали как негативные следствия этнонациональной организации государственного устройства, так и высокую историческую устойчивость этой формы государственности, той устойчивости, которая обеспечила моральную легитимность статуса национальных республик в глазах большинства бывших советских граждан, во всяком случае в республиках России. Отмена такого статуса в 1990‐х годах неизбежно породила бы множество открытых конфликтов, и чтобы их не допустить, но одновременно элиминировать негативные последствия этнического федерализма, академические ученые предлагали не понижать планку правосубъектности республик, а поднять до их уровня права краев и областей и также добиваться утверждения полного равноправия граждан во всех субъектах Федерации, вне зависимости от их национальности[480]. Похожий подход был принят и командой советников и экспертов Б. Н. Ельцина при разработке концепции Федеративного договора.

В тяжелейших условиях социально-политического и идейного кризиса в России Ельцину удалось найти поддержку у лидеров подавляющего большинства субъектов Федерации в признании следующих трех базовых идей: во-первых, о необходимости сохранения целостности России на федеративной основе; во-вторых, о сохранении сложившейся асимметричной формы федерации, включающей в себя как сугубо территориальные, так и национально-территориальные единицы, но с равными правами для их жителей, граждан единой Федерации; в-третьих, о замене советского сугубо административного принципа построения федерации принципом взаимных договоренностей федеральной власти с властями субъектов Федерации и распределения между ними предметов ведения и полномочий. Результатом такого признания, достигнутого с большим трудом в ходе многочисленных консультаций, стало заключение Федеративного договора. Этот документ, подписанный 31 марта 1992 года, фактически положил конец «параду суверенитетов» в РФ. Лишь у отдельных республик сохранялись разногласия с Кремлем о принципах взаимодействия[481].

Федеративный договор фактически включал в себя три договора о разграничении предметов ведения и полномочий внутри Федерации между федеральными органами власти и органами власти субъектов Федерации трех типов: 1) суверенных республик; 2) краев, областей, а также двух столичных городов — Москвы и Санкт-Петербурга; 3) автономных областей и округов. Для убеждения элиты и общества каждой из этих групп регионов Ельцин использовал свои аргументы. При этом команда Ельцина встретила в ряде русских краев и областей не меньше сопротивления и особых требований, чем в республиках. Например, в Краснодарском крае московским реформаторам противостоял малосговорчивый политический лагерь, состоящий из формально левых сил (консервативных коммунистов) и правых — русских (казацких) имперских националистов. Обе группировки возглавлял коммунистический и одновременно националистический лидер — Н. Кондратенко («батька Кондрат»)[482].

В оценке Федеративного договора мы согласны с выводами двух казанских юристов-конституционалистов, полагающих, что он

Этот договор не превратил Россию в договорную Федерацию, она осталась конституционной в силу положения Конституции РФ о том, «что в случае несоответствия ее нормам положений Федеративного договора действуют именно нормы Конституции»[484]. Только две республики не подписали этот договор: власти Чеченской Республики (Ичкерия) тогда не считали ее частью Федерации, а власти Татарстана хоть и не заявляли о выходе из нее, но добивались особых условий в составе РФ, ссылаясь на результаты мартовского референдума 1992 года, определявшего Татарстан как «государство, ассоциированное с РФ на основе двустороннего договора». С обеими республиками были начаты длительные переговоры с целью подписания особых двусторонних договоров. В результате был заключен Договор «О разграничении предметов ведения между органами государственной власти РФ и Республики Татарстан и взаимном делегировании полномочий» (февраль 1994 года). С Чеченской Республикой договориться не удалось, и в том же году (декабрь 1994 года) началась военная кампания, официально называвшаяся «Операция по восстановлению конституционного порядка в Чечне 1994–1996 годов», а в повседневной речи и публицистике — «первая чеченская война»[485].

Время, прошедшее после подписания Договора о разграничении полномочий между органами государственной власти Российской Федерации и Республики Татарстан и последовавших затем аналогичных договоров с другими субъектами Федерации (к середине 1998 года они были подписаны с 46 субъектами из 89 существовавших тогда), дает возможность оценить причины появления таких документов и их роль в системе регулирования федеративных отношений. Первый вывод, который напрашивается при анализе истории заключения этих договоров, связан с влиянием на них конституционного кризиса («кризис двоевластия» 1992–1993 годов). Можно с уверенностью говорить, что некоторых из этих договоров вообще не было бы, а другие были бы подписаны быстрее и с меньшими издержками для федеративных отношений, если бы в этот процесс не вмешался кризис во взаимоотношениях двух ветвей федеральной власти: с одной стороны — президент Российской Федерации Б. Н. Ельцин и подчиненное ему правительство во главе с В. С. Черномырдиным; с другой стороны — руководство Верховного Совета и большая часть его депутатов, а также вице-президент России А. В. Руцкой. Высшей точкой в противостоянии политических сил в ходе этого кризиса стало вооруженное столкновение 3–4 октября 1993 года в центре Москвы[486].

Двоевластие создавало опасный прецедент, грозивший если не распадом, то по крайней мере разрыхлением Федерации. Каждая из сторон этого конфликта (президент и Верховный Совет), нуждаясь в региональных союзниках, стремилась привлечь в свой лагерь республиканские власти. Последние, понимая свою значимость, стали запрашивать все большую цену за свою благосклонность. В мае 1993 года дважды собирались главы республик на свои закрытые неформальные встречи, и каждый раз такая встреча завершалась принятием совместных ультимативных требований к федеральной власти, затрагивающих конституционные основы российской государственности (12 мая подобные требования подписали главы 11 республик, а 25 мая — уже 16)[487]. Эти декларации использовались политическими оппонентами Ельцина в качестве доказательства виновности исполнительной власти в развале России. Президенту РФ пришлось отреагировать на эти ультиматумы, и 26 мая 1993 года им было собрано уже официальное совещание глав республик РФ, но котором было принято совместное заявление о том, что отношения республик с федеральной властью могут регулироваться не только Федеративным договором, но и двусторонними договорами. Тогда в Кремле рассчитывали ограничиться заключением двусторонних договоров лишь с республиками, не подписавшими федеративный договор (Татарстан и Чеченская Республика — Ичкерия), в крайнем случае добавить к ним еще и Башкортостан[488]. Однако и это заявление не погасило желание республик выторговывать себе новые льготы во взаимоотношениях с федеральным центром.

В то время в Татарстане и Чечне (Ичкерии) демонстративно отказывались от участия во всех общероссийских политических процессах — в частности, там не допустили проведения выборов 1993 года в Госдуму и Совет Федерации, а также референдума о принятии Конституции РФ. Не только непризнанная Ичкерия, но и Татария, Башкирия и Якутия к лету 1993 года прекратили выплату федеральных налогов. В это время проявилась реальная опасность, что примеру неплательщиков последуют другие регионы. Во многих республиках обострилась проблема набора новобранцев в армию и осуществления прочих общефедеральных обязательств. Конфликт в высшем эшелоне вел к «расползанию двоевластия» уже внутри регионов, к усилению противостояния между представительной и исполнительной властью на всех уровнях, вплоть до отдельных поселений. Оценивая последствия двоевластия и его влияние на взаимоотношения федерального центра и республик, я писал сразу же после подписания договора с Татарстаном:

С конца ноября 1993 года, после нескольких месяцев застоя, возобновились переговоры с Татарстаном о заключении двустороннего договора и стали продвигаться очень быстро. Фактически за два месяца были сформулированы и согласованы основные положения договора, подписанного 15 февраля 1994 года.

Объективно договор нужен был не только московскому Кремлю, но и казанскому. В период общероссийского «кризиса двоевластия» президент Татарстана терял популярность, а татарские радикальные националисты набирали очки. После заключения Договора рейтинг Шаймиева поднялся, а радикалы проиграли, поэтому немедленно осудили документ как «капитуляцию перед имперским центром». Лидер радикалов Фаузия Байрамова заявила: «Мы потерпели поражение, и с заключением 15 февраля договора в Москве республика отброшена в 1989 год»[490]. Между тем договор закрепил за Татарстаном

И все же главным в этом договоре для татарстанцев была его политико-символическая составляющая — историк Айрат Файзрахманов отмечает, что

И для федеральной власти, сохранявшей и после подписания Договора немалые рычаги воздействия на республику, этот документ был важен прежде всего в его психологическом, политико-символическом смысле, который позволял создать в российском обществе ощущение стабильности, представления о том, что основные этнополитические конфликты остались позади. После преодоления двоевластия эта тенденция заметно проявлялась в общественных настроениях, и Договор ее укрепил. Об этом свидетельствуют материалы мониторинговых исследований Института социологии РАН (табл. 1).

Таблица 1. «Как вы считаете, насколько вероятны в ближайшие месяцы вооруженные конфликты в России?» (По материалам мониторинга ИС РАН)[493]

Чеченская непреклонность на фоне татарстанских договоренностей

Двоевластие и связанный с ним политический кризис сильно затрудняли переговоры с непризнанной Чеченской Республикой (Ичкерией). Это было отмечено ранее на примере противоречивой политики двух ветвей власти по отношению к ситуации в республике в 1991 году. Такая противоречивость проявилась и позднее, в процессе попыток налаживания переговоров между федеральной властью России и Чеченской Республикой. Например, в 1992 году главным переговорщиком со стороны федеральной власти России был вице-президент Александр Руцкой, который к лету 1993‐го стал одним из лидеров оппозиции Ельцину. Мог ли он как оппозиционер выражать на переговорах общую позицию России? Еще важнее, что в Ичкерии был свой «кризис двоевластия», который непосредственно влиял на переговоры с Кремлем.

Впервые «татарстанская модель» взаимоотношений Чечни с Кремлем обсуждалась в Москве 22 сентября 1992 года на встрече с вице-президентом РФ А. Руцким делегации Ичкерии в составе «госсекретаря» Чеченской Республики Асламбека Акбулатова и председателя комитета по иностранным делам парламента Ичкерии Юсупа Сосламбекова. Д. Дудаев, формируя свою делегацию, самим ее составом хотел подчеркнуть связь обоих членов с ведомством иностранных дел, а не с внутрироссийской проблематикой. И официальной темой переговоров на этой встрече была демонстративно международная — об открытии представительств самопровозглашенной республики в Москве и представительства правительства Российской Федерации в Грозном. Жесткая идейная установка чеченской делегации отстаивать независимость Ичкерии от России исключала возможность принятия ею в то время компромиссного татарстанского варианта взаимоотношений между республикой и федеральной властью. Вместе с тем эта встреча имела некоторые положительные результаты для дальнейшего переговорного процесса, поскольку оба члена чеченской делегации в дальнейшем продолжали интересоваться переговорами с Москвой. Акбулатов в 1993–1994 годах возглавлял правительственную комиссию по подготовке проекта договора между Российской Федерацией и Чеченской Республикой[494]. Сосламбеков, как влиятельная политическая фигура, один из лидеров чеченской революции и заместитель Дудаева по партии (зампредседателя Исполкома ОКЧН), стал одним из инициаторов переговорного процесса со стороны парламента непризнанной Ичкерии[495].

Переговоры, хоть и неофициальные, велись и на уровне глав правительств России и Чеченской Республики. В конце 1992 года, в период обострения осетино-ингушского конфликта, и. о. премьер-министра РФ Е. Гайдар встретился с вице-премьером ЧР Мамодаевым и договорился с ним о разводе войск России и Чечни, а также наметил подходы к нормализации отношений между Москвой и Грозным[496]. Однако наибольшее продвижение к некоторому взаимопониманию проявилось в переговорах с чеченским парламентом. В январе 1993 года в Грозном по приглашению парламента ЧР побывала делегация России во главе с председателем Совета национальностей Абдулатиповым и вице-премьером Шахраем. Тогда удалось даже подписать протокол о подготовке договора между РФ и ЧР «О разграничении и взаимном делегировании полномочий»[497]. Однако достигавшаяся в 1992 и 1993 годах разрядка всякий раз оказывалась сорванной из‐за жесткого противодействия Дудаева: сначала Мамодаев был обвинен в предательстве, а затем, соответственно, и лидеры парламента.

Не раз и не два Дудаев заявлял впоследствии, что «никакие политические договоренности с Россией невозможны» на принципах федерализма и он, как президент, «не допустит» подписания договора, в котором ЧР рассматривается как часть, субъект Российской Федерации. Ичкерия, в отличие от Татарстана, «полностью независимое государство, субъект международного права». Даже вариант ассоциированного членства в Федерации не принимался. Непримиримую позицию чеченского президента объяснить нетрудно: она давала ему возможность не только самому сохранить выигрышный облик «непреклонного борца за свободу», но и поддерживать в чеченском обществе наэлектризованную атмосферу «осадного положения», в которой любая оппозиционность легко преподносится как предательство народных интересов и становится крайне уязвимой во внутриполитической борьбе за власть.

Обвинение лидеров парламента и всей оппозиции в «пророссийском заговоре» и «национальном предательстве» позволило Дудаеву без видимого ущерба для своей харизмы разогнать в мае — июне 1993 года уже новый, избранный одновременно с ним парламент, а также Конституционный суд, попытавшиеся было провести референдум об устройстве власти в ЧР, запретить все оппозиционные партии и их издания, наконец, расстрелять многотысячный митинг протеста в центре Грозного[498]. В тайной дипломатии все козыри были на руках у Дудаева, а решиться на открытый диалог с ним по вопросу статуса Чечни российский президент позволить себе не мог, по крайней мере до октября 1993 года, поскольку хасбулатовский Верховный Совет, подкарауливавший каждую промашку президента, не упустил бы случая интерпретировать попытку «замирения» с независимой Чечней как основание для импичмента.

После событий октября 1993 года Ельцин мог чувствовать себя уже более свободным в выборе тактики в отношениях с регионами, что, собственно, и нашло свое выражение в заключении российско-татарстанского договора, проект которого ранее уже получил в ВС отрицательные отзывы и в случае его обсуждения был бы непременно провален. Новый парламент (Дума), упустив возможность ограничить действия президента с Татарстаном, постарался компенсировать это упущение в марте 1994 года, надежно блокируя любые поползновения решить чеченский кризис посредством прямых переговоров с Дудаевым. Дума приняла постановление, в котором президенту и правительству рекомендуется, во-первых, проводить консультации по вопросу о будущих переговорах со всеми политическими силами ЧР (а не только с Дудаевым), а главное — настаивать на том, чтобы предварительным условием заключения предполагаемого российско-чеченского договора о разграничении полномочий явилось проведение в ЧР выборов в республиканские органы власти и в Федеральное собрание РФ. Последние условия уже совершенно явно исключали переговоры с Дудаевым, ибо он считал себя законным президентом независимого государства и не помышлял проводить выборы в органы власти «соседней» России.

Пытаясь как-то сгладить эти несуразности, автор и его сотрудники из отдела межнациональных отношений Аналитического центра при Президенте РФ подготовили в мае 1993 года свои «Предложения по проведению переговоров с Чеченской Республикой». Суть их состояла в следующем: «Официальные переговоры имеет смысл вести именно с нынешним президентом ЧР», а консультации же с оппозицией, предусмотренные постановлением Думы, желательно проводить в полуофициальном порядке. В случае успеха первого раунда переговоров предполагалась заключительная встреча президента РФ с Дудаевым[499]. Увы, президентские аналитики, готовившие эти рекомендации, оказались жертвами неизвестной им тогда политической игры. Сегодня мы можем утверждать, что упомянутое официальное решение Думы о многополярных переговорах с Грозным предпринималось лишь для того, чтобы создать видимость переговорного процесса. Фактически к весне 1994 года не только Дума, но и президент приняли решение опираться в Чечне на силы, оппозиционные режиму Дудаева, а с этими силами не нужны были политические переговоры, достаточно было консультаций о размерах финансовой и военной поддержки, а также о логистике поставок военной техники для обеспечения прихода их к власти в республике.

Да и внутри этой республики ситуация к тому времени существенно изменилась. К концу 1993 года здесь вовсю разгоралась гражданская война. Основные силы оппозиции сосредоточились в Надтеречном районе, при этом большая часть оппозиционных Дудаеву политиков объединилась, создав в декабре 1993 года Временный совет Чечни (ВСЧ). В мае 1994‐го этот орган объявил, что «берет на себя ответственность» за проведение переговоров с руководством Российской Федерации. Председатель ВСЧ, глава администрации Надтеречного района Чечни Умар Автурханов признавал Чеченскую Республику в качестве субъекта Российской Федерации, хотя публично заявлял, что вопрос о политическом статусе Чеченской Республики и ее вхождении или невхождении в состав РФ должен решаться на всенародном референдуме[500]. Именно на эту политическую силу, уже к началу 1994 года, стало ориентироваться российское руководство как на своего союзника, а точнее как на проводника российских интересов. По мнению аналитиков «Международного мемориала», Б. Ельцин одобрил в ноябре 1994 года предложение Сергея Шахрая по урегулированию ситуации вокруг Чечни на основе концепции «принуждения к миру», в которой переговоры имеют вспомогательное значение «на фоне силового давления» (вплоть до свержения Дудаева и замены его на политиков, лояльных Москве)[501]. С этого времени события в Чечне и вокруг нее стали развиваться в направлении к военному решению чеченской проблемы. Основными драйверами этих событий становились не аналитики и даже не политики, а силовые структуры, действия которых буквально с каждым днем подталкивали Россию к полномасштабной военной операции «по восстановлению конституционного порядка в Чечне», начавшейся в декабре 1994 года.

Военные действия 1994–1996 годов, по официальным данным, стоили жизни более 30 тысяч жителей Чечни и 5,3 тысячи российских солдат[502]. Эта война, экономический ущерб от которой оценивается в 5,5 миллиарда долларов[503] (и это без учета ущерба, связанного с разрушением экономики и социальной сферы Чечни), на наш взгляд, не могла ни оказать влияние на общероссийский экономический кризис августа 1998 года, когда государство оказалось неспособным отвечать по своим непомерным долгам.

В 1995 году, по свежим следам уже начавшейся чеченской войны, я анализировал причины того, что в одной стране, Российской Федерации, при одном президенте, Борисе Ельцине, проявились столь разные решения проблемы взаимоотношений федеральной власти с республиканским и этническим сепаратизмом[504]. С Татарстаном удалось заключить договор, который с большим основанием можно назвать мирным, в сравнении с тем, чем обернулись взаимоотношения с Чеченской Республикой. Тогда объяснения этих различий я связывал прежде всего с личностями лидеров республик, опытного политика Минтимера Шаймиева и политика-новичка Джохара Дудаева, попавшего во власть на волне революционной ситуации[505]. Важную роль играли и заметные социальные различия между двумя обществами: а) татарстанским урбанизированным, двухнациональным татарско-русским, давно интегрированным в Россию и б) чеченским — преимущественно аграрным, моноэтническим и менее других интегрированным в Россию. К началу 1990‐х годов почти половина опрошенных россиян (47 %) выражала негативное отношение к чеченцам, тогда как татары вместе с украинцами воспринимались как общности наиболее близкие в культурном отношении к этническому большинству, а негативные оценки к ним выражали менее 7 % россиян[506]. Но был и еще один фактор: Татарстанскому договору повезло с историческим временем — Договор успели подписать до тех радикальных политических и общественных перемен, которые произошли в российском обществе к концу 1994 года.

Критические настроения по отношению к КПСС, социализму и советской политической системе недолго удерживались в России в качестве доминирующей тенденции. Уже в 1993 году стали проявляться признаки психологической реабилитации советской системы и более половины россиян полагало, что советская система была «не так уж плоха — плохи были ее лидеры»[507]. К 1995 году моральную реабилитацию стали получать и коммунистические лидеры. В это время Сталин занял в социологических опросах третье место среди самых важных и авторитетных фигур российской истории[508].

Для националистов ярко выраженного имперского направления образ Сталина ассоциировался не столько с коммунизмом, сколько с империей, для них он был «новым собирателем империи, новым Петром Великим, новым супергосударственником, которому прощалось народом многое»[509]. Между тем в 1991 году демократическая мобилизация, направленная против союзной номенклатуры, на время пригасила имперские сантименты и помогла российскому обществу адаптироваться к распаду СССР, обусловив поначалу сравнительно спокойное его восприятие, которое сохранялось до начала 1993 года. Об этом свидетельствует опрос ВЦИОМ марта 1993 года (табл. 2).

Таблица 2. «Связана ли лично ваша сегодняшняя жизнь с другими республиками бывшего Союза?» (В % к количеству опрошенных по строке)[510]

Тогда всего около 16 % россиян заявляли, что их жизнь в значительной мере связана с другими республиками бывшего СССР, при этом у этнического большинства актуальные связи с другими республиками были ниже, чем у респондентов других национальностей, многие из которых, возможно, были выходцами из других республик бывшего Союза. Свыше 2/3 русских респондентов отмечали, что их повседневная жизнь практически не связана с другими республиками бывшего СССР, тогда как среди представителей других национальностей таких было меньше половины. Лишь 9,3 % русских и 12,9 % представителей других национальностей заявляли, что они ощущают «свою общность с людьми и историей этих республик»[511].

Со временем, уже к концу 1990‐х, восприятие целостности единой советской страны как значимой ценности стало возрастать, а распад единого государства — восприниматься куда более болезненно. Существенное влияние на это оказала массовая миграция населения из новых независимых государств. Ж. А. Зайончковская отмечает, что к 1997 году мигранты из стран СНГ и Балтии составили в России 1 миллион 114 тысяч человек, из них 70 % пришлось на долю этнических русских, прибывших в Россию преимущественно из зон конфликтов в Средней Азии и Южного Кавказа (ранее для характеристики этого региона использовался другой термин — Закавказье)[512]. Всего же с начала 1990‐х до второй декады 2000‐х годов Россия приняла на постоянное жительство более 9 миллионов человек — бывших граждан союзных республик СССР, из них 8,6 миллиона человек получили статус граждан Российской Федерации с 1993 по 2013 год[513].

Многомиллионный приток мигрантов в Россию стал вызовом для россиян. С одной стороны, мигранты, даже и русские, воспринимались как проблема для принимающего населения, а с другой — они вызывали сочувствие в том смысле, что не по своей воле вынуждены были уехать из «своих» республик. Факт неожиданного превращения в иностранцев около 25 миллионов русских людей, граждан вновь образованных государств республик бывшего СССР, вызывал нарастающее недовольство россиян, активно разогреваемое национал-патриотическими силами. Так или иначе, к концу 1990‐х распад СССР стал восприниматься в массовом сознании русских людей как «большая потеря» или даже трагедия[514].

Маятник недовольства

Если в начале 1990‐х годов основные недовольства своим положением в России исходили от лидеров национальных движений этнических меньшинств, то ко второй половине 1990‐х все большую актуальность приобрел «русский вопрос», в его этнической редакции. И на то были свои основания. Известный политолог Сергей Перегудов отмечает, что в постсоветской России, в которой доля русского этноса составила свыше 80 %, тогда как в СССР едва превышала половину населения (51 %), «притязания русских на ведущую роль либо были поставлены под вопрос, либо стали отрицаться в принципе»[515]. Более того, Перегудов отмечает не только тенденцию принижения статуса русских как этнического большинства, но и попытки

оттеснения и даже прямого вытеснения русского населения, принявшего особо жесткий и даже жестокий характер в ряде республик Северного Кавказа. Происходило оно и в некоторых других республиках, причем вытеснение это, как правило, имело место в рамках более тонкой «кадровой политики» <…> Лишь в ряде республик Средней России — Марий Эл, Удмуртии, Мордовии, а также в Хакасии и Адыгее доля русских остается неизменной[516].

В целом по всем республикам, по подсчетам автора, общая убыль русского населения составила 1 миллион 20 тысяч.

Только одну лишь Чеченскую Республику накануне и во время первой чеченской войны покинули 250 тысяч человек, в основном русских[517]. Вытеснение русских из бывших советских и бывших автономных республик оценивалось общественным мнением России как самое неблагоприятное следствие распада Советского Союза, и такие настроения с каждым постсоветским годом все больше эксплуатировались политическими силами, оппозиционными политике Ельцина и реформам, которые проводило его правительство. Именно эта тема стала основой для объединения антиельцинской оппозиции.

К концу 1993 года сложились практически все основные разновидности политической ностальгии по СССР:

— коммунисты живописали распад СССР, сравнивая его со страданиями калеки: «…нынешняя Российская Федерация — это еще не вполне Россия, а обрубок с кровоточащими разорванными связями»[518];

— сторонники Жириновского завлекали народ перспективами воссоединения великой державы: «Россия — это страна в границах как минимум СССР, либо Российской Империи»[519];

— радикальные русские националисты из партии «Российское национальное единство» призывали к насилию: «…представитель Русской Нации, обязан восстанавливать справедливость в отношении Русских людей своей властью и своим оружием, не обращаясь в судебные и иные инстанции»[520].

В период обострения борьбы президента и Верховного Совета (1993) лагерь оппозиции еще больше расширился. В это время к критике внешней политики и гайдаровских реформ добавились упреки в адрес федеральной власти в «развале России», в поддержке сепаратизма республиканских элит.

Рост этнического самосознания наблюдался во всех постсоветских государствах. Если что и выделяет Россию, так это запаздывание интереса у русских к своей этнической идентичности. В начале 1990‐х, когда национальные фронты пришли к власти во многих постсоветских странах, когда десятки национальных движений, партий и группировок появились в автономиях Российской Федерации, уровень этнического самосознания русских все еще оставался таким же низким, каким он предстает по материалам этносоциологических исследований в СССР в 1980‐х годах. Более 90 % русских демонстрировали этнический нигилизм, безразличие («Я никогда не задумывался о своей национальности»), и менее 10 % подчеркивали: «Я никогда не забываю, что я русский». За период 1994–1999 годов доля лиц с ярко выраженными признаками этнической озабоченности («Я никогда не забываю, что я…», далее перечислялись национальности) выросла у всех обследованных в России этнических групп, но особенно заметным этот рост стал у русских, только в этой группе он удвоился. При этом быстрее всего выросли наиболее эмоционально выраженные формы этнического самосознания. Если в 1994 году не более 8 % русских в республиках РФ отвечали, что «любые средства хороши для отстаивания благополучия моего народа», то в 1999‐м не только в республиках, но впервые и в русских областях такую ориентацию проявили в опросах более четверти русских респондентов[521]. Рост этнического самосознания русских в значительной мере стал ответом на предшествовавшее ему возбуждение этнических меньшинств. Буквально взрыв этнической озабоченности и откровенной ксенофобии у русского населения фиксировался после первой чеченской войны (1994–1996).

Параллельно развивался традиционализм как противопоставление «плохому» настоящему (в социально-экономическом и политическом отношении) некоего «золотого века» в прошлом. Понятно, что такие настроения явились прежде всего результатом как усталости от либеральных реформ 1990‐х годов, так и усиливающегося восприятия их как провалившихся.

По мере моральной реабилитации в массовом сознании советской системы и нарастания ностальгии по СССР, «золотому веку» в прошлом, сторонники ресоветизации разворачивали кампанию дискредитации команды Б. Ельцина., изображали ее как «оккупационный режим» власти, далекой от народа, «чужой»[522]. Для усиления образа «чужой власти» по отношению к команде Ельцина русские националисты в своей пропагандистской деятельности приписывали видным ее деятелям несвойственные им этнические характеристики. Польский дипломат, работавший в то время в Москве, вспоминает, что во время противостояния двух ветвей власти (Администрации президента Ельцина и Верховного Совета) осенью 1993 года возле Дома Советов было расклеено множество самодельных листовок и плакатов с карикатурным изображением известных политиков из окружения Ельцина. На них грек по национальности Гавриил Попов изображался евреем и ему почему-то приписывали фамилию Нейман; русского Андрея Козырева называли Козыревичем и рисовали со звездой Давида на лбу, а самого президента неизменно называли Борухом Натановичем Эльцыным и рисовали с усиками Гитлера[523]. Это сочетание антисемита Гитлера с еврейством с рациональной точки зрения представляется абсурдным, но политико-технологический смысл этой символики понятен — она должна была означать, что изображенный на карикатуре человек «дважды чужой».

В 1992 году газета «Российские вести» привела данные, что в тот год только в одной Москве издавались 30 газет и 6 журналов, представлявшие интересы и взгляды различных течений радикального русского национализма[524]. Егор Гайдар и другие лидеры демократического движения в России видели в русском национализме самую большую опасность для России[525]. Однако эти страхи оказались сильно преувеличенными и необоснованными.

Нетипичный национализм

К каким бы ухищрениям ни прибегали различные организации русских этнических националистов, они не добивались значительной политической поддержки. В ходе электоральных кампаний 1990‐х годов ни одна из группировок, позиционирующих себя в качестве русских националистов, не получила возможности провести своих кандидатов ни в Верховный Совет РСФСР, ни в Думу. Социологические опросы показывали низкий уровень общественной поддержки русских националистов. Деятельность даже самых «раскрученных», узнаваемых в прессе организаций, таких как «Русский собор», РНЕ и «Память», одобрялась 1–2 % опрошенных[526]. Основным объяснением тому может служить тот факт, что русский национализм рождался и развивался не столько как сугубо этнический, сколько как этатистский, «державнический», он привязан не столько к этносу, сколько к государству. При таком национализме чувство гордости у его адептов вызывала не сама этническая (национальная) принадлежность, а ее связь с великой империей: «Я русский, принадлежу к государству с тысячелетней историей».

Такой державнический национализм в 1990‐х годах легко перехватывался крупными партиями — коммунистами и ЛДПР, выступавшими за возрождение великой империи. Еще эффективнее такой национализм мог бы быть использован государственной властью, превращаясь в государственный национализм.

«Русский национализм», как мы отмечали в первой части этой книги, в России был во многом антинациональным и даже антирусским, поскольку изначально формировался как имперский и ставил одной из основных своих целей защиту империи, а не нации. Лишь в XXI веке появился такой русский национализм, который можно отнести к категории классического национализма, по крайней мере на тех идейных основах, которые озвучил в 2010 году лидер Национал-демократической партии Константин Крылов:

Начнем с того, что русский национализм в собственном смысле слова — явление, по сути, новое. Я отсчитываю его историю примерно с середины двухтысячных[527].

До этого времени в том, что называлось русским национализмом, почти «все сводилось к мечтам на тему, как бы нам обустроить империю». Между тем истинный национализм, как отмечал Крылов, «считает, что государство — ценность вторичная. Оно существует для нации, а не нация для государства»[528].

Отказ от идеи империи, переосмысление роли государства и общества привели (правда, ненадолго) немалую часть русских националистов к отказу не только от имперской ориентации, но и от поддержки авторитарной модели управления. Тот же Крылов первым из русских националистов сформулировал, что «национализм и демократия — это практически одно и то же», поскольку русские составляют большинство населения в России и могут защищать свои интересы демократическим путем, не возлагая надежду на милость самодержцев[529]. На подобных позициях какое-то время стояли и другие лидеры Национал-демократической партии: Владимир Тор, Ростислав Антонов, Александр Храмов и др. Первым признаком того, что позднее назвали демократическим поворотом русского национализма, стало формирование в его рядах «антисоветской платформы». Ее сторонники вышли на традиционный националистический «Русский марш» в Москве в 2012 году, создав отдельную антисоветскую колонну[530].

На это первое публичное проявление национал-демократического движения обратили внимание многие наблюдатели, но не сразу, а после того как лидеры «нацдемов» приняли участие в московских оппозиционных митингах «за честные выборы» 2011–2013 годов. Однако это было одним из последних проявлений оппозиционности русского этнического национализма. Уже в 2014 году, после того как Крым присоединили к России, ряды оппозиции из числа русских националистов стали быстро редеть. Например, Егор Просвирнин, основатель некогда популярного националистического сайта «Спутник и Погром» и на какое-то время оппозиционер, едкий критик власти, в 2014 году не скрывал поддержки действий российской власти в Крымском кризисе и радостно приветствовал вхождение полуострова в состав России. Он так прокомментировал изменение своей позиции по отношению к власти:

И то, что Путин после десятилетий сдачи русских интересов везде и всюду вдруг вспомнил, что Крым — русская земля, вообще-то хорошо… Ругать Путина за то, что он начал выполнять часть нашей программы, как минимум странно[531].

Весь русский национализм, кроме крошечной группировки Широпаева, утонул в патриотическом движении «Крымнаш». Последующие события отчетливо продемонстрировали тенденцию превращения его в государственный национализм, в котором растворились, утратив свою особую сущность, самодеятельные организации русских националистов.

Лишь на какой-то миг, по историческим меркам, могло показаться, что у имперского национализма есть шансы на самостоятельное развитие и даже на особую роль сверхконсервативной или суперреакционной оппозиции по отношению к нынешней власти. Такие представления появились в середине 2014 года в связи с ростом общественной популярности ополченцев Донбасса у российских респондентов. По данным социологической службы ВЦИОМ от 12–13 июля 2014 года, подавляющее большинство респондентов в России (85 %) оценивало донбасских ополченцев с различными оттенками позитивности и лишь 8 % относилось к ним негативно. При этом абсолютное большинство опрошенных (89 %) воспринимало комбатантов как защитников этнических русских, права которых на Украине нарушаются[532]. Такое мнение было сформировано российскими СМИ, они же обеспечили чрезвычайную популярность лидерам вооруженных формирований. Во влиятельном среди националистически ориентированных масс издании «Свободная пресса» в июле 2014 года серьезно обсуждался вопрос, не составит ли Игорь Стрелков (Гиркин), который тогда был военным руководителем ополченцев, конкуренцию В. Путину[533]. Это предположение было изначально крайне слабо аргументировано, поскольку российские власти всегда имели возможность перенаправить имперско-националистический подъем в свою пользу, а уж нейтрализовать потенциальных конкурентов, полностью зависимых от Кремля, и вовсе не составляло проблемы. Уже 7 августа 2014 года И. Стрелков, А. Бородай, В. Болотов и некоторые другие популярные лидеры донбасского сопротивления были удалены с Донбасса, и с этого момента их популярность стала таять быстрей, чем раньше росла.

4 ноября 2012 года, в День народного единства, в Москве прошли два альтернативных «Русских марша». И хотя приглашение на «Марш за Новороссию», проходивший у станции метро «Щукинская», распространяли от имени Стрелкова, на него пришло едва полторы тысячи человек — что вдвое меньше, чем было участников на марше в Люблино (и несопоставимо меньше, чем участников официальной демонстрации по случаю праздника)[534].

Властям России всегда удавалось последовательно разрушить крупнейшие организации русских националистов, которые в разные годы претендовали на роль ведущей силы и объединителя националистических партий и движений в России. В 1990‐х годах это было общество «Память», затем Общероссийское общественное патриотическое движение «Русское национальное единство» (РНЕ). В начале 2000‐х годов власти сумели расколоть, обезглавить и поставить вне закона движения наци-скинхедов, а к 2011 году — Движение против нелегальной иммиграции (ДПНИ). Националистам до сих пор не удается преодолеть идейные расколы и противоречия, существующие между разными течениями внутри национализма: левыми и правыми, красными и белыми, а власти используют эту идейную многоукладность и эклектику русского имперского национализма, успешно раскалывая его. Вот и на «марше за Новороссию» портреты полковника ФСБ Стрелкова соседствовали с портретами конкурирующего лидера этого движения, полковника ГРУ Квачкова; здесь же портреты Сталина оттенялись портретами тех белых генералов, с которыми он воевал.

В противоположность самочинному националистическому движению провластные силы организованы сверху, на их стороне российские средства массовой пропаганды. Никто из национал-имперских сил не может политически конкурировать с В. Путиным, который фактически развивает идеи «официальной народности», добавляя к идее об особом пути России еще и концепцию защиты «Русского мира» на территориях, входивших в состав Российской империи. Он выглядит единственным реальным лидером имперского национализма в условиях обострения массовых предрассудков об извечной враждебности Запада по отношению к России.

С середины 1990‐х годов российское общество продемонстрировало инверсивные перемены по отношению к большинству фундаментальных политических явлений. В период, когда в элитарном и массовом сознании преобладало критическое отношение к советскому прошлому, большинство россиян смотрело на Запад как на эталон движения в будущее. В 1989 году 60 % из 6585 опрошенных оценивали западный образ жизни как образцовый[535]. В середине 1990‐х начался демонтаж этого эталона, а к 2000 году оценки конца 1980‐х поменялись на противоположные. В это время 67 % опрошенных указали, что западный вариант общественного устройства не вполне или совершенно не подходит для российских условий и противоречит укладу жизни русского народа[536].

Отказ от иллюзий перестройки с ее прозападными настроениями сопровождался усилением утешительной веры в то, что «у России свой собственный путь»: доля людей, поддерживающих это представление, за 1990‐е годы выросла вдвое и составила в конце 1990‐х 60–70 % опрошенных. В массовом сознании образ «особого пути России» чрезвычайно размыт, лишен какой-либо конкретности и в основном связан с идеализацией традиционных норм поведения. «Есть опыт наших дедов, и мы должны держаться за него» — с этим суждением в конце 1990‐х годов были согласны 65 % опрошенных, против — только 20 %[537]. В элитарных проектах «особого пути» роль традиций тоже чрезвычайно велика, однако в них все же преобладают современные антизападные или даже только антиамериканские внешнеполитические мотивы. Державническая элита не может полностью опереться на традиционализм, испытывая трудность создания убедительного образа «золотого века» на материалах конкретной истории России — непонятно, какой этап истории можно признать эталонным. При этом массовое «антизападничество» является продуктом исключительно информационного конструирования, поскольку сопровождается сохранением у россиян предпочтений в отношении большинства элементов западного образа жизни, западных товаров и услуг, — а уж доверие к западной валюте, по меткому выражению одного из политологов, «заведомо превосходит доверие к любым другим институтам, включая доверие к президенту Российской Федерации»[538].

Тем не менее внушаемые общественному мнению представления об «угрозах Запада», игра на струнах уязвленного национального самолюбия и попытки использования ксенофобии в политических целях — все это усиливает общее настроение массовой тревожности. Антизападничество связывается в массовом сознании с мнимыми угрозами для внутренней ситуации в России — угрозами «разграбления, колонизации России», «тайного сговора с внутренними врагами с целью закабалить страну». Подобные представления об «угрозах Запада» зачастую воспринимаются как злой умысел, имеющий этническую подоплеку. Даже Анатолий Чубайс не удержался от подобных оценок. По его мнению,

произошел очень витиеватый и неожиданный для нас альянс левых и правых — скажу жестче, антироссийский альянс левых и правых на Западе… Империя зла не потому — что коммунисты, а потому — что русские[539].

Известный публицист национал-патриотического направления В. Бондаренко не без злорадства прокомментировал это высказывание одного из лидеров российских либералов-западников: «…похлеще академика Игоря Шафаревича, с его знаменитой уже классической „Русофобией“»[540].

Национальное самоутверждение в форме оппозиции «свои — чужие» неизбежно приводит к этнофобии, объектом которой становятся местные российские этнические общности. Чеченская война отчасти была вызвана ростом фобий и страхов по отношению к чеченцам, но еще в большей мере эта война послужила триггером для общего нарастания этнофобий в российском обществе[541].

Первая чеченская война завершилась подписанием в августе 1996 года так называемых Хасавюртовских соглашений, давших возможность проведения в Чечне президентских и парламентских выборов. Избранный на них президент республики Аслан Масхадов был признан официальными лицами России в качестве легитимного лидера Чеченской Республики, а сама она — признана частью Федерации, но скорее символически. Масхадов ни разу не воспользовался своим членством в Совете Федерации и своими действиями стремился показать себя как лидера независимого государства, хотя и не отказывался от значительных экономических дотаций со стороны России. В 1997 году Масхадов прибыл в Москву и подписал совместно с президентом России Борисом Ельциным договор, в котором обе стороны обязались решать только мирными средствами все спорные вопросы, возникающие между Федерацией и Чеченской Республикой. Однако в сентябре 1999 года снова начались боевые действия, которые публицисты окрестили «второй чеченской войной», а власти — «операцией по подавлению терроризма». Отношение всего российского общества ко второй военной кампании в Чечне поразительно отличалось от отношения к первой. Всего лишь в июне 1999 года коммунисты и большинство других фракций Госдумы ожесточенно требовали отстранения Б. Ельцина от должности главным образом за то, что он «развязал войну в Чечне». Но уже в ноябре, через два месяца после начала новых военных действий, большинство парламентариев почти единодушно (исключение составила лишь фракция «Яблока») поддержали действия Кремля в новой войне.

Разительные перемены произошли в настроениях даже так называемых либеральных политиков. В первую войну именно они возглавляли антивоенное движение. Борис Немцов в 1996 году, будучи губернатором Нижегородской области, собрал миллион подписей за прекращение войны, а помогал ему в этом Сергей Кириенко. В том же 1996‐м Анатолий Чубайс, один из основателей партии «Демократический выбор России», в качестве фактического руководителя штаба Ельцина по его перевыборам на второй срок в немалой мере подтолкнул президента к окончанию военных действий. Чубайс доказывал непопулярность войны у избирателей и рассматривал ее как препятствие к переизбранию Ельцина на второй срок. А в 1999 году все те же политики поддержали, в той или иной форме, действия федерального правительства в Чечне. Самым решительным образом это сделал Анатолий Чубайс, заявивший в полемике с Григорием Явлинским, что «в Чечне возрождается российская армия»[542].

В 1994 году российская пресса встретила в штыки уже сам ввод войск в Чечню, а начало бомбардировок вызвало протесты такой силы, что президенту пришлось публично заявить, что он распорядился их прекратить. В 1999 году ситуация была совершенно иной: в прессе и на телевидении не было демонстрации страстей по поводу погибших мирных жителей. Везде преобладали официальные сводки и сухие репортажи о победоносных действиях армии.

Опросы социологической службы Независимого исследовательского центра «Российское общественное мнение и исследование рынка» (РОМИР) свидетельствуют буквально о перевороте в отношении респондентов к войне в Чечне, отражающем процесс милитаризации массового сознания. О его масштабе можно судить и по огромному (почти 20-кратному) росту доли тех, кто выступал за боевые действия до полного уничтожения чеченских боевиков. Соотношение тех, кто поддерживал сохранение целостности России военным путем, и тех, кто выступал против этого, зеркально изменилось: если в 1995 году подавляющее большинство (две трети) было против военного решения проблемы, то в 1999‐м примерно столько же его поддерживало (табл. 3). Эти перемены могут показаться особенно удивительными, если учесть основную тенденцию изменения общественного мнения до начала второй войны. По данным той же службы (РОМИР), всего за год до начала второй чеченской кампании, в июле 1998 года, 82 % россиян были готовы согласиться с отделением Чечни от России (или смириться с ним).

Таблица 3. Изменения общественного мнения россиян по отношению к чеченской проблеме в 1995–1999 гг.[543]

Чем же были обусловлены отмеченные радикальные перемены в настроениях россиян? Немалую роль в этом сыграло разочарование российского общества в результатах «независимого существования» Чеченской Республики Ичкерии, в которой большинство россиян видели лишь базу подготовки чеченских террористов, похищающих людей и взрывающих жилые дома в российских городах. В числе причин, обусловивших радикальную милитаризацию массового сознания, стоит упомянуть и пропагандистские усилия властей. Так, специально для информационного обеспечения второй чеченской войны в декабре 1999 года постановлением правительства № 1538 был создан Российский информационный центр. Он не только тщательно фильтровал информацию с театра военных действий, но и отбирал для последующего распространения специальные информационные клише.

На изменения отношения россиян к проблеме Чечни определенное влияние оказали и военные действия НАТО в Косово. «Если НАТО позволено во имя политических целей бомбить гражданские объекты и убивать мирных жителей в чужой стране, то нам сам бог велел делать то же самое в своей собственной» — так думали и говорили многие россияне. При этом западная критика чеченской войны с позиций защиты прав человека в это время воспринимается в российском обществе как лицемерие.

И все же главной причиной перемен в общественном сознании было разочарование политикой либеральных реформ, восприятие их как национального поражения. Общество, уставшее от экономических, политических и военных неудач, жаждало побед, и, когда в сентябре 1999 года из Дагестана поступили известия о победе над бандитами, вторгшимися из Чечни, начались бомбардировки «баз террористов» в Чечне в ответ на террористические акции в российских городах и прозвучали решительные заявления российского правительства по этому поводу — все это буквально перевернуло общественные настроения. Люди поверили: можно и чеченскую проблему решить силой, и во всей стране навести порядок «железной рукой», образ которой неожиданно для многих воплотил в себе В. Путин. Кроме того, наступала хорошо известная в истории постреволюционная фаза, а для нее характерны усталость от революции, восстановление ценности государства, склонность к сильному государству и проявлениям этой силы.

Война и власть

Известно, сколь большую роль сыграла вторая чеченская война в карьере В. Путина. Почти неизвестный чиновник, непубличный политик, даже после назначения в августе 1999 года главой правительства он, казалось, не имел никаких шансов стать президентом России. То обстоятельство, что Б. Ельцин в своем телеобращении назвал Путина своим преемником на посту президента («Сейчас я решил назвать человека, который, по моему мнению, способен консолидировать общество»)[544], ни в коей мере не помогло Путину, поскольку первый президент России в то время был крайне непопулярным. И сам этот факт, а также заявление Ельцина, что преемник «обеспечит продолжение реформ в России», скорее отягощали будущую карьеру Путина, чем помогали ему. Впрочем, существует мнение, что Ельцин выбирал Путина вовсе не для продолжения реформ, а как гаранта безопасности. Ирина Хакамада утверждала, что «речь шла о том, чтобы гарантировать не только безопасность Семьи (хотя и ее тоже), но и безопасность сложившихся структур власти, армии, страны в целом»[545].

Так или иначе, но своей популярностью В. Путин обязан не столько Ельцину, сколько успешному началу военных действий в Чечне и решительным заявлениям, которые он как новый глава правительства делал по этому поводу. Так, 23 сентября 1999 года в ответ на серию террористических акций в российских городах (взрывы жилых домов 4 сентября в Буйнакске, 9 и 13 сентября в Москве и 16 сентября — в Волгодонске), объявленных делом рук чеченских террористов, российская авиация нанесла ракетно-бомбовые удары по городу Грозному. Такое бывало и раньше, но в отличие от Ельцина, который всячески старался снять с себя ответственность за бомбардировки, В. Путин от них не отмежевался, напротив, уже 24 сентября, выступая в Астане (Казахстан), он решительно заявил, что авиаудары наносятся по базам террористов и «это будет продолжаться, где бы террористы ни находились… Если найдем их в туалете, замочим и в сортире»[546].

Как оказалось, эта фраза имела оглушительный успех в обществе — все социологические службы зафиксировали стремительный взлет популярности Путина в условиях, когда российское общество было напугано серией террористических акций. И Путин развивал этот успех. 21 января 2000 года, накануне регистрации Центризбиркомом инициативной группы по выдвижению его кандидатом в президенты, В. Путин на заседании коллегии МВД предупредил о возросшей опасности новой волны террористических актов чеченских сепаратистов в российских городах. Как показывают социологические исследования, периоды взлета рейтинга В. Путина непосредственно следуют за его жесткими заявлениями по отношению к «чеченским террористам и сепаратистам». Так было в октябре 1999 года (выступления после сентябрьских террористических актов в городах России и в связи с началом второй чеченской кампании); в январе 2000‐го (после штурма Грозного) и в ноябре 2002‐го (после штурма в Москве Дома культуры на Дубровке, захваченного террористами)[547].

До 2004 года война в Чечне и борьба с терроризмом сохраняли важное место в риторике Путина, оставаясь основным фактором политической мобилизации российского общества. Эти темы занимали одно из центральных мест во всех его ежегодных посланиях Федеральному собранию и во всех случаях служили для продвижения идей «сильного государства», «удержания целостности страны», «восстановления, законности и порядка». Вместе с тем в каждом послании менялись акценты, расставляемые президентом. В первом послании 2000 года, когда не было необходимости как-то оправдывать военные действия внутри страны (они тогда поддерживались большинством населения), В. Путин говорил о непонимании за рубежом чеченской политики России:

Россия столкнулась с системным вызовом государственному суверенитету и территориальной целостности, оказалась лицом к лицу с силами, стремящимися к геополитической перестройке мира. Наши усилия избавить Россию от этой опасности подчас трактуются необъективно и односторонне, становятся поводом для разного рода спекуляций[548].

Во втором послании акцент делается на достигнутых успехах, и эти идеи обращены к внутренней российской аудитории.

Еще совсем недавно звучало: армия находится в состоянии разложения, и в военной сфере нам нечего рассчитывать на сколько-нибудь заметные результаты. А в политической сфере мы якобы не можем ожидать ничего позитивного, так как не найдем ни одного чеченца, который поддержал бы усилия федерального центра по борьбе с террористами и наведению конституционного порядка. Сама жизнь показала, что оба эти тезиса являются ложными[549].

В 2003 году тема чеченской войны использовалась Путиным для обозначения перехода к новой политической эпохе, связанной с его именем: «Прошедший в республике конституционный референдум подвел черту под эпохой безвременья… Все это закончилось»[550].

В те годы в российском обществе царила надежда на то, что силовыми или просто административными мерами можно исправить положение в стране после неудач либеральных реформ. При этом военные успехи начальной фазы второй Чеченской войны больше, чем какие-либо теоретические аргументы, подталкивали россиян к такому образу мысли. Начала меняться вся архитектура внутренней политики России. Если во времена Ельцина основной ее осью было противостояние «демократов» и коммунистов, то во времена Путина, при общем спаде политической активности общества, центр политических дискуссий сместился в сторону противостояния между традиционалистами-державниками как самой влиятельной политической силой и политическим меньшинством в лице либералов-западников. Главной в политике стала идея выстраивания вертикали власти с президентским аппаратом на ее вершине и усиления роли традиционных для России силовых рычагов управления, таких как прокуратура, милиция, силы безопасности и др. В этом контексте естественным было создание федеральных округов во главе с полномочными представителями президента. Эта конструкция выглядела возвратом к советской традиции назначения в регионы полномочных представителей центра — партийных секретарей. Такая советская традиционность в конце 1990‐х годов придавала путинскому проекту дополнительную привлекательность.

Два подхода к сохранению целостности страны

Ельцин пришел к власти в период, когда угроза целостности России была наибольшей. После того как российские республики продемонстрировали «парад суверенитетов», непреодолимое желание повысить свой статус возникло у российских краев и областей. О своем суверенитете объявили даже административные районы в некоторых городах. Инерция распада СССР набирала силу, и никто в то время еще не знал, когда и на каком территориальном уровне она может завершиться.

Сложившаяся политическая ситуация в значительной мере продиктовала политическую стратегию Ельцина во взаимоотношениях с наиболее активной тогда частью общества — региональными политическими элитами. И, на наш взгляд, именно стратегия Ельцина, основанная на переговорном процессе, на достижении компромиссов, взаимных уступок, сделанных как федеральной властью, так и лидерами республик, помогла переломить негативные тенденции в федеративных отношениях. Договоры между федеральным центром и органами власти субъектов Федерации, а также Договор об общественном согласии (1994), подписанный всеми субъектами Федерации, кроме Чечни, значительно ограничили возможность объявления кем-либо из руководителей республик, краев, областей о выходе из состава Федерации. За расширение прав региональной элиты на федеральном уровне региональные лидеры обязались усмирить наиболее радикальные национальные движения.

Эти перемены тогда были замечены российским общественным мнением. В массовом сознании россиян постепенно росла уверенность в том, что целостность России укрепляется, а главное — уменьшается угроза вооруженных конфликтов, неизбежного спутника распада страны. Но прошло время, и политика компромиссов стала восприниматься в сознании большинства россиян как стратегия односторонних уступок республикам, как начало развала России и даже как злой умысел: «Те же, кто развалил СССР, теперь разваливают Россию».

Большей частью такие представления имеют мало общего с реальностью. Однако с точки зрения воздействия социальных представлений на политику не столь уж важно, насколько они реалистичны. Если представления возникли и стали массовыми, то они влияют на политический процесс ничуть не меньше, чем реальность. Думаю, что именно из такой реальности, основанной на массовых и, во многом, мифологизированных представлениях выросла стратегия Путина, ключевыми идеями которой являются создание «единой исполнительной вертикали» и ограничение политической роли региональной элиты, прежде всего роли лидеров республик.

Эти задачи прямо или косвенно были поставлены в первых же законодательных инициативах президента Путина. Они обосновывались прежде всего необходимостью преодоления дезинтеграции. В своем первом послании Федеральному Собранию (2000) президент отмечает: «У нас еще нет полноценного федеративного государства. Хочу это подчеркнуть: у нас есть, у нас создано децентрализованное государство»[551].

Замечу, что децентрализация вовсе не равнозначна дезинтеграции. Федеративное государство по определению должно быть в какой-то мере децентрализованно, поскольку основывается на принципе субсидиарности, предусматривающем сохранение за центральной властью лишь узкого круга базовых функций управления и передачу всех остальных региональным властям[552]. В следующем своем послании президент уже говорил не о децентрализации, а о дезинтеграции, которую удалось переломить всего лишь за девять месяцев, разделявших оба послания (точнее, за шесть-семь месяцев, если учесть, что послания готовятся два-три месяца).

Сегодня уже можно сказать: период «расползания» государственности позади. Дезинтеграция государства, о которой говорилось в предыдущем Послании, остановлена. В прошлом году мы много для этого сделали, мы — все вместе. Разработали и приняли федеративный пакет — пакет федеральных законов. Провели реформу Совета Федерации. Первые результаты дала работа полпредов в федеральных округах[553].

Мы еще остановимся на оценке роли тех механизмов, с помощью которых удалось в невиданно короткие сроки переломить процесс «дезинтеграции государства». Сейчас стоит задаться вопросом: существовала ли такая опасность в действительности?

Уже во второй президентский срок Ельцина в Кремле не выстраивалась очередь региональных лидеров за подписанием новых договоров между регионами и центром, да и те, которые были подписаны после Татарстанского договора, отличались таким уровнем декларативности прав регионов, что их не приводят в доказательство угрозы дезинтеграции даже самые ревностные сторонники централизации и унитаризма. Вся их критика сосредоточена на первом договоре 1994 года.

Устойчивость российской федеративной системы прошла проверку на прочность в период экономического кризиса 1998 года, хотя поначалу казалось, что именно он подтолкнет Федерацию к неминуемому распаду. Стоит чуть подробнее рассмотреть этот исторический случай.

Начало ему положил объявленный федеральным правительством дефолт. После него практически все регионы стали предпринимать меры экономической самозащиты, которые, казалось бы, реально угрожали сохранению экономической целостности страны. Так, по материалам Госкомстата России, к сентябрю 1998 года 79 регионов ввели административное регулирование цен на продукты питания и запрет (либо ограничение) на их вывоз за пределы региона. В прессе заговорили о том, что «продовольственный сепаратизм посильнее политического»[554]. Еще страшнее выглядели действия ряда регионов по обособлению региональной финансовой системы и отказу от перечисления налогов в федеральный бюджет (см. табл. 4).

Подобные действия дали повод известным российским политикам говорить о распаде России как о чуть ли не свершившемся факте. О реальной опасности «потерять» Россию 2 сентября 1998 года заявил исполнительный секретарь СНГ Борис Березовский[555]. Вслед за ним 3 сентября такую же опасность признал красноярский губернатор Александр Лебедь[556]. Неделей позже лидер проправительственной думской фракции НДР Александр Шохин уже прямо обвинил главу правительства в том, что он «не сумел сохранить финансово-экономическую, а значит, и политическую целостность России»[558]. Что касается публицистов и ученых, то они буквально соревновались друг с другом в мрачности прогнозов распада России. Если журналист А. Венедиктов исходил из предположения о распаде как одномоментном акте и называл 17 августа днем, «когда в России территории и регионы начинают жить отдельной жизнью от Москвы и от федеральных властей»[559], то историк В. Логинов, признавая распад России неизбежным, отводил ему целую эпоху[560].

Таблица 4. Примеры финансовой автаркии регионов в период финансового кризиса (август — сентябрь 1998 г.)[557]

В это же время получили распространение идеи введения чрезвычайных административных мер по нормализации ситуации. Получила широкую поддержку идея В. Жириновского о тотальной «губернизации» России: например, губернатор Сахалина Игорь Фархутдинов, до того отличавшийся своими либеральными взглядами на региональное управление, предложил отменить республики и ввести губернскую форму управления[561]. Губернатор Ярославской области Анатолий Лисицын предложил заполнить вакуум власти за счет создания «федеральных округов» в границах восьми региональных ассоциаций экономического сотрудничества. Это должно было, по мысли губернатора, «помочь Российскому государству, правительству и администрации президента сформировать ту вертикаль власти, которая бы была работающей и взаимоувязанной»[562].

Не правда ли, эта идея очень напоминает ту, которая впоследствии была реализована президентом Путиным в 2000 году? Те же слова про вертикаль власти и та же ставка на общение федеральной власти не с 89 лидерами субъектов Федерации, а с руководителями нескольких региональных округов. Правда, вместо предлагаемых восьми федеральных округов Путиным было создано семь, и не в рамках экономических ассоциаций, а в границах военных округов. Не была реализована также идея Лисицына о взаимных обязательствах центра и регионов, вместо этого была создана система прямого подчинения нижестоящих звеньев вышестоящим. Но главное не в этом: ни в то время, ни позднее не было никакой нужды в чрезвычайных административных мерах, поскольку в России уже сложились обычные, я бы даже сказал, классические механизмы, надежно обеспечивающие сохранение целостности Федерации.

Уже через три недели после дефолта и шока, на время парализовавшего всю систему управления, федеральная власть включила обычные правовые механизмы борьбы с экономической автаркией. И их использование привело к неожиданно быстрому успеху. Так, 23 сентября 1998 года генеральный прокурор Юрий Скуратов дал указание всем прокурорам субъектов Федерации проверить законность действий местных властей[563], и уже на следующий день они были опротестованы. Многие должностные лица, пусть и не первые, а всего лишь исполнители, были привлечены к уголовной ответственности. Еще раньше (10 сентября) Центральный банк России отозвал лицензию банка Калмыкии, по сути ликвидировал его. Республика дорого заплатила за попытку присвоить себе средства, предназначенные для уплаты федеральных налогов.

С «сельскохозяйственным сепаратизмом» довольно быстро и жестко расправился рынок: те края и области, которые ограничили вывоз продовольствия, в ответ перестали получать бензин и горюче-смазочные материалы (это в сентябре-то, в уборочную кампанию!), поэтому вынуждены были сами отменить свои решения. Ни в одном из регионов не удался эксперимент по административному замораживанию цен. Через два месяца после августовского кризиса, к октябрю 1998 года, от проявлений экономического сепаратизма в России не осталось и следа, а сегодня о том эпизоде помнят разве что специалисты-аналитики. Если даже чрезвычайные проблемы удалось решить обычными инструментами (правовыми и экономическими), то еще легче было таким же способом решать рутинные вопросы, скажем, постепенного устранения различий в законодательствах многих субъектов Федерации. При этом не лишен резона и вопрос о том, в какой мере асимметрия региональных законодательств в принципе представляет собой угрозу для целостности государства и нужно ли обязательно ее преодолевать. Об этом мы еще поговорим, а пока замечу, что, на мой взгляд, уже в тот период вполне уверенно можно было утверждать о завершении периода «расползания государственности».

Зачем же президенту Путину в 2000 году нужно было возвращаться к идеям федеральных округов и ограничению прав республик, возникшим в период кризиса 1998 года, и к тому же усиливать их административную жесткость, если необходимость в таких мерах отпала еще за два года до его избрания главой государства?

И еще один вопрос возникает в связи с созданием системы федеральных округов. Почему ее инициаторы не опасались недовольства региональной элиты? Большая ее часть весьма настороженно восприняла появление таких округов, а основную функцию полномочных представителей в округах они представляли как надзор за лояльностью региональной элиты. Поначалу у региональных лидеров преобладал страх, и большинство из них остерегались открыто высказывать свое негативное отношение к преобразованиям административной системы, предпочитая скрыто действовать через оппозиционных представителей национальных движений. Однако вскоре лидеры республик стали открыто ставить под сомнение целесообразность как преобразования Совета Федерации, так и создания семи административных кругов[564]. В тех случаях, когда лидеры республик и губернаторы остерегались публично критиковать полпредов, они давали волю своим чувствам в отношении фигур второго уровня в округах — федеральных инспекторов. Так, долго не прекращалась публичная перепалка бывшего губернатора Михаила Прусака с федеральным инспектором по Новгородской области Любовью Андреевой и бывшего питерского губернатора Яковлева с Николаем Винниченко, федеральным инспектором по Санкт-Петербургу[565]. Мягкий и интеллигентный президент Чувашии Николай Федоров в деликатной манере, но с явной издевкой оценивал сам институт федеральных инспекторов в регионе. В одном из интервью он говорил:

Мне недавно назначили, правда, согласовав со мной, главного федерального инспектора по Чувашии генерал-полковника Александра Муратова. Я это воспринял как признание роли и значимости Чувашии: за Шаймиевым присматривает генерал-майор погранвойск, за Рахимовым — тоже генерал-майор, но МЧС, за Марий Эл вообще полковник. А у меня генерал-полковник, да еще командующий Внутренними войсками Приволжского округа[566].

Однако справедливости ради нужно отметить, что создание округов, как и в целом строительство вертикали власти, было положительно воспринято российским общественным мнением и более чем благожелательно — лидерами русской национальной мысли. Например, Александр Солженицын еще в 2000 году назвал создание Путиным семи федеральных округов во главе с «генерал-губернаторами» реальным ответом на «угрозу территориального распада страны»[567]. И хотя на самом деле такой угрозы к тому времени уже не существовало, но действия или высказывания президента России, указывающие на его стремление предотвратить угрозу целостности, поддерживались безоговорочно. Да и сейчас подобная риторика обеспечивает сплочение консервативных сил России вокруг лидера страны.

На наш взгляд, стратегия укрепления вертикали власти появилась не столько в качестве ответа на проблемы федеративных отношений, сколько как реакция на настроения большинства электората России. Общественное мнение захотело наведения порядка в стране — так нет ничего проще, чем имитировать его установление за счет создания федеральных округов во главе с генералами. Общественное мнение было недовольно тем, что «региональные бароны» забрали себе слишком много власти, — в ответ их изгоняют из Совета Федерации.

Было бы неверно трактовать все эти изменения всего лишь как элемент избирательных технологий, ведь реформы были проведены сразу после триумфального избрания Путина на пост президента и задолго до новых президентских выборов. В то же время поддержка общественного мнения для Путина всегда была чрезвычайно важна. Придя к власти как ставленник нелюбимого в народе Ельцина, он сумел быстро завоевать симпатии масс, прежде всего своей непримиримой борьбой с чеченским сепаратизмом. С тех пор поддержание своей популярности у масс стало одной из основных политических целей президента, а борьба с сепаратизмом — одним из путей для достижения этой цели. В этой борьбе были апробированы и основные политические инструменты управления российскими регионами — это совокупность командно-административных средств, обеспечивающих беспрекословное послушание региональных лидеров Кремлю. Если Ельцин делил региональных лидеров на «своих — демократических» и «чужих — коммунистических», то Путин взял курс на тотальное подчинение региональных элит. Эти перемены так охарактеризовал бывший губернатор Новгородской области Михаил Прусак: «…раньше для Кремля губернаторы были белые и красные, а теперь одинаковые — все плохие»[568]. На самом деле и при Путине вовсе не все губернаторы «были плохими», и те представители элиты, которые оказывались ближе к уху, к телу лидера, а главное — демонстрировали большее послушание и преданность, получали преимущества, как глава Чеченской Республики Рамзан Кадыров. Однако М. Прусак верно подметил, что президент Путин обращает меньше внимания, чем его предшественник, на идейно-политические взгляды губернаторов (коммунистов или антикоммунистов), уделяя главное внимание политической лояльности губернатора по отношению к Кремлю.

Так или иначе, Ельцин и Путин продемонстрировали два разных подхода к сохранению целостности полиэтнического государства: первый стремился обеспечивать сохранение целостности страны путем договоренностей с региональной элитой, второй — методами принуждения элиты к лояльности.

Федеративная и национальная политика Ельцина была далека от совершенства, прежде всего как стихийная и неупорядоченная в отношениях с региональными элитами, зачастую создававшая ощущение неравенства, выигрыша национальных республик по сравнению с русскими регионами, выигрыша меньшинств по сравнению с этническим большинством. Однако в этой политике были свои преимущества и достижения. Эту политику можно было назвать федеративной, в отличие от политики его преемника, которая фактически превращала Россию в унитарное государство. Ельцин впервые в истории России ввел в политическую практику идею «общественного договора» (в формах федеративного договора, договора об общественном согласии, договоров с субъектами Федерации). Доктрина «общественного договора» неоднократно в истории служила отправной точкой в движении обществ к национальной гражданской консолидации. Именно по отношению к ней возвращение к традиционным командно-административным моделям управления в путинскую эпоху может рассматриваться как контрреформа, по своей философии тесно связанная с чеченской военной кампанией. Чеченские военные кампании и административная контрреформа тесно связаны своей философией.

Чеченская политика во многом определила подход и инструментарий решения всего комплекса региональных и этнических проблем — это метод давления (не обязательно военного), но непременно жесткого и обеспечивающего беспрекословное послушание региональных лидеров Кремлю. Не случайно федеральная власть, выбирая первых руководителей федеральных округов, сделала ставку на генералов — «героев Чеченской войны».

По мнению социологов школы Ю. Левады, российский проект строительства вертикали власти в чем-то напоминает стратегию государственного и партийного строительства советского типа, лишь с тем различием, что «большевики в свое время от идеологической организации перешли к государственно-бюрократической, а сегодняшние партстроители начинают с последней»[569].

За годы после распада СССР Россия прошла несколько этапов в развитии федеративных и межнациональных отношений и на каждом этапе сталкивалась с особым комплексом проблем, решаемых то более, то менее успешно. Мы выделяем четыре постсоветских периода.

Период «парада суверенитетов» (1991–1993). В канун и сразу же после распада СССР все республики РФ последовали примеру союзных и продемонстрировали так называемый «парад суверенитетов», приняв соответствующие декларации. Первыми это сделали еще в горбачевское время Татарстан, Якутия и Чечено-Ингушетия[570].

Период мирного укрепления Федерации (1993–1994). Этапными вехами на этом пути стали заключение Федеративного договора (1992), Договора об общественном согласии (1994), договоров о разграничении предметов ведения и полномочий между федеральным центром и органами власти ряда республик (1994–1995).

Период попыток сохранения целостности Федерации военными средствами (конец 1994–1996 и 1999). В декабре 1994 года федеральные власти впервые предприняли попытку военным путем подавить чеченский сепаратизм. Двухлетняя военная операция завершилась подписанием в августе 1996 года так называемых Хасавюртовских соглашений. Какое-то время казалось, что мирная жизнь в Чечне налаживается, однако в октябре 1999 года после вылазки объединенных чеченских и дагестанских групп радикальных исламистов в Дагестан снова возобновились военные действия, которые публицисты окрестили «второй чеченской войной», а военные — «операцией по подавлению терроризма».

Период укрепления вертикали власти — с 2000 года по настоящее время. Завершение второй чеченской войны и проведение административных реформ в начале 2000‐х годов обозначили собой поворот к новому этапу в развитии федеративных и межэтнических отношений. В это время политика, основанная на договорных отношениях с республиками, уступила место административно-командным формам взаимоотношения центра с субъектами Федерации, собственно политическая «субъектность» краев, областей и республик России стала ослабевать. Разительные перемены произошли во взаимоотношениях некоторых республик с федеральным центром. В начале 1990‐х годов Татарстан и Чеченская Республика находились в оппозиции центру, отказавшись от подписания Федеративного договора. Однако впоследствии представители татарской элиты продемонстрировали готовность и способность к мирному урегулированию конфликта с центром путем переговоров. М. Шаймиев неоднократно повторял, что для него «главное — не втянуть народ в войну»[571]. Иначе вели себя и иные цели декларировали чеченские лидеры. Разумеется, только их неуступчивостью нельзя объяснить причины возникновения ни первой, ни второй Чеченских войн, но учитывать этот фактор стоит. В 2000‐х годах этнополитическая ситуация в Чеченской Республике радикально изменилась: в результате руководства Ахмата Кадырова и его сына Рамзана Кадырова политика республики перестала быть оппозиционной по отношению к федеральному центру, а по отношению лично к президенту В. Путину семья Кадыровых, а вслед за ними все руководство республики демонстрируют высокую и манифестационную лояльность.

К началу 2000‐х годов прекратились вооруженные «вертикальные» конфликты суверенизации в регионах России, но усилились горизонтальные межэтнические конфликты в городах.

В 2000‐х годах качнулся маятник социально-политического самочувствия русского большинства и этнических меньшинств России. В 1990‐х годах недовольство своим положением чаще высказывали представители этнических меньшинств и только они становились сторонами межэтнических конфликтов[572]. В 2000‐х годах исследования Института социологии РАН впервые зафиксировали факт того, что уровень психологического самочувствия и удовлетворенности своим статусом у русских оказался ниже, чем у большинства других народов России[573].

На всех указанных этапах постсоветской истории России характер межэтнических отношений сильно различался по ее регионам.

На Северном Кавказе на протяжении всего постсоветского периода уровень межэтнических отношений оценивался как наименее благоприятный, тогда как в Татарстане и Башкортостане, вопреки представлениям о них как республиках этнического неблагополучия, преимущественно сохранялись достаточно благоприятные межэтнические отношения. Это подтверждается систематически проводимыми здесь социологическими опросами. Так, не более 5–13 % татар, башкир, русских в этих республиках ответили, что им «приходилось испытывать ущемление своих прав из‐за национальности». На работе подобное ущемление чувствовали всего лишь около 4 %. До 70 % татар и русских в Татарстане, свыше 60 % башкир и около 70 % русских и татар в Башкортостане считают, что «межнациональные отношения в республике не изменились», а еще 7–14 % — что они даже улучшились. Как ухудшающиеся их оценивали всего 6–12 %. В результате приток русского населения сюда не прекращался в 1990‐х годах[574].

Феномен Татарстана достаточно интересен для всей мировой практики. Здесь в 1990‐х годах предъявлялись серьезные этнические претензии на повышение статуса республики, ее особое положение; Декларацию о суверенности республики в это время поддерживали почти ¾ татар и совсем небольшая часть русского населения. Известный американский конфликтолог Д. Горовиц в 1994 году прогнозировал неизбежность возникновения там межэтнической конфронтации между двумя крупнейшими этническими группами республики. Однако уже конец 1990‐х и особенно 2000‐е годы показали, что угрозы русско-татарского конфликта были преувеличены аналитиками и реальной конфронтации удалось избежать, так же как и в соседнем Башкортостане. В этой республике, казалось бы, постоянно сохранялась потенциальная возможность осложнения отношений между тремя основными этническими общностями — русской, татарской и башкирской — в связи с языковыми и этнодемографическими проблемами (например, сокращением численности русских), непропорциональным представительством этнических групп во власти, отменой обязательного изучения государственного языка республики и др. Однако наши исследования в Уфе в 2017 году показали, что взаимоотношения трех этнических сообществ формируют систему сдержек и противовесов, обеспечивающих поддержание этнополитической стабильности в Башкортостане[575]. Мы еще остановимся на детальном анализе этого явления, в третьей части книги, при характеристике практики управления.

Все другие республики Поволжья и Урала не продемонстрировали значимых национальных движений и этнической мобилизации. Хотя уровень этнического самосознания титульных этносов в 1990‐х годах здесь вырос, затем ситуация в сфере межэтнических отношений стабилизировалась.

В республиках Сибири, особенно в Туве и Бурятии, этносоциологические исследования 1990‐х годов зафиксировали высокую солидаризацию по этническому принципу и большую, чем в других регионах (за исключением Северного Кавказа), «готовность к любым действиям во имя интересов своего народа», хотя в конце 1990‐х напряженность здесь стала ослабевать[576]. В самой большой по площади республике Российской Федерации — Саха (Якутия) — межэтнические отношения нельзя оценить как напряженные, но они сложнее, чем в поволжских автономиях. Закрепленное социально-культурное разделение труда, особенно в сфере управления, стимулирует латентное напряжение у русских (до 30 %). У якутов чрезвычайно высоки показатели потребности в этнической консолидации (до 80 %), интенсивности этнических чувств (до 70 %) и ощущений ущемления своих прав по этническому принципу (до 20 % саха в городах). Для сравнения: среди татар в Татарстане ощущения дискриминации испытывают лишь 5 %. Все это также может вести к обострению межэтнических отношений.

Однако в реальности перерастания психологической напряженности между основными этническими общностями Якутии в открытые столкновения не наблюдались в 1990‐х годах, маловероятны они и ныне. Дело в том, что серьезным фактором, сдерживающим эскалацию межэтнических противоречий, выступают особенности расселения народов. Большинство русских локализованы в западных, добывающих районах Якутии, где они живут в своей среде и частые контакты с якутами ограниченны. В то же время нельзя исключить, что в случае нарастания межэтнической конфронтации возможно усиление сепаратистских настроений в западных районах республики.

В Туве 60–70 % русских и тувинцев чувствовали взаимную близость, но с представителями иной конфессии (буддисты — православные) — около 10 %[577].

Самые распространенные межэтнические проблемы в большинстве национальных республик в основном связаны с вопросами отношения «чужих» к национальной культуре, к сохранности родного языка, а также с проблемой доступа разных этнических групп к управлению. При этом «неравный доступ к управлению» в качестве проблемы чаще всего упоминают русские жители республик[578]. У представителей других национальностей проявления этнической неудовлетворенности в основном были связаны с «неприязненными высказываниями о них в русских СМИ и при бытовом общении», с фактами «неуважения к национальным обычаям и традициям», выражающимся как в действиях федеральных властей («не того назначили» или «неправильный закон приняли»), так и в нежелании русских «считаться с нашей культурой».

Проблема сохранения родного языка до сих пор остается весьма острой для большинства народов России и часто служит поводом для обострения межэтнических отношений.

В городах с доминирующим русским населением, в том числе Москве, Санкт-Петербурге, проблемные ситуации возникают в связи с притоком мигрантов из Средней Азии и с Кавказа. Массовый приток мигрантов неизбежно вызывает у принимающего населения рост недовольства и усиливает проявление этнических, религиозных или расовых стереотипов как у местных жителей, так и у пришлых. Подобная коллизия наблюдается ныне во многих странах мира и рассматривается практикой управления и научной экспертизой в качестве одной из основных этнополитических проблем современности.

Вопрос о причинах динамики негативных установок преобладающей части жителей той или иной страны или региона к каким-то отдельным этническим группам или регионально-культурным конгломератам этнических групп (типа «африканцы», «американцы», «кавказцы») является одним из основных в этнополитологии, и мы отводим ему особый раздел. В нем мы обобщаем результаты 30-летнего исследования, проводимого на материалах Левада-Центра (до 2003 года — ВЦИОМ), и в существенной мере опираемся как на опубликованные работы этого центра, так и на неопубликованные, первичные и архивные материалы, любезно предоставленные нам Левада-Центром.

Тридцать лет наблюдений автора за состоянием российского общественного мнения в отношении тех или иных этнических и регионально-культурных групп позволили выявить три важные тенденции.

Во-первых, как в 1990‐х, так и в 2000‐х годах психологическое отношение к разным этническим группам отражало ту или иную меру «социально-культурной дистанции», указывающую, что представители одних народов кажутся в данный исторический момент ближе и дружественнее россиянам и их можно назвать «своими», тогда как другие — психологически менее приемлемы, более далекие «чужие». Крайняя форма неприязни к чужим обычно характеризуется термином «враги». Умеренная степень отчужденности проявлялась к тем, кого называют «другими» (это и не друг, и не враг, а просто человек с иной культурой).

Во-вторых, конкретный состав этнических групп, которые были «чужими» в 1990‐х годах, заметно отличался от тех, кого можно было так назвать в 2000‐х. Впрочем, образ «чужого» менялся не только на протяжении десятилетий, но и за более короткие промежутки времени, в случае экстраординарных событий — например, вооруженных конфликтов.

В-третьих, одни и те же народы в одно и то же время могли казаться «своими» в одних сферах жизни, скажем в быту, и «врагами» — в других, например в международной политике.

В наших критических очерках мы фокусируем внимание прежде всего на дискуссионных вопросах. В данном разделе мы рассматриваем в качестве дискуссионных наиболее распространенные объяснения перемен в негативных этнических установках. Чаще всего такие объяснения сводятся к анализу социально-психологических факторов, относящихся к каждой отдельной общности. Обычно социологи фиксируют устойчивые стереотипы восприятия того или иного народа, расы или конфессиональной общности. Мы же считаем такой подход недостаточным и предлагаем дополнить социально-психологические оценки этнических стереотипов анализом связи между ними и изменениями этнополитической ситуации в России за исторически значительный период 1990–2020 годов. В такой постановке вопроса сами изменения этнических установок можно рассматривать как один из индикаторов перемен в политической сфере.

Далее, дискуссионным мы считаем отождествление любых проявлений этнического негативизма (интолерантности) с ксенофобией, а также не вполне корректные определения этого феномена.

Лев Гудков и Карина Пипия дают следующее его определение:

Эта дефиниция отражает наиболее распространенный среди социологов подход к изучению ксенофобии. На наш взгляд, в нем есть существенный недостаток: приведенное определение не учитывает происхождение и реальную специфику такого явления, как фобии. Этот термин пришел в социологию из психиатрии, в которой фобии рассматриваются как психические патологии, иррациональные и навязчивые страхи[580]. Даже при расширительной трактовке фобий в таких терминах, как «этнофобия», «мигрантофобия» и «ксенофобия», не рассматриваемых в научной традиции в качестве психических отклонений от нормы, все же сохраняются представления об этих явлениях как основанных на предрассудках (дорассудочных суждениях) и содержащих иррациональные компоненты — стереотипы индивидуального и массового сознания. И, на наш взгляд, полезно как в академических, так и в практических целях выделять степень иррациональности в происхождении и в конкретных проявлениях ксенофобии, отделяя такой негативизм от вполне рационального, не связанного с предубеждениями и фобиями неприятия, например, таких универсально неприемлемых явлений, как преступность, расизм, фашизм и др. К сожалению, имеющиеся в распоряжении социологов инструменты позволяют выделять лишь само наличие негативных установок (не толерантности), не измеряя в них меры иррациональности, т. е. собственно фобий.

Ксенофобия переводится с греческого как «страх к чужим». Как мы уже отмечали, фобии связаны с иррациональным слабо объяснимым дорассудочным страхом к другим. Однако в социальной жизни у необъяснимых массовых страхов (а чаще всего лишь неприязни) есть вполне понятные социальные и политические предпосылки, и в этом смысле сама по себе динамика этнически негативных настроений является индикатором важных стадиальных сдвигов в обществе. Горизонтальные оппозиции «свои» — «другие» — «чужие» — «враги» наиболее заметно проявлялись в канун и после распада империй, когда ломается присущая имперским режимам вертикально-иерархическая оппозиция верхов и низов. Так было после распада Британской, Французской или Османской империй, равно как и Советского Союза. В последнем случае инерция распада перекинулась уже на новые независимые государства, выделившиеся из империй, в том числе и на Россию.

В 1990‐х годах для определения того, какие этнические общности (точнее, стереотипные представления о них) рассматривались россиянами как «свои», «другие» или «чужие», нами использовался анализ ответов на вопрос социологического мониторинга ВЦИОМ (1990–1997): «Как вы в целом относитесь к людям следующих национальностей…?» Сумма ответов «с неприязнью, раздражением» и «со страхом, недоверием» позволяла определить иерархию негативных оценок россиян в отношении представителей разных национальностей[581].

По материалам исследований в 1990‐х годах мы выделили три группы национальностей по уровню негативного отношения к ним россиян.

«Чужие». Эту группу составили народы, по отношению к которым доля негативных оценок в 1990‐х годах не опускалась ниже 20 % от числа опрошенных. Крайний негативизм за все эти годы проявляется лишь к чеченцам и цыганам — это единственные группы, негативное отношение к которым демонстрировали более половины респондентов. При этом не нужно гадать о причинах того, почему в этот период наибольшая доля негативных установок проявлялась к чеченцам, точнее к их образу, возникшему в массовом сознании после событий, именуемых в прессе как «первая чеченская война». Наибольший размах негативных установок был зафиксирован социологами в 1995–1997 годах и был обусловлен прежде всего трагическими событиями военного времени и первых послевоенных лет. В те годы этнический негативизм к стереотипному образу чеченцев, сильно отягощенный этническими фобиями, охватывал свыше 60 % россиян.

К категории «чужих» с 1990‐х годов можно было отнести по заданным критериям и цыган. Отношение к ним стало ухудшаться в постсоветский период. Романтический образ цыган, вроде артистов театра «Ромэн» и героя фильма «Неуловимые мстители», уступил место новым образам эпохи становления рыночной экономики, и они были отталкивающими — это прежде всего образ наркоторговцев, безусловно сильно мифологизированный, но он был очень востребован в 1990‐х. Следующими по уровню негативного восприятия со стороны россиян были азербайджанцы, воспринимавшиеся в тот период главным образом как торговцы и владельцы рынков крупных городов России. Доля негативных оценок к ним в 1990‐х не опускалась ниже 30 %, а в 1997 году подскочила до 48 % от числа опрошенных. Однако негативизм к азербайджанцам, в отличие от чеченцев и цыган, уже в нулевые годы сильно угас, и эта общность практически перестала попадать в сферу внимания исследователей ксенофобии. Замыкали группу «чужих» в 1990‐х годах другие представители народов Южного Кавказа — армяне и грузины. Доля негативных оценок по отношению к ним не опускалась ниже 27 %, а в отдельные годы доходила до 45 % от числа опрошенных. В эту же группу входили и представители народов Средней Азии, негативные оценки которым давали 20–22 % опрошенных.

«Другие». Во вторую группу вошли этнические общности, по отношению к которым негативные оценки респондентов колебались в интервале от 20 до 15 %. Из народов бывшего СССР умеренный негативизм проявился к евреям и эстонцам: доля негативных оценок к этим группам колебалась по годам от 13 до 17 % и однажды, в 1997 году, по отношению к эстонцам подобралась к 20 %. Из народов Запада в эту группу включены американцы, доля негативных оценок по отношению к которым за этот период никогда не поднималась выше 18 %.

«Свои». Это этнически родственные для русских группы, например украинцы, негативные оценки по отношению к которым обозначают нижние (самые слабые) пороговые значения этнофобии, а также татары и башкиры — колебания негативных оценок от 12 до 15 %.

«Неизвестные» — это группы, с которыми подавляющее большинство россиян никогда не встречалось и оценивает их только на основе информации, почерпнутой из массмедиа. Сильных фобий к ним не возникает, а преобладает отказ от оценки: «Затрудняюсь ответить». Эти неизвестные явно не «свои», но и «чужими» их трудно назвать.

Анализ отношения россиян к малоизвестным им этническим общностям указывает на границы возможностей информационного конструирования ксенофобии. Все же самый высокий уровень этнофобии проявляется не к виртуальным для русских людей национальностям, а к хорошо известным.

Начиная с 2010 года для измерения социально-культурной дистанции россиян по отношению к разным этническим общностям исследователи Левада-Центра стали использовать шкалу Богардуса. В такой шкале минимальная социальная дистанция, иными словами, высшее проявление терпимости и дружелюбия респондентов по отношению к воображаемому представителю той или иной этнической общности определяется готовностью респондента принять человека такой-то национальности в состав своей семьи. А самая сильная, наибольшая социальная дистанция определяется нежеланием людей допустить представителя той или иной национальности в свою страну. Так, индикатором крайней формы негативизма россиян (прежде всего русских) по отношению к разным национальностям выступает на шкале социальной дистанции поддержка высказывания: «Не пускал бы их в Россию». Крайние показатели (как терпимости, так и неприязни) на шкале социальной дистанции применяются социологами уже почти столетие со времен исследований изобретателя этой шкалы, американского социолога Э. Богардуса, продемонстрировавшего ее впервые в 1925 году. С тех пор шкала доказала свою релевантность в социологических опросах множество раз, в десятках стран мира. Это же подтверждают и российские исследования. На наш взгляд, наиболее общие сравнения результатов исследований 2000‐х с исследованиями 1990‐х годов возможны, несмотря на то что методика измерения социально-культурной дистанции изменилась.

В таблице 5 представлены некоторые примеры этнического негативизма первого двадцатилетия XXI века.

Таблица 5. Самая сильная социальная дистанция (по опросам 2010–2020 гг.)[582]

Даже беглый взгляд на таблицу 5 позволяет заметить изменения оценок в отношении чеченцев, точнее, речь идет об изменении стереотипного восприятия их публичного образа в массовом сознании. Еще в 2010 году стереотипный образ чеченцев доминировал в группе «чужие», так же как и в 1990‐х годах: в 2000‐х эта группа характеризовалась показателями социальной дистанции выше 28 % негативных оценок, а у чеченцев в 2010 году вес негативных оценок был наибольшим и составлял 38 %. Но уже с 2018 года и по сей день этот образ сместился в массовом сознании на шкале «свои» — «чужие» в нейтральную группу «другие», измеряемую в интервале от 20 до 27 %. Эти перемены отражают общие изменения в российской этнополитической ситуации 2000‐х годов, когда «проблема мигрантов» оттеснила по своей остроте и актуальности проблему внутрироссийского этнического сепаратизма. В это время негативизм к чеченцам ослабел, а некоторые этнические группы, которым общественное мнение 1990‐х приписывало неистребимое стремление к сепаратизму (татары, тувинцы и якуты), вообще перестали быть заметными как в мониторинге конфликтных ситуаций по данным СМИ, так и в опросах социологов.

С 2006 года, со времен первого в России крупного городского межэтнического конфликта в карельской Кондопоге, мигрантофобия потеснила собой страхи перед этническими сепаратистами. Зоны межэтнической напряженности из республик переместились в преимущественно русские города, о чем свидетельствуют манифестации под националистическими лозунгами (Москва, Манежная площадь, 2010) и целая серия крупных городских волнений в Демьяново (Кировская область, 2012), Пугачеве (Саратовская область, 2013), Москве (Бирюлево, 2013) и Санкт-Петербурге (Апраксин двор, 2013). Пик мигрантофобии пришелся на 2011–2013 годы. На конец указанного периода она охватывала почти 81 % опрошенных[583]. Это беспрецедентно много для постсоветской России даже в сравнении с периодом чеченской войны.

Любопытно, что в это время произошло изменение в отношении к двум региональным группам мигрантов. В 1990‐х годах наибольший уровень негативизма россиян, граничащего с фобиями, притягивал к себе образ кавказцев (азербайджанцев, грузин, чеченцев), а в 2000‐х их место заняли народы Средней Азии (киргизы, узбеки, таджики).

Неожиданно для большинства экспертов волна мигрантофобии спала в крымский период (2014–2015). В это время опросы показали неожиданный результат: респонденты, казалось, возлюбили все народы мира, демонстрируя рост неодобрения лишь по отношению к двум из них — американцам и украинцам. Причины того, что украинцы, которые с 1990‐х по 2010 год возглавляли список «свои» (всего 13 % негативных оценок), переместились в 2015 году в группу «чужие» (22 %), понятны и не требуют объяснений применительно к условиям тех лет: присоединение Крыма к России и вооруженные столкновения на Донбассе. Западные санкции против Российской Федерации также хорошо объясняют ухудшение отношения к американцам — символу коллективного Запада, хотя негативные оценки в их адрес поднялись незначительно, с 19 до 21 %. Куда менее понятен неожиданный спад этнофобий по отношению ко всем остальным национальностям, фиксируемых социологическими опросами. При этом в 2015 году негативные оценки снизились в 2–3 раза по сравнению с 2010 годом[584]. Такой поразительной динамики не наблюдалось ни в один другой период постсоветской истории. Она мало связана с собственно этническими предпочтениями россиян и отражает скрытые за ней социальные и политические процессы, точно так же как и предшествующий подъем ксенофобии в 2006–2013 годах.

Так уже бывало в недавней истории. В канун распада СССР политические требования массовых движений в России и других союзных республиках были скрыты под маской экологических, культурно-фольклорных и лингвистических требований. В России же антимигрантские движения проходили одновременно с гражданско-политическими демонстрациями, а некоторые идейные лидеры националистических волнений на «Манежке» в Москве (2010) приняли участие и в оппозиционных политических акциях на проспекте Сахарова и Болотной площади в 2011–2012 годах. В этих условиях присоединение Крыма сыграло роль той «малой победоносной войны», с помощью которой власти многих стран гасят (или пытаются погасить) разгорающиеся народные волнения, а вертикальная консолидация населения вокруг властей отчасти усмирила горизонтальные этнические противоречия по линии «свои» — «чужие». Уже к 2016 году политические факторы, заморозившие на короткое время уровень ксенофобии в России, стали рассасываться, а негативные установки ожили и даже превзошли в 2018 году уровень 2010 года по отношению ко всем группам, за исключением чеченцев и евреев, негативизм по отношению к которым все же оставался ниже, чем был в 2010 году.

В категорию «свои» в 2000‐х годах были включены представители народов, негативное отношение к которым по шкале социальной дистанции демонстрировали менее 20 % опрошенных. С 2015 года эту категорию возглавил образ евреев. Не только социологические опросы, но и ряд других косвенных признаков[585] позволяют утверждать, что антисемитизм, который был опознавательным знаком российской национальной политики и в эпоху двухвековой «черты еврейской оседлости» в Российской империи, и во время сталинского правления, ныне заметно ослаб, а евреи на шкале культурной дистанции оказались ближе к русским, даже чем «братья-украинцы». Объясняются эти перемены, на наш взгляд, целым рядом факторов, из которых в данном случае, применительно к рассматриваемой теме, назовем лишь один, важнейший — модернизация сознания россиян. Следствием такой модернизации стало изменение оценок стереотипного образа еврея. Если раньше, в Российской империи и Советском Союзе, образ предприимчивого еврея, ориентированного на социальное продвижение, оценивался негативно, то ныне те же черты в сочетании с представлением об образованности вызывают у русских людей, преимущественно горожан, уважение и другие благожелательные чувства. Изменившиеся образ жизни и сознание россиян во многом объясняют лидирующие позиции на шкале недоброжелательства тех групп, чей образ жизни радикально отличается от современного, урбанизированного и воспринимается как воплощение архаики и стагнации.

В 2000‐х в группу «чужие», которую покинули чеченцы после 2015 года, вошли и устойчиво сохраняют там свои места стереотипные образы трех народов или регионально-культурных групп: цыгане, китайцы и африканцы (чернокожие). В это время выходцы из Африки перестали восприниматься только как студенты, как это было в советское время, значительная их часть в современной России — это нелегальные мигранты. Они прибывают с Россию, как правило, по учебной или туристической визе, а затем пропадают из поля зрения официального учета. Без визы и российских документов они живут зачастую в положении близком к рабскому, но это чаще всего вызывает у окружающих не столько сочувствие, сколько страх и неприязнь.

Большая часть цыганского населения сосредоточена в поселках, расположенных на периферии крупных агломераций. В этих поселениях консервируется традиционный, замкнутый по отношению к внешней социальной среде образ жизни и преобладает незанятое или малоквалифицированное население. К такой социальной группе легко «прилипают» мифы, например миф о чуть ли не тотальной вовлеченности ее членов в преступную деятельность. Информационные манипуляции, даже если бы они проводились с благими целями осветления образа «чужого» и развития толерантности у окружающих групп, не способны радикально изменить положение таких диаспоральных меньшинств.

О противоречивом образе китайцев в российском общественном мнении мы еще выскажемся ниже.

Брат мой — враг… не мне, а государству

Данные таблицы 6 показывают, что в 2010–2018 годах желание принять инородца в семью демонстрировали не многие опрошенные россияне (более 80 % из них составляли этнические русские). При этом слабая предрасположенность к межэтническим бракам (1–5 %) не варьировалась по отношению к цыганам, чеченцам или китайцам. По труднообъяснимым причинам благожелательность к таким бракам чуть возросла в 2020 году, особенно по отношению к китайцам, хотя различия в 1–2 % между данными 2018 и 2020 годов можно списать на технические погрешности подсчета результатов опроса. Заметно отличается от всех отношение русских к межэтническим бракам только с представителями двух национальностей. Прежде всего — с украинцами: готовность принять их в русскую семью не опускалась ниже 5 % в 2010‐м, а в 2018 году, несмотря на последствия крымских событий, эта готовность даже возросла до 6 %, достигнув в 2020‐м максимума — 11 %.

Таблица 6. Наивысшая психологическая готовность к этнической толерантности (по опросам 2010–2020 гг.)[586]

В 2018 году по благожелательности приема инородца в русские семьи украинцев догнали евреи, а в 2020‐м даже и обогнали их в рейтинге предпочтительных межэтнических браков. Эти результаты хорошо сопрягаются с данными переписей населения (последней советской 1989 года и российской 2010 года). Обе они показывают, что русско-украинские браки составляют громадное большинство смешанных браков в России, а следом за ними идут русско-еврейские браки; на третьем месте русско-татарские браки, опережающие русско-белорусские[587].

Итак, русско-украинские отношения в самой чувствительной сфере брачно-семейных отношений по-прежнему можно назвать не просто дружественными, но и родственными, несмотря на обострение русско-украинских отношений после присоединения Крыма к России и появления Луганской и Донецкой республик в 2014 году. Трудно сказать, какими будут взаимоотношения русских и украинцев после военной спецоперации России 2022 года, но пока, по материалам исследований 2010–2020 годов, можно утверждать, что враждебное отношение к украинцам в сфере межгосударственных отношений не повлияло на предпочтительное отношение русских людей в сфере брачных отношений. Русские люди даже если и готовы воспринять украинцев как врагов, то только государству, а не себе лично.

Пределы влияния политической пропаганды

Бытовые и политические отношения характеризуются разной мерой исторической укоризненности в массовом сознании. При этом «третьей власти», всемогущей прессе, куда труднее испортить давние дружеские бытовые отношения, чем турбулентные по самой своей природе отношения в политике. Бытовые отношения в конечном счете, в длительной исторической перспективе, сильнее политических. Исторически сложившиеся бытовые отношения помогают восстанавливать тот уровень социально-культурной дистанции, который нарушается во время политических конфликтов. Исследования 2010–2020 годов подтверждают эту гипотезу.

Политическая пропаганда в условиях резкого ухудшения российско-украинских отношений в 2014–2015 годах привела к тому, что, казалось бы, был сломан устойчивый стереотип восприятия русскими украинцев как самой близкой группы на шкале культурной дистанции. Но эта «аномалия» продержалась недолго: уже опросы 2020 года показали (см. табл. 5), что украинцы снова оказались в группе «свои» с показателем 19 % негативных оценок, следовательно, вновь стали одной из самых приемлемых для россиян этнических групп. Чуть ранее похожая метаморфоза проявилась и в отношениях россиян к грузинам. После вооруженных столкновений грузинских и российских войск в Южной Осетии (август 2008) в российском общественном мнении взметнулась волна ксенофобия по отношению к грузинам, но она спала так же быстро, как и поднялась, — уже к 2009 году.

Материалы опросов показывают, что политический заказ и пропаганда могут изменить отношение к стране, почти не затрагивая отношения к ее населению. Так, по данным опросов Левада — Центра, Китай с 2016 года вышел на второе место после Беларуси в качестве дружеской, союзнической или партнерской страны для России и с тех пор остается на этой позиции[588], но это никак не повлияло на изменение отношения россиян к китайцам. Судя по материалам опросов 2018–2020 годов (табл. 5), каждый четвертый россиянин выступал за то, чтобы китайцев «не пускать в Россию». Китайцы в 2000‐х годах прочно воспринимаются российским общественным мнением как «чужие», а в ряде восточных регионов антикитайские фобии по своему накалу опережают все прочие. В то же время, судя по опросам, США лидируют среди стран-недругов России[589], но образ американцев отделен в сознании большинства респондентов от образа США, и ксенофобия по отношению к американцам почти не растет даже в периоды наивысшего обострения российско-американских отношений. В 2010–2020 годах она не превышала 21 %, и, судя по принятым критериям распределения стереотипных образов народов, американцы воспринимаются россиянами как почти «свои».

Устойчиво положительный стереотип восприятия образа народа, закрепившийся в сознании россиян, способен преодолеть (пусть не сразу, но через какое-то время) информационную интервенцию, очерняющую или даже демонизирующую привычный образ.

Взаимосвязь динамики этнических стереотипов и общих перемен этнополитической ситуации

Сравнение результатов этносоциологических исследований двух периодов постсоветской истории показало, что в 2000‐х годах в России стала постепенно изменяться этнополитическая ситуация. Традиционные для империи проблемы (взаимоотношения этнических территорий и имперского центра, а также этнического сепаратизма автохтонных колонизированных народов и антисемитизма) стали вытесняться новыми проблемами, характерными для национальных государств глобального Севера. Эти проблемы связаны прежде всего с притоком мигрантов и с другими обособленными, слабо интегрированными в складывающееся национальное сообщество диаспорами этнических меньшинств (например, цыган). Чем более обособленно существует в России та или иная группа и чем менее привлекателен ее социальный статус в глазах этнического большинства, тем сильнее проявляются фобии в их отношении.

Изменение этнополитической ситуации в России и возрастание ее сходства с этнополитическими процессами в странах Глобального Севера не устранило своеобразия российских негативных установок к культурно «чужим» по сравнению с ксенофобией в европейских странах, в частности Германии и Франции. В этих странах ЕС преобладает «адресная» ксенофобия, например взаимная ксенофобия между евреями и арабами. Эта ксенофобия была отчасти «перенесена» в Европу из стран Ближнего Востока и десятилетиями закаляется в новых местах, особенно в территориально замкнутых анклавах, чему способствовала и политика мультикультурализма (точнее, та ее часть, которая поощряла расселение этнических групп в особых анклавах). По мнению французского исследователя Жерома Фурке, основным рассадником антисемитизма во Франции стали пригороды больших городов, такие как Сен-Дени, Монтрей, Клиши, Су-Буа (пригороды Парижа). В них обосновались выходцы из ближневосточных и африканских стран, слабо интегрированные во французское общество[590]. В 2005 году в этих пригородах были отмечены волнения среди мусульман. Такого жесткого территориального распределения этнических и религиозных общин в городах России пока нет, и это в какой-то мере блокирует межэтническую конфликтность. В этом отношении еще важнее такая российская особенность, как отсутствие в массовом сознании россиян исторически закрепленного и поэтому строго определенного образа культурного «чужого».

В России этот образ постоянно меняется. В XVII веке основные негативные ассоциации русских были связаны с басурманами (мусульманами), прежде всего с турками. С появлением в XVIII веке «черты постоянной еврейской оседлости» образ наиболее нежелательных инородцев закрепился за евреями.

Уже к середине 1990‐х годов антисемитизм был отодвинут на шкале социально-культурной дистанции этнического большинства антикавказскими, и прежде всего античеченскими фобиями. По мере притока в Россию мигрантов из стран Центральной Азии они вытесняют кавказцев с первых мест в иерархии ксенофобии. В 2014–2015 годах и эти фобии оказались приглушенными, на сей раз смесью антиукраинских и антизападных настроений, вспыхнувших под влиянием «крымского синдрома». Наконец, в 2018 году на шкале социальной дистанции наивысшие места заняли африканцы и цыгане.

В России преобладает диффузная, «безадресная» ксенофобия, выступающая заменой более глубинных, слабо осознанных форм недовольства личности и атомизированного общества базовыми условиями жизни. Культурно «чужие» воспринимаются в российском массовом сознании чаще всего как существенно менее болезненное явление, нежели социальное неравенство, коррупция, социальная несправедливость (вроде повышения пенсионного возраста) и т. п. Недовольство населения социальными или политическими проблемами часто переносится на этнически чужих. Такая подмена характерна для подданнического, догражданского сознания. В процессе модернизации, как правило, происходит трансформация подданнического сознания в гражданское. Классики современной социологии Г. Алмонд и С. Верба показали, что в таких условиях у значительной части населения формируется гражданская культура, при которой члены общества ориентированы на активные действия, направленные на участие в политической жизни страны, и сознают себя основным политическим субъектом государства-нации, источником власти[591]. Подобная трансформация обусловливает возможность одного из самых перспективных направлений противодействия ксенофобии, а именно трансформацию негативной энергии ксенофобии и ее канализацию в сферу гражданской активности. В Западной Европе такие изменения происходили сравнительно недавно — в 1960–1990‐х годах[592]. Возможно, похожий социально-политический транзит может произойти в обозримой перспективе и в России.

Управление культурным разнообразием (culture diversity management) — это одно из тех широко используемых ныне понятий, которые едва ли поддаются однозначному определению. Несмотря на то что функция управления разнообразием в том или ином виде свойственна практически любому организованному социуму, ее теоретическое и концептуальное осмысление стало реальностью лишь на рубеже ХХ и XXI веков. Трудно сказать, когда впервые появилось в литературе словосочетание «управление культурным разнообразием». Известно лишь, что этот термин вошел в обиход экспертного сообщества в 1990‐х годах. Первым международным документом, в котором эта концепция была обозначена, стала Всеобщая декларация ЮНЕСКО о культурном разнообразии (Париж, 2001). В Декларации говорится, что в современных условиях культурное разнообразие является «источником обменов, новаторства и творчества»[593]. Подчеркивается важность проявления государствами и всем мировым сообществом терпимости и уважения к различным культурам как важнейшего условия сохранения мира. В Декларации провозглашается четыре принципа соотнесения культурного разнообразия с признанными и защищаемыми ЮНЕСКО ценностями: 1) социальной сплоченностью и уважением друг к другу; 2) защитой прав человека и обеспечением свободы творчества; 3) политическим плюрализмом; 4) международной солидарностью[594].

Древнейшая практика управления межэтническими, межкультурными отношениями стала превращаться в осмысленную концепцию лишь на рубеже XX–XXI веков. Объясняется это совокупностью разнообразных причин, из которых мы выделим только две.

Первая причина связана со сменой картины мира, преобладавшей в научном политологическом и политическом дискурсе. Именно в это время идея мира, основанного на разнообразии и переменах, стала формироваться как оппозиция и альтернатива прежнему представлению о мировом порядке, основанном на культурной гомогенности и стабильности, которое доминировало еще в середине XX века.

Вторая причина коренится в смене антропологической парадигмы, отразившей глубокие культурно-ценностные изменения человеческой личности. По словам болгарского культурного антрополога Ивайло Дичева,

Действительно, гибкий, эластичный, «модульный человек», еще недавно считавшийся выдумкой футурологов, ныне становится реальностью[596]. Исследования показывают громадные перемены в характере культурной идентификации личности, которая ныне больше, чем когда-либо ранее, является носителем множества различных и сравнительно быстро сменяемых идентичностей.

Применительно к технологии государственного управления мы предлагаем следующее определение целого класса управленческих подходов, получивших название «управление культурным разнообразием» (УКР). Это «функция публичной власти, целью которой является координация социокультурных отношений и разработка мер по обеспечению мирного и взаимоприемлемого общежития людей с разной культурной идентичностью в границах единого политического пространства»[597].

УКР характеризуется следующими особенностями:

— понимается как политика взаимного приспособления уже не меньшинств и большинства, а равноценных культурных сообществ;

— не предусматривает каких-либо территориальных автономий и реализуется внутри сложившихся государств, как унитарных, так и федеративных, на уровне поселений;

— направлена на управление не только межэтническими или межконфессиональными отношениями, но и культурным разнообразием в целом. Первой, хотя и весьма несовершенной моделью управления культурным разнообразием оказался мультикультурализм, но именно он заложил основы УКР.

Мультикультурализм — политика управления культурным разнообразием, ориентирующаяся на сохранение и развитие (в границах одной страны или всего мира) культурного разнообразия, а также теория и идеология, обосновывающие такую политику. Концепция мультикультурализма формировалась как альтернатива концепциям и практикам, направленным на формирование культурно-гомогенных политических наций.

Истоки мультикультурализма можно найти в политике ряда стран мира начиная с 1950‐х годов[598]. Пожалуй, первым политическим документом, представляющим эту идею в XX веке, стала Конституция Индии (1950), в которой подчеркивается, что политическое единство государства должно сочетаться с сохранением многообразия ее культур, лингвистических (свыше 1600 языков) и религиозных. Термин «мультикультурализм» как определение политики государства впервые появился в 1957 году в Швейцарской конфедерации в ходе политических дебатов относительно сущности и статуса культурного разнообразия в стране.

Наиболее последовательно политика мультикультурализма проводится в федеративной Канаде. В 1971 году она стала одним из опознавательных знаков политического курса федерального правительства во главе с Пьером Трюдо, проводимого под весьма примечательным лозунгом «Одна нация, два языка, много народов и культур». Эта идея формулировалась как противоположность предыдущим моделям национального строительства, ориентировавшимся на развитие монокультурных наций: «один народ — одна нация — одна национальная культура». В Канаде сформировались и важнейшие принципы мультикультурализма:

— признание государством культурного плюрализма в качестве нормы современного демократического общества;

— гарантии для индивидов и групп на сохранение своей культурной идентичности и специфичности;

— недопущение дискриминации граждан по культурным признакам;

— государственное и общественное противодействие ксенофобии.

Эта часть мультикультурализма и ныне преимущественно позитивно оценивается экспертами[599]. Из Канады идеи мультикультурализма, связанные с защитой этнических меньшинств, были заимствованы и стали элементом государственной политики Австралии[600]. В 1973 году правительством лейбористов был создан государственный Австралийский институт мультикультурных отношений (Australian Institute of Multicultural Affairs), которому было поручено проведение курса на формирование в Австралии мультикультурного общества. Главными элементами такого курса были система мер по защите интересов автохтонных меньшинств — аборигенов Австралии, защита прав иммигрантов, а также просвещение общества в направлении развития толерантного сознания. В 1975 году в Швеции был принят закон о поддержке меньшинств, положивший начало политике мультикультурализма в этой стране. Затем Великобританией была воспринята антидискриминационная составляющая этой политики и в 1976 году создана правительственная Комиссия по расовому равенству (Commission on Race Equality). В 1983 году Нидерланды приняли базовые идеи мультикультурализма, выразив их в государственной программе «Политика в отношении этнических меньшинств».

В 1990‐х годах ученые и юристы-практики пересмотрели и существенно дополнили основные признаки государственной и муниципальной политики управления культурным разнообразием, включив в них, в частности:

— расширение сферы гражданской самоорганизации;

— предоставление международных гарантий в защите прав меньшинств. Эти права перестали рассматриваться только как результат «доброй воли» государства и были гарантированы международными хартиями: Рамочной конвенцией о защите национальных меньшинств (1995) и Лундскими рекомендациями Совета Европы (1999) на ту же тему, а также рядом других международных документов. Уже сам факт присоединения к этим хартиям почти всех стран ЕС, за исключением Франции, привел к тому, что те или иные черты мультикультурализма стали для этих стран общими;

— пересмотр трактовки ключевого для мультикультурализма понятия — «этническое меньшинство». Вместо идеи особого статуса меньшинств правовые нормы стали подчеркивать их юридическую полноправность, равенство их статуса с представителями большинства.

В 1990–2000‐х годах обозначились важные изменения в практическом применении модели мультикультурализма. Если страны, первыми начавшие освоение этой политики (Индия, Швейцария и Канада), применяли ее для регулирования взаимоотношений автохтонных народов своих стран, имеющих в некоторых случаях многовековой опыт совместного проживания на одной территории, то в 1990‐х годах мультикультурализм стал преимущественно инструментом для интеграции мигрантов различных национальностей и конфессий в принимающие сообщества. Такое изменение объекта регулирования повлекло за собой ряд новых проблем в сфере межэтнических отношений, обнажило негативные стороны мультикультурализма и усилило его критику.

Критика велась с различных позиций. С одной стороны, мультикультурализм решительно отвергали национал-популисты, вроде лепеновского Национального фронта во Франции, защищающие утопию культурного единообразия современных государств (такая критика не имеет существенной поддержки в мировой академической науке). С другой стороны, академические ученые, а также политики респектабельных направлений, не оспаривая идеи защиты культурного разнообразия, выступали против побочных политических следствий мультикультурализма, и прежде всего коммунитаризма — государственной политики, которая де-факто не столько поддерживает самобытные культуры, сколько спонсирует деятельность разрозненных общин (а зачастую лишь их лидеров), поощряет параллельное существование этнических или конфессиональных обществ и усиливает замкнутость культурных групп. Как отметила канцлер Германии А. Меркель 16 октября 2010 года, «национальные общины живут бок о бок в одной стране, но не взаимодействуют»[601]. Именно это она назвала крахом политики мультикультурализма. Постепенно эта критика становилась все более глубокой и разнообразной.

После атак 9 сентября 2001 года в США и череды террористических актов в столицах ряда стран ЕС (2004–2007) произошел разворот общественного мнения от ориентации на космополитические ценности в сторону идей «укрепления национального единства». В это время модель «мультикультурного общества» подверглась особенно жесткой критике в разных политических кругах, а западные правительства одно за другим вводили дополнительные программы, по духу противоположные мультикультурной политике. Например, вместо идеи безусловной поддержки культурного своеобразия автохтонных и эмигрантских меньшинств стали применяться правовые механизмы, подталкивающие объединительные процессы. В числе подобных инструментов использовались следующие: обязательный тест для иммигрантов на знание государственного языка; экзамены по истории и культуре принимающей страны; а также ограничение притока мигрантов и изменение критериев их допуска в ряд стран ЕС[602].

Безотносительно политической и идеологической критики мультикультурализма стоит признать, что, несмотря на первоначальный замысел этой модели как равноправной для меньшинств и большинства, в действительности ее основной фокус направлен только на этнические и религиозные меньшинства. Свойственное данной концепции невнимание к месту этнического большинства в вопросах идентичности и публичного употребления культурных различий стало одной из причин небывалого роста национал-популистских движений, выступающих от имени этого большинства. Подъем популизма в виде многообразных проявлений антиэлитарных движений во многом был связан с критикой политики мультикультурализма. Популисты уличали элитарную мораль в лицемерии, показывая, что представители высших слоев общества твердят о достоинствах притока мигрантов и мультикультурализма, но сами в своей повседневной жизни не желают опробовать это «благо». Элита не конкурирует с мигрантами на рынке труда, не встречается с мигрантами в своих привилегированных зонах обитания, разве что как с прислугой. Элита может расхваливать достоинства «открытого общества», но зачастую только на словах. В реальности же элитарные слои общества закрыты для значительной части мигрантов, которые на протяжении нескольких поколений оседают на низших ступенях социально-имущественной лестницы.

Мультикультурализм, а точнее его следствие, коммунитаризм, обусловливает раскол обществ на замкнутые общины, зачастую возникающие стихийно. Беднейшая часть мигрантов концентрируется в беднейших же кварталах, с наихудшим медицинским обслуживанием и, что страшнее всего, наихудшим образованием, надолго закрепляющим их социальное отставание. Так социальное неравенство получает территориальное закрепление и превращается в сегрегацию этнических и религиозных общин.

Нараставшее неприятие мультикультурализма в начале нынешнего столетия способствовало поиску альтернативных концепций, которые могли бы прийти ему на смену. Одна из таких концепций, ставшая наиболее популярной, получила название интеркультурализм.

Эта концепция отвергает цели ассимиляции и позитивно оценивает культурное разнообразие. Вместе с тем она принципиально отличается от мультикультурализма. Если для мультикультурализма главным является вопрос поддержки властями культурного разнообразия в публичном пространстве, то в центре внимания интеркультурализма — идея и практика межкультурного диалога и взаимодействия между разными этническими, конфессиональными и расовыми группами населения.

Базовые положения интеркультурализма заключаются в 1) поиске контактов и объединяющих элементов между культурными сообществами, в большей мере, чем в защите или поощрении их обособленности; 2) сочетании политики поддержки прав меньшинств, борьбы с дискриминацией с одновременным признанием культуры большинства в качестве основного общенационального вектора интеграции.

Показательно, что в процессе замены мультикультурализма интеркультурализмом политики и правительственные эксперты вновь, как и во времена доминирования модели «плавильного котла», провозглашали необходимость поддержания общенациональной идентичности применительно к государству-нации.

Пожалуй, наиболее последовательное воплощение модель интеркультурализма получила в канадском Квебеке. Официально провозглашенная в качестве общеканадской модели УКР концепция государственного мультикультурализма была подвергнута критике со стороны большинства политических сил в провинции Квебек, обладающей широкой административной автономией. Здесь была предложена концепция квебекского интеркультурализма. Немалую роль в ее популяризации сыграло создание при правительстве провинции Консультационной комиссии по разработке практик адаптации в связи с культурными различиями. Созванная в феврале 2007 года распоряжением премьер-министра Квебека Жана Шаре, она получила неофициальное название Комиссии Бушара — Тейлора по имени возглавивших ее социолога Ж. Бушара и политического философа Ч. Тейлора. Опыт ее работы дает интересные примеры использования практики интеркультурализма в городском управлении:

— публичные слушания и обсуждения. В рамках своей работы Комиссия провела десятки публичных слушаний по вопросам межкультурных отношений с привлечением экспертов, общественности и всех желающих принять в них участие в 17 городах Квебека, включая самый большой его город — Монреаль, в котором проживают свыше 80 % иммигрантов всего региона. В мае 2008 года Комиссия представила правительству и общественности провинции финальный доклад, конкретизирующий содержание модели квебекского интеркультурализма (в понимании его авторов) и предлагающий ряд практических рекомендаций;

— аккомодация и взаимные уступки. В Квебеке широкое распространение получили практики культурной аккомодации или «приемлемых уступок» (reasonable accommodations), которые могут рассматриваться как один из ключевых механизмов реализации модели интеркультурализма. Примерами могут служить подходы к решению вопросов о ношении религиозных символов на рабочем месте, о возможности не работать в дни религиозных праздников с последующим восполнением рабочих часов, о предоставлении места для произнесения молитв или альтернативного меню в столовых и т. д. Все эти практики могут применяться как на частных предприятиях, так и в государственных учреждениях на основе диалога сторон и без непосредственного вмешательства органов власти.

Обращение к таким практикам подразумевает соблюдение ряда условий. Так, помимо уважения к конституционным принципам либеральной демократии (неприкосновенность прав человека и институтов народного самоуправления), Бушар и Тейлор выделяют три принципа, не подлежащие пересмотру в рамках общественной дискуссии о культурной аккомодации, а именно: статус французского языка как официального языка Квебека и языка публичного общения, секулярный характер государственных институтов и гендерное равенство. Помимо этого, практики аккомодации не могут противоречить целям того или иного учреждения (например, воспитание и образование в школах и университетах или оказание медицинских услуг в больницах и клиниках). Наконец, при этом не могут ущемляться права других лиц. В остальном участники диалога должны исходить из принципов справедливости и равенства в правах. В рамках таким образом очерченного консенсуса возможен и желателен поиск правил и практик, публичного одобрения взаимоприемлемого культурного разнообразия.

Поиск взаимных уступок на основе отрытого диалога и равного вовлечения заинтересованных сторон имеет целый ряд преимуществ. Во-первых, этот механизм дает возможность одновременно предотвратить дискриминационные практики в отношении меньшинств и улучшить их восприятие представителями этнокультурного большинства. Во-вторых, низовые практики аккомодации позволяют лучше учесть конкретные обстоятельства и специфику ситуации и, как правило, способствуют росту доверия между сторонами. В-третьих, помимо собственно нахождения приемлемых компромиссов практики аккомодации имеют и профилактический характер, заключающийся в адаптации общества к изменению своего этнокультурного состава при помощи активации механизмов гражданского участия.

Наибольшее практическое применение концепция интеркультурализма находит в крупных городах и агломерациях. Об этом, в частности, свидетельствует успешное развитие программы «Межкультурные города», созданной в качестве совместной инициативы Европейской комиссии и Совета Европы в 2008 году. Сегодня участниками данного проекта являются свыше 120 городов мира, главным образом в странах Евросоюза и Европейского экономического пространства, но также и за их пределами (в сеть «межкультурных городов» входят отдельные города Австралии, Израиля, Канады, Марокко, Мексики, США, Турции, Украины и Японии, а также российский Ижевск)[603]. Каждый из участников программы берет на себя обязательства способствовать межкультурному диалогу в конкретных городских условиях посредством создания и поддержания публичных пространств и стимулирования ежедневных контактов представителей различных культур. Для этого городским субъектам предлагается взглянуть на различные аспекты городской жизни через «межкультурную призму».

Спрос на применение интеркультурных практик именно в городской среде неслучаен и объясняется рядом структурных факторов, среди которых можно выделить следующие. Во-первых, городское сообщество по определению является многослойным и плюралистичным и в этом смысле может рассматриваться как «сообщество сообществ». Именно здесь протекают основные процессы социального взаимодействия между носителями разных локальных, национальных, культурных, стилевых и иных идентификаций. Во-вторых, города выступают главными «магнитами» притяжения мигрантов из других регионов или стран. Поэтому в городах происходит адаптация новых жителей к условиям жизни в принимающей их среде, что подразумевает вовлечение устоявшихся локальных сообществ — и как стороны процесса двусторонней интеграции, и как акторов, осуществляющих социальный контроль. В-третьих, городская идентичность во многом построена на обезличенных связях. Однако для того, чтобы такая идентичность стала более значимой «своей» для мигрантов, необходимо их вовлечение в конкретные коллективные связи, отношения или проекты, основанные на межличностном взаимодействии.

Интеркультурализм как раз и ориентируется на такое сочетание «духа» межкультурных взаимодействий с непосредственным вовлечением в низовые инициативы. Что же можно отнести к интеркультурным городским новациям? Во всем разнообразии практик, опробованных в рамках программы «Межкультурные города», можно выделить те, что успешно проявляются в различных политических и культурных условиях и поэтому могут считаться универсальными. К ним относятся следующие:

— взаимодействие местных властей со СМИ и организациями гражданского общества в целях формирования позитивного образа культурного разнообразия, борьбы с расизмом и негативными стереотипами, организации мероприятий по межкультурному диалогу, а также обеспечения правовой и социальной поддержки мигрантов;

— учет вопросов культурного разнообразия при проведении образовательной (школы, университеты) и жилищной (например, для предотвращения сегрегации по этническому или конфессиональному принципу и продвижения культурного обмена на уровне отдельных кварталов) политики;

— вовлечение мигрантов и представителей меньшинств в городскую экономику и систему городского управления на равной основе и обеспечение равного доступа к городским услугам (образование, здравоохранение, жилье, транспорт);

— создание виртуальных (веб-сайты и блоги) или физических (парки, клубы, спортивные комплексы) «зон контакта», в которых представители различных, порой поляризованных и враждебно настроенных групп неизбежно сталкиваются друг с другом в процессе повседневной жизни;[604]

— постоянный обмен опытом между акторами городского самоуправления и представителями гражданского общества из разных городов[605].

Пока что практики низовой аккомодации (или технологии взаимного приспособления представителей разных культур) являются новыми и слабо понятными в России (как и в большинстве других стран на постсоветском пространстве). Однако в ряде крупнейших российских городов некоторые из них уже существуют, можно даже говорить о проявлении в практике российского муниципального управления элементов интеркультурализма, хотя и не во всем этот опыт успешен.

Периодические контакты городских администраций с лидерами этнических диаспор. Этот механизм управления используется во многих крупнейших городах России, и анализ таких практик позволяет сделать вывод о его дефектах (впрочем, не фатальных).

Во-первых, взаимодействие с лидерами диаспор не всегда означает связь с самой диаспорой. Наши исследования в фокус-группах показали, что в России лишь чеченская диаспора проявляет высокую зависимость от мнения лидера «своей» (в данном случае Чеченской) республики[606]. Однако чеченский случай уникальный. Например, «дагестанское землячество в Ростове-на-Дону категорически отказывается рассматривать республиканскую власть [Дагестана] как обладающую правом указывать, как себя необходимо вести его членам за пределами республики. Они предпочитают действовать автономно»[607]. Технология встраивания диаспор в централизованные структуры власти и передачи им функций контроля над своими подопечными создает лишь иллюзию усиления вертикали власти. Разумеется, такая технология не имеет ничего общего с локальной демократией и гражданской самоорганизацией. При этом она едва ли реализуема в качестве универсального механизма хотя бы потому, что в современной России растет уровень независимости мигрантов от своих этнических организаций. Мало того, большинство этнических диаспор в российских городах представлены несколькими разными и зачастую конкурирующими организациями.

Во-вторых, взаимодействие властей со «старейшинами» общин в лучшем случае обеспечивает некоторый уровень контроля администрации над ситуацией в разных общинах, но никогда не помогает процессу интеграции мигрантов, этнических и религиозных меньшинств в городское сообщество. Хорошо заметен противоположный эффект: чем меньше представители диаспор интегрированы в городскую среду, тем больше они зависимы от общин, которые уже поэтому далеко не всегда заинтересованы в интеграции мигрантов в городские сообщества[608].

В-третьих, такое взаимодействие акцентирует внимание общества на этнической и религиозной идентичности, ущемляя гражданские идентичности, поэтому возвышение роли общин зачастую приводит к эффекту коммунитаризма, т. е. к расколу городского сообщества на параллельно существующие общины. Именно коммунитаризм подвергается обоснованной критике в последние 10–15 лет со стороны экспертов и политиков разных стран.

Устранение проблем взаимосвязи городских властей с этническими сообществами возможно за счет разных механизмов. Один из них заключается в замене в советах по делам национальностей при городских администрациях формальных руководителей этнических организаций (в том числе и этнических автономий) на рядовых граждан разных национальностей, проявивших себя в жизни города. Эффективной формой ослабления коммунитаризма является использование «интеграционного контракта», предполагающего взаимные обязательства принимающей стороны и иммигрантов. Этот подход отличается от коммунитаризма в двух отношениях: контрактный принцип, во-первых, переводит ориентацию властей с общины на конкретного индивида, с которым и заключается контракт (это, кстати, уменьшает зависимость мигранта от общины); во-вторых, стимулирует включение мигранта в принимающее сообщество, поскольку налагает на него определенную ответственность за интеграцию в некую среду и обязанность доказательства своей интегрированности.

Публичные слушания и общественные обсуждения. На наш взгляд, этот элемент интеркультурализма имеет неплохие предпосылки для освоения в России. По крайней мере, в нашей стране существуют правовые основы для проведения таких мероприятий (например, ст. 28 «Публичные слушания, общественные обсуждения» Федерального закона «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации»). Положения о публичных слушаниях записаны в Градостроительном кодексе, и такие обсуждения реально осуществляются в Москве и ряде других крупнейших городов. Там, где они не проводятся, возникают городские конфликты, подобные тем, что произошли в Екатеринбурге (май 2019 года) по поводу выбора места для строительства православного храма. Вместе с тем наличие правовых возможностей для публичных слушаний и общественных обсуждений не снимает проблемы их реального проведения, особенно за пределами столицы.

Анализ практики проведения подобных мероприятий в разных регионах России указывает на многочисленные формы их бюрократизации[609]. Дело в том, что положения о таких слушаниях и обсуждениях принимаются каждым муниципальным образованием и в большинстве случаев они написаны в интересах не столько городских сообществ, сколько городских администраций. Эти положения зачастую неконкретны и расплывчаты. Например, не существует правил формирования состава оргкомитета по проведению публичных слушаний, а когда «оргкомитет формируется целиком из муниципальных служащих (что обычно и бывает), то с большой вероятностью можно предположить, что на слушаниях будет преобладать позиция муниципалитета»[610]. Зато жестко ограничен круг вопросов, выносимых на публичные слушания. Особенно этим грешат муниципалитеты в Северо-Кавказском федеральном округе[611]. Крайне редко на общественные обсуждения выносятся вопросы межэтнических и межконфессиональных отношений, в том числе и такие важные для жителей, как размещение культовых сооружений и культурных центров. Пока не было примеров общественного обсуждения случаев дискриминации по этническому или религиозному признаку. Как правило, это мотивируется стремлением «не разжигать этническую и религиозную рознь». Тем не менее есть все основания предполагать, что как раз отсутствие институтов медиации вроде публичных слушаний и обсуждений в большей мере способствует формированию или углублению конфликтов, способных перейти из латентной фазы в открытую.

В России немало и других проблем для реализации концепции интеркультурализма, например ограниченность полномочий муниципалитетов. По мнению Н. Зубаревич, «российский муниципалитет практически любого типа — это усеченная и крайне скованная управленческая структура, у которой отобраны и перенесены на уровень регионов все базовые полномочия, в первую очередь социальные»[612]. Однако нельзя сказать, что эти административные проблемы непреодолимы. Теоретически куда больше преград для политики, основанной на низовой самоорганизации городских и локальных сообществ, выдвигает этатизм, точнее особая роль государства в политической системе России и слабая общественная активность граждан.

В социологической и политологической литературе часто подчеркивается более значительная, чем в странах Запада, роль государственной власти в жизни российского социума. Известный этносоциолог Леокадия Дробижева отмечает, что для россиян «самым значимым фактором для консолидации является государство: оно набирает вдвое большее число голосов, чем любое другое значимое представление, объединяющее россиян, — 60–75 %»[613]. Что касается гражданской активности и гражданской культуры, понимаемой главным образом как культура участия, то, судя по материалам исследования Левада-Центра за 10 лет (2006–2015), они не укрепляются в России. Подавляющее большинство россиян устойчиво отмечают, что они не оказывают какого-либо влияния ни на политическую, ни на социально-экономическую жизнь как во всем государстве, так и в своем регионе, городе или районе[614]. Эта привычная пассивность, в свою очередь, понижает стремление формальных граждан России участвовать как в политической жизни страны, так и в процедурах межкультурного диалога — важной части политики Управления культурным разнообразием (УКР). Так как же в таких условиях можно расчитывать на приживление в России основных идей интеркультурализма, предполагающих в качестве главной своей предпосылки наличие активных городских сообществ?

Одна из базовых гипотез нашего исследования состоит в том, что даже при слабо выраженной ориентации горожан на участие в организациях, которые принято считать институтами гражданского общества, в российских городах существуют иные, неформальные виды групповой сплоченности. Эти формы сплоченности могут оказывать стабилизирующее воздействие на межэтнические отношения и, шире, на общий культурный климат ряда российских городов, и с ними приходится считаться городским властям. Более того, мы полагаем, что традиционные формы самоорганизации (например, соседские, дружеские и межэтнические) могут стать, по крайней мере отчасти, основой для формирования российских вариантов политики интеркультурализма.

В качестве объектов нашего исследования были выбраны три российских города-миллионера: Уфа, Ростов-на-Дону и Пермь. Уфа — столица Башкирии, крупнейшей по численности населения республики России. Этот город интересен и тем, что в нем совместно проживают три крупные российские этнические группы: русские (48,9 % населения), татары (28,3 %) и башкиры (17,1 %), но при этом ни одна из групп не обладает возможностью доминировать. Ростов-на-Дону — «ворота Кавказа» и «столица юга России». Этот город, возникший в XVIII веке как агломерация русской крепости и армянского города (Нахичевань), до сих пор сохраняет особые традиции межэтнического взаимодействия. При этом Ростов находится на границе с зонами повышенной нестабильности — как в регионе Северного Кавказа, так и на территории Донбасса. Наконец, Пермь — один из крупнейших центров Урала, город, считающийся «столицей» российского гражданского общества.

Как показали наши исследования, все три выбранных центра крупных городских агломераций отличаются высоким уровнем социальной стабильности и имеют преимущества в обеспечении более низкого уровня межэтнической напряженности в сравнении с сопоставимыми по численности населения и социально-экономическому потенциалу городами соответствующего федерального округа или экономического района. Так, Уфа имеет некоторые преимущества в Поволжском округе в сравнении с Казанью; на Урале — Пермь в сравнении с Екатеринбургом; на юге — Ростов-на-Дону в сравнении с Волгоградом, Воронежем и Краснодаром. Отобранные нами города отличаются высокой долей «коренных жителей», живущих в городе с рождения: в Ростове-на-Дону они составляют 76 % населения, в Уфе — 60 %, а в Перми — 53 %. Доля респондентов, не желающих переезжать из данного города в другое место, составила в Ростове-на-Дону 88 %, в Перми — 82 %, и в Уфе 74 %[615]. Обычно уроженцы городов, постоянно проживающие в них, являются хранителями местных традиций. Они же формируют ту социально-культурную определенность, которая помогает мигрантам понять стандарты поведения и приоритетные ценности жителей города. Это, в свою очередь, облегчает процесс интеграции мигрантов в принимающее сообщество.

Исследования в фокус-группах, проведенные в городах — объектах нашего исследования (2016–2018), свидетельствуют о существовании пока что мало изученных механизмов саморегуляции, которые фактически предотвращают значительную часть межэтнических конфликтов, но едва ли учитываются в документах по «национальной политике». В Ростове-на-Дону это прежде всего соседские и дружеские связи. В социологическом исследовании ФОМ этот город характеризуется рекордно высокой долей респондентов, которые указывают ценность «дружба, общение с близкими, друзьями, знакомыми», — 73 % при среднем по стране показателе 48 % для городов-миллионеров[616]. Наши опросы, а также интервью с экспертами показали, что и в русской среде города сложился особый тип социальных связей, который можно назвать «куначеством», как у народов Северного Кавказа, — дружба, связанная с обязательствами взаимной защиты, обеспечения безопасности и экономической взаимопомощи. На протяжении длительного времени в Ростове выработалась «традиция» работы городских властей со слабо контролируемыми социальными порядками, включая и криминализованные структуры. По словам первого мэра города, в начале 1990‐х годов

Если оценивать такую управленческую практику с позиций советской культурной традиции, то ее трудно назвать положительной и достойной подражания. Однако у нее могут быть и хорошие последствия: как показывает пример Ростова, в отдельных случаях такого рода неформальные взаимодействия позволяют снизить уровень конфликтности в городской среде.

В Уфе взаимоотношения трех этнических сообществ формируют систему сдержек и противовесов, обеспечивающую поддержание этнополитической стабильности. Пример Уфы позволяет говорить о наличии двух основных механизмов, которые в условиях тесных городских контактов превращают межэтническое соперничество в условие для согласия и предотвращения конфликтов. Первый механизм связан с признанием неустранимости сложившегося соотношения этнических общностей и с опасением слишком высоких издержек открытых конфликтов как «платы» за размежевание. Все это заставляет соразмерять свои силы и идти на компромиссы. Другой механизм связан с наличием третьей силы межгрупповых взаимодействий, в качестве которой в городе выступают русские. Они не только наибольший по численности народ, но и характеризуются особой идентичностью. В сознании русских Башкортостана преобладает российская государственная, а не русская этническая идентичность. Более того, доля считающих себя «прежде всего человеком своей национальности» среди них ниже, чем в целом по России. Среди башкир и татар значительно большее число респондентов идентифицирует себя с представителями своей этнической группы, при этом у башкир как представителей титульного населения этническое самосознание выражено ярче, чем у других жителей республики. Однако важно отметить, что для всех трех крупных этнических сообществ Уфы характерна более тесная связь с «гражданами России» и «земляками», чем с людьми своей национальности[618]. Помимо косвенных механизмов, обеспечивающих поддержание низкой конфликтности в городе, мирное сосуществование в некоторых случаях достигается на основе прямых договоренностей между лидерами неформальных коалиций, включающих в себя как представителей бизнес-структур, так и общественных деятелей разных национальностей и конфессий. Именно такие взаимодействия не раз позволяли не допустить перерастание конкуренции за экономические или административные ресурсы в межэтнические конфликты.

Можно ли рассматривать неформальные договоренности в Ростове-на-Дону и Уфе как российский вариант интеркультурных практик аккомодации? Ответ на этот вопрос неоднозначен. Позитивный ответ возможен, потому что такого рода неформальные отношения всегда основаны на компромиссах и взаимных уступках. Они заметно снижают уровень конфликтности, что и является главной целью аккомодации. Вместе с тем такие договоренности остаются непубличными, часто клановыми и не опираются непосредственно на участие широкого круга членов городского сообщества. Возможно, мы имеем дело с феноменом, аналогичным тому, который зафиксировал американский политолог-урбанист Б. Рубл[619]. Его исследования показали, что наиболее успешные руководители городского управления в трех городах (Чикаго, Москва и Осака) еще в XIX веке создавали коалиции разнородных группировок, используя для общего блага горожан в том числе и традиционные практики, восходящие, например, к феодально-самурайским отношениям в Осаке и взаимоотношениям городского головы с купеческими гильдиями в Москве. Пока мы условно назовем такие отношения «предгражданскими», полагая, что они могут стать предпосылкой развития полноценного гражданского общества.

Пермь — единственный из трех городов, в котором уже сильны общегородская гражданская солидарность и гражданская культура. Это, в частности, подтверждается рейтингами демократичности регионов России: Пермский край неизменно входит в первую десятку и тем самым демонстрирует довольно необычную стабильность значения индекса демократичности на протяжении всего времени замеров[620]. Если в Ростове-на-Дону и особенно в Уфе городские власти выстраивают коалиции и играют ведущую роль в использовании сложившихся межгрупповых отношений в тех или иных административных целях, то в Перми в основе таких отношений лежат низовые практики. Пермский феномен тесно связан с местной субкультурой, которую мы условно назвали «неподчинение начальству». Это «вольница», стремление к самовыражению, принципиальное сопротивление тому, что навязывается сверху. Гражданская культура города является наследием индустриальной эпохи, деятельности предприятий, работавших на нужды ВПК в советские годы. Такие предприятия были своеобразными «городами в городе», обладая развитой социальной инфраструктурой и ресурсами лоббирования своих интересов. Директора заводов ощущали себя на равных с областными и городскими руководителями, подчиняясь непосредственно Москве. Это сформировало атмосферу своеобразной независимости, когда, высказывая свое мнение, люди — от командиров производства до рядовых работников — чувствовали себя защищенными от давления местных властей и репрессий[621]. Из трех групп опрошенных нами жителей Перми именно рабочие крупных индустриальных предприятий, составляющие и ныне наибольшую часть трудоспособного населения города, выражали ценности интеркультурализма, прежде всего противодействие ксенофобии и дискриминации. Для них житель Перми — это просто пермяк, а не русский, татарин или кто-то другой. Хотя в глазах местных жителей желательно, чтобы «настоящий пермяк» родился или хотя бы учился в городе, главным является то, что он включен в городскую жизнь, знает соседей, общается с разными людьми:

Очевидно, что такая позиция во многом наследует советским установкам, которые формировались не столько как следствие органической солидарности людей, сплоченных общностью целей и ценностей, сколько как часть социальной иерархии, делающей людей равными и одинаковыми перед лицом государства. И все же главное в этом наследстве — «сохранение в рабочей среде уважения к труду, какой бы работой человек ни занимался и какую бы национальность ни представлял»[623]. Совершенно другое видение ситуации в городе демонстрировали опрошенные в Перми «менеджеры» — служащие среднего управленческого звена частных компаний в сфере торговли, грузоперевозок, страховых и финансовых услуг и др. Все респонденты — это люди с высшим образованием и с доходами в среднем более высокими, чем у рабочих, однако и с большим же чувством неуверенности в завтрашнем дне. Многие буквально переполнены разнообразными страхами («падение рубля», «высокая инфляция», «санкции», «терроризм», «война» и др.). Для пермских «менеджеров» ключевым было слово «конкуренция» — даже «студенты, школьники и пенсионеры», по их мнению, конкурируют между собой и «делят бюджет, кому больше достанется». Только в этой группе среди актуальных страхов была названа этническая конкуренция.

И отсюда апокалиптический вывод: «Нельзя бороться, мы обречены». Изменить эту ситуацию может только власть, которая должна наводить порядок. «„Должна“ — ключевое слово. Но она ничего не делает»[625]. Итак, если в группе «рабочих» доминирует субкультура независимости, «неподчинения начальникам», то среди менеджеров — надежда на «сильную руку». Если в первой группе преобладали такие определения Перми, как «моя» и «родная», то «менеджеры» дружно полагали, что «где-то есть жизнь и получше», и, как правило, это место ассоциировалось с тем, где «денег больше». Чаще всего в этом отношении называли Москву, Екатеринбург и Казань.

Не претендуя на широкие обобщения, отметим, что пермский случай демонстрирует, что к гражданственности и интеркультурализму короче путь от советского коллективизма пермских «рабочих», нежели от современного индивидуализма опрошенных пермских «менеджеров». Пока гражданский патриотизм в Перми преобладает, что видно по названным показателям — индексу демократичности региона и высокой доле не желающих переезжать в другой город. Заметно выражено в городе и психологическое неприятие этнической розни («никакой дележки»).

Однако опора на накопленный горожанами социальный капитал саморегулирования межэтнических отношений слабо используется (и уж точно не афишируется) в практике управления и в Перми, и тем более в двух других рассмотренных городах. Во всяком случае, эта идея не нашла отражения в каких-либо документах городской этнической политики. Из трех городов лишь в одном — опять же в Перми — была принята муниципальная программа «Укрепление межнационального и межконфессионального согласия» (2014), в которой специальный блок мероприятий посвящен социальной и культурной адаптации мигрантов. Однако выявить какие-либо следы реализации этого блока нам не удалось ввиду отсутствия последующих распоряжений о выделении ресурсов на эти цели. В Башкирии Устав городского округа г. Уфа относит к вопросам местного значения «разработку и осуществление мер, направленных на укрепление межнационального и межконфессионального согласия», но эта запись остается лишь декларацией без опоры на соответствующие программы и планы, не говоря уже об их социально-экономическом подкреплении. В Ростове-на-Дону в документах городской администрации нет даже записей о каких-либо планах или программах по межэтническим отношениям.

Со второй половины XX века наблюдается циклическое развитие концепций управления культурным разнообразием. Одна концепция сменяла другую: модели ассимиляции и «плавильного котла» уступили место (в 1970–1990‐х годах) мультикультурализму, который, в свою очередь, ныне сдает свои позиции новой парадигме — интеркультурализму. Российская традиционная политика регулирования межэтнических отношений также переживает процесс обновления, точнее перехода от методологии советской «национальной политики» к освоению общемировых теоретических подходов, включающих большее внимание властей к культурному разнообразию в сочетании с гражданской консолидацией. Сама этнополитическая ситуация в стране меняется, городская среда России по своим социокультурным характеристикам становится более похожей на ситуацию в других странах глобального мира. Миграционные процессы приводят к большему смешению населения и ослаблению многих радианных культурных различий между представителями разных этнических и религиозных групп. Миграции «взламывают» остатки имперской системы с изолированными этническими территориями, связанными только подчинением общему центру. Однако процесс обновления «национальной политики» протекает весьма противоречиво, свидетельством чему является действующая «Стратегия государственной национальной политики», в которой шаг в сторону новых подходов (идея консолидации российской гражданской нации) уравновешивается многими шагами, возвращающими общество к советскому пониманию нации как всего лишь выражению этничности.