Там они.

Черные ребята в белой форме, рукоблудят в коридоре, спустят на пол и подотрут, пока я их не застукал.

Как раз подтирают, когда выхожу из палаты, все трое хмурые и ненавидят все вокруг, ранний час, это самое место, людей, с кем приходится работать. Когда так ненавидят, лучше им не попадаться. Я крадусь по стенке в парусиновых туфлях, но у них такие специальные датчики на мой страх, и они поднимают взгляд, все трое, глаза сверкают на черных лицах, словно лампы в старой радиоле.

— А вот и Вождь. От такой Вождь, ребзя. Вождь Швабра. На-ка, старик…

Сует мне тряпку в руку и показывает, где мыть сегодня, и я иду. Другой подгоняет, стуча по ногам ручкой швабры.

— Хах, гляньте на него, ёпрст. Такой громила, мог бы яблоки есть с моей головы, а смирный, как дите.

Смеются, а потом слышу, что-то бормочут, составив головы. Загудела черная машина, загудела ненавистью, смертью и прочими больничными секретами. Они при мне не делают секрета из своей ненависти, потому что думают, я глухонемой. Все так думают. Я довольно хитрый, чтобы обдурить их. Если мне хоть чем-то помогла в этой грязной жизни половина индейской крови, так это хитростью, все эти годы помогала.

Когда я мою перед дверью в отделение, слышу, как снаружи вставляют ключ, и понимаю, это Старшая Сестра, так плавно входит ключ в замок, легко и быстро, приноровилась за все время. Она проскальзывает внутрь, впуская холодный воздух, и закрывает дверь, и я вижу, как ее пальцы гладят полированную сталь — кончики пальцев в тон губам. Ярко-оранжевые. Словно кончик раскаленного железа. Цвет такой горячий или холодный, что не поймешь, если она коснется тебя.

У нее плетеная сумка, вроде тех, какие продает племя ампква^[1] в августе, а обочине раскаленного шоссе, по форме точно ящик с инструментами, с ручкой из пеньки. Она с ней все время ходит. Плетение свободное, и мне видно, что внутри; ни косметички, ни помады, никаких женских вещиц, но навалом всякой всячины для рабочих задач — шарики и ролики, шестеренки, начищенные до блеска, пилюльки, блестящие, как фарфор, иглы, кусачки, пинцеты, мотки медной проволоки…

Кивает мне, когда проходит мимо. Я отъезжаю от швабры к стене и улыбаюсь, опуская глаза, всеми силами стараясь заглушить ее датчики — тебя не видно до нутра, когда закрыты глаза.

Слышу в темноте, как ее резиновые каблуки стучат по кафелю, а добро в сумочке брякает в такт шагам. Шагает скованно. Когда открываю глаза, она уже дошла до стеклянной будки, где просидит весь день за столом, глядя через окошко в дневную палату и все записывая, восемь часов кряду. Лицо довольное, себе на уме.

И тут… она засекает черных ребят. Они стоят все там же и знай себе треплются. Не слышали, как она вошла в отделение. Теперь почуяли ее взгляд, но уже поздно. Хватило ума прохлаждаться, когда ее смена. Развели подальше лица, винятся. А она надвигается на них в полуприседе, собирается зажать в углу и сцапать. Она знает, о чем они трепались, и я вижу, как она рассвирепела. Удержу нет, готова черных гадов в клочья разорвать. Она раздувается, халат на спине трещит, и руки выдвигаются настолько, что пять-шесть раз обернут всю их троицу. Поводит туда сюда массивной головой. Никого поблизости, только старый полукровка Швабра-Бромден спрятался за своей шваброй и не может позвать на помощь, потому что немой. Так что опасаться некого, и ее накрашенная улыбка кривится, растягиваясь в оскал, а сама она все растет и растет, уже с трактор вымахала, до того огромная, что я чую запах мотора, словно тягач надрывается. Я задерживаю дыхание и смекаю, боже правый, на этот раз им кранты! На этот раз они возвели такую ненависть, выше крыши, что в клочья разорвут друг дружку, и глазом моргнуть не успеют!

Но едва сестра начала оборачивать черных раздвижными руками, а те — потрошить ей нутро ручками швабр, как из палат показались на шум пациенты, и сестра быстро вернула свою маскировку, пока ее не застали в подлинном виде. К тому времени, как пациенты навели свои глаза на резкость, чтобы рассмотреть, что там за сыр-бор, они увидели всего лишь Старшую Сестру, говорящую черным ребятам в своей обычной, сдержанной манере, со спокойной улыбкой, что негоже прохлаждаться утром понедельника, когда столько всего надо сделать в первое утро новой недели…

— …Сами понимаете, ребята, понедельник день тяжелый…

— Ну да, миз Рэтчед…

— …И у нас хватает дел на утро, так что, если ваше внеочередное совещание не слишком срочное…

— Ну да, миз Рэтчед…

Она умолкает, чтобы кивнуть отдельным пациентам, вставшим поодаль, глазеющим красными, припухшими со сна глазами. Каждого выделяет кивком. Четким, как у робота. Лицо у нее гладкое, выверенное и проработанное, как у дорогой куклы, кожа из эмали натурального бело-кремового цвета, голубые глаза, носик пуговкой, розовые ноздри — все тютелька в тютельку, кроме цвета губ и ногтей, да еще размера груди. Где-то в расчеты закралась ошибка, и на идеальную, в остальном фигуру навесили эти большущие груди, предмет ее постоянной досады.

Пациенты все стоят и кумекают, за что сестра распекает черных, так что она вспоминает про меня и говорит:

— И раз уж сегодня понедельник, почему бы нам, ребята, не задать хороший старт этой неделе, побрив первым делом бедного мистера Бромдена, пока не началась обычная толкучка в цирюльне после завтрака, и постараться избежать… э-э… суматохи, какую он обычно вызывает, что скажете?

Пока никто не обернулся на меня, я пячусь в чулан, прикрываю дверь и задерживаю дыхание. Бриться до завтрака — хуже некуда. Когда заморил червячка, у тебя хоть какая-то сила и бдительность, и гадам, что работают на Комбинат, не так-то просто подобраться к тебе со своими машинками вместо электробритвы. Но когда бреют до завтрака, как она мне иногда устраивает — полседьмого утра в комнате с белыми стенами, и раковинами, и трубчатыми лампами на потолке, не дающими теней, и кругом тебя кричат лица, захваченные зеркалами, — что ты можешь против их машинок?

Я прячусь в чулане и слышу, как сердце стучит в темноте, и стараюсь прогнать страх, отогнать подальше мысли — даю им задний ход и вспоминаю поселок и большую реку Колумбию, когда однажды, эх, пошли мы с папой охотиться на птиц в кедровнике под Даллесом^[2]… Но, как всегда, когда я пытаюсь задвинуть мысли в прошлое и схорониться там, страх֊тут как тут, просачивается в мою память. Чую, как один черный малый идет по коридору, вынюхивая мой страх. Выставил ноздри, точно двустволку, и башкой туда-сюда поводит, втягивая страх со всего отделения. Вот, и меня почуял, слышу, фыркает. Где я прячусь, не знает, но рыщет и вынюхивает. Замираю…

(Папа говорит, замри, говорит, собака почуяла птицу, вот-вот выгонит. Мы одолжили легавую у человека из Даллеса. Папа говорит, поселковые собаки сплошь дворняги пар-вшивые, на рыбьей требухе весь нюх растеряли; а энта собака, у ней истинт! Я ничего не говорю, а сам вижу птицу в можжевельнике, припала к земле серым комком перьев. Собака бегает кругами, ошалев от запаха, хоть и легавая. Птица жива, покуда сидит смирно. Она держится до последнего, но легавая все кружит и вынюхивает, все громче и ближе. И вот птица срывается, расправив крылья, и вылетает из можжевельника прямо под папину Дробь.)

Не успел я сделать десять шагов от чулана, как меня ловят двое черных, самый мелкий и побольше, и тащат в цирюльню. Я не упираюсь, не шумлю. Закричишь, тебе же хуже. Сижу, терплю. Терплю, пока до висков не добрались. Сперва я еще сомневался, бритва это или одна из тех вражьих машинок; но как до висков добрались, тут уж всё. Как тронули виски, никакой воли не хватит. Это ж… как кнопку нажали — воздушная-тревога-воздушная-тревога, — и я включаюсь на такую громкость, что звука не слышно, и все орут на меня из-за стекла, заткнув уши и раззявив рты, но без звука. Я их всех переозвучил. Опять включают туман, и меня засыпает снег, белый и холодный, точно снятое молоко, да так густо, что я мог бы туда занырнуть, если б меня не держали. Не вижу ни зги в тумане, слышу только, кроме вопля своего, как Старшая Сестра голосит и чешет по коридору, раскидывая пациентов своей сумкой. Слышу ее все ближе, но не могу замолчать. Так и вою, пока она подходит. Меня держат, а она пихает мне в рот сумку со всем добром и проталкивает ручкой швабры.

(Крапчатая гончая заливается лаем в тумане, носится, испуганная, потому что не видит. Никаких следов на земле, кроме собственных, и она нюхает все вокруг холодным резиновым носом и не чует ничего, кроме своего страха, прожигающего ее насквозь.) Вот и меня также прожжет, и я наконец расскажу про все это, про больницу, про сестру с ребятами и про Макмёрфи. Я так долго молчал, что теперь меня прорвало, как плотину, и вы решите, раз чувак несет такое, он выжил из ума, бог ты мой; решите, не могло быть ужаса такого, слишком это кошмарно для правды! Но прошу вас. Мне все еще непросто собраться с мыслями, как подумаю об этом. Но это правда, даже если было все не так.

Когда туман рассеивается и снова все видно, я сижу в дневной палате. На этот раз меня не повезли на шоковую терапию. Помню, после бритья заперли в изоляторе. Не помню, давали завтрак? Наверно, не давали. Другой раз, бывало, лежу утром в изоляторе, и черные приносят всякий хавчик — вроде как мне, а уплетают сами, — так все трое и позавтракают за мой счет, пока я лежу на ссаном матрасе, глядя, как они яичницу хлебом подчищают. Пахнет топленым салом, и жареный хлеб хрустит на зубах. А то еще холодной каши принесут и заставят съесть, даже без соли.

Но этого утра совсем не помню. В меня будь здоров напихали этих самых пилюлек, так что в памяти провал, а потом слышу, дверь отделения открывается. Если она открывается, значит, самое раннее восемь часов, значит, я пролежал в изоляторе часа полтора в отключке, когда могли прийти техники и приделать мне все, что Старшая Сестра прикажет, а я и не узна́ю.

Слышу возню у двери, дальше по коридору, но что там, не видно. Эта дверь начинает открываться в восемь и за день сто раз откроется-закроется, шух-шух, клац. Каждое утро мы сидим по струнке вдоль стен дневной палаты, складываем мозаики после завтрака, слушаем, как ключ в замке поворачивается, и ждем, что будет. Больше заняться нам особо нечем. Иногда заходит кто-нибудь из молодых врачей при больнице, посмотреть на нас, какие мы до приема лекарств. До п. л., как они говорят. Иногда жена кого-то навещает, на шпильках, прижимая сумочку к животу. А то еще приводит школьных училок этот дурачок из общественных связей, который вечно хлопает потными ладошками и говорит, как ему радостно, что психбольницы теперь покончили с прежней жестокостью. «Какая душевная атмосфера, не правда ли»? Крутится вокруг училок, сбившихся в кучку для надежности, и хлопает ладошками. «Ох, как вспомню, что творилось в прежние дни, всю эту грязь, плохое питание и, да, бесчеловечность, ох, ясно вижу, дамы, как далеко мы продвинулись по пути прогресса»! Кто бы ни вошел в эту дверь, мы им обычно не рады, но всегда остается надежда, и когда вставляют ключ в замок, все головы поворачиваются как по команде.

Этим утром замок щелкает как-то чудно; за дверью кто-то необычный. Слышен голос сопровождающего, напряженный и нетерпеливый: «Принимайте нового, подойдите, распишитесь за него», — и черные идут.

Новый. Все прекращают играть в карты и «Монополию», поворачиваются к двери палаты. Почти всегда я мету коридор и вижу, кого записывают, но этим утром, как я уже объяснил, Старшая Сестра напихала в меня стотыщ фунтов, и я не сдвинусь с места. Почти всегда я первый вижу нового, смотрю, как он юркнет в дверь, прокрадется по стеночке и встанет весь зашуганный, пока черные ребята подойдут расписаться за него и отведут в душ, где разденут и оставят дрожать с открытой дверью, а сами, все втроем, будут весело бегать туда-сюда, ища вазелин. «Нам нужен этот вазелин, — скажут они Старшей Сестре, — для термометра». Она окинет их взглядом: «Ну, разумеется, — и даст вот-такенскую банку, — но смотрите, ребята, не толпитесь там». А дальше я вижу, как двое, а то и все трое, набьются туда, в душевую, вместе с новеньким, и обмазывают термометр вазелином, слоем в палец, приговаривая: «Так-точь, мать, так-точь», — а затем закроют дверь и вывернут все краны, чтобы ничего не было слышно, кроме злого шипения воды по зеленому кафелю. Я почти всегда неподалеку и все вижу.

Но этим утром я сижу на месте и могу только слышать, как оформляют нового. И все равно, даже не видя его, я понимаю, что он не такой, как другие. Не слышу, чтобы он шелестел по стеночке, а когда ему говорят про душ, он не следует за ними, покорно потупив глазки, а отвечает громким, раскатистым голосом, что его уже отмыли дочиста, спасибо.

— Меня уже помыли утром в здании суда и прошлым вечером, в кутузке. И чесслово, мне бы еще уши промыли, пока везли сюда в такси, если бы нашли такой приборчик. Ёлы-палы, похоже, всякий раз, как меня переводят куда-то, им надо отдраить меня перед, после и во время этого процесса. Только заслышу воду, начинаю собирать вещички. И отвали, Сэм, с этим термометром, дай минутку осмотреть новый дом; мне еще не приходилось бывать в Институте психологии.

Пациенты озадаченно переглядываются и снова смотрят на дверь, за которой слышен его голос. Громче, чем можно ожидать, когда черные поблизости. У него такой голос, словно он сверху вниз говорит, словно парит в вышине и покрикивает тем, кто на земле. Это голос старшего. Слышу, как он шагает по коридору, и это походка старшего, он уж точно не крадется; башмаки у него подкованные, и он цокает ими по полу. Возникает в дверях и стоит, большие пальцы в карманах, ноги шире плеч расставил, и все на него смотрят.

— Доброго утра, братва. — Над ним висит на бечевке бумажная летучая мышь, с Хеллоуина, и он щелкает по ней пальцем, запуская по кругу. — Дюже славный осенний денек.

Голосом он как папа, такой же громкий и ядреный, но сам на папу не похож; папа был чистокровный колумбийский индеец — вождь — твердый и лощеный, как приклад. Этот парень рыжий, с длинными рыжими баками и патлами из-под кепки, давненько не стриженный и такой широкий, каким папа был высоким, челюсть — во, плечи — во, и грудь колесом, усмехается во все зубы, и твердый он на свой манер, не как приклад, а как потертый бейсбольный мячик. Через нос и скулу тянется рубец, кто-то засветил ему в драке, и швы еще не сняты. Стоит и ждет чего-то, а поняв, что все словно присохли к своим местам и воды в рот набрали, разражается смехом. Никому невдомек, чего он смеется; ничего же смешного. И смех у него не то что у того типчика из общественных связей, а раскатистый и громкий, расходящийся из широкого рта кругами, все дальше и дальше, пока не раскатится по всему отделению. Ничего общего со смехом того типчика. Этот смех настоящий. И я вдруг понимаю, что много лет уже не слышал, чтобы кто-то так смеялся.

Он стоит, смотрит на нас, покачиваясь на каблуках, и знай себе смеется. Пальцы сплел на животе, а большими зацепился за карманы. Вижу, какие у него здоровые и натруженные руки. Все в отделении — пациенты, персонал, все — вне себя от него и его смеха. Никто не пытается возразить ему или что-то сказать. Он смеется вдоволь, а потом входит в дневную палату. И даже когда он уже отсмеялся, смех все равно исходит от него волнами, как звон от большого колокола, только что отзвонившего, — смех у него в глазах, в улыбке и походке, во всех его словах.

— Меня Макмёрфи звать, братва, Р. П. Макмёрфи, и я слаб до картишек. — Подмигивает и говорит нараспев: — И как только увижу колоду карт… мои денежки… так и летят, — и опять смеется.

Подходит к картежникам, отклоняет толстым грубым пальцем веер одного острого, щурится на него и качает головой.

— Да, сэр, за этим я и пожаловал к вам в заведение, добавить вам, пташки, веселья за карточным столом. На работной ферме Пендлтона никого уже не осталось, кто бы скрашивал мне дни, вот я и запросил перевода, такие дела. Заскучал по новой крови. Ёксель, гляньте, как этот птиц держит карты, всей хате видать; блин! Да я вас буду стричь, как овечек.

Чезвик придвигает карты к себе. Рыжий протягивает Чезвику руку.

— Здорово, браток; во что играешь? Пинакл? Боже, еще бы ты заботился прятать карты. Нет у вас здесь нормальной колоды? Ну ладно, проехали, я свою захватил, если что, у меня тут кой-чего помимо фигурных карт — зацените картинки, а? Все разные. Пятьдесят две позы.

У Чезвика уже глаза на лоб полезли, и то, что он видит на этих картах, не способствует его душевному равновесию.

— Полегче, не трепите их; времени у нас полно, наиграемся вволю. Я за то, чтобы играть своей колодой, потому что другим игрокам нужно не меньше недели, чтобы начать видеть масть…

Одет он в грубые штаны и рубашку, выцветшие до разбавленного молока. Лицо, шея и руки у него загорели до кирпичного цвета от долгой работы в поле. Черная мотоциклетная кепка набекрень, через руку перекинута кожаная куртка, а башмаки серые, пыльные, да такие здоровые, что одним пинком можно угробить. Он отходит от Чезвика, снимает кепку и выбивает из штанов облако пыли. Один из черных хочет подобраться к нему с термометром, но все никак; рыжий затесался к острым и давай всем руки пожимать, а черный кружит вокруг. Речь, мимика, голос рыжего и весь кураж — все это мне напоминает торговца машинами или домашним скотом, или еще такого зазывалу, в полосатой рубашке с желтыми пуговицами, какие иногда на карнавале завлекают публику на помосте, со своими растяжками, полощущимися на ветру.

— Дело, собственно, какое: встрял я пару раз в разборки на работной ферме, если уж совсем начистоту, и суд постановил, что я психопат. А я что, думаете, буду с судом спорить? Еще чего, можете побиться об заклад, ни в коем разе. Если это вытащит меня с чертовых гороховых полей, я буду кем их душеньке угодно, хоть психопатом, хоть бешеной собакой, хоть вурдалаком, потому что я не затоскую, если не увижу этих мотыг до самого смертного дня. А теперь мне говорят, психопат — это тот, кто дерется да ебется сверх меры, но тут они малость заблуждаются, как по-вашему? То есть где это слыхано, чтобы мужику было пилоток сверх меры? Привет, салага, как тебя зовут? Меня — Макмёрфи, и могу поставить два доллара, не сходя с места, что ты мне не скажешь, сколько очков у тебя на руках — не смотреть. Два доллара; по рукам? Ёлы-палы, Сэм! Не можешь полминутки не лезть ко мне с этим чертовым термометром?

Макмёрфи стоит и смотрит с минуту, изучая обстановку в дневной палате.

По одной стене пациенты помоложе — это острые, и их не спешат чинить — они борются на руках и занимаются карточными фокусами, где нужно добавлять и вычитать, высчитывая какую-нибудь карту. Билли Биббит учится сворачивать самокрутки, чтобы не хуже фабричных сигарет, а Мартини ходит туда-сюда и подбирает вещи из-под столов и стульев. Острые довольно много двигаются. Перешучиваются, хихикая в кулак (никто не смеет рассмеяться по-настоящему, а то набегут врачи с блокнотами и закидают вопросами), и пишут письма огрызками желтых карандашей.

Стучат друг на друга. Иногда кто-нибудь сболтнет про себя лишнего, а один из его приятелей зевнет, встанет из-за стола и бочком-бочком к журналу учета у сестринской будки, и запишет, что услышал, — в терапевтических интересах всего отделения, как говорит Старшая Сестра, но я֊то знаю, что она просто собирает компромат, чтобы отправить кого-нибудь в первый корпус, на капремонт головного модуля.

Кто написал в журнал, тому ставят звездочку в табеле, и назавтра он может спать допоздна.

Вдоль стены напротив острых — выбраковка Комбината, хроники. Эти не затем в больнице, чтобы их чинили, а просто чтобы не шатались по улицам, позоря медицину.

Персонал вынужден признать, что хроники здесь бессрочно. Хроники делятся на ходячих вроде меня, какие еще могут двигаться, если их кормить, а также колесных и овощей. Кто такие хроники — или большинство из нас — это машины с внутренними дефектами, не подлежащие ремонту, дефектами врожденными или приобретенными, когда кто-нибудь столько лет бился головой о твердые предметы, что к тому времени, как его доставили в больницу, подобрав на пустыре, у него от головы одно название осталось.

Но есть среди хроников и такие, с кем медицина перестаралась, такие, кого вначале записали в острые, а потом переделали. Эллис — хроник, бывший острым, которому здорово досталось, когда его забрали на перекалибровку в этот гнусный мозголомный кабинет, который черные ребята называют «шокоблоком». Теперь он пригвожден к стене в том виде, в каком его стащили со стола в последний раз, в той же позе, руки наружу, пальцы скрючены, с тем же ужасом на лице. Так и прибит к стене, точно чучело. Ему вынимают гвозди, когда пора его кормить или везти спать, и тогда я могу вытереть его лужу. На прежнем месте он простоял так долго, что ссаки проели пол и перекрытия под ним, и он постоянно проваливался в нижнее отделение., отчего персонал сбивался с.0 счета.

Ракли тоже хроник, которого сперва, несколько лет назад, записали в острые, но ему устроили другую перекалибровку — напутали с головным монтажом. Он был сущим наказанием, носился повсюду, пинал черных ребят и кусал за ноги практиканток, вот его и забрали на починку. Привязали к этому столу и закрыли дверь, и какое-то время никто его больше не видел; перед тем как закрыли дверь, он подмигнул нам и сказал черным, которые его боялись: «Вы еще поплатитесь за это, смоляные чучелки».

Его вернули в отделение через две недели, лысым, с лиловым отекшим лицом и парой махоньких шайбочек, вшитых над самыми бровями. По его глазам видно, как его выжгли изнутри; они у него мутные, серые и пустые, словно сгоревшие предохранители. Он теперь целыми днями только и делает, что держит перед своим выгоревшим лицом старую фотокарточку, вертя ее холодными пальцами, и до того замусолил, что уже не поймешь, что там было.

Так вот, персонал считает Ракли своей неудачей, но я сомневаюсь, что ему было бы лучше даже с идеальным монтажом. В наши дни монтажи у них в основном успешные. Техники набрались навыков и опыта. Теперь уже никаких тебе шайбочек во лбу, кожу вообще не трогают — проникают через глазницы. Бывает, уходит кто-нибудь на монтаж, вредный, буйный, злой на весь мир, а через несколько недель возвращается с синяками под глазами, словно после драки, и это милейшее, добрейшее, тишайшее создание. Через месяц-другой, глядишь, и домой выпишут, только шляпу натянут пониже, чтобы скрыть лицо лунатика, который видит на ходу простой, счастливый сон. В их понимании это успешный случай, а в моем — еще один робот из Комбината, и лучше бы ему не повезло, как Ракли, который сидит и пускает слюни над фотокарточкой. Больше он ничего не делает. Иногда его дразнит черный коротышка, наклоняясь вплотную и спрашивая: «Скажи-ка, Ракли, что там твоя женушка поделывает вечером?» Ракли поднимает голову. Память шуршит в его расстроенном механизме. Он краснеет, и вены у него вздуваются. Его так корежит, что слышно шипение в горле. На губах собирается пена, он скрежещет зубами, тужась что-то сказать. И наконец собирается с силами и хрипит так мучительно, что у тебя мурашки: «Хххххххуй ей! Хххххххуй ей»! — и отрубается от перенапряжения.

Эллис и Ракли моложе всех из хроников. А старше всех — полковник Маттерсон, старый колченогий кавалерист с Первой мировой, задирает юбки своей клюкой медсестрам или, когда находятся слушатели, читает лекции по истории, глядя себе в левую ладонь. Он самый старый в отделении, но он тут не дольше всех — жена привезла его всего несколько лет назад, когда решила, что больше не может за ним присматривать.

Дольше всех в отделении я — со Второй мировой войны. Никто тут столько не пробыл. Никто из пациентов. Только Старшая Сестра здесь дольше моего.

Хроники с острыми в основном не смешиваются. Каждый остается на своей стороне палаты, как его определили черные ребята. Черные говорят, так порядка больше, и всем дают понять, что им так сподручнее. Они приводят нас после завтрака, смотрят, как мы распределяемся, и кивают.

— Это пральна, дженльмены, так и надо. Так и оставайтесь.

Им вообще-то нет особой нужды что-то говорить, потому что хроники, кроме меня, считай что не двигаются, а острые говорят, они по-любому останутся на своей стороне, просто потому, что сторона хроников пахнет похуже грязных пеленок. Но я-то знаю, что не столько вонь удерживает их от хроников, как то, что им не нравится думать, что когда-нибудь они могут оказаться среди них. Старшей Сестре известен этот страх, и она знает, как поставить его себе на пользу; всякий раз, как кто-нибудь из острых захандрит, она говорит им, «чтобы вы, ребята, вели себя хорошо и придерживались больничного распорядка, разработанного для вашего же блага, а не то окажетесь на той стороне».

(Все в отделении гордятся тем, как пациенты сотрудничают с персоналом. У нас висит медная табличка на кленовой дощечке со словами: «ПОЗДРАВЛЯЕМ ОТДЕЛЕНИЕ БОЛЬНИЦЫ, ОБХОДЯЩЕЕСЯ НАИМЕНЬШИМ КОЛИЧЕСТВОМ ПЕРСОНАЛА». Это приз за сотрудничество. Висит на стене, над журналом учета, аккурат посередине палаты, между хрониками и острыми.)

Этот новый, рыжий Макмёрфи, сразу смекает, что он не хроник. Понаблюдав нас всех с минуту, он решает, что ему место на стороне острых, и идет прямиком к ним, ухмыляясь и пожимая всем руки. Я сразу вижу, что им от этого не по себе, от его шутовства и бахвальства и такого наплевательства к санитару, который продолжает ходить за ним с термометром, а больше всего — от его вольного раскатистого смеха. От этого звука подрагивают стрелки на панели управления. Острым не по себе от его смеха, они стремаются, как школьники, когда один задиристый пацан слишком выделывается, стоит училке выйти из класса, и все боятся, что сейчас она откроет дверь, увидит это безобразие и оставит их после уроков. Они подрагивают и дергаются, как стрелки на панели управления; я вижу, Макмёрфи замечает, что им от него не по себе, но это его не останавливает.

— Черт, что за кислая у вас компашка. Как по мне, парни, не слишком-то вы звезданутые. — Он пытается расшевелить их, как аукционщик, сыплющий шутками в толпу, чтобы расшевелить ее перед торгами. Кто из вас смеет считать себя самым звезданутым? Кто тут главный псих? Кто картами заведует? У меня сегодня первый день, и мне чего бы хотелось, так это с порога произвести хорошее впечатление на крутого парня, если он мне докажет, что и вправду крутой. Кто тут у вас псих-пахан?

Он говорит все это непосредственно Билли Биббиту, склонившись над ним и сверля взглядом, и Билли вынужден пробормотать, что он не пс-пс-пс-псих-пахан, но вт-вт-второй в списке.

Макмёрфи сует Билли свою большую руку, и Билли ничего не остается, кроме как пожать ее.

— Ну, браток, говорит он Билли, — я, честно, рад, что ты вт-второй в списке, но поскольку я думаю прибрать к рукам всю вашу шайку-лейку, мне бы лучше пообщаться с первым. Он переводит взгляд туда, где несколько острых застыли над картами, обхватывает один кулак другим и хрустит костяшками. — Я, видишь ли, решил, браток, стать кем-то вроде карточного барона в этом отделении, взять под контроль азартную игру в очко. Так что веди-ка меня к вашему вожаку, и мы, не сходя с места, решим, кто тут босс.

Никто толком не поймет, прикалывается этот здоровяк со шрамом и дикой усмешкой или в самом деле настолько отшиблен, как хочет показать, а может, и то и другое, но все начинают заражаться его настроем. Они смотрят, как он кладет свою красную лапищу на тонкую руку Билли, и ждут, что тот скажет. Билли понимает, что за ним следующий ход, поэтому оглядывается на картежников и обращается к одному из них.

— Хардинг, — говорит Билли, — полагаю, это у н-н-нас ты. Ты же п-президиум совета пац-пац-пациентов. Этот ч-человек хочет говорить с тобой.

Теперь уже острые преодолели робость и усмехаются, довольные, что происходит нечто необычное. Они подкалывают Хардинга вопросом, он ли псих-пахан. Он откладывает карты.

Хардинг — щуплый, нервозный тип с таким смазливым лицом, что всем кажется, будто они видели его в кино, до того он хорош собой для обычного парня с улицы. У него широкие худые плечи, и он в них заворачивается, когда хочет уйти в себя. А руки у него такие длинные, белые и элегантные, что кажутся гипсовыми слепками, и иногда начинают жить своей жизнью и парят перед ним парой белых птиц, пока он не спохватится и не спрячет их между коленями; не дают ему покоя его красивые руки.

Он президиум совета пациентов на том основании, что у него есть бумага об окончании колледжа. Она стоит в рамке на его тумбочке, рядом с фотографией женщины в купальнике, которая тоже выглядит так, словно сошла с экрана, — у нее большущие груди, и она чуть натягивает на них пальцами лифчик и косится в камеру. А позади нее сидит на полотенце Хардинг, такой тощий в купальнике, что кажется, сейчас какой-нибудь бугай сыпанет в него песком. Хардинг много чешет языком о том, какая у него шикарная жена, говорит, сексуальней женщины в мире нет, и что он по ночам удивляет ее.

Когда Билли обращается к нему, Хардинг откидывается на спинку стула и, приняв важный вид, говорит в потолок, не глядя ни на Билли, ни на Макмёрфи:

— А этот… джентльмен записан на прием, мистер Биббит?

— Вы записаны на прием, мистер Макм-мёрфи? Мистер Хардинг занятой человек, никого не п-принимает без записи.

— Этот занятой мистер Хардинг, он и есть псих-пахан? — Макмёрфи скосил на Билли один глаз, и Билли размашисто кивнул, тушуясь от всеобщего внимания. — Тогда скажи психу-пахану Хардингу, что его хочет видеть Р. П. Макмёрфи и что эта больница маловата для нас двоих. Я привык быть первым. Я был паханом-подрядчиком на всех лесозаготовках на Северо-Западе и паханом-игроком с самой Кореи^[3], побывал даже гороховым паханом на этой ферме в Пендлтоне, так что я смекаю, раз уж выпало, мне быть психом, тогда буду самым что ни на есть первостатейным. Скажи этому Хардингу, что он либо сойдется со мной один на один, или он шакал паршивый и лучше ему свалить из города к закату.

Хардинг еще больше откинулся на спинку и зацепил лацканы большими пальцами.

— Биббит, скажи-ка этому молодому да раннему Макмёрфи, что я сойдусь с ним в главном холле ровно в полдень, и мы решим раз и навсегда, у кого из нас либидо либидозней. — Хардинг пытается говорить врастяжку, подражая Макмёрфи, но с его высоким, задыхающимся голосом получается смешно. — Можешь также его предупредить, справедливости ради, что я уже без малого два года псих-пахан этого отделения и безумней меня нет никого на свете.

— Мистер Биббит, можешь предупредить этого мистера Хардинга, что я настолько безумен, что голосовал за Эйзенхауэра^[4].

— Биббит! Скажи-ка мистеру Макмёрфи, я настолько безумен, что голосовал за Эйзенхауэра дважды).

— А теперь скажи мистеру Хардингу, — Макмёрфи оперся о стол руками, пригнулся и понизил голос, — что я настолько безумен, что планирую голосовать за Эйзенхауэра снова, в ноябре.

— Снимаю шляпу, — говорит Хардинг, затем кивает, и они с Макмёрфи пожимают руки.

У меня нет никаких сомнений, что выиграл Макмёрфи, я только не могу понять, что именно.

Остальные острые бросают свои дела и подтягиваются к нему, посмотреть, что это за тип. Никого подобного к нам еще не заносило. Спрашивают, откуда он и чем занимается, чего я никогда еще не видел. Он говорит, у него призвание. Говорит, он был обычным бродягой, валандался по лесозаготовкам, пока в армию не забрали, а там он раскрыл свой талант; одних армий делает жуликами, других — лодырями, говорит он, а его сделала картежником. После армии он остепенился и посвятил себя всевозможным азартным играм. Ему хотелось всего-навсего играть в покер и жить холостяком где и как заблагорассудится.

— Но вы же знаете, — говорит он, — как общество преследует человека с призванием. Как только я в нем утвердился, меня столько раз сажали в разных городках, что я мог бы путеводитель написать. Послушать их, я заядлый бедокур. Типа лезу на рожон. Бля-а. Их не слишком парило, когда я был тупым рабочим на лесозаготовках и лез на рожон; говорят, это простительно, когда работяга выпускает пар, так они говорят. Но если ты игрок, если про тебя известно, что ты поигрываешь в подсобке, ты только сплюнешь наискось — и уже матерый преступник. Ёксель, они прилично поистратились, катая меня между каталажками. — Он качает головой и надувает щеки. — Но это длилось недолго. Я научился осторожности. Сказать по правде, до этого случая в Пендлтоне я почти год не попадался. А туг прищучили за рукоприкладство. Видать, удар уже не тот; этот тип смог подняться с пола и вызвать копов раньше, чем я свалил из города. Крепышом оказался…

И всякий раз, как черный парень приближается к нему с термометром, он снова давай смеяться, пожимать руки и присаживаться, чтобы побороться на руках, пока не перезнакомился со всеми острыми. А пожав руку последнему острому, он берет и переходит к хроникам, словно ему все едино. Не поймешь, правда он такой рубаха-парень или у него свой, шулерский расчет знакомиться с ребятами настолько поехавшими, что многие из них даже имен своих не знают.

Он подходит к Эллису, прибитому к стене, и жмет ему руку, словно он политик, участвующий в выборах, и голос Эллиса ему важен не меньше прочих.

— Браток, — говорит он Эллису с самым серьезным видом, — меня зовут Р. П. Макмёрфи, и мне не нравится видеть, как взрослый мужик плещется в своей водичке. Почему бы тебе не пойти просушиться?

Эллис опускает взгляд на лужу под ногами с выражением крайнего удивления.

— Ой, спасибо вам, — говорит он и даже делает шаг в сторону уборной, забыв, что рукава у него прибиты к стене.

Макмёрфи идет вдоль хроников и пожимает руки полковнику Маттерсону, Ракли и Старому Питу. Пожимает руки колесным, ходячим и овощам, пожимает даже руки, которые ему приходится поднимать с колен, точно мертвых птиц, заводных птиц, диковинных поделок из косточек и проводков, вышедших из строя и упавших. Пожимает руки всем подряд, кроме Большого Джорджа, водяного, который лыбится и отстраняется от этой негигиеничной руки, и Макмёрфи просто салютует ему и идет дальше, говоря своей правой руке:

— Рука, как, по-твоему, этот старикан узнал, сколько грехов на тебе?

Никому невдомек, к чему все это шоу и зачем ему знакомиться со всеми, но смотреть на него лучше, чем складывать мозаику. Он все говорит, это необходимо — освоиться и познакомиться со всеми, с кем он будет играть, такова обязанность игрока. Но он должен понимать, что не будет играть с восьмидесятилетним грибом, который единственное, что сможет сделать с картой, это сунуть ее в рот и пожевать вставными зубами. Однако ему, похоже, нравится валять дурака, словно он привык веселить людей.

Я — последний. Сижу, привязанный к стулу, в углу. Подойдя ко мне, Макмёрфи останавливается, снова сует большие пальцы в карманы, отклоняется и смеется, словно увидел что-то на редкость смешное. И вдруг меня охватывает страх, что он потому смеется, что понял: все это мое сидение с подтянутыми коленями, обхваченными руками, и взгляд, устремленный в одну точку, словно я глухой, — сплошное притворство.

— Ё-о-ксель, — сказал он, — смотрите-ка, что тут у нас.

Помню эту часть предельно четко. Помню, как он закрыл один глаз, отставил голову и засмеялся, глядя на меня поперек носа с подживавшим лиловым рубцом. Сперва я подумал, он смеется потому, что ему кажутся смешными индейское лицо и черные, маслянистые волосы у такого, как я. Подумал, может, он смеется моей слабости. А потом, помню, подумал, что он потому смеётся, что не повелся на мое глухонемое притворство; несмотря на всю мою хитрость, он меня раскусил и подмигивает сквозь смех, давая это понять.

— А с тобой-то что, Большой Вождь? Ты точно Сидящий Бык^[5] на сидячей забастовке, — Он обернулся на острых и, увидев, что они хихикают его остроумию, снова повернулся ко мне и подмигнул: — Тебя как звать, Вождь?

— Его зовут Б-б-бромден, — сказал Билли с другого конца палаты. — Вождь Бромден. Хотя все зовут его Вождь Шв-Швабра, так как санитары почти все в-время велят ему подметать. Полагаю, больше он мало н-на что способен.

Он глухой. — Билли обхватил подбородок руками. — Если бы я ог-глох, — Он вздохнул, — Я бы покончил собой.

Макмёрфи не сводил с меня взгляда.

— А он приличных габаритов будет, как подрастет, а? Интересно, сколько в нем росту?

— Вроде кто-то когда-то нам-нам-мерил ему шесть футов семь^[6]; но, пусть он и большой, собс-собст… своей тени боится. Просто большой гл-глухой индеец.

— Когда я увидел, как он тут сидит, подумал, что-то в нем есть от индейца. Но Бромден — имя не индейское. Из какого он племени?

— Не знаю, — сказал Билли. — Он был зд-здесь, когда я п-пришел.

— У меня информация от врача, — сказал Хардинг, — что он только наполовину индеец, колумбийский индеец, полагаю. Это вымершее племя из ущелья в Колумбии. Врач сказал, его отец был предводителем племени, отсюда кличка этого малого, «Вождь». Что же до фамилии «Бромден», боюсь, мои знания индейских преданий не настолько обширны.

Макмёрфи опускает голову к моей, и мне приходится взглянуть ему в глаза.

— Это правда? Ты глухой, а, Вождь?

— Он г-глухонемой.

Макмёрфи надул губы и долго рассматривал мое лицо. Затем распрямился и протянул руку.

— Ну, какого черта, руку-то он может пожать? Глухой или какой! Ей-богу, Вождь, может, ты и большой, но руку мне пожми, не то сочту за Оскорбление. А это не лучшая идея — оскорблять нового местного психа-пахана.

Сказав это, он снова оглянулся на Хардинга и Билли и скорчил рожу, все так же протягивая мне руку, большую, как тарелка.

Отлично помню, что это была за рука՜ под ногтями сажа от работы в гараже; на тыльной стороне наколот якорь; на средней костяшке грязный пластырь, отставший с краю. Остальные костяшки в порезах и ссадинах, давних и недавних. Помню ладонь, гладкую и твердую, разглаженную рукоятями мотыг и топоров, — не подумаешь, что ладонь картежника. И мозоли помню, все в трещинах, а в трещины въелась грязь. Дорожная карта его путешествий по всему Западу. Эта ладонь коснулась моей с отчетливым шорохом. Помню, как его пальцы, толстые и крепкие, сомкнулись на ней, и моя рука ощутила что-то странное и начала наливаться, как плод на ветке, словно Макмёрфи вливал в нее свою кровь. Моя рука загудела кровью и силой, стала почти такой же большой, как и его. Я помню…

— Мистер Макмёрри.

Это Старшая Сестра.

— Мистер Макмёрри, не могли бы вы подойти сюда, пожалуйста.

Это Старшая Сестра. Черный с термометром пошел и привел ее. Она стоит, постукивая термометром по наручным часам, и наводит, жужжа, свои окуляры на нового, пытаясь обмерить его. А губы сложила сердечком, как у куклы, готовой принять игрушечный сосок.

— Санитар Уильямс говорит мне, мистер Макмёрри, что у вас какие-то сложности с тем, чтобы принять душ как положено. Это правда? Поймите, пожалуйста, я ценю, что вы решили наладить контакт с остальными патентами отделения, но всему свое время, мистер Макмёрри. Извините, что прерываю вас и мистера Бромдена, но, вы ведь понимаете: все… должны следовать правилам.

Он откидывает голову и смотрит на нее одним глазом, словно давая понять, что она сумела его одурачить не больше, чем я, что он ее раскусил. С минуту он смотрит на нее одним глазом.

— Знаете чего, мэм, — говорит он, — знаете него… мне вот эти самые слова о правилах всегда кто-нибудь говорит, — он усмехается ей, они оба усмехаются друг другу, примериваясь, — как только почуют, что я вот-вот сделаю что-то прямо противоположное.

И выпускает мою руку.

В стеклянной будке Старшая Сестра вскрыла заграничную упаковку с ампулами и набирает в шприцы для подкожных инъекций молочно-зеленую жидкость. Одна из младших сестер, девушка с косоглазием — один глаз у нее всегда тревожно озирается через плечо, — берет небольшой поднос с набранными шприцами, но медлит перед выходом.

— Какое у вас, мисс Рэтчед, мнение об этом новом пациенте? То есть он, ух, обходительный и приветливый и все такое, но, по моему скромному мнению, он определенно верховодит.

Старшая Сестра пробует иглу кончиком пальца.

— Боюсь, — она всаживает шприц в резиновый колпачок ампулы и набирает жидкость, — именно на это и нацелен новый пациент — верховодить. Для таких, как он, мисс Флинн, у нас есть определение: манипулятор. Это такой человек, который будет использовать все и всех для своих целей.

— О. Но чтобы в психбольнице? Какие у него могут быть цели?

— Самые разные, — Она деловито набирает шприцы со спокойной улыбкой. — Комфорт и легкая жизнь, к примеру; возможно, чувство власти и авторитета; денежная выгода; возможно, все это сразу. Иногда цель манипулятора — просто-напросто разложение отделения ради разложения. Есть такие люди в нашем обществе. Манипулятор может воздействовать на других пациентов и разложить их до такой степени, что могут уйти месяцы, чтобы вернуть все на круги своя. При современных щадящих порядках в психбольницах им легко такое сходит с рук. Еще не так давно все обстояло по-другому. Помню, несколько лет назад был у нас в отделении один такой мистер Тэйбер, вот уж несносный манипулятор. Недолго. — Она отводит взгляд от полунабранного шприца, который держит перед лицом, словно маленькую указку, и глаза ее заволакивает приятное воспоминание. — Мистур Тэй-бар, — говорит она.

— Но, божечки, — говорит другая сестра, — чего ради кому-то придет в голову заниматься чем-то вроде разложения отделения, мисс Рэтчед? Какой тут может быть мотив?..

Старшая Сестра осаживает младшую, снова всаживая иглу в резиновый колпачок ампулы, набирает шприц, выдергивает и кладет на поднос. Я смотрю, как ее рука тянется за новым пустым шприцем: тянется, зависает над ним, опускается.

— Вы, похоже, забываете, мисс Флинн, что мы имеем дело с сумасшедшими.

Старшая Сестра выходит из себя всякий раз, как в ее хозяйстве возникает нарушение, не дающее ему действовать как отлаженная, смазанная, точная машина. Малейшая неполадка, сбой, помеха — и она завязывается в тугой белый улыбчивый узел ярости. Она расхаживает со своей обычной кукольной улыбкой, втиснутой между подбородком и носом, и с тем же ровным жужжанием окуляров, но внутри она тверда как сталь. Я это знаю, меня она не проведет. И она не расслабит ни единого волоса, пока не добьется, чтобы нарушителя привели, как она выражается, «в надлежащий порядок».

Под ее руководством внутренняя жизнь отделения почти всецело пребывает в надлежащем порядке. Но дело в том, что она не может постоянно находиться в отделении. Ей приходится проводить какое-то время во внешнем мире. Поэтому она старается приводить в порядок и внешний мир. Трудится рука об руку с другими, кого я называю «Комбинатом», и вместе они образуют огромную организацию, нацеленную на приведение в порядок внешнего мира, по образцу того, как она упорядочила внутренний мир отделения, став настоящим ветераном порядка. Она уже была Старшей Сестрой на прежнем месте, когда я пришел из внешнего мира, давным-давно, и к тому времени занималась наведением порядка бог знает сколько времени.

Я видел, как с годами у нее это получалось все лучше и лучше. Опыт укрепил и закалил ее, так что теперь она обрела настоящую власть, раскинув ее во все стороны по проводкам в волос толщиной, слишком тонким для любого глаза, кроме моего; я вижу, как она восседает в центре этой проволочной сети, словно робот-паук, действуя с чуткостью механического насекомого, зная в любую секунду, какой проводок куда ведет и какой ток послать для нужных результатов. Я был помощником электрика в тренировочном лагере, пока армия не перебросила меня в Германию, и за год в колледже успел познакомиться с электроникой, поэтому знаю, как устроены эти штуки.

О чем она мечтает, восседая в центре этой сети, так это о мире предельной эффективности и точности, наподобие карманных часов в стеклянном корпусе; о таком месте, где распорядок, подчиненный ее лучам, нерушим, а все пациенты, отрезанные от внешнего мира, — это колесные хроники с катетерами, выходящими из-под штанов прямо в канализацию под полом. Год за годом она подбирала себе идеальный персонал: перед ней прошла целая вереница врачей, всех видов и возрастов, со своими идеями о том, как следует управлять отделением, и у кого-то хватало духу их отстаивать, но она изо дня в день облучала их своими ледяными окулярами, пока они не увольнялись с обморожением.

— Говорю вам, не знаю я, в чем дело, — жаловались они кадровику. — С тех пор как я работаю в этом отделении, с этой медсестрой, я чувствую, словно у меня по жилам течет аммиак. Меня бьет дрожь, мои дети не хотят садиться ко мне на колени, жена не хочет спать со мной. Я настаиваю на переводе — в неврологию, алкодром, педиатрию, мне без разницы!

Она занималась этим многие годы. Врачи держались, кто — три недели, кто — три месяца. И в итоге она остановила свой выбор на коротышке с большим широким лбом, широкими мясистыми щеками и тесно посаженными глазками, словно когда-то он носил слишком тугие очки, да так долго, что они стянули ему лицо, а теперь у него на лиловой переносице сидит пенсне на цепочке; оно у него то и дело сползает набекрень, поэтому он, разговаривая с кем-нибудь, наклоняет голову в нужную сторону. Вот это врач по ней.

Троих своих черных ребят она подбирала еще несколько лет, успев проверить и отсеять не одну тысячу. Они тянулись к ней долгой черной вереницей хмурых носатых масок, с первого взгляда проникаясь ненавистью к ней и ее кукольной белизне. Она присматривалась к ним с их ненавистью около месяца, после чего давала расчет, убедившись, что ненависти маловато. И наконец она оставила при себе троих, которые ее устроили — она их находила по одному за несколько лет и вплетала в свой план и свою сеть, — проникшись уверенностью, что они справятся со своими обязанностями, поскольку ненависти у них хватит.

Первый появился, когда я был в отделении шестой год, кривой жилистый гном из Джорджии^[7] цвета холодного асфальта. Когда ему было пять, он видел, как насиловали его мать, а папа стоял рядом, привязанный постромками к горячей печи, и кровь стекала ему в ботинки. Мальчик смотрел на это из кладовки, щурясь в щель между дверцей и косяком, и с тех пор не вырос ни на дюйм. Теперь он смотрит на мир из-под вечно приспущенных век, точно на переносице у него устроилась летучая мышь. Веки свои, тонкие и серые, он чуть приподнимает всякий раз, как приводят нового белого, окидывая его взглядом и кивая (как бы говоря: «О, да»), словно подтверждает какую-то свою догадку. Когда он только вышел на работу, он носил с собой носок с дробью, чтобы обрабатывать пациентов, но Старшая Сестра сказала ему, что так больше не принято, и заставила оставить носок дома, обучив собственному методу: не показывать ненависть, сохранять спокойствие и ждать, ждать какого-нибудь повода, легкой провинности, и уж тогда не давать спуску. И так все время. Вот как их надо обрабатывать, учила она.

Двое других черных ребят появились еще через два года, с интервалом примерно в месяц, и до того были похожи друг на друга, что я решил, она велела клонировать первого. Оба высокие, прямые и костистые, а на лицах высечено неизменное выражение, напоминающее наконечники стрел. Глаза — острия. Волосы точно железная щетка.

Все черные, как телефоны. Чем они чернее, как усвоила Старшая Сестра по долгому опыту с их предшественниками, тем с большим усердием будут драить, чистить и поддерживать порядок в отделении. К примеру, униформа на всех троих всегда белая как снег. Белая, холодная и жесткая, как и у нее.

Все трое носят накрахмаленные белоснежные штаны и белые рубашки с металлическими кнопками по боку, а также белые туфли, отполированные, Словно лед, на красном каучуке. Они ходят по коридору без единого звука, возникая то здесь, то там всякий раз, как пациент решит побыть наедине с собой или шепнуть что-то товарищу. Только пациент решит, что он один и можно расслабиться, как вдруг услышит тихий хруст за спиной и почует щекой холод — глядь, а в воздухе висит холодная каменная маска. Он видит только черное лицо. Без тела. Стены такие же белые, как и форма санитаров, гладкая, точно холодильник, и в этой белизне парят призрачное черное лицо и руки.

За годы практики эти трое научились настраиваться на частоту Старшей Сестры. Один за другим они освоили умение отключаться от прямого провода и работать по лучу. Она никогда не дает им конкретных приказов и не оставляет письменных распоряжений, которые могут попасться на глаза чьей-нибудь жене или школьной учительнице. Ей это уже ни к чему. Она поддерживает контакт с санитарами на высоковольтной волне ненависти, и черные ребята спешат выполнять ее волю раньше, чем она подумает об этом.

Так что, как только Старшая Сестра набрала свою команду, отделение стало работать с точностью часового механизма. Все, что ребятам положено думать, говорить и делать, разрабатывается заранее, на месяцы вперед, на основании заметок, которые изо дня в день пишет Старшая Сестра. Все это печатаюь и скармливают машине, гудящей за металлической дверью позади сестринской будки. Машина выдает им Карточки дневного распорядка (КДР), перфорированные квадратными дырочками. Каждый день начинается с того, что такую карточку с нужной датой вставляют в слот в стальной двери, и стены отвечают гудением: в шесть тридцать включается свет в палате — острые быстро встают с кроватей, и черные ребята выпроваживают их, раздавая поручения: натереть полы, вычистить пепельницы, оттереть со стены разводы, где накануне закоротило одного старика и он упал в корчах и дыму, воняя жженой резиной. Колесные спускают мертвые ноги-колоды на пол и ждут, словно статуи, пока им подгонят коляску. Овощи мочатся в кровать, отчего замыкается цепь и звенит звонок, черные ребята катят их в душевую, моют из шланга и одевают в чистое зеленое…

В шесть сорок пять гудят электробритвы, и острые выстраиваются перед зеркалами в алфавитном порядке: А, Б, В, Г… После всех острых заходят ходячие хроники вроде меня, а потом закатывают колесных. Под конец остаются трое стариков, с пленкой желтой плесени на шеях, которых бреют в шезлонгах, в дневной палате, закрепив им головы кожаными ремнями, чтобы не вертелись во время бритья.

Иногда по утрам — особенно по понедельникам — я прячусь, пытаясь саботировать систему. В другие утра хитрость советует мне встать в очередь, на свое алфавитное место, между А и В, и двигаться со всеми, не отнимай ног от пола — под полом мощные магниты — и обтекая персонал, как марионетки в игровых автоматах…

В семь открывается столовка, и очередь выстраивается в обратном порядке: сперва колесные, затем ходячие, а под конец берут подносы острые, набирают кукурузных хлопьев, яичницу с беконом, поджаренный хлеб; сегодня утром к тому же персики из консервов на зеленом латуке. Кто-то из острых разносит подносы колесным. Большинство колесных — те же хроники с больными ногами, питаются самостоятельно, но среди них есть трое, парализованных ниже шеи, да и выше толку от них немного. Это и есть овощи. Черные ребята вкатывают их после того, как все уже расселись, ставят у стены и приносят им подносы с диетическими карточками, уставленные одинаковой на вид мазней. «Машинное пюре», гласят диетические карточки для этой беззубой троицы: яйца, ветчина, хлеб, бекон — все пережевано тридцать два раза металлической машиной в кухне. Так и вижу, как эта машина поджимает свои секционные губы, словно шланг пылесоса, и сплевывает на тарелки сгустки пережеванной ветчины со звуком отрыжки.

Черные ребята суют ложки в беззубые рты слишком быстро, так что они не успевают глотать, и машинное пюре течет у них по подбородкам на зеленую форму. Черные ребята бранят овощей и раскрывают им рты пошире, крутанув ложкой, словно вычищают гнилушку из яблока:

— Ох уж энтот старпер Бластик, он у меня на глазах разваливается. Я уже не знаю, жует он пюре из бекона или свой сраный язык…

В семь тридцать мы возвращаемся в дневную палату. Старшая Сестра смотрит на нас сквозь свое спецстекло, всегда отполированное так, что его и не видно, и, кивнув сама себе, отрывает лист календарика — на день ближе к цели. Она нажимает кнопку и запускает новый день. Слышу, где-то встряхивают большой жестяной лист. Каждый делает что кому положено. Острые: сидят на своей стороне палаты и ждут, пока им принесут карты и «Монополию». Хроники: сидят на своей стороне и ждут, пока им принесут мозаику в коробке от сигарет «Красный крест»^[8]. Эллис: идет к своему месту у стены и поднимает руки, чтобы его пригвоздили, и мочится под себя. Пит: качает головой, как болванчик. Скэнлон: елозит узловатыми пальцами по столу, собирая воображаемую бомбу, чтобы разнести воображаемый мир. Хардинг: разглагольствует, помавая своими руками-птицами, а затем прячет их под мышки, потому что негоже взрослым так махать красивыми руками. Сифелт: ноет о больных зубах и выпадающих волосах. Все разом: вдыхают… и выдыхают… в идеальном порядке; все сердца стучат в унисон, согласно КДР. Слышно, как стройно работают поршни.

Как в мультяшном мире, где плоские фигурки, очерченные черным контуром, разыгрывают какую-то дурацкую историю, которая могла бы показаться смешной, не будь эти фигурки живыми людьми…

В семь сорок пять хроникам приклеивают катетеры — тем, кто готов это терпеть. Катетеры — это использованные презики со срезанным концом, натянутые на трубки, идущие из-под штанов в полиэтиленовые пакеты с надписью «ДЛЯ ОДНОРАЗОВОГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ», которые я должен мыть каждый вечер. Черные ребята для надежности приклеивают презики изолентой; у старых катетерных хроников там давно все гладко, как у младенцев…

В восемь утра стены уже гудят вовсю. Репродуктор в потолке говорит голосом Старшей Сестры:

— Лекарства.

Мы смотрим на стеклянную будку, где она сидит, но она ничего не говорит в микрофон; она вообще в Десяти футах от микрофона, показывает одной из младших сестер, как аккуратно собирать поднос с лекарствами, чтобы все лежало по порядку. Острые выстраиваются к стеклянной двери — А, Б, В, Г, за ними хроники, потом колесные (овощам дадут таблетки после всех, растертые в ложке яблочного пюре). Все подходят и получают таблетки в бумажном стаканчике — бросаешь таблетку в рот и протягиваешь стаканчик младшей сестре, чтобы она налила в него воду, и запиваешь. Изредка какой-нибудь дурень спросит, что это такое он должен глотать.

— Ну-ка, погодь, лапочка; что это за красные таблеточки с моей витаминкой?

Я его знаю. Большой такой, ворчливый острый, уже прослывший возмутителем спокойствия.

— Просто лекарства, мистер Тэйбер, для вашей пользы.

Ну же, примите.

— Но я в смысле, что за лекарства. Господи, я и сам вижу, что это таблетки…

— Просто проглотите их все, хорошо, мистер Тэйбер? Только ради меня.

Она бросает взгляд на Старшую Сестру, ища одобрения своей тактике умасливания, и снова смотрит на острого. Который все еще не готов проглотить неизвестно что, даже ради нее.

— Не хочу создавать проблемы, мисс. Но я также не хочу глотать не пойми что. Откуда мне знать, что это не одна из тех чудны́х пилюлек, от которых я стану не тем, кто я есть?

— Не переживайте, мистер Тэйбер…

— Переживать? Я всего лишь хочу знать, христаради…

Но тут незаметно подкралась Старшая Сестра и взяла его за локоть, парализовав до самого плеча.

— Все в порядке, мисс Флинн, — говорит она. — Если мистер Тэйбер решил вести себя как маленький, нам придется поступить с ним соответствующим образом. Мы пытались быть добрыми и деликатными. Видимо, зря. Враждебность, одна враждебность — вот чего мы добились. Можете идти, мистер Тэйбер, если не хотите принимать лекарства орально.

— Я всего лишь хотел узнать, Христа…

— Можете идти.

Она отпускает его руку, и он уходит, ворча, и слоняется перед уборной, гадая, что это за таблетки. Один раз я спрятал такую под язык и сделал вид, что проглотил, а потом вскрыл в чулане. За долю секунды перед тем, как она превратилась в белую пыль, я различил там микросхему, вроде тех, с какими имел дело в армии, в радарных частях: микроскопические проводки, электроды и транзисторы — из тех, что растворяются при контакте с воздухом…

В восемь двадцать выдают карты и мозаику…

В восемь двадцать пять один острый сболтнул, как подглядывал за сестрой в ванной; трое, сидевшие с ним за столом, встали и двинулись, толкаясь, к журналу учета…

В восемь тридцать открывается дверь в отделение, и вваливаются два техника, источая винные пары; техники всегда ходят быстро, чуть не бегом, потому что всегда чертят носом и должны двигаться, чтобы не упасть. Они всегда чертят носом и всегда пахнут так, словно стерилизовали свои инструменты в вине. Они вошли в лабораторию и прикрыли за собой дверь, но я мету неподалеку и различаю голоса сквозь зловещее зззы-зззы-зззы, словно точат ножи.

— Что у нас в этот безбожно ранний час?

— Надо вживить выключатель любопытства одному проныре. Она говорит, дело срочное, а я даже не уверен, есть ли у нас в запасе одна из этих хреновин.

— Может, придется звякнуть в Ай-Би-Эм, чтобы выцепить одну для нас; дай-ка схожу переспрошу на складе…

— Эй, захвати-ка бутылку того чистогана, раз уж пойдешь, а то я вообще ни хрена не вживлю — надо хлебнуть для разогрева. Ладно, какого черта, это лучше, чем работать в гараже…

Голоса напряженные, к тому же они и так тараторят, словно это не живые люди, а мультяшки. Я отхожу подальше, чтобы не подумали, что грею уши.

Двое больших черных ловят Тэйбера в уборной и тащат в матрацную. Одного он пнул в голень. Орет как резаный. Поражаюсь, как он беспомощен в их руках, словно скован вороненой сталью.

Его валят на матрац лицом вниз. Один садится ему на голову, а другой стаскивает с него штаны и белье, оголяя филейную часть в обрамлении салатовой ткани. Он сдавленно ругается в матрац, а черный, который у него на голове, приговаривает:

— Так-точь, миста Тэйба, так-точь…

По коридору идет Старшая Сестра с банкой вазелина и большим шприцом, заходит в матрацную и на секунду закрывает дверь, затем выходит, обтирая шприц клочком штанов Тэйбера. Банку с вазелином оставила в матрацной. Пока один черный не успел закрыть за ней дверь, я вижу, как тот, что сидит у Тэйбера на голове, промакивает его салфеткой. Проходит немало времени, прежде чем дверь открывается снова, и они несут его в лабораторию. Он уже раздет и обернут влажной простыней…

В девять часов приходят молодые практиканты — все с кожаными локтями — и пятьдесят минут расспрашивают острых, чем они занимались, когда были маленькими. Эти четкие ребята с аккуратными стрижками не внушают доверия Старшей Сестре, и она при них как на иголках. Пока они здесь, ее машина дает сбои, и она помечает у себя в блокноте с хмурым видом: не забыть проверить личные дела этих ребят на предмет нарушений. ПДД и т. п.

В девять пятьдесят практиканты уходят, и машина снова гудит в обычном режиме. Старшая Сестра наблюдает дневную палату из стеклянной будки; сцена перед ней обретает прежнюю кристальную ясность, и пациенты снова напоминают смешных мультяшек.

Тэйбера выкатывают из лаборатории на каталке.

— Пришлось еще раз уколоть его, когда стал приходить в себя во время пункции, — говорят техники Старшей Сестре. — Что скажете, если мы его доставим в первый корпус и между делом приложим электрошоком — заодно барбитураты сэкономим?

— Думаю, это прекрасное предложение. Можете потом отвезти его на электроэнцефалографию и проверить голову — возможно, ему требуется операция на мозге.

Техники поспешно удаляются, увозя человека на каталке, словно мультяшки или марионетки, механические, как в одной серии «Панча и Джуди», где положено смеяться, когда марионетку лупит Черт и глотает с головы улыбчивый крокодил…

В десять приносят почту. Иногда в надорванных конвертах…

В десять тридцать приходят общественные связи с женским клубом. Этот типчик хлопает пухлыми ладошками у двери в дневную палату.

— Эгей, ребятки, здрасьте; выше нос, выше нос… посмотрите, девушки; разве не чисто, не пригоже? Это все мисс Рэтчед. Я выбрал это отделение потому, что оно ее. Она, девушки, всем как мать. Не в смысле возраста, но вы меня понимаете.,.

Воротничок у общественных связей такой тугой, что душит его, когда он смеется, а смеется он почти все время (над чем, не знаю), таким высоким, быстрым смехом, словно хочет поскорее досмеяться и не может. Его круглая физиономия наливается красным, напоминая шарик с нарисованной рожицей. Лицо у него безволосое, да и голова почти такая же; похоже, он приклеил пару волосинок, но они постоянно отклеиваются и сыплются ему на рубашку, в карман и за воротник. Может, поэтому он застегивает его так туго, чтобы туда не сыпались последние волосы.

Может, поэтому он и смеется — не может ничего поделать с волосами.

Он проводит эти туры с серьезными дамами в блейзерах, кивающими ему, когда он показывает, как все улучшилось за последнее время. Показывает им телевизор, большие кожаные кресла, гигиеничные питьевые фонтанчики; после чего они все идут в будку Старшей Сестры пить кофе. А бывает, он встанет один посреди дневной палаты, похлопает ладошками (такими влажными, что слышно), пока они не слипнутся, затем сложит их в молитвенном жесте под жирным подбородком и давай кружиться. Кружится и кружится посреди палаты, глядя дикими глазами на телевизор, новые картины на стенах, гигиеничный питьевой фонтанчик. И смеется.

Что он видит такого смешного; нам он никогда не говорит, а единственное, что я вижу смешного, это то, как он кружится на месте, словно кукла-неваляшка — раскрутишь такую, толкнешь, а она качнется и снова встанет ровно, потому что центр тяжести внизу. На наши лица он ни разу не взглянул…

В десять сорок, сорок пять, пятьдесят пациенты шаркают из палаты на процедуры — ЭШТ, ТТ или ФТ, или в стремные комнатки, где стены всегда разные, а полы неровные. Машины гудят будь здоров.

Все отделение гудит, как прядильная фабрика, на которой мне случилось побывать, когда школьная футбольная команда, где я играл, полетела на школьный чемпионат в Калифорнию. Как-то раз, после хорошего сезона, нашим меценатам снесло крышу от гордости, и они оплатили нам перелет в Калифорнию, на игру в тамошнем школьном чемпионате. Когда мы туда прилетели, нас повезли смотреть местную промышленность. Наш тренер любил всех убеждать, что спорт расширяет кругозор благодаря поездкам на соревнования, и в каждую поездку он гонял нас перед игрой, как стадо овец, то на маслобойню, то на свекольную ферму, то на консервную фабрику. А в Калифорнии это оказалась прядильная фабрика. Когда нас привезли туда, большинство ребят только глянули одним глазом и ушли обратно в автобус играть в карты на чемоданах, но я остался и встал в углу, чтобы не мешать молодым негритянкам бегать туда-сюда вдоль прядильных машин. Я почувствовал себя словно в полусне — так там все гудело, щелкало и стрекотало, и девушки сновали между машинами в каком-то чумовом порядке. Вот почему я остался, когда все ушли, а еще потому, что все это мне чем-то напомнило, как мужчины из нашего племени уезжали из поселка в последнее время работать на плотине, на камнедробилках. Этот одуряющий порядок, лица, одурманенные рутиной… Мне хотелось вернуться в автобус, к остальной команде, но я не мог.

Дело было в начале зимы, и я еще носил куртку — их подарили нашей команде в честь этого чемпионата, — красно-зеленую, с кожаными рукавами и вышитой на спине эмблемой в виде мяча, сообщавшей, какие мы молодцы, — и на нее поглядывали почти все негритянки. Я снял куртку, но они все равно на меня поглядывали. Я тогда был гораздо больше.

Одна из них отошла от станка, глянула туда-сюда по проходу — не видно ли бригадира — и подошла ко мне. Она спросила, будем ли мы играть с этой школой вечером, и сказала, что ее брат полузащитник в той команде. Мы стали болтать о футболе и всяком таком, и мне показалось, что ее лицо как-то размыто, словно между нами туман. А это просто в воздухе летало столько пуха.

Я сказал ей об этом. Сказал, что смотрю на ее лицо, словно туманным утром, как на утиной охоте, и она повела глазами и прыснула в кулак. А потом говорит:

— Ну, и что бы ты делал со мной вдвоем в таком зэкинском местечке, в засаде на уток?

Я сказал, что дал бы ей подержать мое ружье, и все девушки на фабрике захихикали в кулаки. Я и сам не сдержал смеха от такого остроумия. Мы болтали и смеялись, и вдруг она взяла меня за запястья и прильнула всем телом. Ее лицо резко прояснилось, и я увидел, что она чем-то очень напугана.

— Давай, — прошептала она мне, — давай, забери меня, большой. С этой фабрики, с этого города, с этой жизни. Увези меня куда-нибудь, на охоту. Хоть куда-нибудь. А, большой?

Ее красивое лицо, темное и блестящее, было совсем близко. Я разинул рот и не знал, что сказать. Мы так стояли, вплотную, пару секунд, а потом прядильный станок зазвучал как-то странно, и она вернулась к своим обязанностям. Словно невидимый шнур утянул ее за красную цветастую юбку. Ее ногти царапнули меня по рукам, и лицо ее снова окутало облако пуха, размыв черты, сделав их мягкими и текучими, словно тающий шоколад. Она хохотнула и крутанулась, сверкнув желтой ногой из-под юбки. Мигнула мне через плечо и бегом к своей машине, где груда волокна сползала на пол; подхватив ее, она упорхнула по проходу и бросила волокно в приемник, а затем скрылась за углом.

Веретена крутились-вертелись, челноки метались, катушки арканили воздух, между побеленных стен и серо-стальных машин сновали туда-сюда девушки в цветастых юбках, и все пространство фабрики прошивали скользящие белые нити — все это врезалось мне в память, и бывает, что-нибудь в отделении нет-нет да и напомнит.

Да. Такие мои знания. Наше отделение — это фабрика Комбината. Здесь чинят то, что не починят ни соседи, ни школа, ни церковь — только клинике это под силу. Когда в общество возвращается готовый продукт, весь починенный, как новый, а то и лучше нового, Старшая Сестра не нарадуется; нечто, представшее перед ней покореженным, теперь функционирует как положено — предмет гордости ее команды, просто загляденье. Вот он шагает по земле легкой походкой, с застывшей улыбкой, прекрасно вписываясь в уютный пригород, где как раз перекопали улицу для прокладки водопровода. А он смотрит на это и улыбается. Он наконец приведен в надлежащий порядок…

— Надо же, никогда еще не видела, чтобы кто-то так менялся, как Максвелл Тэйбер после больницы; небольшие синяки под глазами, похудел немного, но знаете что? Это новый человек. Боже, до чего дошла американская наука…

И свет у него в полуподвальном окошке горит за полночь, когда он склоняется над спящей женой, двумя дочками, четырех и шести лет, над соседом, с которым играет в боулинг по понедельникам, и вводит им дозу, ведь у него такие проворные пальцы, благодаря элементам отсроченной реакции, установленным техниками; он всех их приведет в надлежащий порядок, как привели его самого. Так это и распространяется.

Когда же у него истечет срок службы, согласно гарантии, город провожает его в последний путь с любовью, и в газете, печатают его прошлогоднюю фотографию, на которой он помогает скаутам в День уборки кладбища, а его жена получает письмо от директора школы о том, как Максвелл Уилсон Тэйбер служил примером молодежи «нашего славного сообщества».

Даже бальзамировщики, известные крохоборы, растроганы.

— Ну вот, глянь на него: старый Макс Тэйбер, хороший был малый. Что скажешь, если мы уложим ему волосы дорогим воском и не возьмем наценки с его жены. Да ну, какого лешего, вообще бесплатно сделаем.

Такая успешная выписка неимоверно радует Старшую Сестру, укрепляет авторитет ее команды и всей отрасли в целом. Все рады, когда кого-то выписывают.

Другое дело, когда принимают. Даже самые смирные новые требуют каких-никаких усилий, пока впишутся в систему, а кроме того, никогда не угадаешь, кто из них окажется неподдающимся, способным нарушить заведенный порядок, перевернуть все кверху тормашками и поставить под угрозу работу всего отделения. В каждом подобном случае Старшая Сестра, как я уже объяснял, выходит из себя.

Ближе к полудню снова пустили туман, но не на полную; не слишком плотный, но мне приходится серьезно напрягаться, чтобы что-то разглядеть. Через день-другой я перестану напрягаться и уйду в себя, затеряюсь в тумане, как другие хроники, но пока меня интересует этот новый — хочу посмотреть, как он будет держаться на групповой терапии.

Без десяти час туман совершенно рассеивается, и черные ребята говорят острым освободить пол для терапии. Все столы из дневной палаты несут по коридору в старую душевую.

— Очистим пол, — говорит Макмёрфи, как будто пришел на танцульки.

Старшая Сестра смотрит на все это из стеклянной будки. Она уже три часа сидит на одном месте, даже наобед не уходила. Дневную палату освобождают от столов, и в час из кабинета в конце коридора выходит врач и идет к нам, кивает Старшей Сестре за стеклом и садится в свое кресло, слева от двери. После него садятся пациенты, потом подтягиваются младшие сестры и практиканты. Когда все сели, Старшая Сестра встает, подходит к задней стене будки и включает автопилот на стальной панели с ручками и кнопками, чтобы машина работала без нее, после чего выходит в дневную палату с журналом учета и плетеным коробом с бумагами. Форма на ней, даже через полдня на рабочем месте, такая накрахмаленная, что нигде ни складочки; когда она садится, справа от двери, форма хрустит, словно замерзшая холстина.

Как только она села, старый Пит Банчини встает, покачиваясь, и заводит свою шарманку, качая головой и ноя:

— Я устал. О-ох, господи. Ох, как я устал…

Он всегда так делает, когда в отделении появляется кто-то новый. Старшая Сестра шелестит бумагами и не смотрит на Пита.

— Кто-нибудь, сядьте рядом с мистером Банчини, — говорит она. — Уймите его, чтобы мы могли начать собрание.

К нему подходит Билли Биббит. Пит смотрит на Макмёрфи и качает головой из стороны в сторону, словно семафор. Он тридцать лет проработал на железной дороге; теперь он совсем вышел из строя, но все равно действует по инерции.

— Уста-а-ал я, — ноет он, жалобно глядя на Макмёрфи.

— Не переживай, Пит, — говорит Билли и кладет ему веснушчатую руку на колено.

— …Ужасно устал…

— Знаю, Пит, — говорит Билли, похлопывая его по костлявому колену.

И Пит отводит лицо от Макмёрфи, поняв, что никто не станет выслушивать его жалобы. Старшая Сестра снимает наручные часы и, взглянув на настенные, подводит их и кладет на короб, чтобы видеть. Затем берет папку.

— Ну, перейдем к собранию?

Она обводит всех взглядом с застывшей улыбкой, убеждаясь, что никто не намерен мешать ей. Никто не смотрит на нее; все изучают свои ногти. Кроме Макмёрфи. Он уселся в кресло в углу, закинув ногу на ногу, и следит за каждым ее движением. Его рыжую шевелюру все так же венчает мотоциклетная кепка. На коленях у него лежит колода карт, и он подснимает ее одной рукой, шелестя на всю палату. Сестра на секунду задерживает на нем насмешливый взгляд. Все утро она следила, как он играл в покер, и, хотя она не видела денег, подозревала, что он не из тех, кто удовольствуется принятым в отделении правилом играть только на спички. Колода снова шелестит и неожиданно исчезает в его лапище.

Сестра снова смотрит на часы, вынимает из папки лист бумаги и, взглянув на него, возвращает в папку. Затем откладывает папку и берет журнал учета. Но тут принимается кашлять Эллис, который стоит у стены; сестра ждет, пока он затихнет.

— Итак. В конце пятничного собрания… мы обсуждали проблему мистера Хардинга… касательно его молодой жены. Он утверждал, что его жена одарена на редкость выдающимся бюстом и что это не дает ему покоя, поскольку она привлекает внимание других мужчин на улице; — Сестра листает журнал и читает в заложенных местах. — Согласно записям в журнале, оставленным разными пациентами, мистер Хардинг говорил, что она «дает до черта поводов пялиться этим ублюдкам». Также слышали, как он говорил, что сам мог давать ей повод искать сексуального внимания на стороне. Вот что он говорил: «Моя милейшая, но безграмотная женушка считает, что любое слово или жест, не брызжущие мужланской брутальностью, это слово или жест хилого дендизма».

Она еще что-то читает молча и закрывает журнал.

— Он также утверждал, что иногда внушительный бюст жены вызывает у него чувство неполноценности. Что ж. Кто-нибудь желает коснуться этого предмета?

Хардинг закрывает глаза, и все молчат, Макмёрфи смотрит, не хочет ли кто высказаться, затем поднимает руку и щелкает пальцами, как школьник в классе; Сестра кивает ему.

— Мистер… э-э… Макмёрри?

— Чего там коснуться?

— Чего? Коснуться…

— Вы вроде спросили: «Кто-нибудь желает коснуться…»

— Коснуться… предмета, мистер Макмёрри, составляющего проблему мистера Хардинга с его женой.

— А. Я думал, вы имели в виду, коснуться ее… кое-чего.

— Так, что бы вы могли…

И она умолкает. Едва ли не сконфузившись. Кое-кто из острых украдкой усмехается, а Макмёрфи потягивается всем телом, зевает и подмигивает Хардингу. Тогда Сестра, само спокойствие, кладет журнал в короб и, взяв другую папку, открывает и читает:

— Макмёрри, Рэндл Патрик. Переведен властями штата из Пендлтонской исправительной сельскохозяйственной колонии. Для постановки диагноза и возможного лечения. Тридцати пяти лет. Женат не был. Крест «За боевые заслуги» в Корее за организацию побега из коммунистического лагеря для военнопленных. Впоследствии уволен с лишением прав и привилегий за нарушение субординации. После чего привлекался к ответственности за драки на улицах и в питейных заведениях, а также за пьянство, рукоприкладство, общественные беспорядки, неоднократное участие в азартных играх и один раз… за изнасилование.

— Изнасилование? — Врач оживляется.

— Как установлено законом, девушки…

— Ну-ну, — говорит Макмёрфи врачу. — Этого они мне не пришили. Девчонка не стала давать показания.

— Девочке пятнадцати лет.

— Сказала, ей семнадцать, док, и очень хотела.

— Судебная медэкспертиза потерпевшей установила проникновение, неоднократное проникновение. В протоколе сказано…

— Так хотела, что я стал уже штаны зашивать.

— Девочка отказалась давать показания, несмотря на результаты экспертизы. Похоже, имело место запугивание. Обвиняемый покинул город вскоре после суда.

— Пришлось, ёлы-палы. Позвольте, скажу вам, док. — Он подается в сторону врача, упершись локтем в колено, и говорит полушепотом: — Эта маленькая бестия меня бы в труху стерла к своим законным шестнадцати. Сама мне ножку подставляла и под меня ложилась.

Сестра закрывает папку и протягивает врачу с таким видом, словно там лежит сам пациент со всеми потрохами.

— Это наш новый, доктор Спайви, — говорит она. — Я думала ознакомить вас с его делом попозже, но поскольку он, похоже, настаивает на участии в групповой терапии, мы можем разделаться с ним прямо сейчас.

Врач выуживает из кармана пиджака пенсне на цепочке и водружает на нос. Пенсне чуть косит вправо, но врач наклоняет голову влево, выравнивая его. Он листает папку с легкой улыбкой, как и все, не оставшись равнодушным к откровенной манере Макмёрфи, но, как и все, сдерживает смех. Пролистав папку до конца, врач закрывает её и убирает пенсне в карман. Затем переводит взгляд на пациента, который все так же сидит, подавшись к нему с другого края палаты.

— Вы… похоже… не наблюдались ранее у психиатра, мистер Макмёрри?

— Макмёрфи, док.

— Да? Но я думал… сестра говорила…

Он снова открывает папку, выуживает пенсне, всматривается в папку с минуту, снова закрывает, и убирает пенсне.

— Да. Макмёрфи. Это верно. Прошу прощения.

— Да, ничего, док. Это вон та дама начала, по ошибке. Я знавал людей с такой склонностью. У меня был этот, дядя, по фамилии Халлахан, и он как-то раз сошелся с женщиной, делавшей вид, что не может запомнить его фамилию, и называвшей его Хулиганом, чисто подразнить. Так продолжалось не один месяц, пока он ее не проучил.

Хорошо так проучил.

— Да? И как же? — спрашивает врач.

Макмёрфи ухмыляется и чешет нос большим пальцем.

— Э-э, ну, этого я сказать не могу. Держу метод дяди Халлахана в строгом секрете — понимаете? На случай, вдруг самому пригодится.

Он говорит это, глядя на Сестру. Она в ответ улыбается ему, и он переводит взгляд на врача.

— Так что вы спрашивали о моей истории болезни, док?

— Да. Я интересовался, наблюдались ли вы ранее у психиатра. Может, как-то обследовались, находились в каких-то учреждениях?

— Ну, если считать тюряги как государственного, так и окружного уровня…

— Психиатрические учреждения.

— А. Нет, если вы об этом. Это моя первая ходка. Но я правда псих, док. Клянусь. Там же… дайте покажу. Вроде бы тот врач на работной ферме… — Он встает, кладет колоду карт в карман куртки, идет через палату к врачу, склоняется у него над плечом и водит пальцем по бумаге в папке у него на коленях: — Вроде бы он написал кое-что, где-то тут, в самом конце…

— Да? Я пропустил. Секундочку.

Врач снова выуживает пенсне, надевает и смотрит, куда указывает Макмёрфи.

— Прямо тут, док. Сестра это выпустила, суммируя мой протокол. Где сказано: «У мистера Макмёрфи отмечаются неоднократные, — просто хочу убедиться; что меня правильно понимают, док, — неоднократные аффективные вспышки, позволяющие предположить диагноз психопатии». Он сказал мне, «психопат» значит; что я слишком дерусь и еб… пардон, дамы… что я, как ой выразился, невоздержан в половых связях. Доктор, это правда так серьезно?

Он спрашивает с такой простодушной, почти детской озабоченностью на своем широком, загрубелом лице, что врач поневоле склоняет голову и хихикаёт себе в воротник, а пенсне у него падает с носа прямехонько в карман. Теперь все острые улыбаются, и даже кое-кто из хроников.

— Я про эту невоздержанность, док. Вас когда-нибудь беспокоили с этим?

Врач промокнул глаза.

— Нет, мистер Макмёрфи, признаюсь, не беспокоили. Однако меня волнует другое — врач с работной фермы приписал вот что: «Не исключаю вероятности, что этот человек симулирует психоз во избежание тягот работной фермы», — он поднял взгляд на Макмёрфи. — Что вы на это скажете, мистер Макмёрфи?

— Доктор. — Он встает в полный рост, морщит лоб и раскидывает руки, душа нараспашку перед всем миром. — Разве похож я на нормального?

Доктор из последних сил сдерживает смех, так что ответить ничего не может. Макмёрфи поворачивается к Старшей Сестре и спрашивает:

— Похож?

Вместо ответа она встаёт, забирает у доктора папку и кладет себе в короб, на котором лежат ее часы. И садится.

— Пожалуй, доктор, вам следует ознакомить мистера Макмёрри с правилами этих собраний.

— Мэм, — говорит Макмёрфи, — я рассказывал вам о моем дяде Халлахане и одной женщине, коверкавшей его фамилию?

Она долго смотрит на него, без улыбки. Она умеет сделать из своей улыбки любое выражение лица, смотря по тому, кто перед ней, но взгляд у нее всегда одинаковый — расчетливый и механический. Наконец она говорит:

— Прошу прощения, Мак-мёр-фи, — и поворачивается к доктору. — А теперь, доктор, могли бы вы объяснить…

Доктор складывает руки и откидывается на спинку.

— Да. Полагаю, именно это и нужно сделать — объяснить полную теорию нашей терапевтической группы, пока мы здесь. Хотя обычно я оставляю это на потом. Да. Хорошая идея, мисс Рэтчед, отличная идея.

— Конечно, нужна и теория, доктор, но что я имела в виду, так это правило, согласно которому пациенты остаются на своих местах в течение всего собрания.

— Да. Конечно. Тогда я объясню теорию. Мистер Макмёрфи, первым делом следует иметь в виду, что пациенты остаются на своих местах в течение всего собрания. Видите ли, это для нас единственный способ поддерживать порядок.

— Конечно, доктор. Я встал, только чтобы показать вам эти слова в моем формуляре.

Он идет к своему креслу, еще раз хорошенько потягивается и зевает, садится и ерзает, устраиваясь поудобнее. Устроившись, он выжидающе смотрит на врача.

— Что касается теории… — Врач делает глубокий, довольный вдох.

— Ххххуй ей, — говорит Ракли.

Макмёрфи прикрывает рот тыльной стороной ладони и спрашивает Ракли хриплым шепотом:

— Кому?

Тут же Мартини вскидывает голову и таращится куда-то широко раскрытыми глазами.

— Ага, — говорит он, — кому? А. Ей? Ага, я ее вижу. Ага.

— Многое бы дал за такое зрение, — говорит Макмёрфи Мартини.

После этого он до конца собрания сидит молча. Сидит себе и смотрит, ничего не упуская из виду. Доктор излагает свою теорию, пока Старшая Сестра не решает, что уже хватит, и просит его закругляться, чтобы они вернулись к Хардингу, и оставшееся время они обсуждают Хардинга.

Макмёрфи раз-другой подается вперед, словно желая что-то сказать, но передумывает. На лице у него появляется озадаченное выражение. Он понимает, что здесь творится что-то неладное. Только не поймет пока, что именно. Например, почему никто не смеется. Он-то был уверен, что другие засмеются, когда он спросил Ракли «Кому?», но ничего подобного. Стены давят на людей, не до смеха. Что-то неладно в таком месте, где взрослые люди не позволяют себе расслабиться и рассмеяться, что-то неладное в том, как все они покоряются этой улыбчивой мамаше с напудренным лицом, слишком красными губами и слишком большими грудями. И он решает, что подождет и посмотрит, в чем тут дело, перед тем как вступать в игру. Это правило опытного шулера: сперва к игре присмотрись, потом за карты берись.

Я столько раз слышал эту теорию терапевтической группы, что могу пересказать хоть задом наперед — о том, что ты должен научиться быть в группе, прежде чем сможешь функционировать в нормальном обществе; что группа может помочь тебе, показав, что с тобой не так; что общество решает, кто в своем уме, а кто — нет, и ты должен равняться на это. Вся эта бодяга. Каждый раз как в отделении появляется новый пациент, врач грузит нас этой теорией до посинения; это едва ли не единственная возможность для него показать, что он главный и сам ведет собрание. Он говорит, что цель терапевтической группы — установление демократии в отделении, чтобы всё определяли сами пациенты своими голосами, стремясь стать достойными гражданами и вернуться к нормальной жизни. Во внешний мир, на улицу. Любую обиду, любое недовольство, все, что вас не устраивает, говорит он, нужно выносить на групповое обсуждение, а не гноить в себе. Кроме того, вы должны чувствовать себя в группе настолько легко, чтобы открыто обсуждать психологические проблемы перед другими пациентами и персоналом. Общайтесь, говорит он, обсуждайте, признавайтесь. А если услышите в повседневном общении, как друг сказал что-то, запишите это в журнал учета для сведения персонала. Это не то, что в фильмах называют «настучать», это помощь ближнему. Выносите эти грехи на свет, чтобы их омыло общее внимание. И участвуйте в групповых обсуждениях. Помогайте себе и друзьям раскрыть секреты подсознания. Между друзьями не должно быть секретов.

Под конец он обычно говорит, что наше намерение — максимально уподобить эту группу свободному обществу, создать такой внутренний мирок, представляющий уменьшенную модель большого, внешнего мира, в котором однажды мы снова займем свое место.

Может, он бы сказал что-то еще, но на этом Старшая Сестра его обычно затыкает, и тогда как по команде встает старый Пит, качая своей головой, похожей на мятый чайник, и сообщает всем, как он устал, и Сестра говорит, чтобы кто-нибудь заткнул и его и можно было продолжать собрание, и обычно Пита затыкают, и собрание продолжается.

Но один раз, всего раз на моей памяти, года четыре-пять назад, все пошло не так. Врач закончил свое выступление, и Сестра тут же сказала:

— Ну, кто начнет? Выкладывайте ваши старые секреты.

Все острые словно впали в ступор от этих ее слов, и за двадцать минут никто не проронил ни слова, так что она просидела все это время, как заведенный будильник, ожидая чьих-то признаний. Ее взгляд перемещался с одного лица на другое как луч прожектора. Двадцать долгих минут дневную палату сжимали тиски тишины, и все пациенты сидели, не шевелясь. Через двадцать минут Сестра взглянула на свои часы и сказала:

— Следует ли мне считать, что среди вас нет никого, кто совершил бы некий поступок, в котором никогда не признавался? — Она достала из короба журнал учета. — Не обратиться ли нам к анамнезу?

И тут что-то сработало, какое-то акустическое устройство в стенах включилось от сказанных ею слов. Острые напряглись. У всех разом открылись рты. Ищущий взгляд Старшей Сестры остановился на первом человеке у стены.

И он отчеканил:

— Я ограбил кассу в автосервисе.

Сестра перевела взгляд на следующего.

— Я пытался переспать с сестренкой.

Она переключилась на следующего; каждый подскакивал, точно пораженная мишень.

— Я… один раз… хотел переспать с братом.

— Я убил мою кошку в шесть лет. О, боже, прости меня, я забил ее камнем и сказал, это сделал сосед.

— Я солгал, что пытался. Я переспал с сестрой!

— И я тоже! Я тоже!

— И я! И я!

Она о таком и не мечтала. Они все кричали наперебой, забираясь все дальше и дальше, совсем потеряв тормоза, и такое говорили, что потом не смели посмотреть в глаза друг другу. Сестра кивала каждому из них и повторяла:

— Да, да, да.

И вдруг встал старый Пит.

— Я устал! — воскликнул он, да таким сильным и сердитым голосом, какого от него никто не слышал.

Все заткнулись. Он их словно пристыдил. Словно высказал некую правду, нечто истинное и важное, заставив их устыдиться своей детской болтливости, Старшая Сестра ужасно разозлилась. Она метнула на него гневный взгляд, и улыбка стекла у нее по подбородку; ведь все шло лучше некуда.

— Кто-нибудь, займитесь бедным мистером Банчини, — сказала она.

Встали двое-трое. Они попытались успокоить его, хлопая по плечам. Но Пит не собирался успокаиваться.

— Устал! Устал! — твердил он.

В итоге Сестра велела одному черному вывести его из палаты. Она забыла, что черные ребята таким, как Пит, не указ.

Пит всю жизнь был хроником. Несмотря на то что в больницу попал, разменяв шестой десяток, он такой с рождения. У него на голове две большие вмятины, по одной с каждой стороны, — это врач, извлекавший его из материнской утробы, промял ему череп щипцами. Щит, как только выглянул оттуда, увидал родильную палату со всеми прибамбасами, понял, куда его рожают, и уперся всем, чем только мог, решив, что нечего ему тут делать. Тогда врач, недолго думая, взял щипцы для льда, схватил его за голову и вытащил. Но голова у Пита была совсем новенькая, мягкая, как глина, и когда затвердела, вмятины остались. От этого он стал тупым, так что ему приходилось прилагать неимоверные усилия, из кожи вон лезть, чтобы выполнять задания, с которыми шутя справится шестилетний.

Но нет худа без добра — такая тупость сделала его неуязвимым для штучек Комбината. Такого, как он, не оболванишь. В общем, ему дали тупую работу на железной дороге, где все, что от него требовалось, это сидеть в хижине, на дальней стрелке, у черта на рогах, и махать поездам фонарями: красным, если стрелка в одну сторону, зеленым, если в другую, или желтым, если впереди еще один поезд. Так он и делал, прилагая всю свою смекалку, какой никто у него не мог отобрать, один-одинешенек, на этой стрелке. И никто ему не вживлял никаких выключателей.

Так что черным было с ним не сладить. Но тот черный не подумал об этом, как и сестра, когда велела вывести Пита из дневной палаты. Черный подошел к нему и дернул за руку в сторону двери, словно осла за поводья.

— Знач-так, Пит. Пошли в спальну. Шоп не мешал.

Пит сбросил его руку.

— Я устал, — предупредил он.

— Ну жа, старик, ты шумишь. Пошли в кроватку, шоп не шуметь, и будь паинька.

— Устал…

— Я сказал, ты идешь в спальну, старик!

Черный снова дернул его за руку, и Пит перестал качать головой. Он встал прямо и твердо, и глаза у него прояснились. Обычно глаза у Пита полуприкрыты и мутные, словно молоком залиты, но тут стали ясными, как лампы дневного света. И рука, за которую его черный держал, начала разбухать. Персонал и большинство пациентов разговаривали между собой, не обращая внимания на этого старика с его старой шарманкой о том, как он устал, рассчитывая, что его утихомирят, как обычно, и собрание продолжится.

Они не видели, как его ладонь сжималась и разжималась, становясь все больше и больше. Только я это видел. Как его разбухшая ладонь, прямо на моих глазах, сжалась в кулак, гладкий и твердый. Большой стальной шар на цепи. Я смотрел на него и ждал, а черный снова дернул Пита за руку в сторону двери.

— Я сказал, старик, тебе надо…

Он увидел руку. И попытался отойти, сказав: «Хороший мальчик, Питер», — но чуть не успел. Железный шар взвился от самого колена. Черный отлетел к стене и съехал на пол, как по маслу. Я услышал, как в стене полопались трубы, и штукатурка потрескалась прямо по форме тела.

Двое других — мелкий и большой — остолбенели. Сестра щелкнула пальцами, и они зашевелились. Одно мгновение, и они уже встали в стойку. Мелкий позади большого, точно уменьшенная копия. В двух шагах от Пита их осенило, в отличие от первого черного, что Пит не заточен под систему, как все мы, а потому не станет делать что-то только потому, что ему велят или дернут за руку. Если они собрались его взять, им придется брать его, как дикого медведя или буйвола, а когда один из них в отключке, им вдвоем придется нелегко.

Они одновременно подумали об этом и замерли, большой и его мини-копия, в той же самой позе: левая нога вперед, правая рука отставлена, на полпути между Питом и Старшей Сестрой. Впереди раскачивается железный шар, позади стоит белоснежная фурия. Черных закоротило, они задымились, и я услышал, как заскрипели их шестеренки. Они затряслись от беспомощности, словно машины, которым дали полный газ, не отпустив тормоза.

Пит стоял, как на арене, покачивая свой шар, весь накренившись от его веса. Все теперь смотрели на него. Он перевел взгляд с большого черного на мелкого и, поняв, что они не собираются приближаться, повернулся к пациентам.

— Поймите вы… это полная херня, — сказал он нам, — это все полная херня.

Старшая Сестра соскользнула с кресла и стала красться к своей плетеной сумке, стоявшей у двери.

— Да, да, мистер Банчини, — блеяла она, — только успокойтесь…

— Больше ничего, просто полная херня. — Голос его утратил прежнюю силу, стал сдавленным и торопливым, словно время его было на исходе. — Поймите, я-то другим не буду, не могу — разве не видите? Я родился мертвым. Не как вы. Вы родились не мертвыми. А-а-ай, как же тяжко…

Он заплакал. У него не получалось выговаривать слова; он открывал рот, силясь что-то сказать, и не мог. Он потряс головой, проясняя мысли, и заморгал на острых:

— А-а-ай, я… вам… говорю… говорю вам.

И снова стал крениться, а кулак его опять превратился в железный шар. Он воздел его перед собой, словно предлагая нам всем некий дар.

— Я другим не буду. Родился недоношенный. Меня столько обижали, что я умер. Я родился мертвым. И другим не буду. Я устал. Сдался пытаться. А вы можете. Меня столько обижали, что родился мертвым. А вам легче. Я родился мертвым, и жизнь меня била. Я устал. Устал говорить и стоять. Я пейсят пять лет уже мертвый.

Старшая Сестра уколола его сзади прямо сквозь штаны. И отскочила, не вытащив шприца, торчавшего из зеленых штанов, как механический хвостик, а старый Пит кренился все дальше — не от укола, а от усилий; эта пара минут совершенно выжала его, раз и навсегда — одного взгляда было достаточно, чтобы понять: с ним все кончено.

Так что колоть его было ни к чему; голова у него снова закачалась, а глаза помутнели. Когда Сестра приблизилась к нему сзади и вытащила шприц, он уже до того накренился, что слезы капали прямо на пол, разлетаясь во все стороны от его качавшейся головы, равномерно забрызгивая пол дневной палаты, словно он сеял семена.

— А-а-а-ай, — сказал он.

Сестра вытащила шприц, но он не шелохнулся. Он вернулся к жизни на какую-нибудь минуту, чтобы сказать нам что-то, но нам было не до того, не хотелось думать, а его это истощило. Тот укол был лишним, все равно что мертвого колоть — ни сердца, чтобы качать кровь, ни вен, чтобы нести яд к голове, ни мозга, чтобы одурманивать его. С таким же успехом Сестра могла колоть высохший труп.

— Я… устал…

— Что ж, ребята, — сказала она санитарам. — Думаю, если вы наберетесь храбрости, мистер Банчини пойдет спать, как послушный человек.

— …Ужа-а-асно устал.

— А санитар Уильямс приходит в себя, доктор Спайви. Позаботьтесь о нем, хорошо? Вот. У него часы разбиты и рука порезана.

Больше Пит ничего такого не выкидывал, и уже не выкинет. Теперь, когда он начинает чудить во время собрания и его затыкают, он всегда затыкается. Он все еще иногда встает, качая головой, и докладывает нам, как он устал, но это не жалоба, не оправдание и не предупреждение — с этим покончено; он словно старые ходики, давно вышедшие из строя, но все еще идущие, без цифр на циферблате, с гнутыми стрелками и нерабочим будильником, — старые, никчемные ходики, которые тикают и иногда выпускают кукушку.

В два часа, когда пора заканчивать собрание, группа вовсю дрючит бедного Хардинга.

Врач начинает ерзать на своем кресле. Ему неуютно на этих собраниях, если он не разглагольствует о своей теории; он бы лучше провел это время у себя в кабинете, чертя графики. Устав ерзать, он кряхтит, и Сестра смотрит на свои часы и говорит нам, что мы можем нести столы обратно, а завтра в час продолжим обсуждение. Острые выходят из оцепенения и бросают украдкой взгляды на Хардинга. Лица у них горят со стыда, словно они только что поняли, что их опять развели. Кто-то идет по коридору в старую душевую, за столами, кто-то подходит к журнальным стойкам и с увлеченным видом листает старые номера «Макколла^[9]», но так или иначе все избегают Хардинга. Их снова одурачили, заставив распекать одного из своих друзей, словно он преступник, а они судьи, прокуроры и присяжные. Сорок пять минут они его дрючили почем зря, словно получали удовольствие, забрасывая его вопросами: что с ним, как он считает, не так, если он не может удовлетворить свою благоверную; почему он уверен, что у нее никогда ничего не было с другим мужчиной; как он рассчитывает вылечиться, если не будет отвечать честно? — вопросы и намеки, от которых им теперь не по себе, и им хочется оказаться как можно дальше от Хардинга.

Макмёрфи наблюдает за всем этим. Вставать не спешит. Он снова озадачен. Сидит в кресле и смотрит на острых, поглаживая колодой карт рыжую щетину у себя на подбородке, затем наконец встает, зевает, потягивается и, почесав живот уголком колоды, убирает ее в карман и подходит к Хардингу, одиноко потеющему на стуле.

Макмёрфи с минуту смотрит на Хардинга, затем берет своей лапищей соседний стул за спинку, поворачивает задом наперед и садится верхом, словно на пони. Хардинг весь в себе. Макмёрфи хлопает себя по карману, ища сигареты, находит, берет одну и закуривает; держит перед собой и хмурится на кончик, слюнявит большой и указательный пальцы и подравнивает огонек.

Все как, будто не замечают друг друга. Не уверен даже, заметил ли Хардинг Макмёрфи. Он почти весь завернулся в свои худые плечи, как в зеленые крылья, спрятав руки между коленями, и сидит на краешке стула, прямой как жердь. Уставился в пустоту и тихонько что-то напевает, стараясь казаться спокойным, а сам жует щеки, весь на нервах, отчего кажется, будто череп усмехается.

Макмёрфи сует сигарету в рот, складывает руки на спинке стула и опускает на них подбородок, щурясь одним глазом от дыма. Другим глазом он смотрит какое-то время на Хардинга, а затем начинает говорить, с сигаретой, пляшущей во рту:

— Что ж, браток, так эти ваши собраньица обычно проходят?

— Проходят?

Хардинг перестал напевать и жевать щеки, но все так же смотрит перед собой, мимо Макмёрфи.

— Такая у вас процедура для этой групповой терапии? Как в куриной стае, почуявшей кровь?

Хардинг встряхивает головой, и его взгляд фокусируется на Макмёрфи, словно он только сейчас заметил, что рядом с ним кто-то сидит. Он кусает себе щеки, и лицо у него проминается посередине, словно бы он ухмылялся. Он разворачивает плечи и откидывается на спинку, пытаясь казаться спокойным.

— Почуявшей кровь? Боюсь, ваш чудной заштатный говор мне неясен, друг мой. Не имею ни малейшего понятия, о чем это вы.

— Ну что ж, тогда я объясню. — Макмёрфи повышает голос; он не смотрит на других острых, но говорит для них, и они его слушают. — Стая замечает пятнышко крови на одной курице и давай ее клевать, понял? Пока совсем не заклюют, до кровавого месива. Но в процессе обычно кровь попадает еще на курицу-другую, и тогда принимаются за них. И снова на кого-то попадает кровь, и их тоже клюют до смерти, и еще, и еще. Да, браток, куриное побоище может прикончить всю стаю за пару часов. Я такое видел. Кошмарное зрелище. Единственный способ прекратить это — с курами — надеть им наглазники. Чтобы не видели.

Хардинг сплетает длинные пальцы на колене и подтягивает его к себе, откинувшись на спинку.

— Куриное побоище. Ничего не скажешь, приятная аналогия, друг мой.

— И именно это мне напомнило ваше собрание, на котором я сидел, браток, если хочешь знать грязную правду. Вы напомнили мне стаю грязных кур.

— Значит, по-вашему, друг, я курица с пятнышком крови?

— Именно так, браток.

Они все еще ухмыляются друг другу, но голоса их стали такими тихими и напряженными, что мне приходится подойти к ним поближе со шваброй, чтобы расслышать. Другие острые тоже придвинулись поближе.

— А хочешь, еще кое-что скажу, браток? Хочешь знать, кто первым начал тебя клевать? — Хардинг ждет, что он скажет. — Да эта старая сестра, вот кто.

В тишине раздается боязливый гомон. Мне слышно, как машины в стенах замерли и загудели дальше. Хардинг отчаянно старается казаться спокойным и не махать руками.

— Значит, — говорит он, — все вот так просто, до полного идиотизма. Вы у нас в отделении шесть часов и уже упростили всю работу Фрейда, Юнга и Максвелла Джонса, сведя ее к одной аналогии — куриному побоищу.

— Я не говорю о Фреде Юнге и Максвелле Джонсе, браток. Я только говорю об этом паршивом собрании и о том, как эта сестра с остальными засранцами обращались с тобой. Наклали тебе по полной.

— Наклали? Мне?

— Именно так, наклали. От души наклали. И в хвост и в гриву. Ты, наверно, умудрился нажить себе здесь врагов, браток, потому что выглядело это так, словно ты им враг.

— Ну, это просто поразительно. Вы совершенно ничего не поняли, совершенно проглядели и не поняли, что все это было для моей же пользы. Что любой вопрос или тема, поднимаемые мисс Рэтчед или кем-нибудь из персонала, служат единственно терапевтическим целям. Вы, наверно, ни слова не слышали из теории доктора Спайви о терапевтической группе, или у вас не хватила образования или ума, чтобы понять это. Я разочарован в вас, друг мой, ох как разочарован. А я-то думал, вы умнее, исходя из нашего утреннего общения, — может, безграмотны, этакий заштатный фанфарон с паханскими замашками, однако нс лишены ума. Но при всей моей обычной наблюдательности и проницательности и мне случается ошибаться.

— Да ну тебя к черту, браток.

— Ах да, забыл добавить, что я также отметил утром вашу примитивную брутальность. Психопат с явными садистскими наклонностями, возможно, движимый безосновательной эгоманией. Да. Как видите, эти природные таланты определенно делают вас компетентным терапевтом и позволяют взвешенно критиковать собрания мисс Рэтчед, невзирая на то обстоятельство, что она весьма авторитетная медсестра психиатрического профиля с двадцатилетним опытом работы. Да, с вашими талантами, друг мой, вы можете творить чудеса с подсознанием, утешать болящее Оно и исцелять поломанное Сверх-Я. Вы, наверно, могли бы добиться выздоровления всего отделения, овощей и прочих, за каких-нибудь полгода, леди и джентльмены, или мы вернем вам деньги.

Но Макмёрфи, вместо того чтобы спорить с Хардингом, просто смотрит на него, а потом спрашивает ровным голосом:

— А ты, значит, думаешь, что эта хренотень, которой вы сейчас занимались, приносит кому-то выздоровление, какую-то пользу?

— А зачем бы еще мы следовали этой процедуре, друг мой? Персонал жаждет нашего выздоровления не меньше нас самих. Они не чудовища. Пусть мисс Рэтчед строгая дама не первой молодости, но она не какая-то чудовищная великанша из секты птицеводов, садистски обожающая выклевывать нам глаза. Вы ведь не думаете так о ней?

— Нет, браток. Она вам не глаза выклевывает. А кое-что другое.

Хардинг вздрагивает, и я вижу, как его руки начинают выбираться из межножья, словно белые пауки из-под замшелых корневищ, и ползут вверх по стволу.

— Не глаза? — говорит он. — Бога ради, куда же тогда мисс Рэтчед клюет нас, мой друг?

Макмёрфи усмехается.

— Что, неужели не ясно, браток?

— Нет, конечно, неясно! То есть, если вы наста…

— Да в яйца, браток, в ваши драгоценные яички.

Пауки доползли до ствола, остановились и заплясали. Хардинг тоже пытается усмехнуться, но лицо и губы у него так побелели, что все без толку. Он уставился на Макмёрфи. Макмёрфи вынимает изо рта сигарету и повторяет сказанное:

— В самые яйца. Нет, эта сестра не какая-то страшная курица, браток, она — яйцерезка, не иначе. Видал я таких без числа, старых и молодых, мужиков и баб. Видал по всей стране, в любых домах — таких, кто пытается ослабить тебя, чтобы ты у них ходил по струнке, играл по их правилам, жил как они хотят. А самый верный способ этого добиться, заставить тебя подчиниться — это ослабить тебя, ударив туда, где больнее всего. Тебя когда-нибудь били коленом по яйцам, браток? Сразу отрубаешься, а? Ничего нет хуже. Тебя мутит, вся сила, какая в тебе есть, уходит. Если ты схватился с кем-то, кто хочет выиграть за счет твоей слабости, а не своей силы, следи за его коленом — он будет целить тебе именно туда. И эта старая стервятница делает то же самое — целит вам именно туда:

В лице у Хардинга все еще ни кровинки, но руками он овладел и всплескивает ими перед собой, пытаясь отмахнуться от того, что сказал Макмёрфи:

— Наша дорогая мисс Рэтчед? Наша милая, улыбчивая матерь Рэтчед, нежный ангел милосердия — яйцерезка? Ну, друг мой, это совершенно немыслимо.

— Не надо, браток, мне пудрить мозги про добрую мамочку. Может, она и мать, но здоровая, как ангар, и твердая, как вороненая сталь. Ей удалось меня одурачить этим прикидом старой доброй мамочки, может, минуты натри, когда я только пришел утром, но не дольше. И я не думаю, что хоть кого-то из вас, парии, она водила за нос полгода или год. Ё-о-ксель, повидал я сук на своем веку, но она всех уделает.

— Сука? Но секунду назад она была яйцерезкой, потом стервятницей… Или курицей? Вы запутались в метафорах, друг мой.

— Да черт с ними; она сука, и стервятница, и яйцерезка, и не прикидывайся — ты понимаешь, о чем я.

Лицо и руки Хардинга теперь мельтешат как никогда — просто ускоренная киносъемка из жестов, усмешек, гримас, ухмылок. Чем больше он пытается совладать с собой, тем быстрее разгоняется. Когда он дает волю рукам и лицу двигаться как им хочется, не пытаясь сдерживать, они так текут и шевелятся, что даже приятно смотреть, но когда он нервничает из-за них и пытается сдерживать, он становится буйной, дергающейся, лихорадочно пляшущей марионеткой. Весь он сплошное мельтешение, и речь его ускоряется до предела.

— Да ну что вы, друг мой Макмёрфи, собрат по психозу, наша мисс Рэтчед — сущий ангел милосердия, и всем это известно. Она бескорыстна как ветер, трудится на благо всех, не видя благодарности, день за днем, пять долгих дней в неделю. Какое сердце, друг мой, какое сердце. К тому же мне известно из надежных источников — я не волен разглашать их, но могу сказать, что Мартини держит связь с теми же людьми, — что она и в выходные не прекращает служение человечеству, внося щедрый вклад в местную благотворительность. Готовит богатый набор даров — консервы, сыр для вяжущего действия, мыло — и преподносит какой-нибудь бедной молодой паре, переживающей финансовые трудности. — Руки у него мелькают, вылепляя из воздуха эту картину. — Ах, гляньте: вот она, наша сестра. Легкий стук в дверь. Корзина с лентой, Молодая пара от радости лишается дара речи. Муж разинул рот, жена не прячет слез. Она хвалит их хозяйство. Обещает прислать денег на… чистящий порошок, да. Ставит корзину посреди пола, А когда наш ангел уходит — воздушные поцелуи, неземные улыбки, — она до того переполнена сладким млеком добродетели, скопившимся в ее большой груди, что источает великодушие. Источает, слышите? Задержится у двери, отведет в сторонку робкую невесту и вручит ей двадцать долларов: «Иди, бедное, несчастное, голодное дитя, иди купи себе приличное платье. Я понимаю, твой муж не может раскошелиться, но вот, возьми и иди». И эта пара навеки в неоплатном долгу перед ней.

Он говорит все быстрей и быстрей, и на шее у него вздуваются вены. Когда он замолкает, в отделении повисает тишина. Я не слышу ничего, кроме слабого шипения, и догадываюсь, что это скрытый магнитофон пишет наши разговоры.

Хардинг осматривается, видит, что все смотрят на него, и старается, как может, рассмеяться. Он исторгает такой звук, словно гвоздь вытаскивают из зеленой сосны:

— И-и֊и-и-и֊и-и-и-и.

Ничего не может поделать. Он сучит руками, точно муха лапками, и зажмуривается от своего ужасного смеха. Но поделать ничего не может. Этот визг становится все выше и выше, и наконец Хардинг втягивает воздух и прячет лицо в ладони.

— Ах, она сука, сука, сука, — шепчет он сквозь зубы.

Макмёрфи закуривает еще одну сигарету и предлагает ему; Хардинг берет ее без слов. Макмёрфи продолжает смотреть на него с каким-то ошарашенным видом, словно никогда до этого не видел человеческого лица. Он смотрит, как ерзанье и дерганье Хардинга замедляется и из ладоней появляется лицо.

— Вы правы, — говорит Хардинг, — во всем правы. — Он поднимает взгляд на других пациентов, смотрящих на него. — Никто еще не смел взять и сказать это, но нет среди нас человека, какой бы не думал этого, не чувствовал бы к ней и ко всей этой лавочке того же, что и вы, — где-то в самой глубине своей маленькой напуганной души.

Макмёрфи хмурится и спрашивает:

— А что с этим докторишкой? Может, он и тугодум, но не настолько, чтобы не видеть, как она тут верховодит и что делает.

Хардинг делает долгую затяжку, и Пока он говорит, изо рта у него выходит дым.

— Доктор Спайви… точно такой же, как и все мы, Макмёрфи, совершенно сознает свою неадекватность. Он — напуганный, отчаявшийся, никчемный кролик, совершенно неспособный управлять этим отделением без помощи нашей мисс Рэтчед, и он это знает. И, что еще хуже, она знает, что он это знает, и напоминает ему при каждом случае. Каждый раз, как она выясняет, что он допустил какую-то оплошность в учете или, скажем, в графиках, можете не сомневаться, что она тычет его носом.

— Так и есть, — говорит Чезвик, встав рядом с Макмёрфи, — тычет нас носами в наши ошибки.

— Почему он ее не уволит?

— В этой больнице, — говорит Хардинг, — у врача нет власти нанимать и увольнять. Такая власть есть у инспектора, а инспектор — женщина, старая подруга мисс Рэтчед; в тридцатые они вместе служили сестрами в армии. Мы здесь — жертвы матриархата, друг мой, и врач против этого так же беспомощен, как и мы. Он понимает, что все, что требуется Рэтчед, это снять трубку со своего телефона, позвонить инспекторше и обмолвиться, ну, скажем, что врач, похоже, многовато заказывает демерола…

— Постой, Хардинг, я не секу в этой химии.

— Демерол, друг мой, это синтетический опиат, вызывающий зависимость вдвое сильнее героиновой. Врачи нередко на него подсаживаются.

— Этот шибздик? Наркоман?

— Чего не знаю, того не знаю.

— Тогда чего она добьется своим обвинением…

— А, вы невнимательны, друг мой. Обвинять ей не нужно. Всего лишь намекать, на что угодно, разве не заметили? Сегодня не заметили? Подзовет человека к двери сестринского поста, стоит там и спрашивает о салфетке, найденной у него под кроватью. Ничего такого, просто спрашивает. А он, что ни ответит ей, чувствует себя вруном. Если скажет, чистил ручку, она скажет: «Значит, ручку», а если скажет, это насморк, она скажет: «Значит, насморк» — и кивнет своей седой фризурой, и улыбнется своей улыбочкой, и вернется обратно к себе, а человек будет стоять и думать, зачем же ему понадобилась эта салфетка.

Он снова начинает дрожать и незаметно для себя заворачиваться в плечи.

— Нет. Обвинять ей не нужно. Она гений намеков. Вы разве слышали на сегодняшнем собрании, чтобы она хоть в чем-то обвинила меня? А кажется, в чем только меня не обвинили: в ревности и паранойе, в том, что я не мужчина, раз не могу удовлетворить жену, в связях с мужчинами, в том, что я как-то не так держу сигарету, и даже, как мне показалось, будто у меня ничего нет между ног, кроме кустика волос — этаких мягких, пушистых, белокурых! Яйцерезка? О, вы ее недооцениваете!

Хардинг внезапно смолкает, подается вперед и берет Макмёрфи за руку двумя руками. Лицо у него странно перекошено, черты заострились и пошли буро-лиловыми пятнами — не лицо, а битая бутылка вина.

— Этот мир… во власти сильных, друг мой! Таков ритуал нашего бытия, что сильные становятся сильнее, пожирая слабых. Мы должны признать это. Такова правда жизни, вот и все. Мы должны научиться принимать это как закон природы. Кролики принимают свою роль в этом ритуале и признают за волком силу. А для защиты кролик становится хитрым, и пугливым, и изворотливым, и роет норы, чтобы прятаться, когда волк рядом. И этим спасается, и выживает. Он знает свое место. И уж конечно, не бросает волку вызов. Разве мудро это было бы? Ну?

Он выпускает руку Макмёрфи, откидывается, закинув ногу на ногу, и делает еще одну долгую затяжку. Затем улыбается своей треснутой улыбкой, вынимает сигарету и давай опять смеяться:

— И-и-и-и-и-и-и-и-и, — словно гвоздь вытаскивают из доски. — Мистер Макмёрфи… друг мой… я не курица, я кролик. И врач кролик. И Чезвик вот кролик. И Билли Биббит. Все мы здесь кролики, разных лет и степени, прыг-скачущие по нашему диснеевскому миру. Только не поймите превратно: мы здесь не потому, что мы кролики — мы везде были бы кроликами, — мы все здесь потому, что не можем приспособиться к нашей кроличьей жизни. Нам нужен хороший сильный волк или волчиха, как медсестра, чтобы мы знали свое место.

— Мужик, ты в дурь попер. Хочешь мне сказать, что собираешься сидеть и слушать какую-то кошелку с синими волосами, утверждающую, что ты кролик?

— Не утверждающую, нет. Я родился кроликом. Только глянь на меня. Мне просто нужна медсестра, чтобы быть счастливым кроликом.

— Никакой ты, на хрен, не кролик!

— Видишь уши? Непоседливый носик? Хвостик пимпочкой?

— Ты говоришь, как ненор…

— Как ненормальный? Очень проницательно.

— Блин, Хардинг, я не это имел в виду. Не в этом смысле ненормальный. Я в смысле… черт, я удивился, насколько вы все, парни, разумны. Как по мне, так вы ничуть не ненормальней, чем средний засранец на улице…

— Ну-ну, засранец на улице.

— Но не как, знаете, в кино показывают ненормальных. Вы просто замороченные и… вроде…

— Вроде кроликов, так ведь?

— К черту кроликов! Ничего похожего на кроликов, ёлы-палы!

— Мистер Биббит, попрыгайте тут ради мистера Макмёрфи. Мистер Чезвик, покажите ему, какой вы пушистый.

Билли Биббит и Чезвик прямо на моих глазах обратились в согбенных белых кроликов, но слишком оробели, чтобы исполнить просьбу Хардинга.

— Ой, они стесняются, Макмёрфи. Правда, мило? Или, может, ребятам не по себе, потому что не вступились за друга. Возможно, они чувствуют вину за то, что снова позволили ей сделать себя ее допросчиками. Не унывайте, друзья, вам нечего стыдиться. Все как должно быть. Не годится кролику вступаться за собрата. Это было бы глупо. А вы поступили мудро — трусливо, но мудро.

— Послушай, Хардинг, — говорит Чезвик.

— Нет-нет, Чезвик. Не надо сердиться на правду.

— Знаешь чего; было время, когда я говорил о старушке Рэтчед то же самое, что и Макмёрфи.

— Да, но ты говорил это очень тихо, а потом и вовсе взял свои слова назад. Ты тоже кролик, не пытайся отрицать правду. Поэтому я на тебя и не в обиде за те вопросы, что ты мне задавал сегодня на собрании. Ты просто играл свою роль. Если бы на ковер вызвали тебя, или тебя, Билли, или тебя, Фредриксон, я бы нападал на вас не менее жестоко. Мы не должны стыдиться своего поведения; нам, мелким зверушкам, положено так вести себя.

Макмёрфи поворачивается, сидя верхом на стуле, и оглядывает остальных острых.

— А я не уверен, что им нечего стыдиться. Лично я подумал, это чертовски подло, как они переметнулись на ее сторону против тебя. Показалось даже, что я снова в красном китайском лагере…

— Боже правый, Макмёрфи, — говорит Чезвик, — ты вот послушай.

Макмёрфи поворачивается к нему, готовый слушать, но Чезвик сдулся. Чезвик всегда сдувается; он из тех, что поднимут много шуму, словно готовы вести в атаку, покричат, потопают с минуту, сделают шаг-другой — и в кусты. Макмёрфи смотрит на него, впавшего в ступор после такого многообещающего зачина, и говорит ему:

— Как есть, блин, китайский лагерь.

Хардинг воздевает руки, призывая к миру.

— Ой, нет-нет, не надо так. Вы не должны нас осуждать, друг мой. Нет. Между прочим…

Я вижу, как в глазах Хардинга снова разгорается лукавый огонек; думаю, сейчас опять начнет смеяться, но он вынимает изо рта сигарету и указывает ею на Макмёрфи — У него в руке сигарета кажется еще одним пальцем, таким же тонким и белым, только дымящимся.

— …Вы тоже, мистер Макмёрфи, при всей вашей ковбойской браваде и карнавальном кураже вы тоже, под этим заскорузлым панцирем, наверняка такой же мягкий и пушистый, с кроличьей душой, как и мы.

— Ага, еще бы. Типичный американский кролик. И что же во мне такого кроличьего, а, Хардинг? Мои психопатические наклонности? Или склонность драться? А может, ебаться? Наверно, все же ебаться. Мои амуры. Ну да, они, наверно, и делают меня кроликом…

— Подождите; боюсь, вы затронули вопрос, требующий некоторого рассмотрения. Кролики известны этой чертой, не так ли? Даже печально известны. Да. Хм. Но в любом случае вопрос, затронутый вами, лишь указывает, что вы здоровый, полноценный, адекватный кролик, тогда как большинство из нас не может этим похвастаться. Никчемные создания, вот мы кто — чахлые, пришибленные, слабые особи слабого народца. Кролики без амуров; жалкая картина.

— Подожди-ка; ты переиначил мои слова…

— Нет. Вы были правы. Помните, это ведь вы обратили наше внимание на то место, куда нас клюет сестра? Это правда. Среди нас нет никого, кто бы не боялся потерять — если еще не потерял — свою мужскую силу. Мы смешные зверьки, которые не могут быть самцами даже в кроличьем мире, — вот насколько мы слабы и неполноценны. Х-и-и. Нас можно назвать кроликами кроличьего мира!

Хардинг снова подается вперед и начинает смеяться этим своим натянутым, писклявым смехом, оправдывая мои ожидания; руки его порхают, лицо дергается.

— Хардинг! Захлопни варежку!

Это как пощечина. Хардинг умолкает, на лице застывает усмешка, руки виснут в сизом облаке табачного дыма. Он замирает на секунду; затем щурит глаза в лукавые щелки и, вскинув взгляд на Макмёрфи, говорит так тихо, что мне приходится подойти к нему сзади со шваброй, чтобы расслышать.

— Друг… ты… может, волк?

— Никакой я не волк, ёлы-палы, и ты не кролик. Ёк-сель, никогда еще не слышал такой…

— Рык у тебя самый волчий.

Макмёрфи шумно выдыхает, вытянув губы трубочкой, и поворачивается от Хардинга к остальным острым, обступившим их.

— Вот что; всех касается. Какого хрена с вами творится? Вы не настолько спятили, чтобы считать себя какими-то зверушками.

— Нет, — говорит Чезвик и подходит к Макмёрфи. — Нет, ей-богу. Я никакой не кролик.

— Молодец, Чезвик. И остальные, ну-ка бросьте это. Тоже мне, приучились драпать от пятидесятилетней тетки. Да что она такого может с вами сделать?

— Да, что? — говорит Чезвик и злобно зыркает на всех.

— Высечь она вас не может. Каленым железом прижечь не может. На дыбу вздернуть не может. Теперь у них законы против этого; сейчас не Средние века. Ничего она не сделает такого…

— Ты в-в-видел, что она м-может с нами с-с-сделать! На сегодняшнем собрании.

Я вижу, Билли Биббит снова сделался из кролика человеком. Он наклоняется к Макмёрфи, пытаясь договорить свою мысль, на губах у него пена, а лицо красное. Затем разворачивается и уходит, бросив напоследок:

— А, б-б-без толку. Я лучше п-п-покончу с собой.

Макмёрфи окликает его:

— На собрании? А что такого было на собрании? Все, что я видел, это как она задала вам пару вопросов, и совсем не страшных — охренеть. Вопросами кости не переломаешь — это не дубинки и не камни.

Билли оборачивается.

— Но к-к-как он-на их задает…

— Вы же можете не отвечать, а?

— Если не от-тветишь, она просто улыбнется и сд-сд-сделает заметку у себя в бл-бл-блокноте, а потом она… она… ой, блин!

К Билли подходит Скэнлон.

— Не ответишь ей на вопрос, Мак, так самим молчанием признаешь за ней правоту. Вот так эти гады в правительстве и добиваются своего. С ними не сладишь. Единственное, что можно — это взорвать всю их шайку-лейку к чертям собачьим, чтобы следа не осталось.

— Ну, задаст она вам свой вопрос, а вы что — послать ее к черту не можете?

— Да, — говорит Чезвик, потрясая кулаком, — послать ее к черту.

— Ну а дальше что, Мак? Она тут же спросит: «И чем же, пязьволыпе узнять, вас так огорчил этот вопрос, пациент Макмёрфи?»

— Так снова пошли ее к черту. Всех их пошлите. Они же бить вас не будут.

Острые сгрудились вокруг него. На этот раз ответил Фредриксон:

— Окей, скажешь ей такое, и тебя запишут в потенциально буйные и переведут наверх, в беспокойное отделение. Я там бывал. Три раза. Этим бедолагам не дают даже смотреть вечернее кино по воскресеньям. У них и телека нет.

— А если будешь и дальше проявлять враждебные наклонности, то есть посылать людей к черту, тебе, друг мой, пропишут шокоблок, а может, и что-нибудь посерьезней — операцию или…

— Черт, Хардинг, я же сказал, что не секу в этой теме.

— Шокоблок, мистер Макмёрфи, это жаргонное обозначение кабинета ЭШТ, электрошоковой терапии. Это устройство, можно сказать, совмещает функции снотворного, электрического стула и дыбы. Умная такая процедурка, простая, быстрая, такая быстрая, что почти не чувствуешь боли, но никто ни за что не захочет ее повторения. Ни за что.

— И что там делают?

— Пристегивают к столу — какая ирония — в форме креста, только вместо тернового венца — искры из глаз. К вискам прислоняют контакты. Вжик! И дают тебе в мозг электроразряд на пять центов — сразу получаешь и лечение, и наказание за плохое поведение или сквернословие. К тому же после этого ты как шелковый, от шести часов до трех дней, смотря какой организм. И даже когда придешь в себя, еще несколько дней будут мысли путаться. Не сможешь думать связно. Память нарушится. Проделают такую процедуру достаточное число раз, и человек может стать таким, как мистер Эллис, который стоит там, у стены. Идиотом в тридцать пять, пускающим слюни и мочащимся в штаны. Или безмозглым организмом, который ест и испражняется и кричит «хуй ей», как Ракли. Или взгляни на Вождя Швабру, сжимающего свой тотем у тебя за спиной. — Хардинг указывает на меня сигаретой, и я не успеваю отойти; делаю вид, что ничего не замечаю, и мету себе дальше. — Я слышал, что Вождь в прежние годы, когда электрошок был в моде, получил больше двухсот разрядов. Представь, как это может сказаться на разуме, и без того помутненном. Взгляни на него: великан со шваброй. Вот он, твой вымирающий американец, подметальная машина шести футов восьми дюймов, боящаяся своей тени. Вот, друг мой, что нам может угрожать.

Макмёрфи смотрит на меня несколько секунд и снова поворачивается к Хардингу.

— Ну и дела. Как вы вообще терпите такое? А что же тогда за парашу гнал мне врач про демократию в отделении? Почему вы не голосуете?

Хардинг улыбается ему и делает еще одну медленную затяжку.

— За что голосовать, друг мой? Чтобы сестра больше не задавала вопросов на групповой терапии? Чтобы она не смела смотреть на нас особым взглядом? Скажите, мистер Макмёрфи, за что нам голосовать?

— Черт, да какое дело? За что угодно. Разве не видите, вы должны как-то показать, что вам не слабо? Не видите, что нельзя позволить ей совсем задавить вас? Взгляните на себя: говорите, Вождь боится своей тени, но я за всю жизнь не видел более запуганных ребят, чем вы.

— Но не я! — говорит Чезвик.

— Ну, может, и не ты, дружок, но остальные боятся даже засмеяться в открытую. Знаете, это первое, что я заметил, когда пришел сюда. — никто не смеется. С того момента, как я порог переступил, я не слышал настоящего смеха — вы это знаете? Блин, когда теряешь смех, теряешь силу, Когда мужик дает бабе до того себя затюкать, что уже смеяться не может, он теряет один из главных козырей. А дальше заметить не успеешь, как он станет считать ее круче себя, и тогда…

— А-а. — говорит Хардинг. — Похоже, мой друг понемногу врубается, братцы-кролики. Скажи-ка, мистер Макмёрфи, как показать женщине, кто главный, если оставить смех в стороне? Как показать ей, кто «король горы»? Такой мужчина, как ты, наверняка скажет нам это. Ты же не станешь мутузить ее? Нет — она вызовет полицию. И кричать на нее не станешь — она приструнит своего большого сердитого мальчика: «Это кто у нас такой мальчик-хулиганчик? А-а-а?» Или ты сумел бы сохранить боевой настрой перед лицом такого умиления? Так что, видишь, друг мой, как ты и сказал: у мужчины есть лишь одно по-настоящему действенное оружие против диктата современного матриархата, но это явно не смех. Одно оружие — и с каждым годом в этом обществе, помешанном на исследовании мотиваций, все больше людей выясняют, как противостоять этому оружию и сокрушить того, кто некогда был несокрушим…

— Господи, Хардинг, — говорит Макмёрфи, — ну ты и завелся.

— …И как по-твоему: сможешь ты, при всех твоих недюжинных психопатических силах, применить это оружие против нашей чемпионки? Думаешь, сможешь применить его против мисс Рэтчед, Макмёрфи? В принципе.

И поводит рукой в сторону стеклянной будки. Все поворачивают головы. Она там, смотрит на нас из-за стекла, со своим секретным магнитофоном, пишущим все это, — уже планирует контрмеры.

Сестра видит, что все смотрят на нее, и кивает, и все отворачиваются. Макмёрфи снимает кепку и запускает пальцы в рыжие вихры. Все теперь смотрят на него; ждут, что он скажет, и он это понимает. Он чувствует, что его загнали в угол. Надевает кепку и трет рубец на носу.

— Что, в смысле — смог бы я засадить этой старой стервятнице? Нет, не думаю, что смог бы…

— Она очень даже ничего, Макмёрфи. Лицо у нее вполне симпатичное и хорошо сохранилось. И, несмотря на все ее старания скрыть грудь под этим бесполым облачением, можно различить нечто выдающееся. Должно быть, в молодости была красавицей. Так или иначе, чисто теоретически, смог бы ты ей засадить, даже если бы не ее возраст, даже будь она молода и прекрасна, как Елена?

— Я с Еленой незнаком, но вижу, куда ты клонишь. И видит бог, ты прав. Я никому не смог бы засадить с такой старой холодной физией, как у нее, даже будь она прекрасна, как Мэрилин Монро.

— Так-то. Она выиграла.

Вот и все. Хардинг откидывается на спинку, и все ждут, что теперь скажет Макмёрфи. Он видит, что его приперли к стенке. Смотрит на лица с минуту, затем пожимает плечами и встает со стула.

— Да какого черта, меня это не особо колышет.

— Это верно, тебя это не особо колышет.

— И я, блин, не хочу нажить себе врага в лице старой перечницы с тремя тысячами вольт. Из одного спортивного интереса.

— Нет. Ты прав.

Хардинг выиграл спор, но никого это особо не радует. Макмёрфи цепляет большими пальцами карманы и пытается рассмеяться.

— Нет, сэр, я еще не слышал, чтобы кому-то предлагали взятку, чтобы он отодрал яйцерезку.

Все ухмыляются с ним, но им невесело. Я рад, что Макмёрфи будет осторожен и не ввяжется во что-то, что ему не по зубам, но и чувства ребят мне понятны; мне и самому невесело. Макмёрфи снова закуривает. Все стоят где стояли. Стоят и ухмыляются с безрадостным видом. Макмёрфи снова трет нос и отводит взгляд от этих невеселых лиц, окруживших его. Он смотрит на сестру и закусывает губу.

— Но ты говоришь… она не отправит тебя в это другое отделение, пока не раздраконит? Пока не добьется, чтобы ты слетел с катушек и стал материть ее или расфигачил окно, или типа того?

— Пока не сделаешь чего-то такого.

— Значит, ты в этом уверен? Потому что у меня завелась кой-какая мыслишка, как нагреть руки на вас, птахи. Но не хочу облажаться. Я насилу удрал из прежней дыры; не хотелось бы попасть из огня да в полымя.

— Абсолютно уверен. Она тебя не тронет, пока ты честно не заслужишь беспокойное отделение или ЭШТ. Если будешь достаточно осторожен, чтобы она не придралась к тебе, она ничего не сможет.

— Значит, если я буду держаться в рамках и не стану материть ее…

— Или кого-нибудь из санитаров.

— …Или санитаров, или еще как кипиш поднимать, она ничего мне не сделает?

— Таковы правила, по которым мы играем. Конечно, она всегда выигрывает, друг мой, всегда. Сама она непробиваема, а учитывая, что время работает на нее, она в итоге добирается до каждого. Вот почему она считается в больнице главной медсестрой и имеет такую власть: она как никто умеет скрутить трепещущее либидо в бараний…

— Да к черту это. Что я хочу знать, так это могу ли я рассчитывать на безопасность, если сумею побить ее в ее же игре? Если я буду с ней учтив, как официант, никакие мои экивоки не заставят ее озвереть и отправить меня на электрический стол?

— Ты в безопасности, пока держишься в рамках. Если не выйдешь из себя и не дашь ей настоящего повода перевести тебя в беспокойное отделение или прописать электрошок, ты в безопасности. Но главное, не выходить из себя. Сможешь? С твоими рыжими вихрами и темным Прошлым. Хватит выдержки?

— Окей. Порядок. — Макмёрфи трет ладони. — Вот что я думаю. Вы, птахи, похоже, уверились, что у вас тут такая чемпионка, да? Такая — как ты назвал ее? — да, непробиваемая женщина. Что я хочу знать, это кто из вас железно в ней уверен, чтобы поставить на нее деньжат?

— Железно уверен?..

— Именно так: желает кто-нибудь из вас, пройдох, получить с меня пять баксов за мое ручательство достать эту тетку — до конца недели — против того, что она достанет меня? Одна неделя — и, если она у меня не полезет на стенку, выигрыш ваш.

— Ты ставишь на это? — Чезвик перескакивает с ноги на ногу и трет ладони, подражая Макмёрфи.

— Ты чертовски прав.

Хардинг и еще кое-кто просят разъяснений.

— Все довольно просто. В этом ничего такого запредельного. Я же игрок. И люблю выигрывать. И я думаю, мне по силам выиграть в этой игре, окей? В Пендлтоне до того дошло, что ребята не хотели пенни ставить против меня — никто не мог меня обыграть. Ну да, одна из главных причин, зачем я переправился сюда, это чтобы найти новых лопухов. Скажу вам кое-что: я навел справки об этом месте, прежде чем сюда переметнуться. Чуть не половина из вас, парни, получает гребаное пособие, три-четыре сотни в месяц, а девать их совершенно некуда, только пыль собирать. Я подумал, что смогу нажиться на этом и, может, слегка обогатить вам жизнь. Я с вами откровенен. Я игрок и не привык проигрывать. И сроду такой бабы не видал, которая была бы бо́лышим мужиком, чем я, неважно, вставлю я ей или нет. Может, на ее стороне время, но у меня довольно длинная полоса везения, — он снимает кепку, крутит на пальце, подбрасывает через плечо и ловит за спиной другой рукой, — комар носа не подточит. И еще: я здесь потому, что сам так решил, учтите это, потому что здесь получше, чем на работной ферме. Насколько мне известно, я никакой не псих, по крайней мере — не замечал за собой. Сестра ваша этого не знает; она не станет остерегаться кого-то с таким острым умом, как, несомненно, у меня. Все это дает мне фору, и мне это нравится. Так что вот: пять баксов каждому из вас, если я не доведу эту сестру до белого каления за неделю.

— Я все еще не уверен, что…

— Очень просто. Я стану ей занозой в жопе, костью в горле. Раздраконю ее. Так ухандокаю, что по швам расползется, и станет ясно, в кои-то веки, что она не так непобедима, как вы думаете. За неделю. А судить, победил я ее или нет, будет не кто иной, как ты.

Хардинг вынимает карандаш и пишет что-то на картежной карточке.

— Вот. Залоговое обязательство на десять долларов из тех денег, которые пылятся у них в фонде, на мое имя. Готов поставить вдвое больше, друг мой, чтобы увидеть это невероятное чудо.

Макмёрфи смотрит на листок и складывает его.

— Еще кто-нибудь из вас, птахи, готов сделать ставку?

Выстраиваются остальные острые и расписываются в блокноте. Когда все расписались, Макмёрфи берет все карточки и кладет себе на ладонь, прижав загрубелым большим пальцем. Я смотрю на эту стопку у него в руке. Он тоже смотрит на нее.

— Доверяете мне хранить расписки, парни?

— Полагаю, мы ничем не рискуем, — говорит Хардинг. — Ты отсюда никуда не денешься в обозримом будущем.

Однажды в Рождество, ровно в полночь, еще на старом месте, входная дверь с треском распахнулась, и вошел бородатый толстяк с красными от холода глазами и вишневым носом. Черные ребята враз обступили его с фонариками. Я вижу, толстяк весь в мишуре, которую общественные связи повсюду растянули, и он запутался в ней в темноте. Он прикрывает руками глаза от фонариков и сосет усы.

— Хо-хо-хо, — говорит он. — Я бы рад задержаться, но надо спешить. Очень плотный график; сами знаете. Хо-хо. Надо идти…

Но черные не стали его слушать. Шесть лет в отделении продержали, прежде чем выпустили, гладко выбритого и тощего как жердь.

Старшей Сестре стоит только регулятор повернуть на стальной двери, и настенные часы пойдут с любой скоростью; взбредет ей в голову расшевелить всех, она прибавит скорость, и стрелки закрутятся, как спицы в колесе. Освещение в панорамных окнах-экранах — утро, день, вечер — стремительно меняется, бешено пульсируя, и все носятся как угорелые, не успевая за фальшивым временем: жуткая кутерьма из бритья-завтраков-посещений-обедов-лекарств и ночей по десять минут, так что едва глаза сомкнешь, как снова свет кричит вставать и начинать кутерьму по-новой, как сукиному сыну, выполняя весь суточный распорядок по двадцать раз за час, пока Старшая Сестра не увидит, что все уже дымятся, и тогда сбросит газ, замедлит бег стрелок, словно ребенок наигрался с кинопроектором, устав смотреть, как пленка крутится с десятикратной скоростью, и все мельтешат и верещат, как насекомые, и ставит нормальный режим.

Обычно она накручивает скорость в те дни, когда у тебя, скажем, посетитель или когда парни из портлендского Общества привезут порнуху — в такие моменты, когда тебе хочется побыть на месте и никуда не спешить. Вот тогда она и ускоряет время.

Но чаще она ставит обратный режим, медленный. Повернет регулятор до полного останова, и солнце замрет на экране, так что неделями висит на месте, и ни единый листик на дереве, ни травинка на лугу не шелохнется. Стрелки застыли на без двух три, и она может держать их так,

пока нас ржа не съест. Сидишь как истукан» не шевелясь, не можешь ни ходить, ни двигаться, чтобы расслабить мышцы, глотать не можешь, дышать не можешь. Только глазами можешь двигать, но смотреть не на что, кроме окаменевших острых у дальней стены, ждущих за столом, кому теперь ходить. Старый хроник рядом со мной уже шесть дней как умер и пригнивает к стулу. А иногда вместо тумана она пускает по вентиляции прозрачный химический газ, который сгущается в пластик, и все отделение намертво в нем застывает.

Одному богу известно, сколько мы так висим.

Потом, постепенно, она сдвигает регулятор на одно деление, и это еще хуже. Уж лучше сидеть как истукан, чем смотреть, как Скэнлон у дальней стены, словно в желе, три дня кладет карту. Мои легкие силятся дышать густым пластиковым воздухом, как через соломинку. Я пытаюсь пойти в уборную и чувствую, что погребен под тонной песка, до того сдавившего мне мочевой пузырь, что в голове гудит и зеленые искры сыпятся из глаз.

Все мышцы и кости ломит от усилий, пока я пытаюсь оторваться от стула и пойти в уборную, пыжусь, пока руки и ноги не задрожат и зубы не заболят. Пыжусь из последних сил, а сам еле-еле оторвался от кожаного сиденья. В итоге я сдаюсь, падаю назад и мочусь под себя, и тут же проводок, идущий у меня по левой ноге, улавливает повышение температуры и соли, и активирует сигнализацию, и начинается постыдный трезвон, сирены, мигалки, и все вскакивают, орут и носятся, и большой черный бежит ко мне, сломя голову, с напарником, распихивая толпу и размахивая ужасными мотками влажной медной проволоки, искрящейся от напряжения.

Наверно, только в тумане и можно не опасаться этих штук со временем; в тумане время ничего не значит. Теряется там, как и все. (Сегодня за весь день, с тех самых пор, как пришел Макмёрфи, туман ни разу на полную не включали. Готов поспорить, Макмёрфи взревел бы как бык, устрой они такое.)

Когда ничего особого не происходит, тебя обычно обрабатывают туманом или временем, чтобы не скучал, но сегодня что-то случилось: сегодня весь день ничего такого с нами не делали, с самого бритья. Дело уже к вечеру, и пока все сходится. Когда приходит ночная смена, часы показывают четыре тридцать, как и должны. Старшая Сестра отпускает черных ребят и обводит напоследок взглядом отделение. Вынимает длинную серебряную булавку из отливающего свинцом узла волос на затылке, снимает белую шапочку, аккуратно убирает в картонную коробку (там нафталиновые шарики) и привычным движением вставляет булавку обратно.

Вижу, как она за стеклом желает всем хорошего вечера. Передает записку ночной медсестре с родимым пятном; затем протягивает руку к панели управления на стальной двери и говорит по громкоговорителю пациентам:

— Хорошего вечера, ребята. Ведите себя хорошо.

Делает музыку громче прежнего. Затем трет окно внутренней стороной запястья, и лицо ее кривится досадой, намекая черному малому, только что принявшему смену, что лучше ему почистить стекло, и не успевает Старшая Сестра закрыть за собой дверь отделения, как он подходит к будке с салфеткой.

Машины в стенах посвистывают, вздыхают, сбавляют обороты.

После этого мы до отбоя едим, ходим в душ и сидим в дневной палате. Старый Бластик, самый старый из овощей, держится за живот и стонет. Джордж (черные называют его Полоскун) моет руки в питьевом фонтанчике. Острые сидят и играют в карты, а другие ходят по палате с антенной от телека — ловят хороший сигнал.

Репродукторы в потолке продолжают играть музыку. Эта музыка не с радио, поэтому машина не реагирует. Музыка записана на большой катушке, крутящейся в сестринской будке, и мы все так давно ее слушаем, что знаем наизусть, и никто не обращает на нее внимания, кроме новых, то есть Макмёрфи. Он еще не привык. Он сдает карты в блэк-джеке, на сигареты, а репродуктор прямо над столом. Макмёрфи надвинул кепку на глаза, так что ему приходится откидывать голову и щуриться из-под козырька, чтобы видеть карты. В зубах у него сигарета, и он говорит, как аукционщик на скотной ярмарке, какого я видел когда-то в Даллесе.

— …Эге-гей, давай-давай, — тараторит он. — Не тяните, лопухи; берем или сдаем. Берем, говорите? Ну-ну-ну, сверху король, а ему еще подавай. Смотри не зевай. Ну, держи. Эх, как на грех, дамочка для молодца, а он дал стрекача, ламца-дрица-гоп-ца-ца. И ты держи, Скэнлон, и хорошо бы какая-нибудь бестолочь в сестринском парнике прикрутила эту щучью музыку! Ёксель! Эта шарманка круглые сутки играет, Хардинг? В жизни не слышал такой дребедени.

Хардинг смотрит на него озадаченно.

— Что конкретно вам не нравится, мистер Макмёрфи?

— Это чертово радио. Боже. Оно не смолкает с тех пор, как я утром пришел. И не прикидывайся, что ты его не слышишь.

Хардинг поднимает ухо к потолку.

— Ах да, так называемая музыка. Да, пожалуй, мы ее слышим, если прислушаемся, но так ведь можно расслышать и собственный пульс, если как следует прислушаться. — Он усмехается Макмёрфи. — Понимаешь, это запись играет, друг мой. Радио мы редко слушаем. Мировые новости могут не идти на пользу терапии. А эту запись мы все слышали столько раз, что просто не замечаем, как не замечает звука водопада тот, кто живет рядом. Думаешь, если бы ты жил у водопада, ты бы долго его слышал?

(Я до сих пор слышу звук водопадов Колумбии и всегда… всегда буду слышать вопль Чарли Медвежьего пуза, когда он заколол большую чавычу, буду слышать плеск рыбы в воде, смех голой детворы на берегу, женщин у сушилок… Сколько бы лет ни прошло.)

— Ее — что, никогда не выключают, как водопад? — говорит Макмёрфи.

— Только на время сна, — говорит Чезвик. — А так никогда, и это правда.

— Ну их к черту. Скажу тому еноту в будке выключить, или получит по жирной жопке!

Он встает со стула, но Хардинг касается его руки.

— Друг, как раз подобное заявление будет воспринято как форменное проявление агрессии. Тебе так не терпится проиграть пари?

Макмёрфи смотрит на него.

— Такие, значит, здесь порядки, а? Действовать на нервы? Мозги канифолить?

— Такие здесь порядки.

Он медленно садится на место со словами:

— Бред сивой кобылы.

Хардинг оглядывает остальных острых за карточным столом.

— Джентльмены, я уже, кажется, различаю в нашем рыжем бунтаре самое негеройское отступление от его стоицизма киноковбоя.

Он смотрит, улыбаясь, на Макмёрфи по другую сторону стола, тот ему кивает и, откинув голову, подмигивает и слюнявит большой палец.

— Ну, сэр профессор Хардинг, похоже, хорохорится. Выиграл пару сплитов и давай гнуть пальцы, как авторитет. Ну-ну-ну; вот он сидит, двойкой сверкает, а вот пачка «Марборо» говорит, проиграет… Опа, меня увидал, так и быть, перфессор, вот тебе тройка, хочет еще, берет двойку, метишь на большую пятерку, перфессор? По большой двойной ставке или тише едешь, дальше будешь? Другая пачка говорит, не будешь. Ну-ну-ну, перфессор меня увидал, удила закусил, эх, незадача, еще одна дама, и перфессор завалил экзамен…

Репродуктор заводит следующую песню, громкую и звонкую, с переливами аккордеона. Макмёрфи поднимает глаза к репродуктору, и речь его становится все громче, Перекрывая музыку.

— …Эге-гей, окей, дальше, черт возьми, берем или сдаем… держи-ка!..

И так до полдесятого, пока не гасят свет.

Я мог бы всю ночь смотреть, как Макмёрфи играет в блэк-джек: сдает карты с шутками-прибаутками, заманивает остальных и ведет, пришпоривая, так что они уже норовят выйти из игры, и тогда он уступает партию-другую, чтобы вернуть им уверенность в своих силах, и ведет дальше. Во время перекура, откинувшись на спинку стула и закинув руки за голову, он говорит:

— Секрет первоклассного афериста в том, чтобы понять, чего хочет фраер, и внушить ему, что он это получит. Я это усвоил, когда работал сезон на карнавальном колесе фортуны. Ты прощупываешь фраера глазами, когда он подходит, и говоришь себе: «Ага, этот лопух хочет считать себя крутым». И каждый раз, как он прет на тебя, что ты его обираешь, ты готов обосраться от страха и говоришь ему: «Прошу вас, сэр. Мы все уладим. Следующий кон за наш счет, сэр». Так что вы оба получаете, что хотите.

Он подается вперед, и ножки стула со стуком опускаются на пол. Берет колоду, ерошит край одной рукой, ровняет о столешницу и слюнявит пальцы.

— А вам, фраерам, я так смекаю, нужна приманка в виде банка пожирней. Вот вам на кон десять пачек. Эге-гей, держите, с этого раза без поблажек…

Затем откидывает голову и смеется, глядя, как ребята спешат делать ставки.

Его смех весь вечер раскатывался по палате, и за картами Макмёрфи все время говорил и шутил, пытаясь всех рассмешить. Но они боялись расслабляться; отвыкли от такой игры. Он перестал смешить их и принялся играть всерьез. Раз-другой они у него выиграли, но он всегда откупался или отыгрывался, и пирамидки сигарет по обе стороны от него все росли и росли.

Только перед самым отбоем он стал проигрывать, давая другим отыграть свое, да так быстро, что они уже забыли, как он их чуть совсем не обобрал. Макмёрфи отдает последние сигареты, собирает колоду и, откинувшись со вздохом, сдвигает кепку на затылок; игра окончена.

— Что ж, сэр, чуток выиграл, остальное проиграл, как я говорю. — Он грустно качает головой. — Даже не знаю… я всегда довольно неплохо играл в очко, но вы, птахи, похоже, крутоваты для меня. У вас какая-то чумовая сноровка, аж оторопь берет, как подумаю, что завтра с такими пройдохами на деньги играть.

Он даже не рассчитывает, что они повелись на это. Он дал им отыграться, и все, кто смотрел за игрой, понимают это. Как и сами игроки. Но у каждого из тех, кто подгребает к себе выигранные сигареты — на самом деле просто отыгранные, ведь они изначально были его, — такая усмешка на лице, словно он крутейший игрок на всей Миссисипи.

Двое черных — один толстый, а другой помоложе, по имени Гивер — выводят нас из дневной палаты и принимаются гасить лампы ключиком на цепочке, и чем темнее и мрачнее становится в отделении, тем больше и ярче становятся глаза маленькой сестры с родимым пятном. Она стоит у двери стеклянной будки, выдает таблетки пациентам, тянущимся к ней шаркающей очередью, и отчаянно боится перепутать, кого чем травить на ночь. Даже не смотрит, куда воду льет. А причина ее беспокойства — вставший в очередь рыжий детина в жуткой кепке, с кошмарным рубцом на носу. Судя по тому, как она смотрела на Макмёрфи, встававшего из-за стола в темной палате, похотливо теребя рыжий клок волос, торчащих из-за ворота казенной рубахи, и как она отпрянула за дверь, когда подошла его очередь, Старшая Сестра ее настропалила. («И прежде чем сдать вам отделение, мисс Пилбоу, скажу про того нового, который там сидит, с этими вульгарными баками и резаной раной на лице, — у меня все причины считать, что он сексуальный маньяк».)

Макмёрфи видит, как она таращится на него, и решает познакомиться поближе, для чего просовывает голову в дверь, широко ухмыляясь. Сестра с перепугу роняет кувшин с водой себе на ногу. Она вскрикивает и скачет на одной ноге, а таблетка, какую она собиралась дать мне, вылетает из стаканчика и ныряет прямиком ей промеж грудей, куда уходит длинное родимое пятно, словно пролитое вино.

— Позвольте протянуть вам руку помощи, мэм.

И эта самая рука — цвета сырого мяса, в ссадинах и наколках — просовывается в дверь.

— Не подходите! Со мной два санитара в отделении!

Она ищет глазами черных, но они заняты тем, что укладывают хроников, и не могут прийти ей на помощь. Макмёрфи ухмыляется и показывает ей раскрытую ладонь, чтобы сестра не подумала, что он прячет нож. Ладонь у него матово-гладкая, словно вощеная, и мозолистая.

— Я всего лишь хотел, мисс…

— Не подходите! Пациентам не позволено входить… Ой, не подходите, я католичка!

И тут же хватается за золотую цепочку на шее и выдергивает крестик, который, как рогатка, выбрасывает в воздух потерявшуюся у нее в грудях таблетку! Макмёрфи ловит таблетку перед самым ее носом. Она вскрикивает, зажмурившись, и берет крестик в рот, словно ожидая худшего, и стоит, бледная как полотно, только родимое пятно проступает пуще прежнего, словно высосало из нее всю кровь. Когда сестра наконец открывает глаза, она видит перед собой мозолистую ладонь, на которой лежит моя-красная таблетка.

— …Поднять лейку, что вы уронили.

Лейку Макмёрфи держит в другой руке. Сестра дышит, как астматичка, и берет у него лейку.

— Спасибо. Спокойной ночи, спокойной ночи.

И захлопывает дверь перед остальными пациентами — обойдутся без таблеток. В палате Макмёрфи бросает таблетку мне на кровать.

— Хочешь свой леденец, Вождь?

Я качаю головой, и он смахивает таблетку, словно клопа. Таблетка скачет по полу, как игровая фишка. Макмёрфи начинает раздеваться. Под рабочими штанами у него черные как сажа трусы с белыми китами с красными глазами. Заметив, что я смотрю на них, он усмехается.

— Студентка одна дала, Вождь, из Орегона, с литературного, — он щелкает резинкой. — Сказала, потому, что я для нее символ.

Руки, шея и лицо у него загорели и покрыты курчавым рыжим волосом. На мощных плечах наколки: на одном «Боевые ошейники^[10]» и дьявол с красным глазом, рогами и винтовкой М-1; на другом карточный веер — тузы и восьмерки — очерчивает мышцу. Макмёрфи кладет скатанную одежду на тумбочку рядом со мной и взбивает подушку. Кровать ему дали рядом с моей.

Он забирается в постель и говорит, что мне тоже пора на боковую, потому что сюда идет один черный сверкать своим фонариком. Я оглядываюсь, вижу идущего к нам Гинера, сбрасываю туфли и забираюсь в постель. Гивер подходит и привязывает меня простыней к кровати. Закончив со мной, окидывает взглядом палату, хихикает и гасит свет.

Не считая рассыпанного в коридоре белого света из сестринской будки, в палате темно. Я различаю очертания Макмёрфи, он дышит ровно и глубоко, одеяло на нем поднимается и опадает. Дыхание его постепенно замедляется, и я думаю, что он заснул. Потом слышу мягкий, горловой звук, словно конь всхрапнул. Макмёрфи еще не спит и посмеивается чему-то.

А потом шепчет:

— Ну ты и подскочил, Вождь, как я сказал, что этот енот на подходе. А мне вроде говорили, ты глухой.

Впервые за долгое-долгое время я ложусь без этой красной таблетки (если спрячусь, чтобы уклониться от приема, ночная сестра с пятном пошлет за мной Гивера, и он поймает меня фонариком, а сестра вколет снотворное), поэтому, когда мимо проходит черный с фонариком, притворяюсь спящим.

Если принял красную таблетку, ты не просто засыпаешь; тебя парализует сном, и ты проспишь всю ночь, что бы вокруг ни творилось. Вот зачем мне дают эти таблетки; на старом месте я просыпался по ночам и видел, как измываются над спящими пациентами.

Лежу тихо и замедляю дыхание, а сам жду, что дальше будет. Темно, хоть глаз выколи, и слышно, как черные шастают в каучуковых туфлях; два раза заглянули в палату и всех обвели фонариком. Лежу с закрытыми глазами и не сплю. Слышу, сверху кто-то голосит, в беспокойном: лу-лу-лу-у-у — вживили кому-то приемник кодовых сигналов.

— Эх, пивка, пожалуй, перед долгой ночью, — шепчет один черный другому, и каучук скрипит к сестринской будке, где стоит холодильник. — Пива не хошь, родинка сладенькая? Ночь-то долгая.

Тип сверху умолкает. Низкий гул машин в стенах становится все тише, пока не сходит на нет. Ни звука во всей больнице, кроме приглушенного, мягкого рокота где-то в недрах здания, которого я раньше никогда не замечал, — очень похожего на звук, какой слышишь, когда стоишь среди ночи на верхней площадке большой гидроэлектростанции на плотине. Низкая, неуемная, зверская сила.

Толстый черный стоит в коридоре, я его вижу, смотрит кругом и хихикает. Идет к нашей двери, медленно, засунув влажные серые ладони под мышки. Свет из сестринской будки бросает его тень — огромную как слон — на нашу стену, но по мере его приближения тень уменьшается. Он заглядывает к нам, опять хихикает, открывает электрический щиток у двери и сует туда руку.

— Знач-так, детки, спите крепко.

Поворачивает рукоятку, и весь пол едет вниз от двери, где он стоит, в глубь здания, как платформа в зерновом элеваторе!

Все на месте, только пол палаты опускается, и мы удаляемся со страшной скоростью — кровати, тумбочки, все вообще — от двери, и стен, и окон отделения. Агрегаты — наверно, зубчатые рельсы по всем углам шахты — смазаны так, что не слышно ни звука. Слышу только, как ребята дышат и как рокот машин под нами нарастает по мере того, как мы опускаемся. Свет из двери палаты в пяти сотнях ярдов сверху превратился в точку, бросающую мутный отсвет на прямоугольные стены шахты. Свет все меркнет, и вдруг по шахте разносится эхо далекого крика — «Не подходи!» — и тут же темнеет.

Пол достигает некой твердой точки глубоко под землей, и останавливается с мягким толчком. Тьма кромешная, а я так крепко привязан к кровати, что пустить шептуна не могу. Я пытаюсь ослабить простыню, и пол начинает скользить вперед с легкой дрожью. Слышу под ним какие-то ролики. А дыхания ребят не слышу и вдруг догадываюсь: это оттого, что рокот незаметно стал таким громким, что заглушает все вокруг. Мы должны быть в самом его центре. Я ковыряю эту чертову простыню, которой привязан, и вот-вот ослаблю ее, как вдруг целая стена поднимается, открывая огромный цех, заставленный бесконечными рядами машин, вдоль которых семенят по мосткам потные мужчины, голые по пояс, с пустыми, сонными лицами в отсветах огня из сотен доменных печей.

Все это — все, что я вижу, — выглядит, как я и думал по звукам: как нутро огромной гидроэлектростанции. Толстенные медные трубы уходят наверх, в темноту. Провода бегут к невидимым трансформаторам. Все покрывают смазка и нагар: муфты, моторы и генераторы, красные и черные как сажа.

Все рабочие двигаются в равномерном пружинистом темпе, текуче так. Никто не суетится. Кто-нибудь задержится на секунду — повернет регулятор, нажмет кнопку, дернет за рычаг, и белый всполох из коммутатора, словно молния, осветит ему пол-лица — и взбегает по крутым ступенькам на рифленые железные мостки. Слышно, как рабочие на бегу задевают друг друга влажными боками, словно лосось бьёт хвостом по воде. Снова кто-нибудь задержится, извлечет молнию из коммутатора и побежит дальше. Рабочие мелькают повсюду, докуда глаз хватает, со своими сонными кукольными лицами, в свете электрических всполохов.

У одного рабочего на бегу закрываются глаза, и он падает ничком; двое других подхватывают его и швыряют через перила в доменную печь. Из печи вырывается огненный шар, и мне слышно, как лопается миллион ламп, словно шагаешь через поле с набухшими стручками. Этот звук сливается с рыком и лязгом остальных машин.

Все это напоминает раскаты грома.

Пол палаты опускается ниже и выезжает из шахты в машинное отделение. Сразу вижу, что над нами тянется такой подвесной транспортер, как на бойнях, с роликами на полозьях, двигать туши от холодильника к мяснику без лишних усилий. На мостках над нашими кроватями разговаривают, опершись о перила и жестикулируя, два типа в слаксах, белых рубашках с закатанными рукавами и тонких черных галстуках. В руках у них сигареты в длинных мундштуках, с красными кончиками. О чем говорят, не разобрать — такой кругом шум. Один из них щелкает пальцами, и ближайший рабочий резко разворачивается и подбегает к нему. Тип в галстуке показывает мундштуком вниз, на одну из кроватей, и рабочий семенит к ближайшей стальной лестнице и сбегает на наш уровень, где скрывается между двумя трансформаторами, огромными, как цистерны.

Когда этот рабочий снова появляется, он тянет за собой крюк на полозьях, делая огромные шаги, чтобы поспеть за ним. Проходит мимо моей кровати, и где-то ухает печь, освещая его лицо прямо надо мной — лицо симпатичное и свирепое, похожее на восковую маску, которой ничего не надо. Я видал миллион таких лиц.

Он подходит к кровати, берет одной рукой за пятку старого овоща Бластика и поднимает, словно Бластик невесомый; другой рукой рабочий вгоняет крюк ему под пяточное сухожилие, и старый овощ висит кверху тормашками, старческое лицо раздулось с перепугу, в глазах мутный страх. Он машет руками и свободной ногой, пока пижама не сползает ему на голову. Рабочий хватает край пижамы, комкает и подворачивает, словно мешковину, затем подтягивает крюк к мосткам и поднимает взгляд на тех двоих в белых рубашках. Один из них вынимает из чехла у себя на поясе скальпель на цепочке. Закрепив цепочку за перила, он спускает скальпель рабочему, чтобы тот не удрал с оружием.

Рабочий берет скальпель, одним махом вспарывает Бластика, и старик больше не дергается. Я уже готов блевануть, но кровь не хлещет и внутренности не вываливаются, как я ожидал, — только ржавая труха и зола, да несколько кусочков проволоки и стекла. Рабочий стоит по колено в груде этого хлама.

Где-то печь разинула пасть и слизнула кого-то.

Мне хочется вскочить и разбудить Макмёрфи, Хардинга и всех, кого смогу, но смысла в этом было бы немного. Если я кого-то разбужу, он скажет: «Чего тебе, идиот безумный? Какого черта надо»? А потом, пожалуй, поможет очередному рабочему подвесить меня на крюк со словами: «Ну-ка, поглядим, что там у индейца в нутре»?

Слышу тонкое, холодное, влажное с присвистом дыхание туманной машины, вижу первые клочья тумана из-под кровати Макмёрфи. Надеюсь, он догадается спрятаться в тумане.

Слышу чью-то знакомую болтовню и, повернувшись насколько могу, гляжу в ту сторону. Там лысый типчик из общественных связей, с раздутым лицом, о котором пациенты всегда спорят, отчего оно раздулось.

— По-моему, носит, — говорит один пациент другому.

— А по-моему — нет; хоть раз слышал, чтобы мужчина вправду это носил?

— Ха, но ты хоть раз слышал о таком, как он? Первый пациент пожимает плечами и кивает.

— Интересный аргумент.

Теперь лысый без одежды, не считая длинной ночной рубашки с чудными красными монограммами, вышитыми спереди и сзади. И наконец я вижу — край рубашки на спине задрался, когда он мимо проходил, и я таки увидел — точно, носит, зашнурованный так туго, что того гляди лопнет.

А на корсете висят, болтаясь, полдюжины усушенных причиндалов, привязанных за волосы, как скальпы.

Лысый держит маленькую фляжку с чем-то и отпивает из нее, смачивая горло для разговора, и камфорный платок, который то и дело прикладывает к носу, от вони. За ним семенит стайка школьных училок, студенток и ещё кого-то. Они в синих фартуках, а в волосах бигуди. Слушают его отрывистые комментарии.

Тут его разбирает смех, и он прерывает свою лекцию, чтобы глотнуть из фляжки и перестать хихикать. В это время одна из учениц мечтательно оглядывается и видит подвешенного за пятку вскрытого хроника. Она ахает и пятится. Лысый поворачивается, замечает труп, подскакивает к нему и закручивает за руку. Студентка завороженно подается вперед, с любопытством.

— Видали? Видали?

Лысый визжит, вращая глазами, и так смеется, что проливает из фляжки. Так смеется, что кажется, сейчас лопнет.

Когда же ему удается запить смех, он идет обратно, вдоль ряда машин, и продолжает лекцию. Но внезапно останавливается, хлопает себя по лбу — «До чего же я рассеянный»! — и бежит обратно, к подвешенному хронику, чтобы сорвать очередной трофей и привесить себе на корсет.

Кругом творятся вещи ничуть не лучше (безумные, ужасные вещи, слишком дикие и потусторонние, чтобы плакать о них, и слишком правдивые, чтобы смеяться), но туман уже достаточно густой, так что ничего почти не видно. И кто-то меня дергает за руку. Я уже знаю, что будет: кто-нибудь вытащит меня из тумана, и мы снова окажемся в отделении, и там не будет ничего из того, что творилось ночью, и, если у меня хватит дурости рассказать кому-нибудь об этом, мне скажут: «Идиот, у тебя просто был кошмар; таких безумных вещей, как большущий машинный цех в недрах плотины, где людей режут роботы-рабочие, не бывает».

Но, если такого не бывает, как я это вижу?

Это мистер Тёркл тянет меня за руку из тумана, теребит и усмехается.

— Плохой сон приснился, — говорит он, — миста Бромден.

Он работает санитаром в одинокую смену, в долгие часы с одиннадцати до семи, старый негр с большой сонной усмешкой на длинной кривой шее. Судя по запаху, он приложился к бутылке.

— Ну, спи дальше, миста Бромден.

Бывает, он ослабляет мою простыню, если мне так туго, что я корчусь во сне. Он бы не стал этого делать, если бы решил, что дневная смена подумает на него, потому что его бы тогда, наверное, уволили, но он думает, что дневная смена решит, это я сам. Думаю, ему на самом деле хочется быть добрым, как-то помочь, только для начала он убедится, что ему ничего не грозит.

Но на этот раз он не стал отвязывать мне простыню, а отошел от меня помочь двум санитарам, каких я никогда не видел, и молодому врачу, которые поднимают старого Бластика на каталку и увозят, покрытого простыней, — и так бережно с ним обращаются, как в жизни никто с ним не обращался.

Утром Макмёрфи на ногах раньше меня; это первый раз, когда кто-то встал раньше меня, с тех пор как у нас жил Дядя Джулс Стеноход. Джулс был ушлым старым негром, совершенно седым, считавшим, что по ночам черные ребята заваливают мир набок; он выскальзывал из палаты рано утром, рассчитывая поймать их за этим делом. Я тоже, как и Джулс, встаю пораньше, чтобы увидеть, какие машины они проносят в отделение или устанавливают в цирюльне, и обычно минут пятнадцать в коридоре только я и черные, прежде чем встанет еще какой пациент. Но этим утром только я проснулся, как слышу, Макмёрфи уже в уборной. И он поет! Так поет, что можно подумать, у него ни забот, ни хлопот. Его голос, чистый и сильный, отскакивает от бетона и металла.

— Ты бы лошадь свою покормил, говорит мне она. — Ему нравится, как песня разносится по уборной. — Ты задай ей зерна да садись со мной у окна. — Он переводит дыхание, и голос его набирает силу, пока провода не звенят во всех стенах. — Уж накормлена лошадь моя-а-а, — он тянет ноту, дурачась, — не будет она твоего зерна, — и допевает низким голосом: — Дорогая моя, не серчай на меня, только мне в путь-дорогу пора.

Поет! Все как громом пораженные. Такого никто годами не слышал, только не в этом отделении. Большинство острых приподнимаются на своих кроватях, моргая и прислушиваясь. Переглядываются и поднимают брови. Почему же черные ребята не заткнут его? Они никому еще не позволяли поднимать такой шум, разве нет? Почему же к нему они относятся по-другому? Ведь он человек из плоти и крови, которому суждены болезни, слабость и смерть, как и всем нам. Он живет по тем же законам, должен есть, сталкивается с теми же проблемами; все это делает его таким же уязвимым перед Комбинатом, как и любого другого, разве нет?

Но дело в том, что он другой, и острые это видят — не такой, как все, кто встречался им в этом отделении за последние десять лет, и не такой, как все, кто встречался им на воле. Может, он и такой же уязвимый, но Комбинат его не достал.

— …Повозка готова, — поет он, — и кнут мой в руке.

Как он-сумел увернуться от ошейника? Может, ему, как и старому Питу, Комбинат не успел вживить выключатель?

Может, он вырос, мотаясь по стране дикарем, околачиваясь там и сям, и никогда не жил в городе дольше нескольких месяцев, так что школа не нашла на него управу, и он спокойно сплавлял лес, играл в карты, подрабатывал на ярмарках, путешествовал налегке, вечно в дороге, вот Комбинат и не успел ему ничего вживить. Может, в этом дело — он просто не дал Комбинату шанса, как не дал вчера утром шанса черному подобраться к нему с термометром, потому что в подвижную цель труднее попасть.

Ни жены у него, какой подавай новый линолеум. Ни родни, какая смотрит на тебя водянистыми старческими глазами. Никого, о ком надо заботиться, — вот что делает его таким свободным, таким хорошим аферистом. И может, черные ребята потому не спешат в уборную затыкать его, что знают: он без выключателя, а они помнят, на что способен человек без выключателя, даже такой старый, как Пит. Макмёрфи куда как здоровее Пита; если он пойдет вразнос, им придется брать его втроем и со Старшей Сестрой со шприцом на подхвате. Острые кивают друг другу — вот в чем дело, смекают они, вот почему черные не затыкают его, как заткнули бы любого из них.

Когда я выхожу в коридор, Макмёрфи как раз выходит из уборной. На нем кепка и… полотенце на бедрах. В руке он держит зубную щетку. Стоит босиком на холодном кафеле и поглядывает по сторонам, покачиваясь на пятках. Первым из черных ему на глаза попадается самый мелкий; он подходит к нему и хлопает по плечу, словно друга детства.

— Слушай, старичок, где бы мне зубной пасты надыбать, пасть почистить?

Черный гном поворачивает голову на руку у себя на плече и хмурится на нее. Затем зыркает, где другие черные, на всякий пожарный, и говорит Макмёрфи, что они не открывают шкаф до шести сорока пяти.

— Такие правила, — говорит он.

— Серьезно? То есть они там запирают зубную пасту? В шкафу?

— Так-точь, в шкафу.

Черный хочет вернуться к своему занятию, полировке плинтуса, но рука по-прежнему лежит у него на плече, как большая красная клешня.

— Закрывают в шкафу, значит? Ну-ну-ну, и почему же, как считаешь, они закрывают зубную пасту? То есть не похоже, что она несет опасность, а? Ты ж ей никого не отравишь, а? И тюбиком по башке не огреешь, а? По какой причине, как считаешь, они убирают и закрывают под замок что-то настолько безобидное, как маленький тюбик зубной пасты?

— Такие правила в отделении, мистер Макмёрфи, вот по какой причине, — говорит он и, поняв, что Макмёрфи нисколько не впечатлен таким ответом, хмурится на его руку у себя на плече и добавляет: — На что, по-вашему, будет похоже, если все кому не лень будут чистить зубы, када им вздумается?

Макмёрфи убирает руку с его плеча, теребит рыжую поросль у себя на шее и обдумывает услышанное.

— Угу, угу, кажется, понимаю, к чему ты ведешь: правила в отделении для тех, кто не может чистить зубы после каждой еды.

— Хоспади, разве не ясно?

— Да, теперь ясно. Говоришь, люди будут чистить зубы, когда им взбредет в голову.

— Так-точь, вот мы и…

— И, божечки, что тогда будет? Зубы будут чистить в шесть тридцать, шесть двадцать… да кто их знает? Может, даже в шесть часов. Да уж, теперь понимаю, о чем ты.

Он замечает меня у стены, позади черного, и подмигивает.

— Мне надо полировать этот плинтус, Макмёрфи.

— Ой. Не хотел отрывать тебя от работы.

Он уже отходит, и черный наклоняется к плинтусу. Но затем снова подходит и заглядывает в его банку.

— Ну-ка, глянь: что тут у нас?

Черный опускает взгляд.

— Куда глянь?

— Да вот в эту старую банку, Сэм. Что там насыпано?

— Это… мыльный порошок.

— Что ж, обычно я пользуюсь пастой, — Макмёрфи сует зубную щетку в банку, шерудит и вынимает, постучав о край, — но сойдет и так. Спасибо тебе. А с этими правилами разберемся потом.

И возвращается в уборную, где снова заводит песню, орудуя зубной щеткой во рту.

Черный стоит где стоял, с половой тряпкой в серой руке, и смотрит в сторону уборной. Минуту спустя он моргает, оглядывается и, заметив, что я смотрю на него, подходит ко мне и тянет за пижамный пояс по коридору к тому месту, которое я драил вчера.

— Вот! Вот, черт тебя дери! Вот где ты должен работать, а не шастать везде, как большая тупая корова! Вот! Вот!

И я принимаюсь водить по полу шваброй, спиной к нему, чтобы усмешки моей не видел. Мне хорошо от того, как Макмёрфи достал этого черного; мало кто так мог бы.

Папа так умел. Как-то люди из правительства пришли к нему, от договора откупаться, а он стоит, широко расставив ноги, бровью не ведет и щурится на небо.

— Канадские казарки^[11] полетели, — говорит папа, щурясь на небо.

Люди из правительства поднимают головы, шелестя бумагами.

— О чем вы… В июле? Не бывает… э-э… гусей в это время года. Э-э, никаких гусей.

Они говорили как туристы с Востока, считающие, что индейцам надо все растолковывать. А папа знай себе стоит и в ус не дует. Смотрит на небо.

֊ Вон они, гуси, белый человек. Сам знаешь. Этого года. И прошлого. И позапрошлого. И до того.

Люди переглянулись и давай покашливать.

— Да. Может, и так, вождь Бромден. Только оставь֊ те гусей. Смотрите в договор. Наше предложение может очень помочь вам… вашему народу… изменит жизнь красного человека.

— …И до того, и до того, и до того…

Когда до людей из правительства дошло, что над ними потешаются, весь совет, сидевший на крыльце нашей хи֊ бары — то вынут трубки из карманов своих клетчатых, красно-черных шерстяных рубах, то снова уберут, — уже покатывался со смеху. Дядя Волк Сам-себе-судья катался по земле, задыхаясь со смеху и повторяя:

— Сам знаешь, белый человек.

Такого они не стерпели; развернулись молча и пошли назад, к шоссе, обозленные, а мы им вслед смеялись. Иногда я забываю, какая сила в смехе.

Слышу, Старшая Сестра вставляет ключ в замок, и едва она вошла, к ней подскакивает черный малый, ерзая, словно хочет пи-пи. Слышу, как он называет Макмёрфи, и понимаю, что он рассказывает ей, как Макмёрфи пошел чистить зубы, и совсем забывает сказать, что ночью умер старый овощ. Машет руками и докладывает, как этот рыжий дурень чудит с самого утра: нарушает распорядок, плюет на правила отделения — может, она поставит его на место?

Она смотрит на черного с такой злобой, что он умолкает и застывает, и тогда ее взгляд перемещается на дверь уборной, откуда разносится пение Макмёрфи, громче прежнего.

— Твою маму пугает моя нищета; говорит, я бедняк и вам не чета.

Сперва это ее озадачивает; как и все мы, она очень давно не слышала живого пения, поэтому не сразу понимает, что это такое.

— А я вольный ковбой и живу как хочу; кому я не по нраву, о тех не грущу.

Она слушает с минуту, убеждаясь, что ей не мерещится, и начинает раздуваться. Ноздри распахнула, и с каждым вдохом раздувается — такой большой и грозной я не видел ее со времен Тэйбера. Работает шарнирами в локтях и пальцах. Я слышу легкий скрип. Приходит в движение, и я прислоняюсь к стене, когда она тарахтит мимо меня, здоровая, как грузовик, а плетеная сумка летит за ней в облаке выхлопа, как прицеп за дизельным тягачом. Губы растянуты в улыбке, и зубы как решетка радиатора. Меня обдает запах машинного масла и сноп искр, и с каждым шагом она растет и растет, пыша жаром и все подминая под себя! Страшно подумать, на что она способна.

И тут, когда она раздулась и разогналась до предела, из уборной выходит Макмёрфи в одном полотенце — и она застывает как вкопанная! И сдувается настолько, что становится вровень с этим полотенцем, а Макмёрфи ухмыляется ей сверху. И ее улыбка вянет, обвисая по краям.

— Доброе утро, мисс Рыщет! Ну, как там, на воле?

— Вы не можете здесь бегать… в полотенце!

— Да? — Он опускает взгляд на полотенце, с которым она вровень, влажное и в обтяжку. — Полотенца тоже против правил? Ну, тогда, наверно, мне придется…

— Стойте! Не смейте. Идите назад, в спальню, и оденьтесь немедленно!

Она говорит как училка, распекающая студента, и Макмёрфи свешивает голову, как студент, и говорит, чуть не срываясь на крик:

— Этого я не могу, мэм. Боюсь, какой-то вор свистнул ночью мою одежду, пока я спал. Я сплю без задних ног на ваших матрацах.

— Кто-то свистнул?..

— Стибрил. Стырил. Попер. Украл, — говорит он радостно. — Такие дела, кто-то, кажись, свистнул мои шмотки.

Это так забавляет его, что он даже приплясывает босиком.

— Украл вашу одежду?

— Похоже, с потрохами.

— Но… арестантскую одежду? Зачем?

Макмёрфи перестает приплясывать и снова свешивает голову.

— Я только знаю, что она была на месте, когда я лег, а когда встал, не было. Как корова языком слизнула. Да, я понимаю, это всего лишь арестантская одежда, грубая, корявая и линялая, мэм, я это понимаю… и она покажется незавидной тем, у кого есть другая. Но голому человеку…

— Эту одежду, — говорит Старшая Сестра, догадываясь, что случилось, — должны были забрать. Утром вам выдали зеленую больничную форму.

Макмёрфи качает головой и вздыхает, не поднимая глаз.

— Нет. Нет, боюсь — не выдали. Ни шиша там не было, кроме этой кепки и…

— Уильямс, — вопит Старшая Сестра черному, все еще стоящему у входной двери, словно норовя удрать. — Уильямс, вы можете подойти на секунду? — Он тащится к ней, как нашкодивший пес к хозяйке. — Уильямс, почему у этого пациента нет набора больничной одежды?

Уильямс вздыхает с облегчением, распрямляется и указывает, ухмыляясь, в другой конец коридора, на одного из своих рослых собратьев.

— Этим утром миста Вашингтон заведует прачечной. Не я. Нет.

— Мистер Вашингтон! — Сестра пригвождает его на месте, со шваброй и тряпкой в руках. — Подойдите сюда на секунду!

Тряпка беззвучно сползает в ведро, и Вашингтон аккуратно прислоняет швабру к стене. Затем оборачивается и смотрит на Макмёрфи, на мелкого черного и на сестру. И оглядывается кругом, словно она могла кричать кому-то еще.

— Подойдите сюда!

Он убирает руки в карманы и начинает шаркать к ней по коридору. Он, как обычно, не спешит, и я понимаю, что,

если он не поднажмет, она может заморозить его и разбить вдребезги одним взглядом; вся ненависть, злость и досада, что она была готова обрушить на Макмёрфи, устремилась по коридору, как вьюга, на черного, и чуть не валит его с ног, затрудняя каждый шаг. Он кренится вперед, обхватив себя руками. Волосы и брови покрывает изморозь. Он еще больше кренится, но шаги замедляются; он не справится.

И тут Макмёрфи начинает насвистывать «Милашку Джорджию Браун^[12]», отвлекая внимание сестры на себя. Я никогда еще не видел, чтобы она так рассвирепела — просто полыхает злобой. Кукольная улыбка сползла с ее лица, губы вытянулись в линию, как раскаленная проволока. Если бы кто-то из пациентов увидел ее, Макмёрфи мог бы вмиг выиграть пари.

Наконец — не прошло и двух часов — черный приближается к ней. Она делает глубокий вдох.

— Вашингтон, почему этому человеку не выдали с утра больничную одежду? Вы не видите, что на нем ничего, кроме полотенца?

— И кепки, — добавляет шепотом Макмёрфи, щелкая пальцем по козырьку.

— Мистер Вашингтон?

Большой черный смотрит на мелкого, который настучал на него, и мелкий снова начинает ерзать. Большой долго сверлит его своим электрическим взглядом, давая понять, что его ждет; затем окидывает с ног до головы Макмёрфи: внушительные плечи, кривую усмешку, рубец на носу, руку, держащую полотенце, и переводит взгляд на сестру.

— Полагаю, — начинает он.

— Вы полагаете! Полагать мало! Немедленно выдайте ему больничную одежду, мистер Вашингтон, или следующие две недели будете работать в гериатрическом отделении! Да. Вам не помешает с месяц повозиться с утками и грязевыми ваннами, чтобы начать ценить, как мало здесь у санитарок работы Будь это другое (отделение, кто бы, по-нашему, драил коридоре утра до вечера? Мистер Бромден? Нет — вы знаете кто. Мы освобождаем вас, санитаров, от большей части ваших обязанностей по хозяйству, чтобы вы могли присматривать за пациентами. А это значит следить, чтобы они не разгуливали в неглиже. Что бы, по-вашему, было, если бы пришла пораньше одна из молодых сестер и увидела, как пациент бегает по коридорам без одежды? Что скажете?!

Вашингтон затрудняется с ответом, но, уловив намек, удаляется в бельевую и вскоре появляется, протягивая Макмёрфи одежду — наверно, размеров на десять меньше нужного — с нескрываемой ненавистью. Макмёрфи стоит со смущенным видом, словно не знает, как быть, поскольку в одной руке у него зубная щетка, а в другой полотенце. Наконец он подмигивает сестре, вздыхает и набрасывает полотенце ей на плечо, как на вешалку.

Но под полотенцем у него черные трусы.

Я почему-то уверен, что сестра разочарована такой предусмотрительностью. При виде больших белых китов, резвящихся на черной материи, она закипает. Это выше ее сил. Проходит не меньше минуты, прежде чем она отводит от них взгляд и поворачивается к мелкому черному; голос у нее дрожит от гнева.

— Уильямс… насколько я понимаю… вы должны были протереть окна сестринского поста до моего прихода. — Уильямс бросается к будке как ошпаренный. — А вам, Вашингтон… вам…

Вашингтон шаркает трусцой к своему ведру. Сестра осматривается, ища, кого бы еще пропесочить. Замечает меня, но тут из спальни выглядывают пациенты, привлеченные этой потасовкой. Сестра закрывает глаза и собирается с мыслями. Она не может допустить, чтобы ее увидели такой раскаленной добела от бешенства. Она включает все свое самообладание. Постепенно се губы сходятся в привычную линию под белым носиком, словно раскаленная проволока, только что расплавленная, померцала секунду и опять отвердела, став холодной и неожиданно тусклой. Губы чуть расходятся, и мелькает язык, словно застывшая лава. Глаза открываются, такие же неожиданно тусклые и холодные, как и губы, но она включает свою добро-утреннюю программу как ни в чем не бывало, решив, что пациенты со сна ничего не заметят.

— Доброе утро, мистер Сифелт; не получше ваши зубы? Доброе утро, мистер Фредриксон; хорошо прошла ночь у вас с мистером Сифелтом? Ваши кровати стоят рядом, не так ли? Мне случайно стало известно, что вы двое заключили уговор насчет ваших лекарств — вы делитесь с Брюсом своими таблетками, не так ли, мистер Сифелт? Мы еще поговорим об этом. Доброе утро, Билли; я видела твою маму по дороге, и она сказала обязательно тебе передать, что все время думала о тебе и знает, что ты ее не разочаруешь. Доброе утро, мистер Хардинг: что ж такое, у вас опять ногти до мяса обгрызены. Вы опять грызете ногти?

Не дожидаясь их ответов, даже если бы им было что отвечать, она поворачивается к Макмёрфи, все так же стоящему в трусах и кепке. Хардинг смотрит на его трусы и присвистывает.

— А вам, мистер Макмёрфи, — говорит сестра, приторно улыбаясь, — если вы закончили красоваться своим мужским естеством и вульгарным бельем, наверно, лучше вернуться в спальню и надеть больничную одежду.

Макмёрфи приподнимает кепку перед ней и пациентами, которые лупят глаза на его китовые трусы и улыбаются, и молча уходит в спальню. Сестра разворачивается и идет по коридору к своей будке, неся перед собой застывшую красную улыбку; но прежде чем она успевает зайти и закрыть за собой дверь, из спальни раздается раскатистое пение Макмёрфи.

— Подает мне чай в сервизе, улыбается слегка, — слышно, как он хлопнул себя по голому животу, — маме на ухо лепечет: ох, люблю я игрока.

Как только все вышли из спальни, я принимаюсь там подметать, и когда гоняю пыль под кроватью Макмёрфи, слышу какой-то новый запах, и впервые с тех пор, как сюда попал, мне приходит на ум, что в этой большой палате, где спят сорок мужчин, пропахшей липким букетом запахов — бактерицидом, цинковой мазью и присыпкой для ног, мочой и старческим калом, манной кашей и глазными примочками, затхлыми трусами и носками (затхлыми даже после прачечной), до хруста накрахмаленным бельем, кислой вонью ротовых полостей, банановым запахом машинного масла, а иногда и палеными волосами, — никогда ещё не пахло потным мужским духом с широких полей, пыльным, грязным, трудовым.

9

За завтраком Макмёрфи болтает и смеется напропалую. После утренней стычки со Старшей Сестрой он решил, что сделает ее одной левой. Он не понимает, что просто застал её врасплох и, если уж на то пошло, только раззадорил. Он валяет дурака, стараясь развеселить ребят, и его озадачивает, что они в лучшем случае слабо усмехаются или сдавленно хихикают. Он тычет в Билли Биббита, сидящего напротив него, и говорит с заговорщицким видом:

— Эй, Билли, салага, помнишь тот раз, когда мы с тобой в Сиэтле подцепили тех двух мокрощелок? Один из лучших загулов в моей жизни.

У Билли, смотревшего в свою тарелку, глаза лезут на лоб. Он открывает рот, но не может сказать ни слова. Макмёрфи поворачивается к Хардингу.

— Они бы ни за что нам просто так не дали, чтобы прямо с ходу, только они оказались наслышаны о Билли Биббите. Билли «Таран» Биббит, так его звали в те дни. Эти девки были готовы отчалить, но одна смотрит на него и говорит: «А ты тот самый Билли «Таран» Биббит? Знаменитый десятидюймовый?» А Билли потупился и покраснел — вот как сейчас, — и они не устояли. И помню когда мы устроились с ними в отеле, такой женский голос от кровати Билли. «Мистер Биббит, вы меня разочаровали; я слышала, у де… де… де… делай со мной что хочешь!»

И Макмёрфи ухает, хлопает себя но коленям и щекочет Билли большим пальцем, а Билли до того покраснел и расплылся в улыбке, что мне кажется, он сейчас отрубится.

Макмёрфи говорит, что, по большому счету, единственное, чего не хватает в этой больнице — это пары сладеньких мокрощелок. Здешняя постель — лучшая из всех, в каких он спал, а стол какой шикарный накрывают. Ему невдомек, почему здесь все такие мрачные.

— Только гляньте на меня, — говорит он ребятам и поднимает бокал на просвет. — Это мой первый бокал апельсинового сока за пол года. Ё-о-оксель, хорошо-то как. Что мне давали на завтрак на работной ферме, как по-вашему? Чем потчевали? Что ж, могу рассказать, на что это было похоже, но названия не подберу; утром, днем и вечером — черные горелки с картошкой, похожие на кровельную мастику. Одно скажу точно: это не был апельсиновый сок. Гляньте на меня: бекон, хлеб, масло, яйца, кофе — лапочка на кухне даже спросила, хочу я черный или белый — и здоровый! большущий! холодный бокал апельсинового сока. Да, мне хоть приплати, я отсюда ни ногой!

Он берет добавки всего подряд, назначает свидание девушке, наливающей кофе на кухне, как только его выпустят, и хвалит повариху-негритянку за румяную яичницу — лучшую в его жизни. Кукурузные хлопья дают с бананами, и Макмёрфи берет себе целую гроздь и говорит мелкому черному, что поделится с ним, а то у него заморенный вид, а черный косится в сторону сестринской будки и говорит, что санитарам не положено питаться с пациентами.

— Против правил?

— Так-точь.

— Не повезло.

И он очищает и съедает один за другим три банана прямо под носом у черного и говорит ему, что всегда готов для него свистнуть бананчик.

— Только скажи, Сэм.

Доев последний банан, он хлопает себя по животу, встает и направляется к двери, но путь ему преграждает большой черный и говорит, что пациенты, согласно правилам, должны сидеть в столовой до семи тридцати. Макмёрфи таращится на него, не веря своим ушам, затем смотрит на Хардинга. Хардинг ему кивает, и тогда Макмёрфи пожимает плечами и возвращается на свое место.

— Не стану же я правила нарушать, ёлы-палы.

Часы на стене столовой показывают четверть восьмого — врут, будто мы пробыли здесь всего пятнадцать минут, когда ты уверен, что прошло не меньше часа. Все уже доели, откинулись на спинки и глядят, как минутная стрелка ползет к семи тридцати. Черные уносят заляпанные подносы овощей и выкатывают двух стариков, мыть из шланга. Почти каждый второй в столовой опускает голову на руки, рассчитывая вздремнуть, пока не вернутся черные. Больше делать нечего — ни тебе карт, ни журналов, ни мозаик. Остается только спать или на часы смотреть.

Но Макмёрфи не может сидеть смирно; ему надо чем-то себя занять. Погоняв пару минут крошки ложкой по тарелке, он решает, что созрел для чего-то поинтересней. Засунув большие пальцы в карманы, он откидывается на спинку и прищуривается на настенные часы. Затем трет нос.

— А знаете… те старые настенные часы напоминают мне мишень на стрельбище в форте Райли^[13]. Я получил там свою первую медаль — «Меткий стрелок». Глаз-алмаз Макмёрфи. Кто хочет поставить жалкий доллар, что я не попаду этим кусочком масла аккурат в центр циферблата, ну или просто в циферблат?

Собрав три ставки, он поддевает ножом свой кусочек масла и пуляет в часы. Масло шмякается о стену дюймах в шести левее часов, и все подшучивают над Макмёрфи, вынуждая выложить три доллара. Кто-то пытается выяснить, как там его звали в армии — Глаз-алмаз или Глаз-промаз, когда в столовую возвращается мелкий черный, и все замолкают, уткнувшись в свои тарелки. Черный что-то чует, но не знает что. И наверно, никогда бы не узнал, если бы не старый полковник Маттерсон, который огляделся по сторонам и, увидев масло на стене, направил на него свой перст и изрек своим размеренным, грубым голосом очередное изречение, просветив всех собравшихся.

— Масло… это рес-пуб-ли-канцы^[14]…

Черный смотрит, куда указывает полковник, и видит масло, сползающее по стене, как желтая улитка. Он моргает на масло, но ничего не говорит и даже не смотрит на пациентов, чтобы выяснить, кто это сделал.

Макмёрфи что-то шепчет острым за столом, и они кивают ему, затем кладет на стол три доллара и откидывается на спинку. Все поворачиваются и смотрят, как масло сползает по стене: дернется, замрет, снова тронется с места, оставляя за собой блестящий след. Все смотрят молча. То на масло, то на часы, то снова на масло. Стрелка уже не стоит на месте.

Масло достигает пола где-то на полминуты раньше семи тридцати, и Макмёрфи отыгрывает три своих доллара.

Черный просыпается, отводит взгляд от жирного следа на стене и говорит, что мы можем идти, и Макмёрфи выходит из столовой, убирая деньги в карман. Он кладет руки на плечи черному и не то ведет его, не то несет к дневной палате.

— Полдня уже долой, Сэм, дружок, а я только отыгрался. Надо наверстывать. Как насчет достать колоду карт, которую вы для надежности убрали под замок, и посмотреть, смогу ли я перекричать репродуктор.

Бо́льшую часть утра Макмёрфи наверстывает за блэкджеком, и играет уже на расписки вместо сигарет. Два-три раза он переставляет стол, пытаясь найти спасение от репродуктора. Это явно действует ему на нервы. Наконец он подходит к сестринской будке и стучит по раме, пока

Старшая Сестра не встает со своего крутящегося кресла и не открывает дверь. Макмёрфи спрашивает, нельзя ли ненадолго выключить эту адскую шарманку. Сестра — само спокойствие, на своем привычном месте, за стеклом; теперь, когда этот варвар не бегает полуголым, он не может вывести ее из равновесия. Ее улыбка — сплошное самообладание. Она качает головой, закрыв глаза, и говорит мягким голосом:

— Нет.

— Нельзя хотя бы громкость убавить? Неужели весь штат Орегон должен слушать, как Лоренс Уэлк^[15] играет день напролет «Чай для двоих» по три раза за час?! Какой может быть покер, когда не слышно, как люди за столом делают ставки…

— Вам же сказали, мистер Макмёрфи, что в отделении запрещено играть на деньги.

— Окей, будем играть на спички, на пуговицы от ширинки — только сделайте потише эту шарманку!

— Мистер Макмёрфи, — она делает паузу и переводит свой голос школьной учительницы в нижний регистр; она знает, что их сейчас слушает каждый острый в отделении, — хотите знать, что я думаю? Я думаю, вы очень эгоистичны. Вы не замечали, что в этой больнице есть другие люди? Здесь старики, которые совсем не будут слышать радио, если убавить звук, престарелые, которые просто не могут читать или собирать мозаику, а также играть в карты на сигареты. У престарелых, таких как Маттерсон и Киттлинг, нет ничего, кроме музыки из репродуктора. А вы хотите лишить их и этого. Мы рады любой возможности выслушать предложения и просьбы, но мне думается, вы могли бы хотя бы задуматься о других, прежде чем высказывать ваши просьбы.

Макмёрфи поворачивается, смотрит на хроников и понимает, что она по-своему права. Он снимает кепку, ерошит волосы и наконец поворачивается к ней. Он понимает не хуже ее, что все острые прислушиваются к их разговору.

— Окей… я никогда об этом не думал.

— Я так и думала.

Он теребит рыжую поросль над воротом зеленой рубашки и говорит:

— Что ж, хм; а что скажете, если мы переместим игру в карты куда-нибудь еще? В другую комнату. Ну, скажем, в ту, куда вы убираете столы на время этих собраний. Она же пустует весь остальной день. Вы могли бы открыть ее и пустить туда тех, кто играет в карты, а стариков оставить здесь, с их радио — все будут в выигрыше.

Она снова улыбается, закрыв глаза, и плавно качает головой.

— Вы, конечно, можете как-нибудь вынести такое предложение на обсуждение перед остальным персоналом, но, боюсь, общее мнение будет совпадать с моим: у нас нет подходящих условий для двух дневных палат. Недостаточно персонала. И, пожалуйста, не прислоняйтесь к этому стеклу; у вас жирные руки, они пачкают окно. Это добавит лишнюю работу другим людям.

Макмёрфи отдергивает руку, и я вижу, как он начинает что-то говорить, но умолкает, поняв, что она ему не оставила никакой возможности, кроме как послать ее подальше. Лицо и шея у него покраснели. Он делает глубокий вдох, собирая всю волю в кулак, как она тем утром, и говорит, что очень сожалеет, что побеспокоил ее, и возвращается за карточный стол.

Все в отделении почуяли: началось.

В одиннадцать в дверях дневной палаты возникает врач и говорит Макмёрфи, что хотел бы побеседовать с ним у себя в кабинете.

— Я беседую со всеми новыми пациентами на второй день.

Макмёрфи кладет карты, встает и идет к врачу. Врач спрашивает, как прошла его первая ночь, и Макмёрфи бормочет что-то в ответ.

— Вы сегодня весь в мыслях, мистер Макмёрфи.

— Да, я вообще мыслитель, есть такое, — говорит Макмёрфи, и они вдвоем удаляются по коридору.

Когда же они возвращаются — кажется, прошло несколько дней, — на лицах у них усмешки, и они ведут самый задушевный разговор. Врач утирает слезы из-под пенсне с таким видом, словно только что смеялся, а Макмёрфи снова по-обычному громогласен и самоуверен. Такой настрой не покидает его и за обедом, а в час дня, когда начинается собрание, он первым занимает свое место, в углу, и в голубых глазах у него пляшут искры.

Старшая Сестра входит в дневную палату со своей стайкой молоденьких практиканток и плетеным коробом с заметками. Она берет со стола учетный журнал и с минуту хмурится, глядя в него (за целый день никто ни на кого не настучал), а затем садится на свое место, у двери. Взяв из короба у себя на коленях несколько папок, она просматривает их и находит папку Хардинга.

— Насколько я помню, мы вчера прилично продвинулись с проблемой мистера Хардинга…

— Э-э… пока мы в нее не углубились, — говорит врач, — я бы хотел сделать одно замечание, если можно. Касательно нашего с мистером Макмёрфи утреннего разговора у меня в кабинете. Точнее сказать, воспоминаний. Мы говорили о старых временах. Видите ли, у нас с мистером Макмёрфи обнаружилось кое-что общее — мы учились в одной школе.

Медсестры переглядываются, недоумевая, что на него нашло. Пациенты поглядывают на Макмёрфи, который сидит в углу и усмехается, слушая, что скажет врач.

— Да, в одной школе, — говорит врач и кивает. — И в ходе наших воспоминаний нам случилось затронуть карнавалы, проводившиеся на средства школы, — восхитительные, шумные, торжественные мероприятия. Украшения, креповые вымпелы, балаганы, игры — это всегда было одним из главных событий года. Я, как я упомянул Макмёрфи, был председателем школьного карнавала в первом и в старшем классе — чудесные беззаботные годы…

В дневной палате стало очень тихо. Врач поднимает голову и осматривается, пытаясь понять, не выставил ли себя дураком. Старшая Сестра устремляет на него взгляд, не оставляющий в этом ни малейших сомнений, но врач без пенсне, и ее усилия пропадают даром.

— В общем, чтобы положить конец этому сентиментальному приливу ностальгии, в ходе нашего разговора мы с Макмёрфи подумали, как бы отнеслись некоторые люди к карнавалу здесь, в нашем отделении?

Врач надевает пенсне и снова осматривается. Никто не скачет от восторга. Некоторые из нас помнят, как несколько лет назад Тэйбер пробовал устроить карнавал и что из этого вышло. По мере того как врач ждет ответа, сестра испускает облако молчания, нависающее над всеми, внушая угрозу. Я понимаю, что Макмёрфи не может подать голос, поскольку он и есть зачинщик, и когда мне уже кажется, что не найдется дурака, который что-то вякнет, Чезвик, сидящий рядом с Макмёрфи, мычит и встает. Он трет себе бока и говорит с бухты-барахты:

— Э-э… я лично считаю… это, — он косится на руку Макмёрфи на подлокотнике и на его большой палец, торчащий коровьим рогом, — что карнавал — просто отличная идея. Чтобы развеять однообразие.

— Так и есть, Чарли, — говорит врач, подбадривая Чезвика, — и вместе с тем не лишенная терапевтической ценности.

— Само собой, — говорит Чезвик радостно. — Да. Карнавал очень даже терапевтический. Готов поспорить.

— Будет вес-с-село, — говорит Билли Биббит.

— Ага, и это, — говорит Чезвик. — Мы сможем, доктор Спайви, еще как. Скэнлон нам покажет человека-бомбу, а я устрою кольцеброс по трудовой терапии.

— Я буду предсказывать судьбу, — говорит Мартини и закатывает глаза.

— Я и сам неплохо диагностирую патологии по ладони, — говорит Хардинг.

— Хорошо, хорошо, — говорит Чезвик и хлопает в ладоши.

Он впервые чувствует чью-то поддержку.

— Ну, а сам я, — говорит Макмёрфи нараспев, — почту за честь работать на колесе фортуны. Есть кой-какой опыт…

— О, возможности безграничны, — говорит врач и расправляет плечи с самым радужным видом. — Да что там, у меня миллион идей…

Он загорается и говорит без умолку пять минут. Можно не сомневаться, что многие идеи он уже обговорил с Макмёрфи. Он описывает игры, балаганы, говорит о продаже билетов и вдруг внезапно замолкает, словно взгляд сестры ударил его промеж глаз. Он моргает на нее и говорит:

— А вы что думаете об этом, мисс Рэтчед? О карнавале? У нас в отделении?

— Я согласна, что это может принести некоторую терапевтическую пользу, — говорит она и выдерживает паузу, снова испуская облако молчания, и только уверившись, что никто ее не перебьет, продолжает: — Но я также считаю, что подобную идею следует сперва обсудить на служебном совещании, прежде чем принимать такое решение. Разве вы так не считаете, доктор?

— Конечно. Я лишь подумал, видите ли, что сперва прощупаю отдельных людей. Но, разумеется, служебное совещание на первом месте. Тогда продолжим по плану.

Все понимают, что карнавала не будет.

Старшая Сестра принимается наводить порядок и шелестит своим талмудом.

— Отлично. Тогда, если больше нет новых дел — и если мистер Чезвик сядет на место, — думаю, мы можем продолжить обсуждение. У нас осталось, — опа берет с короба свои часы и смотрит на них, — сорок восемь минут. Значит, как я…

— О, — Макмёрфи поднимает руку и щелкает пальцами. — Эй, погодите. Я вспомнил, есть еще одно новое дело.

Сестра долго смотрит на его руку, прежде чем что-то сказать.

— Да, мистер Макмёрфи?

— Не у меня — у доктора Спайви. Док, скажите им, что вы придумали насчет слабослышащих и радио.

Голова сестры дергается, едва заметно, но сердце мое внезапно ликует. Она откладывает свой талмуд обратно в короб и поворачивается к врачу.

— Да, — говорит врач, — чуть не забыл. — Он откидывается на спинку, кладет ногу на ногу и соединяет кончики пальцев; я вижу, что он еще не потерял надежду на карнавал. — Понимаете, мы с Макмёрфи говорили об этой возрастной проблеме, существующей у нас в отделении: смешанное население, молодые и старые вместе. Это не самые идеальные условия для нашей терапевтической группы, но администрация говорит, гериатрическое отделение, и без того переполненное, не может нам помочь. Я первым готов признать, что это не самая приятная ситуация для всех, кого она затрагивает. Однако мы с Макмёрфи в нашем разговоре пришли к одной идее, которая могла бы сделать ситуацию приятней для обеих возрастных групп. Макмёрфи сказал, что заметил, что кое-кто из пожилых ребят, похоже, с трудом слышит радио. Он предложил, чтобы репродуктор включили погромче, чтобы его могли слышать хроники со слабым слухом. Очень гуманное предложение, на мой взгляд.

Макмёрфи застенчиво отмахивается, и врач кивает ему и продолжает.

— Но я сказал ему, что уже получал жалобы от отдельных людей помоложе, что радио и так настолько громкое, что мешает разговаривать и читать. Макмёрфи сказал, что не подумал об этом, но заметил, до чего досадно, что желающие читать не могут побыть одни в тишине, оставив радио для тех, кто хочет его слушать. Я с ним согласился, что это досадно, и был готов закрыть этот вопрос, но случайно вспомнил о старой душевой, куда мы убираем столы на время собраний. Мы ведь никак больше не используем эту комнату; теперь, когда у нас есть новые лекарства, отпала необходимость в гидротерапии, для которой она задумывалась, В общем, как группа смотрит на то, чтобы сделать эту комнату как бы второй дневной палатой, или, лучше сказать, игровой?

Группа сидит молча. Все понимают, чей теперь ход. Сестра снова берет талмуд Хардинга, кладет себе на колени и скрещивает поверх него руки, после чего обводит всех взглядом, убеждаясь, что никто не хочет ничего сказать. Когда становится ясно, что никто ничего не скажет, она снова поворачивает голову к врачу.

— На словах это прекрасный план, доктор Спайви, и я ценю заботу мистера Макмёрфи о других пациентах, но весьма обеспокоена тем, что у нас нет персонала для обслуживания второй дневной палаты.

Она до того уверена, что тема закрыта, что снова начинает открывать талмуд. Но врач продумал это лучше, чем она ожидала.

— Я тоже об этом подумал, мисс Рэтчед. Но поскольку в этой палате, с репродуктором, останутся в основном хроники, большинство которых приковано к шезлонгам или коляскам, одного санитара и одной медсестры должно вполне хватить для усмирения любых возможных мятежей и беспорядков, вы так не думаете?

Сестра сидит молча, не реагируя на остроту врача о возможных мятежах и беспорядках, но в лице у нее ничего не меняется. Улыбка остается на месте.

— Так что два других санитара и медсестры могут смотреть за людьми в старой душевой, пожалуй, даже лучше, чем здесь, на большой территории. Что думаете, люди? Разумная идея? Я сам в восторге от нее, и смею сказать, мы ее опробуем, посмотрим несколько дней, что получится. Если не сработает, ну, у нас все равно есть ключ, чтобы снова запереть ее, не так ли?

— Верно! — говорит Чезвик и впечатывает кулак в ладонь; он по-прежнему стоит, словно ему внушает страх торчащий большой палец Макмёрфи. — Верно, доктор Спайви, если не сработает, у нас есть ключ, чтобы снова запереть ее. Готов поспорить.

Врач оглядывает палату и видит, что все острые кивают и улыбаются ему, в таком восторге от того, что он считает своей идеей, что он краснеет нс хуже Билли Биббита и протирает пару раз пенсне, прежде чем продолжить. Волнительно видеть, как этот человечек радуется своей находчивости. Он смотрит, как все ребята кивают ему, и тоже кивает и говорит:

— Ну, отлично. — И упирает руки в колени. — Очень хорошо. Ну вот. Если с этим решено… Я, кажется, забыл, о чем мы собирались говорить с утра?

Голова сестры опять едва заметно дергается, она склоняется над коробом и берет талмуд. Шелестит бумагами, и руки у нее, кажется, дрожат. Вынимает лист и уже готова что-то прочитать из него, но Макмёрфи опять тянет руку и встает, переминаясь с ноги на ногу, и наконец произносит протяжно и вдумчиво:

— Во-о-от еще что, доктор…

И сестра застывает, словно голос Макмёрфи заморозил ее точно так же, как ее голос заморозил утром того черного. При виде того, как она застывает, у меня голова идет кругом. Я внимательно смотрю на нее, пока говорит Макмёрфи.

— Что меня до смерти волнует, это смысл сна, приснившегося мне прошлой ночью. Понимаете, я был как бы собой в этом сне, но при этом вроде как бы и не собой… как бы я был кем-то другим, похожим на меня… вроде… вроде бати моего! Ну да, вот кто это был. Это был мой батя, потому что иногда, когда я видел себя — его, — я видел у себя такой железный болт в челюсти, какой был у бати…

— У вашего отца железный болт в челюсти?

— Ну уже нет, но раньше был, когда я был мелким. Он ходил где-то месяцев десять с таким большим металлическим болтом, вот отсюда и досюда! Ей-богу, настоящий Франкенштейн. У него на лесопилке вышла как бы заварушка с этим типом с запруды, вот и огреб топором… Эй! Дайте-ка расскажу, в чем там было дело…

Лицо сестры по-прежнему спокойно, словно раскрашенный слепок, передающий нужное выражение. Уверенное, терпеливое и невозмутимое. Ни единая жилка не дрогнет на этом ужасном холодном липе, со спокойной улыбкой, штампованной из красного пластика; ясным, гладким лбом, без единой морщинки, выдающей слабость или беспокойство: бесстрастными широкими зелеными глазами, и нарисованный взгляд говорит: «Я умею ждать, я могу раз-другой проиграть, но я умею ждать и быть терпеливой, спокойной и уверенной, потому что знаю, что в конечном счете ни за что не проиграю».

А мне-то показалось, что ее побили. Может, и не показалось. Но теперь понимаю, ей это без разницы. Пациенты один за другим косятся на нее, чтобы понять, как она смотрит на то, что Макмёрфи рулит собранием, и видят то же, что и я. Она слишком большая, ей все нипочем. Она занимает целую стену, как японская статуя. Ее не сдвинешь с места и ничем не одолеешь. Пусть она проиграла сегодня бой, но это местный бой в большой войне, в которой она всегда побеждала и дальше будет побеждать. Мы не должны обольщаться насчет Макмёрфи, чтобы он заманил нас и сделал пешками в своей опасной игре. Сестру не победить, как и Комбинат, потому что за ней вся мощь Комбината. Она не проиграет, если допустит промах, но выиграет, если его допустим мы. Чтобы победить ее, мало побить ее два раза из трех или три из пяти — нужно делать это постоянно. А стоит тебе ослабить защиту и проиграть хоть раз, победа будет за ней. И в конечном счете нам всем суждено проиграть. Ничего тут не поделаешь.

Вот она включила туман и нагоняет с такой скоростью, что ничего не видно, кроме ее лица, нагоняет все плотней, и мне так безнадежно и мертво, как радостно было минуту назад, когда она дернула головой — так безнадежно, как никогда, потому что теперь я знаю, что ее на самом деле не одолеешь, как и ее Комбинат. Макмёрфи добьется не больше моего. Ничего не поделаешь. И чем больше я об этом думаю, тем плотней становится туман.

И я рад, когда он становится таким густым, что совсем в нем теряешься и расслабляешься — ты снова в безопасности.

В дневной палате играют в «Монополию». Играют уже третий день, понаставили везде домов и отелей, два стола сдвинули, чтобы уместить все карточки и стопки игровых денег. Макмёрфи всех убедил, что игра пойдет интересней, если платить по пенни за каждый игровой доллар, получаемый из банка; коробка от игры наполняется мелочью.

— Тебе бросать, Чезвик.

— Минуточку, не бросай. Чтобы энти отели купить, что для этого нужно?

— Нужно по четыре дома на каждом участке одного цвета. А теперь вперед, Мартини, бога в душу.

— Минуточку.

На той стороне стола торчат во все стороны игровые деньги — красные, зеленые и желтые.

— Ты отель покупаешь или Новый год отмечаешь, бога в душу?

— Чезвик, бросай уже.

— Лупешки! Ё-о-оксель, Чезвикус, куда это ты угодил? Не ко мне ли в Марвин-гарденс случайно? Не значит ли это, что ты должен мне — ну-ка, посмотрим — триста пятьдесят долларов?

— Блин горелый.

— А шой-то за другие штуки? Минуточку. Шой-то за другие штуки по всему полю?

— Мартини, ты уже два дня видишь эти другие штуки по всему полю. Не удивительно, что я, к чертям, проигрываю. Макмёрфи, не понимаю, как ты можешь сосредоточиться, когда тут Мартини сидит и глючит напропалую.

— Чезвик, ты за Мартини не волнуйся. Он очень неплохо справляется. Ты давай гони три пятьдесят, а Мартини о себе позаботится; разве мы не получаем с него ренту всякий раз, как одна из его «штук» приземляется на нашу землю?

— Минуточку. Их же тьма-тьмущая.

— Все путем, Март. Ты только держи нас в курсе, на чью землю они угодили. Чезвик, кости еще у тебя. Двушка же выпала, так что бросай снова. Молоток. Фью! Большая шестерка.

— И я попадаю на… Шанс: «Вас избирают председателем совета; выплатите каждому игроку…» Блин горелый, обгорелый!

— Чей это тут отель, бога в душу, на железной дороге?

— Это, друг мой, как все прекрасно видят, не отель; это депо.

— А ну-ка минуточку…

Макмёрфи наводит порядок на своем краю стола: сдвигает карточки, складывает деньги, выравнивает свои отели. Из-за тульи кепки у него торчит чек на сотню долларов, точно пропуск журналиста; шальные деньги, так он говорит.

— Скэнлон? Кажись, твоя очередь, браток.

— Дай-ка мне эти кости. Щас в щепки тут все разнесу. Ну-ка, Мартини. Навалять и обосцать, чтобы за одиннадцать.

— А что, порядок.

— Да не это, дебил ненормальный; это не фишка моя, это мой дом.

— А цвет один в один.

— Что этот домик делает в электрической компании?

— Это электростанция.

— Мартини, ты не кости трясешь…

— Оставь его; какая разница?

— Но это же дома!

— Фью. А Мартини переходит аж на — дайте гляну — целых девятнадцать клеток. Хороший ход, Март; и ты попадаешь… Где твоя фишка, браток?

— Э-э? Да вот же она.

— Во рту у него, Макмёрфи. Отлично. Это два хода через второй и третий коренные, четыре хода по полю, и ты попадаешь на… на Балтик-авеню, Мартини. Твою собственную и единственную собственность. Вот уж везет так везет, а, друзья? Мартини уже три дня играет и почти каждый раз попадает на свою собственность.

— Заткнись и бросай, Хардинг. Твоя очередь.

Хардинг берет кости своими длинными пальцами и ощупывает их гладкие бока, как слепой. Пальцы у него одного цвета с костями, и кажется, он сам их вырезал — и кости, и пальцы. Слышно, как он трясет кости в руке. Они катятся и останавливаются перед Макмёрфи.

— Фью. Пять, шесть, семь. Не повезло, браток. Еще одно из моих обширных владений. Ты должен мне… э-э… двух сотен долларов должно почти хватить.

Незадача.

Игра продолжается круг за кругом, под стук костей и шелест игровых денег.

Бывают долгие периоды — три дня или три года, — когда ни зги не видать, так что ориентируешься только по звуку репродуктора над головой, как по бакену с колоколом в тумане. Когда малость проясняется, ребята обычно слоняются как ни в чем не бывало, словно не видят тумана. Я так думаю, туман каким-то образом воздействует им на память, а мне — нет.

Даже Макмёрфи, похоже, не замечает, что он в тумане. А если и замечает, ни за что не хочет показывать, что его это не устраивает. Он следит, чтобы никто из персонала не подумал, что его хоть что-то не устраивает; он знает, что нет лучшего способа взбесить тех, кто пытается усложнить тебе жизнь, чем делать вид, что тебе все равно.

С сестрами и черными он общается со всей учтивостью, что бы они ему ни сказали, что бы ни придумали, чтобы досадить. Иногда его раздражает какое-нибудь дурацкое правило, но он только добавляет вежливости и учтивости, пока вся эта ситуация не начинает его смешить — эти правила, неодобрительные взгляды, какими персонал пытается заставить нас им следовать, их манера разговаривать с тобой, словно ты какой-нибудь трехлетка, — и когда он видит, до чего это смешно, он разражается смехом, и это бесит их, как ничто другое. Он думает, что все в порядке, пока он может смеяться, и у него неплохо получается. Только раз он выходит из себя и бесится, и вовсе не из-за того, что черные или Старшая Сестра сделали что-то такое, а из-за пациентов, которые не сделали кое-чего.

Это случилось на групповой терапии. Он разозлился на ребят за то, что они слишком осторожничали — в штаны наложили, как он сказал. За несколько дней до того он принялся собирать со всех ставки на Первенство по бейсболу, которое должны были показывать в пятницу. Он решил, что они будут смотреть его по телеку, хотя его передавали в неположенное время. Он заранее поднял вопрос на собрании, можно ли будет устроить уборку вечером вместо того, чтобы смотреть телевизор, и посмотреть игру днем. Сестра ответила отказом, и он, похоже, не очень удивился. Она ему сказала, что режим разработан по тончайшим расчетам, и подобное нарушение повлечет за собой хаос.

Такой ответ сестры Макмёрфи не удивляет; что его удивляет, так это реакция острых, когда он спрашивает их, что они об этом думают. Все сидят молча. Все скрываются в облачках тумана. Я их еле вижу.

— Ну-ка, слушайте сюда, — говорит он им, но они не слушают.

Он ждет, чтобы кто-нибудь хоть что-то ответил ему. Но никто как будто его не слышал.

— Да послушайте вы, черт возьми, — говорит он, видя, что они никак не реагируют, — среди вас есть не меньше двенадцати человек, насколько я в курсе, которые имеют кой-какой личный интерес в том, кто выиграет. Разве вам, ребята, не хочется посмотреть?

— Ну, не знаю, Мак, — говорит наконец Скэнлон, — я как-то привык смотреть шестичасовые новости. И если такая перестановка действительно испортит режим, как говорит мисс Рэтчед…

— Да к черту режим. Можно вернуться к паршивому режиму на следующей неделе, когда Первенство пройдет. Что скажете, ребята? Давайте проведем голосование, чтобы смотреть телек днем, а не вечером. Ну, кто «за»?

— Йа! — восклицает Чезвик и встает.

— В смысле, — говорит Макмёрфи, — все, кто «за», поднимите руки. Окей? Все, кто «за».

Чезвик тянет руку. Еще несколько острых глядят друг на друга, проверяя, не нашлось ли дураков. Макмёрфи глазам своим не верит.

— Ну же, что это за лажа? Я думал, вы, ребята, можете голосовать насчет режима и всего такого. Разве не так, док?

Доктор кивает, не поднимая глаз.

— Ну ладно; кто хочет смотреть бейсбол?

Чезвик тянет руку еще выше, обводя всех свирепым взглядом. Скэнлон качает головой и тоже поднимает руку, не отрывая локоть от подлокотника. А больше никто. Макмёрфи словно онемел.

— Если с этим все, — говорит сестра, ֊- тогда нам, пожалуй, следует продолжить собрание.

— Да уж, — говорит Макмёрфи и сползает в кресле до того, что козырек кепки почти упирается ему в грудь. — Да уж, пожалуй, нам следует продолжить хреново собрание.

— Да уж, — говорит Чезвик, обводя всех суровым взглядом и садясь, — да уж, продолжить распрекрасное собрание.

Он резко кивает и сползает в кресле, почти как Макмёрфи, с самым хмурым видом. Ему нравится сидеть рядом с ним и чувствовать себя таким же храбрецом. У Чезвика впервые появился единомышленник в его безнадежных затеях.

После собрания Макмёрфи ни с кем не разговаривает, до того они ему опротивели. Но к нему подходит Билли Биббит.

— Нек-которые из нас з-з-здесь уже пять лет, Рэндл, — говорит Билли, скручивая в рулон журнал; на тыльной стороне ладоней у него видны сигаретные ожоги. — И кто-то из нас про-б-будет здесь ещ-ще столько же, когда теб-бя Давно не будет, когда Пер-в-венство давно пройдет. И… раз-зве не п-понятно? — он отбрасывает журнал и уходит. — Ай, да что толку.

Макмёрфи уставился ему вслед, и его светлые брови снова хмурятся в недоумении. Он до вечера спорит с другими острыми, почему они не голосовали, но они не хотят говорить об этом, и он, похоже, сдается и больше не поднимает этот вопрос до дня накануне Первенства.

— Вот уже и четверг, — говорит он, грустно качая головой.

Он сидит на одном столе в старой душевой, поставив ноги на стул, и покручивает кепку на пальце. Другие острые слоняются по комнате, стараясь не замечать его. Никто уже не играет с ним в покер или блэк-джек на деньги — после того собрания он так разозлился на них, что обобрал в карты начисто, и они столько ему задолжали, что уже боятся с ним играть, — и на сигареты не могут играть, потому что сестра заставила всех сдать сигареты ей в будку, чтобы она выдавала им по пачке в день — сказала, что заботится об их здоровье, но все понимают — это чтобы досадить Макмёрфи. Без покера и блэк-джека в душевой тихо, только звучание репродуктора доносится из дневной палаты. Так тихо, что слышно, как сверху, в беспокойном отделении, тот тип лезет на стену, то и дело сигналя — лу-у, лу-у, лу-у-у — нудно и неинтересно, как младенец, ноющий, чтобы заснуть.

— Четверг, — повторяет Макмёрфи.

— Лу-у-у, — воет тот тип.

— Это Роулер, — говорит Скэнлон, глядя в потолок и игнорируя Макмёрфи. — Роулер-пароулер. Его сперва к нам поместили, несколько лет назад. Не хотел вести себя тихо, как велела мисс Рэтчед, — помнишь, Билли? Лу, лу, лу, все время — я думал, тронусь. Что им надо сделать с этой кучкой полудурков, так это бросить пару гранат им в палату. От них никому никакого толку…

— А завтра пятница, — говорит Макмёрфи, не давая Скэнлону сменить тему.

— Да уж, — говорит Чезвик, обводя комнату хмурым взглядом, — завтра пятница.

Хардинг перелистывает журнал.

— А это уже почти неделя, как наш друг Макмёрфи с нами, и до сих пор не сумел свергнуть правительство — ты это хочешь сказать, Чезвикус? Боже, подумать только, в какую мы впали пучину апатии — позор, стыд и позор.

— Да к черту это, — говорит Макмёрфи. — Что Чезвик хочет сказать, это что завтра по телеку будут показывать Первенство по бейсболу. А мы что будем делать? Снова драить паршивые ясли?

— Да уж, — говорит Чезвик. — Терапевтические ясли мамаши Рэтчед.

Чувствую себя шпионом за стеной душевой; ручка швабры у меня металлическая, а не деревянная (металл — лучший проводник), и пустая; микрофон можно спрятать как нечего делать. Если Старшая Сестра это слышит, Чезвику не поздоровится. Вынимаю твердый комок жвачки из кармана, отщипываю кусочек и кладу в рот, чтобы размяк.

— Давайте еще раз, — говорит Макмёрфи. — Сколько из вас, птах, проголосует со мной, если я еще раз подниму этот вопрос?

Примерно половина острых кивает, большей частью просто для вида. Макмёрфи надевает кепку и опускает подбородок на руки.

— Чесслово, не пойму, в чем дело. Хардинг, что с тобой не так, почему ты не можешь подать голос? Боишься, если руку поднимешь, старая стервятница отрежет ее?

Хардинг поднимает одну тонкую бровь.

— Может, и боюсь; может, и отрежет, если подниму.

— А ты, Билли? Ты тоже этого боишься?

— Нет. Я не дум-маю, что она что-то сделает, но, — он пожимает плечами, вздыхает и забирается на большую тумбу с пультом управления душем, словно обезьянка, — но я просто не думаю, что гол-гол-голосование пойдет нам на п-пользу. В буд-душем. Оно того не ст-стоит, М-Мак.

— Пойдет на пользу? Ёксель! Вам пойдет на пользу, птахи, просто поднять руку для разминки.

— Все же это риск, друг мой, — говорит Хардинг. — У нее всегда есть возможности ухудшить наше положение. Бейсбол не стоит такого риска.

— Это кто, блин, сказал? Господи, да я за много лет ни разу не пропускал Первенство по бейсболу. Даже когда в тюряге сидел, в сентябре, нам разрешили поставить телек и смотреть Первенство, а не то получили бы мятеж. Мне, похоже, придется выбить дверь и найти приличный бар, чтобы посмотреть бейсбол, вдвоем с салагой Чезвиком.

— Что ж, это уже предложение для сильных духом, — говорит Хардинг, отбрасывая журнал. — Почему бы не вынести это на голосование на завтрашнем собрании? «Мисс Рэтчед, я бы хотел выдвинуть предложение, чтобы устроить в отделении en masse^[16] перекур, с телевизором и пивом».

— Я бы поддержал, — говорит Чезвик, — черт возьми.

— Засунь поглубже свой анмас, — говорит Макмёрфи. — Мне тошно смотреть на вас, старых кошелок; когда мы с Чезвиком свалим отсюда, я, наверно, ей-богу, забью гвоздями дверь. Вы, ребятки, лучше оставайтесь; вам мамочка, наверно, не велит улицу переходить.

— Да? Вон оно как? — Фредриксон подходит к Макмёрфи. — Ты, значит, поднимешь свой большой мужицкий говнодав и вышибешь дверь? Какой крутой.

Макмёрфи едва удостаивает Фредриксона взглядом; он уже усвоил, что Фредриксон может иногда хорохориться, но, как до дела доходит, пасует.

— Ну так как, мужик, — гнет свое Фредриксон, — вышибешь эту дверь и покажешь нам, какой ты крутой?

— Нет, Фред, я бы, наверно, не стал рисковать покопать башмак.

— Да? Окей, тебя послушать, ты такой крутой. Как же ты думаешь свалить отсюда?

Макмёрфи осматривается.

— Ну, я бы мог, наверно, выбить стулом сетку на каком-нибудь окне, когда и если мне захочется…

— Да ну? Так бы и выбил, а? Вот так взял и выбил? Окей, давай посмотрим. Ну же, мужик, ставлю десять долларов, что не сможешь.

— Даже не пытайся, Мак, — говорит Чезвик. — Фредриксон знает, ты только стул сломаешь и угодишь в беспокойное отделение. В первый день, как нас сюда перевели, нам показали, что это за сетки. У них особая конструкция. Техник взял стул, прямо как тот, на какой ты ноги поставил, и стал лупить им по сетке, пока не раздолбал в дрова. А сетка только чуть помялась.

— Ну ладно, — говорит Макмёрфи, снова осматриваясь. — Нам нужно что-то потяжелее. Как насчет стола?

Я вижу, он втянулся. Надеюсь, Старшая Сестра этого не слышит; иначе через час он будет в беспокойном.

— Не лучше стула. То же дерево, тот же вес.

— Ну, хорошо, давайте просто прикинем, ей-богу, что мне нужно метнуть в эту сетку, чтобы выбить ее. И если вы, птахи, думаете, что мне слабо́, если действительно приспичит, тогда подумайте еще раз. Окей, что-нибудь побольше стола или стула… Что ж, будь это ночь, я бы мог метнуть того жирного негра; веса в нем хватит.

— Слишком мягкий, — говорит Хардинг. — Он бы впечатался в сетку и отскочил, разрисованный под картонку для яиц.

— А как насчет кровати?

— Кровать слишком большая, даже если поднимешь. Не пройдет в окно.

— Поднять-то подниму. Ну-ка, черт, а ведь вот: эта штука, на которой сидит Билли. Эта здоровая тумба с ручками и рычагами. Она же достаточно твердая? И веса в ней, должно быть, достаточно.

— Еще бы, — говорит Фредриксон. — Это все равно как взять и пробить ногой стальную входную дверь.

— А что не так с этой тумбой? Непохоже, чтобы она была прибита.

— Нет, она не прикручена — ее наверно ничего не держит, кроме нескольких проводов, но ты глянь на нее, бога в душу.

Все смотрят на тумбу. Она железобетонная, размером с полстола и весит, наверно, сотни четыре фунтов^[17].

— Окей, гляжу. Она не выглядит больше тюков сена, которые я в кузова закидывал.

— Боюсь, друг мой, это устройство весит несколько больше твоих тюков сена.

— На четверть тонны побольше, спорить готов, — говорит Фредриксон.

— Он прав. Мак, — говорит Чезвик. — Она ужасно тяжелая.

— Черт, вы что, птахи, говорите мне, я не смогу поднять эту плевую фигульку?

— Друг мой, я не припомню, чтобы психопаты могли передвигать горы, в дополнение к остальным своим выдающимся способностям.

— Окей, говорите, я ее не подниму. Ну ей-богу. — Макмёрфи спрыгивает со стола и начинает снимать зеленую куртку; из-под майки выглядывают наколки, обрисовывающие мускулы у него на руках. — Тогда кто готов выложить пять баксов? Никто меня не убедит, что я чего-то не смогу, пока сам не попробую. Пять баксов…

— Макмёрфи, это так же безрассудно, как и твое пари насчет медсестры.

— У кого есть лишние пять баксов? Берем или сдаем…

Ребята, не мешкая, выдают расписки; Макмёрфи столько раз разделывал их в покер и блэк-джек, что им не терпится с ним рассчитаться, а это беспроигрышный вариант. Не знаю, к чему он это затеял; какой бы он ни был здоровый, нужно трое таких, чтобы сдвинуть эту тумбу, и он это знает. Ему достаточно взглянуть на нее, чтобы понять, что он от пола ее вряд ли оторвет, не то что поднимет. Нужен великан, чтобы поднять ее. Но когда острые выдают ему расписки, он подходит к тумбе, снимает с нее Билли Биббита, плюет себе на большие мозолистые ладони, хлопает ими, поводит плечами.

— Окей, посторонись. Иногда, когда я всерьез напрягаюсь, я вдыхаю весь окружающий воздух, и взрослые мужчины теряют сознание от удушья. Назад. Вероятно, будет трескаться бетон и лететь сталь. Уведите женщин и детей подальше. Назад…

— Боже правый, он же может, — мямлит Чезвик.

— Ну да, если только языком, — говорит Фредриксон.

— Скорее всего, заработает первоклассную грыжу, — говорит Хардинг. — Ну, ладно тебе, Макмёрфи, хватит валять дурака; никому такое не под силу.

— Назад, слюнтяи, вы тратите мой кислород.

Макмёрфи переставляет ноги, ища опору получше, снова вытирает руки о штаны, затем нагибается и хватается за рычаги по бокам тумбы. Когда он тужится, ребята гикают и хихикают. Он расслабляется, выпрямляется и снова переставляет ноги.

— Сдулся? — ухмыляется Фредриксон.

— Я только размялся. Сейчас возьмусь по-настоящему. —

И снова хватает эти рычаги.

И внезапно никто уже не гикает. Руки у него набухают, и вены надуваются. Он зажмуривается и оскаливается. Голова откидывается, и жилы у него на шее натягиваются, точно канаты, идущие от головы к рукам. Он дрожит всем телом, пытаясь поднять то, что ему не по силам, и он это знает, и все это знают.

Но, на какую-то секунду, когда мы слышим скрип цемента под ногами, мы думаем: боже правый, он сможет.

Затем он с шумом выдыхает и без сил отваливается к стене. На рычагах осталась кровь. С минуту он тяжело дышит, привалившись к стене, с закрытыми глазами. Всем слышно его хриплое дыхание; все молчат.

Он открывает глаза и оглядывает всех нас, одного за другим, даже меня. Затем выуживает из карманов все расписки, что собрал в покер за несколько дней. Он склоняется над столом и пытается разложить их по порядку, но вместо рук у него красные клешни, и пальцы не слушаются.

Наконец он бросает все расписки на пол — там, наверно, долларов на сорок-пятьдесят с каждого — и выходит из душевой. В дверях он оборачивается и обводит всех взглядом.

— Но я хотя бы попытался, — говорит он. — Уж это, черт возьми, я сделал, разве нет?

И он выходит, оставив на полу ворох бумажек, до которых ему нет дета.

В комнате для персонала врач-консультант с серой паутиной на желтом черепе разговаривает с практикантами.

Я мету пол рядом.

— О, а этот тут зачем?

Он смотрит на меня как на какого-то жука. Один из практикантов указывает себе на уши, давая понять, что я глухой, и консультант продолжает разговор.

Я толкаю швабру мимо большой картины, которую как-то раз принес типчик из общественных связей, когда был такой туман, что я не мог его видеть. На картине парень ловит рыбу на мушку где-то в горах, возможно, в Очоко, под Пейнвиллом: за соснами вздымаются заснеженные пики, вдоль ручья тянутся длинные белые тополя, кое-где торчат едко-зеленые клочки щавеля. Парень забрасывает мушку в заводь за скалой. Но мушка тут не годится, тут надо бы икринку на крючке номер шесть, а на мушку лучше пониже ловить, на стремнине.

Между тополей видна тропа, и я иду по ней, толкая швабру, присаживаюсь на валун и оглядываюсь через раму на консультанта, говорящего с практикантами. Вижу, как он тычет себя пальцем в ладонь, что-то доказывая, но голоса не слышу из-за шума студеного бурливого ручья, бегущего по камням. С гор дует ветер, принося запах снега. Вижу кротовые норы в зарослях амброзии. Приятное местечко, чтобы вытянуть ноги и расслабиться.

Забываешь, если вот так не присядешь, не оглянешься на прошлое, как было в старой больнице. Там на стенах не было таких местечек, куда можно забраться. Не было ни телевизора, ни бассейна, и курицу дважды в месяц не давали. Ничего там не было, кроме стен и стульев, и смирительных рубашек, из каких за несколько часов насилу вывернешься. Они с тех пор многому научились.

— Далеко мы продвинулись, — говорят общественные связи.

Они сделали жизнь очень приятной на вид с помощью картин, декора и хромовых кранов в ванной.

— Если кто-то и захочет сбежать из такого приятного места, — говорят общественные связи, — что ж, с ним что-то не в порядке.

Сзади, в комнате для персонала, врач-консультант отвечает на вопросы практикантов, обхватив себя за локти и дрожа, словно ему холодно. Он тощий и сухой, и одежда полощется у него на костях. Стоит там, обхватив себя за локти, и дрожит. Может, тоже чувствует ветер с заснеженных гор.

По вечерам все труднее нахожу мою кровать, приходится ползать на четвереньках, ощупывая пружины, пока не найду заначенные комки жвачки. На туман никто не жалуется. Теперь я понял почему: при всех неудобствах можно спрятаться в нем и чувствовать себя в безопасности. Вот чего Макмёрфи не поймет — что мы хотим быть в безопасности. Он все пытается вытащить нас из тумана на открытое пространство, где нас легко сцапать.

Внизу привезли консервы с замороженными органами — сердцами, почками, мозгами и прочим. Слышу, как они катятся в холодильник по угольному желобу. Кто-то — кто, не вижу — говорит, что в беспокойном один тип покончил с собой. Старик Роулер. Отрезал себе яйца и истек кровью, прямо на толчке в уборной, и полдюжины человек рядом с ним ничего не заметили, пока он не свалился мертвый.

Чего не могу понять, это чего им так не терпится; всего-то нужно подождать.

Я знаю, как действует их туманная машина. У нас был целый взвод таких туманных машин на аэродромах за морем. Всякий раз, как разведка узнавала, что намечается бомбардировка, или если генералы хотели скрыть из виду что-то секретное, хорошенько скрыть, чтобы даже шпионы на базе не увидели, что тут творится, летное поле затуманивали.

Агрегат нехитрый: обычный компрессор засасывает воду из одного бака и специальное масло из другого, и смешивает их, а из черного патрубка с другой стороны выползает облако, которым можно укрыть аэродром за полторы минуты. Это первое, что я увидел, как приземлился в Европе, — туман из этих машин. За нашим самолетом увязались перехватчики, и только мы приземлились, туманная команда завела свои машины. Нам было видно из поцарапанных иллюминаторов, как джипы подвозят их к самому самолету и из них клубится туман, расходясь по всему полю и залепляя иллюминаторы, точно влажная вата.

С самолета мы сходили, ориентируясь на рожок, в какой дудел лейтенант, словно гусь гоготал. Только ты с трапа спустился, ничего не видать дальше футов трех, куда ни глянь. Возникало ощущение, что ты один на летном поле. Враг тебе не грозил, но становилось жутко одиноко. Звуки глохли в нескольких ярдах, и ты никого и ничего не слышал, кроме этого рожка, доносившегося из пушистой белизны, до того плотной, что ног не разглядеть; ты видел только коричневую рубаху и ремень с медной пряжкой, а дальше все белым-бело, словно ниже пояса ты тоже растворялся.

И вдруг кто-нибудь, потерявшийся в тумане, как и ты, возникал прямо перед тобой, и его лицо казалось крупнее и яснее, чем ты когда-либо видел. В тумане ты, как можешь, напрягаешь зрение, силясь что-то разглядеть, и когда оно возникает, каждая деталь видится в десять раз яснее обычного, до того ясно, что вы оба отводите глаза. Когда перед тобой кто-то возникает, тебе не хочется смотреть на его лицо, как и ему — на твое, потому что неприятно видеть кого-то вот так, словно внутрь ему заглядываешь, но с другой стороны, и совсем потерять его тебе неохота. Приходится выбирать: либо напрягаться, силясь разглядеть что-то в тумане, каким бы неприятным оно ни было, либо расслабиться и потеряться.

Когда туманную машину первый раз включили в новом отделении (купили в Военторге и спрятали в вентиляции перед тем, как нас сюда перевели), я всматривался во все, что возникало из тумана, сколько хватало сил, лишь бы не потерять из виду, как на войне, когда затуманивали летные поля. Только в рожок никто не дудел и веревок не натягивал, так что оставалось только ухватиться за что-то глазами, чтобы не потеряться. Но иногда я все равно терялся, забирался слишком глубоко, пытаясь спрятаться, и каждый раз, как нарочно, оказывался в том же самом месте, перед металлической дверью без номера, с рядом заклепок, похожих на глазки, словно комната за этой дверью притягивала меня, как бы я ни старался держаться от нее подальше, словно гады в этой комнате вырабатывали ток и посылали сквозь туман по лучу, притягивая меня, как робота. Я мог несколько дней бродить в тумане, боясь, что уже никогда ничего не увижу, а затем передо мной открывалась эта дверь, и я входил в комнату, обитую войлоком для звукоизоляции, и видел людей, стоявших друг за другом, словно зомби, среди блестящих медных проводов, флуоресцентных ламп и резкого скрежета дуговых разрядов. Я занимал место в очереди и приближался со всеми к столу. Стол в форме креста, запечатлевший тени тысяч убиенных, следы запястий и лодыжек под кожаными ремнями, позеленевшими от пота, следы шей и голов под серебряным обручем, надеваемым на лоб. И техник у стола поднимает взгляд от пульта, смотрит на очередь и указывает на меня резиновой перчаткой.

— Погодите, этого здорового ублюдка я знаю — лучше дайте ему по затылку, или позовите кого-нибудь на подмогу, или еще что-то. Он ужасно брыкается.

Так что я старался не забираться в туман слишком глубоко, боясь потеряться и оказаться у двери в шокоблок. Я впивался взглядом во все, что попадалось, и держался изо всех сил, как человек, попавший в метель, держится за забор. Но они туманили все гуще, и как я ни старался, было похоже, что два-три раза в месяц я оказывался перед той дверью, из-за которой доносился кислый запах искр и озона. При всех моих стараниях не потеряться становилось все трудней.

Потом я кое-что смекнул: если сидеть смирно и помалкивать, когда налетает туман, почти наверняка не окажешься у той двери. Беда была в том, что я сам собой находил ее, потому что пугался совсем потеряться и принимался вопить, чтобы меня нашли. В каком-то смысле я вопил, чтобы они меня нашли; я считал, что угодно лучше, чем потеряться насовсем, даже шокоблок. Теперь уже не знаю. Потеряться не так уж плохо.

В тот день я ждал с самого утра, что нас опять затуманят. Последние дни туманят все больше. Я так считаю, это из-за Макмёрфи. Они еще не вживили ему выключатели и стараются застать врасплох. Видят, от него проблем не оберешься; он уже с полдюжины раз до того настропалял Чезвика и Хардинга, что казалось, они вот-вот встанут против кого-то из черных — и каждый раз, как казалось, что пациенту кто-нибудь придет на помощь, начинался туман, вот как сейчас.

Несколько минут назад я услышал, как заработал компрессор в вентиляции, как раз когда ребята принялись убирать столы из дневной палаты для групповой терапии, и вот уже туман растекается по полу, да такой плотный, что ноги у меня в штанах влажнеют. Я протираю окошки в двери стеклянной будки и слышу, как Старшая Сестра берет трубку и звонит врачу сказать, что мы почти готовы начать собрание, и добавляет, что ему надо бы выкроить час после полудня для служебного совещания.

— По той причине, — говорит она ему, — что, думаю, давно уже назрело обсудить положение пациента Рэндла Макмёрфи и следует ли оставлять его в этом отделении или нет. — Она слушает с минуту, затем говорит: — Не думаю, что это разумно, позволять ему и дальше баламутить пациентов, как он делает эти несколько дней.

Вот почему нагоняют тумана перед собранием. Обычно она так не делает. Но теперь она решилась сделать что-то сегодня с Макмёрфи, возможно, перевести его в беспокойное. Я откладываю тряпку для окон и иду на свое место, в конце ряда хроников, едва различая ребят, занимающих свои места, и врача, входящего в дверь, протирая пенсне; он-то думает, оно у него просто запотело, а это туман.

Такого густого тумана я в жизни не видел.

Слышу их голоса, как они пытаются вести собрание, несут какую-то ахинею о заикании Билли Биббита, откуда оно взялось. Слова доносятся, как под водой, до того густой туман. Как есть вода, меня даже с кресла смывает, и я сперва не знаю, где верх, где низ. Даже малость подташнивает поначалу. Ни зги не видать. Никогда еще так густо не туманили, чтобы меня с кресла смыло.

Слова то глуше, то четче, пока я плыву в тумане, но, судя по громкости, так громко, что иногда я понимаю, что совсем рядом с говорящим я все равно ничего не вижу.

Узнаю голос Билли, он заикается как никогда, потому что нервничает.

— …Выл-выл-вылетел из колледжа, потом-потом-му что бросил СПОР^[18]. Я н-н-не мог его ос-ос-силить. Каж-каж-кажд-дый раз на перекличке, как деж-журный офицер вык-кликал «Биббит», я н-не мог от-отозваться. Надо было от-от-отвечать з… з… з… — Он давится словами, словно кость застряла в горле, потом сглатывает и начинает заново: — Надо было отвечать: «Здесь, сэр», а я н-ник-как не мог.

Его голос Глохнет; затем слева прорезается голос Старшей Сестры:

— Ты можешь вспомнить. Билли, когда у тебя начались проблемы с речью? Когда ты стал заикаться, ты это помнишь?

Не пойму, смеется он или что.

— Ст-стал заикаться? Стал заикаться? Да с п-первого слова я заик-каюсь: м-м-м-м-мама.

Затем разговоры разом стихают; никогда еще такого не было. Может, Билли тоже спрятался в тумане? Может, все ребята наконец-то взяли и ушли навсегда в туман?

Я плыву в тумане, а мимо плывет стул. Это первое, что я вижу. Он выцеживается из тумана справа и несколько секунд висит передо мной, только не дотянусь. С некоторых пор я привык не трогать вещи, возникающие из тумана, сидеть смирно и не пытаться ни за что уцепиться. Но сейчас боюсь, как давно уже не боялся. Старюсь всеми силами дотянуться до стула и ухватиться, но не чувствую опоры и могу только воздух месить, могу только смотреть, как стул проясняется, ясней, чем когда-либо, так что различаю даже след руки рабочего, тронувшего непросохший лак. Стул маячит несколько секунд и снова блекнет. Никогда еще не видел, чтобы вещи плавали вот так. Никогда еще не видел такого густого тумана, до того густого, что не могу, как бы ни хотел, опуститься на пол, встать на ноги и пойти. Вот почему я так боюсь; чую, уплыву сейчас куда-то, и поминай как звали.

Вижу, один хроник выплывает из тумана, чуть ниже поля зрения. Это старый полковник Маттерсон, читает письмена морщин на длинном желтом свитке своей ладони. Я внимательно смотрю на него, потому что понимаю, что больше его не увижу. Лицо его огромно настолько, что почти невыносимо. Каждый волос и морщина такие большущие, словно я рассматриваю их в микроскоп. Вижу его так ясно, что вижу всю его жизнь. Его лицо — шестьдесят лет юго-западных армейских лагерей, изрытое окованными железом колесами зарядных ящиков, стертое до кости тысячами ног в двухдневных марш-бросках.

Он поднимает эту Длинную руку, подносит к своим глазам и щурится в нее, поднимает другую руку и подчеркивает слова деревянным пальцем, выморенным никотином до цвета приклада. Голос у него глубокий, медленный и терпеливый, и я вижу, как на его изломанных губах возникают темные, тяжелые слова.

— Нет… Флаг и есть… А-ме-рика. Америка — это… слива. Это персик. Сто-ло-вый ар-буз. Америка — это… марме-лад. Тыквен-ное семечко. Америка — это… телевизор.

Так и есть. Все это записано на его желтой руке. Я и сам могу это прочесть.

— Теперь… Крест — это… Мек-си-ка. — Он поднимает взгляд, убедиться, что я его слушаю, и, убедившись, улыбается мне и продолжает: — Мексика — это… грец-кий орех. Лес-ной орех. Жё-о-лудь. Мексика — это… ра-дуга. Ра-дуга… дере-вянная. Мексика… дере-вянная.

Я вижу, что он хочет сказать. Он все шесть лет, проведенные здесь, говорит что-то подобное, но я никогда к нему не прислушивался, считал его всего лишь говорящим истуканом, болванчиком из костей и артрита, бормочущим эти свои нелепые определения без тени смысла. Теперь наконец я его понимаю. Я силюсь удержать его перед собой еще ненадолго, чтобы запомнить, и от этого усилия понимаю его. Он замолкает и снова внимательно смотрит на меня, убеждаясь, что я схватываю смысл, и мне хочется кричать ему: «Да, вижу: Мексика как грецкий орех — смуглая и твердая, ты ощупываешь ее глазами и чувствуешь, что она как грецкий орех! Ты правду говоришь, старик, свою собственную правду. Ты не сумасшедший, как они думают. Да… Вижу…»

Но мне в горло набился туман, не давая выдавить ни звука. Старик распыляется, склонившись над своей рукой.

— Теперь… Зеле-ная овца — это… Ка-на-да. Канада — это… елка. Пше-нич-ное поле. Ка-лен-дарь…

Я напрягаюсь, всматриваясь в ускользающего старика. Так напрягаюсь, что режет глаза, и приходится закрыть их, а когда снова открываю, полковника больше нет. Я снова плыву один, потерянный как никогда.

Вот и все, говорю я себе. Я пропал.

Вот старый Пит, лицо как фонарь. В полусотне ярдов слева от меня, но видится так ясно, словно нет никакого тумана. А может, он совсем рядом, просто маленький такой, кто его знает. Он говорит мне разок, как устал, и по этим его словам я вижу всю его жизнь на железной дороге, вижу, как он вперивается в циферблат, стараясь понять время, как потеет от усилий, стараясь вдеть каждую пуговицу комбинезона в нужную петлю, и выкладывается как проклятый, чтобы справиться с работой, которая другим дается легче легкого, так что они могут посиживать, устроившись поудобней, и читать триллеры и любовные романчики. Он не то чтобы всерьез думал сравняться с ними — он с самого начала знал, это ему не по силам, — но он должен был стараться, просто чтобы числиться среди них. И вот так он сумел прожить сорок лет, если не прямо в мире людей, то хотя бы на его обочине.

Я вижу все это, и мне больно, как бывало больно от того, что видел в армии, на войне. Как бывало больно оттого, что видел, что творится с папой и с племенем. Я думал, что уже перестал загоняться по этим вещам. Что толку-то? Ничего же не поделаешь.

— Я устал, — вот что он говорит.

Знаю, что устал, Пит, но я тебе не помогу, если буду по этому загоняться. Сам понимаешь.

Пит уплывает куда-то, как и полковник.

А вместо Пита возникает Билли Биббит. Все они тянутся взглянуть на меня напоследок. Я знаю, Билли от меня в нескольких футах, но он такой крохотный, словно до него целая миля. Выставил ко мне лицо, как попрошайка, и ему надо так много, сколько никто не даст. Рот у него шевелится, как у куклы.

— Даже к-когда делал пред-дложение, обла-облаж-жался. Я сказал: «Ми-милая, ты в-в-в-вый…», — и она с-стала смеяться.

Голос Старшей Сестры, непонятно откуда:

— Твоя мама говорила со мной об этой девушке, Билли. Она, очевидно, была тебе не ровня. Что, как ты сам считаешь, Билли, в ней было такого, что так напугало тебя?

— Я люб-бил ее.

Тебе, Билли, я тоже ничем не помогу. Сам знаешь. Никто из нас не поможет. Ты должен понимать, что как только кто-то начинает помогать другому, он раскрывается. Приходится быть хитрым, Билли, ты должен это понимать не хуже других. Что бы я мог? Заикание твое убрать я не могу. Не могу стереть шрамы от бритвы с твоих запястий и сигаретные ожоги с твоих ладоней. Не могу дать тебе новую мать. А что до медсестры, севшей тебе на шею и тычущей носом в твои слабости, пока не лишит последнего достоинства, и ты от унижения не скукожишься в ничто, здесь я тоже ничего не поделаю. В Анцио я видел, как моего приятеля привязали к дереву, в полусотне ярдов от меня, и он на крик просил пить, а кожа на солнце пузырями шла. Они хотели выманить меня, чтобы я пришел ему на помощь. Они бы меня изрешетили из фермерского дома.

Убери свое лицо, Билли.

И так они тянулись мимо.

Словно каждое лицо было этаким знаком, вроде таблички «Я слепой», какие вешают себе на шею даги^[19], играющие на аккордеоне в Портленде, только эти таблички гласили «Я устал», или «Мне страшно», или «Меня убивает паршивая печень», или «Заколебали меня эти агрегаты, и люди вечно толкаются». Я могу прочесть их все, каким бы мелким ни был шрифт. Некоторые переглядываются и могут при желании читать лица друг друга, но что толку? Лица мелькают в тумане, как конфетти.

Никогда еще я не заходил так далеко. Это как быть мертвым. Наверно, так себя чувствуют овощи; ты теряешься в тумане. Не двигаешься. Твое тело кормят, пока оно не прекращает есть; тогда его сжигают. Не так уж плохо. Это не больно. Я ничего такого не чувствую, только малость знобит, но и это, наверно, пройдет. Вижу, как мой командир прикалывает к доске объявлений приказы, во что нам одеваться сегодня.

Вижу, как Министерство внутренних дел США крушит наше маленькое племя камнедробилкой.

Вижу, как папа выбегает из ложбины, замедляет шаг и целится в большого оленя с шестиконечными рогами, скачущего через кедровник. Ружье палит раз за разом, вздымая пыль вокруг оленя. Я выхожу из ложбины за папой и со второго выстрела кладу оленя, начавшего взбираться на уступ. Усмехаюсь папе.

— Никогда еще не видел, чтобы ты так мазал, папа.

— Глаз уже не тот, сынок. Прицел удержать не могу. Мушка у меня дрожала, как собака, что персиков обожралась и косточками срет.

— Папа, говорю тебе: это кактусное пойло состарит тебя до срока.

— Кто пьет кактусную самогонку, сынок, тот уже состарился до срока. Пошли, свежуем его, пока мухи не налетели.

Это же не вот сейчас творится. Понимаете? Ничего не поделаешь с гем, что творится вот так, из прошлого.

— Глянь-ка, во дела…

Слышу шепот, это черные,

— Глянь-ка, старый дурень Швабра сном забылся.

— Знач-так, Вождь Швабра, знач-так. Спи, давай, дурака не валяй. Ахха.

Мне уже не холодно. Кажется, и почти того. Отчалил туда, где холод не не страшен. Moгy остаться здесь насовсем. Мне уже не страшно. Им до меня не добраться. Только слова добираются, и то с трудом.

— Что ж… раз такое дело, что Билли решил уйти от разговора, кто-нибудь еще желает вынести проблему на групповое обсуждение?

— Вообще-то, мэм, есть тут одно дело…

Это Макмёрфи. Так далеко. Все еще пытается вытянуть людей из тумана. Не трогал бы он меня.

— …Помните то голосование, что мы устраивали день-другой назад, о просмотре телевизора? Что ж, сегодня пятница, и я подумал, что мог бы снова поднять этот вопрос, просто посмотреть, не тонка ли кишка еще у кого.

— Мистер Макмёрфи, цель настоящего собрания — терапевтическая, это групповая терапия, и я не уверена, что эти мелочные недовольства…

— Да-да, к черту это, слышали уже. Я и кое-кто из ребят решили…

— Минутку, мистер Макмёрфи, позвольте, я задам группе вопрос: нет ли у кого-то из вас ощущения, что мистер Макмёрфи, возможно, слишком активно насаждает среди вас свои взгляды? Я подумала, что вам может полегчать, если его переведут в другое отделение.

С минуту все молчат. Затем кто-то говорит:

— Пусть проголосует, чо такого? Готовы сплавить его в беспокойное тока за одно голосование? Шо такого страшного, если время поменять?

— А что же, мистер Скэнлон, вы, насколько я помню, три дня отказывались от еды, пока мы вам не разрешили включать телевизор в шесть вместо шести тридцати?

Надо человеку знать, что в мире творится, или как? Господи, Вашингтон могли разбомбить, а мы бы неделю ещё не узнали.

Да? А что же вы хотите отказаться от международных новостей ради того, чтобы смотреть, как шайка ребят играет в бейсбол?

— Ну, нам же нельзя и того и другого? Нет, ясное дело. Что ж, какого лешего… Я нот сомневаюсь, что нас разбомбят на этой неделе.

— Да пусть голосует, мисс Рэтчед.

— Очень хорошо. Но я считаю, это недвусмысленно показывает, какое давление он оказывает на некоторых пациентов. Ну, что вы предлагаете, мистер Макмёрфи?

— Я предлагаю проголосовать по новой за то, чтобы смотреть телевизор днем.

— Вы уверены, что вас удовлетворит одно голосование? У нас есть вещи поважнее…

— Удовлетворит. Уж очень охота глянуть, у кого из этих птах хоть немного пороху осталось.

— Вот как раз такие разговоры, доктор Спайви, и склоняют меня к мысли, что пациентам будет лучше, если мы переведем мистера Макмёрфи.

— Да пусть уже проголосует, чо такого?

— Конечно, мистер Чезвик. Начнем групповое голосование. Поднятых рук вам будет достаточно, мистер Макмёрфи, или вы будете настаивать на тайном голосовании?

— Я хочу видеть руки. Как поднятые, так и не поднятые.

— Все, кто одобряет перенос времени для просмотра телевизора, поднимите руки.

Первая поднятая рука — самого Макмёрфи; я ее узнаю по повязке, где он поранился об эту тумбу, пытаясь поднять ее. А затем вижу, ниже по склону, как из тумана поднимаются другие руки. Словно… Макмёрфи сует свою красную лапищу в туман, хватает и вытаскивает за руки людей, моргающих на открытом пространстве. Сперва одного, затем другого и так далее. Прямо по порядку, всех острых, вытаскивает из тумана и ставит в ряд, всех двадцать — они голосуют не просто за телевизор, но против Старшей Сестры, против ее попытки сплавить Макмёрфи в беспокойное отделение, против того, как она разговаривает и обращается с ними, как унижает их все эти годы.

Никто ничего не говорит. Чувствую, в каком все ступоре — как пациенты, так и персонал. Сестре невдомек, что происходит; вчера, до того как Макмёрфи попытался поднять эту тумбу, голосовали всего четверо-пятеро. Но когда сестра говорит, она не показывает своего удивления.

— Я насчитала только двадцать, мистер Макмёрфи.

— Двадцать? Двадцать так двадцать. Стало быть, полным составом. — Голос его обрывается, когда до него доходит, к чему она клонит. — Ну-ка, минутку, леди…

— Боюсь, голосов не хватило.

— Да погодите, черт возьми, минуту!

— В отделении сорок пациентов, мистер Макмёрфи. Сорок пациентов, а проголосовали только двадцать. У вас должно быть большинство, чтобы поменять правила отделения. Боюсь, голосование закрыто.

По всей палате опускаются руки. Ребята понимают, что их уделали, и пытаются снова укрыться в тумане. Только Макмёрфи стоит.

— Да чтоб я сдох. Вы хотите мне сказать, вот так вы гнете свою линию? Засчитываете голоса тех старых птах?

— Доктор, вы разве не разъясняли ему процедуру голосования?

— Боюсь… требуется большинство, Макмёрфи. Она права, права.

— Большинство, мистер Макмёрфи; так прописано в уставе отделения.

— А для изменения чертова устава, надо думать, тоже требуется большинство голосов. Ну еще бы. Сколько я повидал всякой лажи, но это, ей-богу, рекорд!

— Простите, мистер Макмёрфи, но так прописано в правилах, и я могу их вам…

— Так вот чего стоит эта ваша паршивая демократия — охренеть!

— Вам, похоже, не по себе, мистер Макмёрфи. Правда, доктор, ему не по себе? Хочу, чтобы вы приняли к сведению.

— Да хватит пургу гнать, леди. Когда тебя нагибают, ты имеешь право вопить. А нас, черт возьми, еще как нагнули.

— Пожалуй, доктор, учитывая состояние пациента, нам следует закончить собрание пораньше…

— Погодите! Минуту. Дайте мне поговорить с тем старичьем.

— Голосование закрыто, мистер Макмёрфи.

— Дайте мне с ними поговорить.

Он идет через палату в нашу сторону. И с каждым шагом все растет, а лицо горит красным. Он погружается в туман и пытается вытащить Ракли наружу, потому что Ракли самый молодой.

— Ну что, браток? Хочешь смотреть Первенство? По бейсболу. Бейсбол посмотреть. Просто подними свою руку…

— Х-х-х֊х-х֊х-хуй ей.

— Ну ладно, забудь. А ты, напарник, как? Как там тебя… Эллис? Что скажешь, Эллис, насчет посмотреть спорт по телеку? Просто руку подними…

Руки Эллиса прибиты к стене, поэтому он не в счет.

— Я сказала, голосование закрыто, мистер Макмёрфи. Вы просто выставляете себя на посмешище.

Он на нее — ноль внимания. Он свое дело знает.

— Ну же, ну же, всего один голос от вас, птахи, просто руку поднимите. Покажите ей, что вам еще не слабо.

— Я устал, — говорит Пит и качает головой.

— Ночь — это… Тихий океан.

Полковник читает свою руку — какое там голосование.

— Один из вас, ребята, должен подать голос! Вот он, край, разве не видите? Мы должны это сделать — или нам крышка! Хоть один из вас, олухов, понимает, о чем я говорю, чтобы просто поднять руку? Ты, Гэбриел? Джордж? Нет? Ты, Вождь, как?

Стоит надо мной в тумане. Не трогал бы он меня.

— Вождь, на тебя вся надежда.

Старшая Сестра складывает бумаги; остальные сестры сгрудились вокруг нее. Наконец она встает на ноги.

— Значит, собрание переносится, — говорит она. — И я рассчитываю видеть персонал в комнате для персонала где-то через час. Так что, если больше нич…

Теперь уже не остановишь. Макмёрфи что-то такое сделал в первый же день, наложил какое-то заклятие своей рукой, и моя рука меня уже не слушает. Совсем спятила, дураку понятно; сам бы я такого не сделал. Уже одного взгляда, каким сестра на меня уставилась, разинув рот, достаточно, чтобы понять: мне несдобровать, — но ничего не могу поделать. Макмёрфи тайком подключил к моей руке проводки и медленно поднял ее, вытащив меня из тумана на открытое пространство, где я стану легкой добычей. Это все они, проводки…

Нет. Неправда. Я сам поднял руку.

Макмёрфи голосит и поднимает меня с кресла, хлопая по спине.

— Двадцать один! С Вождем нас двадцать один! И, боже правый, если это не большинство, я съем свою шляпу!

— Так-то! — вопит Чезвик.

Ко мне приближаются остальные острые.

— Собрание было закрыто, — говорит сестра.

Ее улыбка на месте, но загривок — видно, когда выходит из дневной палаты и идет в свою будку — красный, словно она готова взорваться в любую секунду.

Но она не взрывается, не сразу, только где-то через час. Ее улыбка за стеклом кривая и стремная, мы такой еще не видели. Она просто сидит и дышит. Вижу, как плечи подымаются и опускаются.

Макмёрфи поднимает взгляд на часы и говорит, что игра скоро начнется. Он идет к питьевому фонтанчику с несколькими острыми, садится на колени и надраивает плинтус. Я мету чулан десятый раз за день. Скэнлон и Хардинг гоняют полотер по коридору, втирая новый воск блестящими восьмерками. Макмёрфи повторяет, что игра скоро начнется, и встает, оставив тряпку на полу. Остальные работают дальше. Макмёрфи проходит мимо будки, из которой сестра обдает его злобным взглядом, и ухмыляется ей, уверенный, что теперь-то он ее побил, Он откидывает голову и подмигивает ей, и она чуть заметно вздрагивает.

Все продолжают работать, но украдкой следят, как Макмёрфи подтаскивает свое кресло к телевизору, включает его и садится. На экране возникает попугай на бейсбольном поле, распевающий куплеты о бритвенных лезвиях. Макмёрфи встает и делает громкость побольше, чтобы заглушить музыку из репродуктора, а потом ставит перед своим креслом стул и, усевшись в кресло, кладет ноги на стул и закуривает. Чешет живот и зевает.

— Ё-о-ксель! Эх, теперь бы еще пивка и горячую сосиску.

Мы видим, как сестра краснеет и что-то бормочет, уставившись на него. Она бегло осматривается и видит, что все смотрят, что она будет делать, — даже черные ребята и младшие медсестры поглядывают на нее, и практиканты, потянувшиеся на служебное совещание. Сестра захлопывает рот. Она смотрит на Макмёрфи и ждет, пока попугай допоет куплеты о лезвиях; затем встает, подходит к стальной двери с панелью управления, нажимает выключатель, и телевизор гаснет. На сером экране остается белая точка, глядящая прямо на Макмёрфи.

Это его ничуть не смущает. Сказать по правде, он даже виду не подает, что заметил, как погас экран; он сует сигарету в рот и разваливается в кресле, сдвинув кепку на лоб.

И сидит так, заложив руки за голову, с ногами на стуле, а сигарета торчит прямо из-под козырька — смотрит телевизор.

Сестра смотрит на это, пока хватает терпения; затем подходит к двери будки и говорит Макмёрфи, что лучше бы он помог остальным с уборкой. Он на нее ноль внимания.

— Я сказала, мистер Макмёрфи, что вам положено работать в это время, — голос ее гудит, как электропила, впивающаяся в сосну. — Мистер Макмёрфи, я вас предупреждаю!

Все побросали свою работу. Сестра осматривается и делает шаг от будки к Макмёрфи.

— Вы находитесь в заключении, вы это понимаете? Вы… под моей юрисдикцией… и персонала. — Она поднимает кулак, и ее жгуче-рыжие ногти горят на ладони. — Под юрисдикцией и властью…

Хардинг выключает полотер и, оставив его в коридоре, берет себе стул, садится рядом с Макмёрфи и тоже закуривает.

— Мистер Хардинг! А ну-ка вернитесь к своим обязанностям!

Я думаю о том, что ее голосом можно гвозди забивать, и с трудом сдерживаю смех.

— Мистер Хар-динг!

Затем Чезвик берет себе стул, а за ним Билли Биббит, и Скэнлон, и Фредриксон, и Сифелт, и вот мы все откладываем свои тряпки и швабры, берем стулья и рассаживаемся.

— Вы все… Прекратите это. Сейчас же!

А мы знай себе сидим перед неработающим телевизором и смотрим на серый экран, словно нам бейсбол показывают, а за нами беснуется сестра.

Если бы кто-то в этот момент вошел и увидел нас всех — люди смотрят неработающий телевизор, а за спиной у них пожилая тетка разоряется насчет дисциплины, порядка и взысканий, — он бы решил, что все мы ненормальные.

Вижу самым краем зрения белое фарфоровое лицо в стеклянной будке, колеблющееся над столом, вижу, как оно коробится и плывет, силясь принять прежнюю форму. Остальные ребята тоже косятся в ту сторону, но стараются не подавать виду. Они старательно делают вид, что все, что их интересует, это неработающий телек впереди, но любому ясно, что все они, как и я, украдкой поглядывают на Старшую Сестру за стеклом. Впервые ей приходится испытать на себе, по ту сторону стекла, каково это, когда больше всего тебе хочется повесить зеленую штору между твоим лицом и всеми глазами, от которых тебе никуда не деться.

Практиканты, санитары, все младшие сестры — все они тоже смотрят на нее, ожидая, когда она пойдет на совещание, которое сама назначила, и как будет вести себя теперь, когда поняла, что власть ее не беспредельна. Она знает, что они на нее смотрят, но не двигается с места. Даже когда остальные начинают подтягиваться в комнату для персонала. Я отмечаю, что все машины в стенах смолкли, словно ждут, что она будет делать.

Тумана больше нет нигде.

Вспоминаю вдруг, что мне положено драить комнату для персонала. Я всегда иду и драю ее во время этих совещаний, уже который год. Но сейчас боюсь. Мне всегда давали там драить, потому что думали, я ничего не слышу, но теперь, раз они увидели, как я поднял руку, когда сказал Макмёрфи, вдруг догадаются? Догадаются, что я слышал все их разговоры столько лет, подслушивал секреты, предназначенные только для их ушей? Что тогда со мной сделают в этой комнате?

И все же они рассчитывают, что я приду. А не то точно смекнут, что я не глухой, и первыми подумают: «Видали? Не пришел драить — что еще не ясно? На него только одна у права.

Я начинаю постигать всю степень опасности, какой мы подвергли себя, дав Макмёрфи выманить нас из тумана.

У двери подпирает стену черный, руки скрестил, розовый язык шмыгает между губ, и смотрит, как мы сидим, уставившись на телек. Глаза у него тоже шмыгают и, завидев меня, останавливаются, и вижу, веки чуть приподнимаются. Долго смотрит на меня, и я знаю, что он обдумывает мое поведение на собрании. Затем отталкивается от стены, отводя взгляд, и идет в чулан. Приносит ведро с мыльной водой и губкой, поднимает мне руки и вешает все это, точно чайник на каминный крюк.

— Пошли, Вождь, — говорит он. — Давай, вставай, принимайся за работу.

Я сижу как сидел. Ведро качается на руке. Не подаю виду, что слышал черного. Он хочет меня подловить. Снова просит встать, и когда я не двигаюсь, возводит со вздохом глаза к потолку, берет меня за воротник и потягивает, и тогда я встаю. Сует губку мне в карман и направляет по коридору, к комнате для персонала, и я иду.

И пока я иду с ведром по коридору — вжик, — мимо проходит Старшая Сестра со своей обычной спокойной скоростью и напором, и поворачивает в дверь. Удивляться нечему.

Оставшись в коридоре один, я отмечаю, до чего кругом чисто — ни следа тумана. Только холодок остался, где прошла сестра, и белые лампы на потолке гоняют замороженный свет, словно трубки блестящего льда или светящийся змеевик холодильника. Лампы тянутся по всему коридору, до самой двери в комнату для персонала, куда вошла сестра, — тяжелой стальной двери, как дверь шокоблока в первом корпусе, только эта с номером, и еще в ней окошко на уровне головы, чтобы персонал мог видеть, кто стучится. На подходе вижу, как из этого окошка сочится свет» зеленый свет, едкий, как желчь. Совещание должно вот-вот начаться — вот откуда это зеленое свечение; когда совещание будет в самом разгаре, это свечение разольется но всем стенам и окнам, и мне придется стирать его губкой и выжимать в ведро, а потом отмывать им трубы в уборной.

Драить комнату для персонала всегда тяжело. Что мне случалось выгребать оттуда, никто не поверит; ужас что: яды, выделяемые порами кожи, кислоты, висящие в воздухе, настолько крепкие, что человека растворят. Всякого навидался.

Я бывал на таких совещаниях, где ножки столов извивались и гнулись, стулья завязывались узлами, а стены терлись друг о друга, хоть пот из них выжимай. Я бывал на совещаниях, где пациента мусолили столько, что он возникал во плоти, голышом, на кофейном столике перед ними, беззащитный перед любой их злодейской идеей; и они не уйдут, пока не размажут его в кашу.

Вот почему им нужен я на этих совещаниях — из-за их грязных дел; убираться кто-то должен, а поскольку комната для персонала открыта только во время совещаний, им нужен кто-то, кто не сможет растрезвонить о том, что здесь творится. Это я. Я так долго занимаюсь этим — мою, протираю, вытираю эту комнату, а до нее прежнюю, деревянную, — что меня уже не замечают; я шуршу себе потихоньку, а они смотрят сквозь меня, словно меня нет, — если бы я не пришел, они бы только заметили, что по комнате не плавает губка с ведром воды.

Но в этот раз, когда я стучусь в дверь и к окошку подходит Старшая Сестра, она пялится прямо на меня и возится с замком дольше обычного. Лицо ее обрело прежнюю форму, прежнюю силу, так мне кажется. Остальные насыпают сахар себе в кофе и стреляют друг у друга сигареты, как и перед каждым совещанием, но в воздухе чувствуется напряжение. Сперва я думаю, из-за меня. Потом замечаю, что Старшая Сестра еще даже не садилась, да что там — даже кофе себе не налила.

Открыв мне дверь, она опять вливается в меня глазами, пока я прохожу, захлопывает за мной дверь и закрывает на замок, после чего крутится по комнате, продолжая бросать на меня злобные взгляды. Я знаю, она что-то чует. Хотя думал, она будет так подавлена тем, как Макмёрфи утер ей нос, что не обратит внимания на меня, но она совсем не выглядит выбитой из колеи. Голова у нее ясная, и она думает, как это мистер Бромден услышал, что этот острый Макмёрфи попросил его поднять руку на голосовании? Думает, как это он отложил свою тряпку и пошел с острыми сидеть перед телевизором? Больше никто из хроников так не сделал. Думает, не пора ли устроить проверку на вшивость нашему мистеру Вождю Бромдену?

Я поворачиваюсь к ней спиной и тру губкой угол. Поднимаю губку выше головы, чтобы всем было видно, какой зеленой слизью она покрыта и как я стараюсь; затем нагибаюсь и тру еще старательней. Но как бы я ни старался тереть и делать вид, что мне до нее нет дела, все равно чую, как она стоит у двери и сверлит мне череп, так что доберется до мозгов через минуту, и тогда я сдамся, и заору, и все им выложу, если она не перестанет.

Но тут она понимает, что все на нее смотрят — весь персонал. Как она морочится насчет меня, они морочатся насчет нее: как она поступит с этим рыжим, который сидит там, в дневной палате? Они ждут, что она скажет о нем, а дурень-индеец, скрючившийся в углу, их ничуть не волнует. Она видит их ожидание, поэтому перестает смотреть на меня, подходит к кофейнику, наливает себе кофе и садится, помешивая сахар так аккуратно, что ложечка ни разу не звякнет о чашку.

Тишину нарушает врач:

— Ну что, народ, начнем, что ли?

Он улыбается практикантам, потягивающим кофе. На Старшую Сестру старается не смотреть. Она сидит так тихо, что он как на иголках. Водружает на нос пенсне, смотрит на наручные часы и принимается подкручивать их, говоря при этом:

— Пятнадцать минут. Как мы начали. Что ж. Этот междусобойчик, как почти все вы знаете, созвала мисс Рэтчед. Она позвонила мне до начала групповой терапии и сказала, что Макмёрфи, как ей представляется, нарушит порядок в отделении. Интуиция, как всегда, на высоте, учитывая, что недавно творилось, не правда ли?

Он прекращает подкручивать часы, которые уже готовы лопнуть и брызнуть по всей комнате, и улыбается на них, постукивая по тыльной стороне ладони розовыми пальчиками. Он ждет, что сестра, как обычно, возьмет совещание в свои руки, но она сидит молча.

— После сегодняшнего, — продолжает врач, — никто уже не скажет, что мы имеем дело с заурядным человеком. Нет; конечно, нет. И он действительно нарушающий фактор, это очевидно. Поэтому… э-э… насколько я понимаю, задачей этого обсуждения будет решить, какие действия нам предпринять в его отношении. Я полагаю, сестра созвала это совещание — поправьте, если я здесь заблуждаюсь, мисс Рэтчед, — чтобы проговорить сложившуюся ситуацию и выработать общее мнение, как же нам поступить с мистером Макмёрфи?

Врач устремляет на сестру заискивающий взгляд, но она по-прежнему молчит. Сидит, глядя в потолок, вероятно, выискивая грязь, и слова врача, похоже, ничуть ее не заботят.

Врач поворачивается к практикантам, сидящим в ряд напротив него, все как один закинув ногу на ногу и поставив кофе на колено.

— Вы, ребятки, — говорит врач, — я так понимаю, не располагали достаточным временем, чтобы поставить пациенту взвешенный диагноз, но вам повезло наблюдать его в действии. Так что вы думаете?

Услышав это, все разом вскидывают головы. Как умно, что он их тоже вытащил на ковер. Все они переводят взгляд с него на Старшую Сестру. Каким-то образом она вновь обрела всю свою прежнюю силу за несколько минут. Не шевельнув и пальцем, просто сидя и улыбаясь в потолок, она вернула себе власть и всем дала почувствовать, что она здесь сила, с которой надо считаться. Если эти ребята не будут играть по ее правилам, они с большой вероятностью завершат свое обучение в Портленде, в алколечебнице. Они тоже, как и доктор, чувствуют себя как на иголках.

— Он оказывает весьма нарушающее влияние, ясное дело. — Первый практикант сыграл по правилам.

Все они потягивают кофе и думают об этом.

— И он мог представлять реальную опасность, — говорит другой.

— Что правда, то правда, — говорит врач.

Практикант думает, что нашел нужную тактику, и продолжает.

— Немалую опасность, вообще-то, — говорит он и подается вперед. — Имейте в виду, что этот человек совершал насильственные действия с единственной целью — убраться с работной фермы и попасть в сравнительно роскошные условия в этой больнице.

— Преднамеренные насильственные действия, — говорит первый практикант.

— Конечно, — бормочет третий, — сама природа этой преднамеренности может указывать, что он просто матерый аферист, а вовсе не психический больной.

Он обводит всех взглядом, особенно сестру, и видит, что она все так же безучастна. А весь персонал уставился на него с такой злобой, словно он сморозил нечто несусветное и оскорбительное. Он понимает, что откололся от коллектива, и пытается свести свои слова к шутке.

— Ну знаете, — хихикает он, — типа: «Тот, кто идет не в ногу со всеми, слышит другой барабан».

Но уже поздно. Первый практикант поворачивается к нему, после того как ставит чашку кофе и достает из кармана курительную трубку, здоровую, что твой кулак.

— Честно, Элвин, — говорит он третьему, — я в тебе разочарован. Даже не читая его анамнез, достаточно лишь внимательно следить за его поведением в отделении, чтобы осознать всю абсурдность такого предположения. Этот человек не только очень, очень болен, но я полагаю, определенно представляет собой потенциально буйный тип. Думаю, именно это подозревала мисс Рэтчед, созывая совещание. Ты разве не видишь архетипического психопата? В жизни не слышал о более явном случае. Этот человек — Наполеон, Чингисхан, Аттила, король гуннов.

Подключается еще один, вспомнив, как сестра высказывалась насчет беспокойного отделения.

— Роберт прав, Элвин. Ты разве не видел, как этот тип проявлял себя сегодня? Когда его афере помешали, он вскочил с места и был готов к насилию. Говорите, доктор Спайви, что сказано у него в карте о насилии?

— Явное пренебрежение к дисциплине и власти, — говорит врач.

— Верно. Его анамнез показывает, Элвин, что снова и снова его действиями руководила враждебность к представителям власти: в школе, на службе, в тюрьме! И я думаю, что его поведение после осечки с голосованием дает исчерпывающее указание на то, чего мы можем ожидать от него в будущем.

Он замолкает и хмурится в свою трубку, снова сует ее в рот, чиркает спичкой и всасывает в чашу огонек с громким хлюпаньем. Раскурив трубку, он бросает взгляд сквозь желтое облако дыма на Старшую Сестру; в ее молчании он, похоже, видит одобрение, поскольку продолжает с еще большим апломбом и уверенностью.

— Задумайся на минуту и представь, Элвин, — говорит он мягким дымным голосом, — представь, что будет с любым из нас, когда мы останемся один на один с мистером Макмёрфи для индивидуальной терапии. Представь, что ты подходишь к особенно болезненному прорыву, а он решает, что с него хватит твоих — как бы он выразился? — твоих «дурацких ученых мудрений»! Ты говоришь ему, не нужно злиться, а он тебе: «да пошел ты», — ты говоришь ему успокоиться, тоном старшего, разумеется, и вот уже все его двести десять рыжих психопатических ирландских фунтов^[20] бросаются на тебя через стол. Ты готов — да любой из нас, если уж на то пошло, — иметь дело с мистером Макмёрфи, когда дойдет до этого?

Он сует свою трубку десятого размера в угол рта, обхватывает руками колени и ждет. Все думают о Макмёрфи — о его мощных красных руках и потертых кулаках, и как его шея высовывается из майки, точно ржавый клин. Практикант Элвин при этой мысли бледнеет, окрашиваясь в цвет дыма, который коллега выдувает ему в лицо.

— Так вы полагаете, — спрашивает врач, — будет разумно перевести его в беспокойное?

— Я полагаю, это будет по меньшей мере безопасно, — отвечает тип с трубкой, закрывая глаза.

— Боюсь, мне придется взять свои слова обратно и согласиться с Робертом, — говорит всем Элвин, — хотя, бы ради собственной безопасности.

Все смеются. Теперь они могут выдохнуть, уверенные, что нашли решение, которое устроит ее. Все отпивают кофе, кроме типа с трубкой, которому есть чем заняться — он чиркает спичками, всасывает воздух и выпускает дым, надувая губы. Наконец трубка раскуривается, и он говорит не без гордости:

— Да, боюсь, беспокойное отделение плачет по старине Макмёрфи Рыжему. Знаете, что я подумал, наблюдая за ним эти несколько дней?

— Шизофреническая реакция? — спрашивает Элвин.

Трубкин качает головой.

— Латентная гомосексуальность с формированием реакции? — говорит третий.

Трубкин снова качает головой и закрывает глаза.

— Нет, — говорит он и улыбается на всю комнату. — Негативный эдипов.

Все поздравляют его,

— Да, я думаю, на это многое указывает, — говорит он. — Но, каким бы ни был окончательный диагноз, мы должны учитывать вот что: мы имеем дело с человеком незаурядным.

— Вы… очень, очень заблуждаетесь, мистер Гидеон, — говорит Старшая Сестра.

Все дергаются в ее сторону, даже я, но делаю вид, что просто заметил пятнышко грязи сверху и принимаюсь тереть его. Теперь все точно сконфузились как черти. Они-то думали, этого она и хочет, за этим и созвала совещание. Я тоже так думал. Она на моей памяти сплавляла в беспокойное людей куда как безобиднее Макмёрфи только за то, что они могли плюнуть в кого-то; а теперь перед ней этот громила, который ей и всему персоналу поперек горла, про которого она недавно высказалась, что ему не место в этом отделении, и вдруг на тебе.

— Нет. Я не согласна. Ничего подобного, — она улыбается всем. — Не согласна, что его следует перевести в беспокойное и тем самым просто сбагрить нашу проблему на другое отделение, и не согласна, что он являет собой нечто исключительное — этакого суперпсихопата.

Она ждет, нет ли у кого возражений, но все молчат. Она делает первый глоток кофе, и на чашке остается красно-оранжевый след. Я невольно пялюсь на кромку чашки; не может быть, чтобы это была помада. Это жар — кромка просто накалилась от ее губ.

— Признаю, что поначалу, когда я стала признавать в мистере Макмёрфи нарушающий фактор, я была настроена самым решительным образом перевести его в беспокойное. Но теперь считаю, уже слишком поздно. Исправим ли мы вред, который он нанес нашему отделению, избавившись от него? Я так не думаю, после сегодняшнего. Полагаю, если бы его теперь перевели в беспокойное, это совпало бы с ожиданиями пациентов. Он стал бы для них мучеником. И они не смогли бы увидеть, что он не — как вы выразились, мистер Гидеон — «исключительная личность».

Она снова отпивает кофе и ставит чашку на стол; стук ее напоминает молоток судьи; трое практикантов ни живы ни мертвы.

— Нет. Он не исключительный. Он всего лишь человек и подвержен всем страхам, всей трусости и всем слабостям, свойственным всякому человеку. Через несколько дней — у меня очень сильное предчувствие — он это подтвердит как нам, так и всем пациентам. Если он останется у нас в отделении, я уверена, что его бравада поубавится, его самопальный мятеж сойдет на нет, и, — она улыбается с таким видом, словно знает что-то, чего не знает никто, — наш рыжий герой скатится до фигуры, знакомой всем пациентам и не внушающей уважения: фанфарона и балабола, из тех, что могут залезть на табуретку и выкрикивать лозунги, как на наших глазах делал мистер Чезвик, но, как только почувствуют реальную опасность, тут же идут на попятную.

— Пациент Макмёрфи, — мальчик с трубкой чувствует, что должен отстоять свою позицию и хоть как-то сохранить лицо, — не кажется мне трусом.

Я ожидаю, что сестра взбеленится, но напрасно; она просто окидывает его взглядом «посмотрим-кто-из-нас-прав» и говорит:

— Я не сказала, что он такой уж трус, мистер Гидеон; о нет. Он просто обожает кое-кого. Как психопат, он чересчур обожает мистера Патрика Рэндла Макмёрфи, чтобы подвергать его излишней опасности. — Она так улыбается бедняге, что тот уже не знает, куда деть свою трубку. — Если мы немного подождем, наш герой — как там говорят У вас в колледже? — облажается? Да?

— Но на это могут уйти недели, — говорит мальчик.

— У нас есть недели, — говорит она и встает с таким самодовольным видом, какого я не замечал у нее с тех пор, как появился Макмёрфи. — У нас есть недели и месяцы, и даже годы, если понадобится. Не забывайте, что мистер Макмёрфи на принудительном лечении. Срок его пребывания в этой больнице всецело зависит от нас. А теперь, если нет других вопросов…

То, как Старшая Сестра уверенно держалась на служебном совещании, слегка меня насторожило, а Макмёрфи вел себя как обычно. Все выходные и следующую неделю он изгалялся над сестрой и черными ребятами как только мог, и пациенты были в восторге. Он выиграл спор — раздраконил сестру, как и обещал, и получил с них деньги, но продолжал точно так же лезть на рожон: горланил песни по всему коридору, прикалывался над черными, досаждал всему персоналу и даже один раз подошел в коридоре к Старшей Сестре и спросил, не скажет ли она ему точного охвата в дюймах своей колоссальной груди, которую она так тщательно, хоть и напрасно скрывает. Она прошла мимо, оставив его без внимания, как оставляла без внимания свою женскую природу, наделившую ее такими пышными формами, ведь она была выше его, выше вопросов пола и всего слабого и плотского.

Когда же она повесила на доску распорядок работ и Макмёрфи прочел, что ему поручена уборная, он подошел к стеклянной будке, постучал в окно и выразил сестре благодарность за такую честь, сказав, что будет думать о ней, протирая каждый писсуар. Она ему сказала, что в этом нет нужды: просто делайте свою работу, этого будет достаточно, спасибо.

Вся его работа сводилась к тому, что он обмахивал писсуары щеткой, распевая в такт движениям во всю глотку, потом плескал немного хлорки — и порядок.

— Чисто, чего там, — сказал он черному, упрекнувшему его в небрежности. — Может, кому-то не слишком чисто, но лично я собираюсь туда ссать, а не вкушать яства оттуда.

Когда же Старшая Сестра вняла жалобам санитара и пришла проверить работу Макмёрфи, она принесла компактное зеркальце и обследовала с его помощью закраины писсуаров. Над каждым писсуаром она качала головой и приговаривала:

— Ну, это кошмар… кошмар…

Макмёрфи ходил за ней по пятам, потупившись и повторяя:

— Нет, это писсуар… писсуар.

Но сестра сохранила самообладание, по крайней мере внешне. И принялась пилить его в своей жуткой размеренной манере, как пилила всех и каждого, пока он стоял перед ней с видом мальчишки, получающего нагоняй, свесив голову и наступая себе на ногу.

— Я стараюсь как могу, мэм, — говорил он, — но, боюсь, не дано мне стать передовиком уборной.

Как-то раз он написал что-то на бумажке непонятными, словно иностранными, буквами и приклеил ее жвачкой под закраиной писсуара; когда сестра заглянула туда со своим зеркальцем, она коротко ахнула и уронила зеркальце в писсуар. Но из себя не вышла. Ее кукольное лицо и улыбка были отлиты на совесть. Она повернулась к Макмёрфи, обдав его таким взглядом, от которого краска слезла бы со стен, и сказала, что его работа — делать уборную чище, а не грязнее.

По большому счету, отношение к чистоте в отделении испортилось. Поскольку время дневной уборки совпадало с трансляцией бейсбола, все брали стулья, усаживались перед телевизором и не двигались с места до самого обеда. Нам было по барабану, что сестра отключала ток и мы смотрели на серый экран, потому что Макмёрфи часами нас развлекал: сидел и болтал, рассказывал всякие истории, например, как заработал за месяц тысячу долларов водителем грузовика на лесозаготовках, а потом все проиграл одному канадцу на соревнованиях по метанию топоров, или как он с приятелем уговорил одного типа объездить быка породы брахман^[21] на родео в Олбани, с завязанными глазами.

— В смысле не бык, а наездник с завязанными глазами.

Они сказали этому лопуху, что так у него не закружится голова, когда бык станет крутиться; завязав ему глаза банданой, они посадили его на быка задом наперед. Макмёрфи рассказывал об этом два-три раза, хохоча и лупя себя кепкой по ногам.

— Слепого и задом наперед… И провалиться мне на этом месте, если он не продержался до конца и не взял главный приз. А я был вторым; если б он слетел, я был бы первым и приз был бы мой. Ей-богу, если еще как-нибудь решусь на такое, лучше быку глаза завяжу.

Хлопает себя по ноге и хохочет во всю глотку, откинув голову, и щекочет соседа большим пальцем, чтобы тоже засмеялся.

Когда я слышал его раскатистый смех на той неделе, смотрел, как он чешет живот, потягивается и зевает, как откидывается на спинку стула и подмигивает кому-то — и все это так естественно, как дыхание, — меня уже не заботила ни Старшая Сестра, ни ее Комбинат. Мне думалось, у него хватает сил быть самим собой, он никогда перед ней не прогнется, как она надеется. Думалось, может, он и вправду исключительный? Он тот, кто он есть, вот оно что. Может, тем и силен, что всегда остается собой? Комбинат за столько лет не добрался до него; с чего же сестра взяла, что у нее это получится за несколько недель? Он не даст им скрутить себя и перекроить.

Прячась в уборной от черных, я смотрю на себя в зеркало и поражаюсь, как хоть кто-то умудряется быть собой. Вот, в зеркале мое лицо, смуглое и крепкое, с большими, высокими скулами, словно щеки под ними вырубили томагавком, с черными свирепыми глазами, прямо как у папы и у тех крутых, свирепых индейцев, каких по телеку показывают, и я думаю: «Это же не я, это не мое лицо. Оно вовсе не было моим, когда я пытался быть им. Я тогда вовсе нс был собой; я просто был тем, кем казался, каким меня хотели видеть. Выходит, я никогда не был собой. Как же Макмёрфи это удается?»

Он виделся мне уже не таким, как в первый день; я уже видел в нем больше, чем просто здоровые руки, рыжие баки и усмешку под носом с рубцом. Я видел, как он делает что-то, совсем не вяжущееся с его руками и лицом: пишет картину на трудовой терапии настоящими красками, на чистой бумаге, без всякого наброска или разметки с номерками, пишет письма кому-то прекрасным плавным почерком. Разве мог человек с его внешностью писать картины или письма и переживать, как я видел один раз, из-за ответного письма? Такого рода вещи ожидаешь от Билли Биббита или Хардинга. Никто бы не удивился, если бы Хардинг с его руками писал картины, но ничего подобного; Хардинг стеснялся своих рук и принуждал их пилить доски для собачьих будок. Макмёрфи был не такой. Он не позволял своей внешности диктовать, как ему жить, как не позволял и Комбинату обтесать себя и засунуть куда ему надо.

Я стал много всего видеть по-другому. Я решил, что застенная туманная машина сломалась после того, как ее перегрели на том собрании в пятницу, так что теперь они не могли пускать ни туман, ни газ, искажающий вещи. Впервые за много лет я увидел людей без этого черного контура, а как-то ночью даже смог увидеть мир за окном.

Как я уже говорил, почти каждый вечер мне давали перед сном эту таблетку, от которой я отрубался до самого утра. А если иногда доза не срабатывала и я просыпался, глаза у меня были покрыты коркой, а палата вся в дыму, проводка в стенах, нагруженная до предела, извивалась и искрила смертью и ненавистью — это было слишком для меня, так что я зарывался головой под подушку и пытался спать дальше. Всякий раз, как я снова выглядывал из-под подушки, я слышал запах жженых волос и шкворчащее мясо на раскаленной сковородке.

Но однажды ночью я проснулся, через несколько ночей после большого собрания, и в палате было ясно и тихо; слышалось только мягкое дыхание людей и шорох хлама под хрупкими ребрами двух старых овощей. Одно окно было поднято, и палату наполнял чистый воздух, такой непривычный на вкус, что я от него захмелел, и мне вдруг захотелось встать и что-то сделать.

Я выскользнул из постели и пошел босиком по холодному полу между кроватями. Я чувствовал ногами пол и удивлялся, сколько раз, сколько тысяч раз я мыл его шваброй и совсем не чувствовал. Это мытье казалось мне каким-то сном, словно я не мог всерьез поверить, что все это продолжалось столько лет. Только холодный линолеум под ногами был реален, только этот миг. Я шел между ребятами, уложенными белыми рядами, словно сугробы, стараясь никого не задеть, и дошёл до стены с окнами.

Я подошел к тому окну, у какого штора мягко колыхалась на ветру, и прижался лбом к сетке. Проволока была холодной и жесткой, и я стал катать по ней лицо, прижимаясь то одной щекой, то другой, и принюхиваться к ветру. Я подумал, что скоро осень — до меня доносился кисловато-сладкий запах силоса, словно колокольный звон, — где-то жгли дубовые листья, слишком зеленые, тлевшие ночь напролет.

Я все думал: скоро осень, скоро осень; словно это было что-то небывалое. Осень. Не так давно на этом самом месте была весна, потом лето, а теперь, значит, осень — вот ведь как чудно́.

Я понял, что глаза у меня закрыты. Я закрыл их, когда прислонился лицом к сетке, словно боялся выглянуть наружу. Теперь пришло время открыть их. Я посмотрел в окно и впервые увидел, что больница стоит на природе. Луна висела над самым выгоном, вся в шрамах и ссадинах оттого, что ей пришлось продираться через спутанные ветви низкорослых дубов и земляничных деревьев на горизонте. Луну окружали бледные звезды; чем дальше они находились от этого крута света, в свите огромной луны, тем ярче и смелее горели. Мне вспомнилось, как я заметил то же самое, когда дремал на охоте с папой и дядьями, закутавшись в одеяла, связанные бабушкой, поодаль от взрослых, сидевших на корточках вокруг костра, отхлебывая по очереди из квартовой^[22] банки кактусного ликера. Я смотрел, как большая луна, какая бывает над орегонскими прериями, притушила все звезды вокруг. Все смотрел и смотрел, не потускнеет ли луна, не разгорятся ли звезды, пока на щеках у меня не собралась роса, и пришлось натянуть одеяло на голову.

Что-то метнулось по земле под моим окном — по траве протянулась длинная паучья тень — и скрылось за изгородью. Я присмотрелся и увидел, что это беспородный пес, молодой и долговязый выскользнул из дома посмотреть, что творится в мире после темноты. Он вынюхивал норы сусликов не чтобы разрыть их, а просто понять, чем они там занимаются в такой час. Опускал морду к норе, вскинув зад и махая хвостом, и спешил к следующей. На блестевшей под луной траве оставались следы, точно пятнышки темной краски на глянцевой синеве. Он бегал от норы к норе, не зная, какая лучше, и его обуял такой восторг от всего этого — луны в небе, ночного ветерка, полного запахов, от которых молодые псы шалеют, — что он повалился на спину и стал кататься по траве. Он бился и метался пузом кверху, точно рыба, а когда встал и встряхнулся, брызги разлетелись в лунном свете серебристой чешуей.

Он по-быстрому обнюхал заново все норы, чтобы хорошенько усвоить запахи, и вдруг замер, подняв одну лапу и склонив голову — услышал что-то. Я тоже стал прислушиваться, но ничего не слышал, кроме шороха шторы. Долго прислушивался. И наконец различил высоко в небе далекое гоготание, медленно приближавшееся. Это канадские казарки летели зимовать на юг. Мне вспомнилось, сколько раз я на них охотился, обтирая землю животом в засаде, но так и не убил ни одну казарку.

Я стал всматриваться туда, куда смотрел пес, пытаясь увидеть стаю, но было слишком темно. Гоготание все приближалось, и в какой-то момент стало казаться, что казарки летят прямо через палату, у меня над головой. А потом они пересекли луну — черным, трепещущим вымпелом, с вожаком чуть впереди. Сперва вожак возник один в самом центре луны черным живым крестиком, больше других птиц, а в следующий миг за ним потянулась, растворяясь в небе буквой V, остальная стая.

Я слушал, как они затихают, а потом еще слушал отзвук их гогота у себя в голове. Пес слышал их намного дольше меня. Он все стоял с поднятой лапой, провожая их; не шевельнулся, не залаял. А потом и он перестал их слышать и направился вслед за ними, в сторону шоссе, размашистыми ровными скачками, словно на важную встречу. Я затаил дыхание и слышал, как его большие лапы скачут по траве; потом услышал, как машина набирает скорость из-за поворота. Свет фар озарил подъем и заскользил по дороге. Я смотрел, как пес и машина движутся в одном направлении.

Пес почти достиг забора с краю нашего участка, и тут я почувствовал, что кто-то ко мне подкрадывается. Двое. Я понял, не оборачиваясь, что это черный по имени Гивер и сестра с родинкой и крестиком. Я услышал, как в голове у меня завелся страх. Черный взял меня за руку и повернул к себе.

— Я им займусь, — говорит он.

— Тут холодно, у окна, мистер Бромден, — говорит мне сестра. — Не думаете, что нам лучше забраться назад, в нашу славную постельку?

— Сирано не слышит, — говорит ей черный. — Я его отведу. Он сигда развязуится и бродит дипапало.

Я отхожу от окна, и сестра пятится от меня и говорит санитару:

— Да, будьте добры.

Она теребит цепочку у себя на шее. Дома она закрывается в ванной, раздевается и трет крестиком родимое пятно, тянущееся тонкой линией от края рта по плечам и груди. Она все трет и трет и славит Марию до посинения, а пятно не проходит. Она смотрится в зеркало и видит, что пятно темнее прежнего. Наконец берет стальную щетку, которой снимают краску с лодок, и соскребает пятно, потом надевает пижаму на растертую до крови плоть и заползает в постель.

Но в ней полно этого добра. Пока она спит, оно поднимается у нее по горлу, наполняет рот и выливается с того же края лиловыми слюнями и течет по горлу и ниже. Утром сестра видит, что все старания напрасны, и решает, что источник этой гадости не в ней самой — разве мыслимо такое? У праведной католички вроде нее? — это все оттого, что она работает среди человеческих отбросов вроде меня. Это все мы виноваты, и она с нами рассчитается по полной, чего бы ей это ни стоило. Жаль, Макмёрфи спит, а то бы выручил меня.

— Вы его привяжите к кровати, мистер Гивер, а я приготовлю лекарство.

На групповой терапии всплывают жалобы, так долго бывшие под спудом, что самих предметов жалоб давно уже не осталось. Но теперь, когда с ними Макмёрфи, ребята кочевряжатся обо всем, что хоть когда-либо не нравилось им в отделении.

— Зачем запирать спальни по выходным? — спросит Чезвик или кто-нибудь еще. — Неужели даже в выходные мы себе не хозяева?

— Да, мисс Рэтчед, — скажет Макмёрфи. — Зачем?

— Если спальни не запирать, мы знаем по прошлому опыту, что вы снова ляжете спать после завтрака.

— Это что, смертный грех? То есть нормальные же люди спят допоздна по выходным.

— Вы оказались в этой больнице, — скажет сестра с таким видом, словно талдычит это сотый раз, — потому, что доказали свою неспособность вписаться в общество. И врач, и я считаем, что любая минута, проведенная вами друг с другом, не считая некоторых, идет вам на пользу, а любая минута, проведенная в своих мыслях, только усиливает вашу изолированность.

— Поэтому, значит, вы ждете, пока нас наберется не меньше восьми человек, чтобы отвести на ТТ, ФТ или еще какую Т?

— Именно так.

— Хотите сказать, это нездоровое желание — побыть одному?

— Я этого не говорила…

— Хотите сказать, если мне надо в уборную по-большому, я должен брать с собой семерых ребят, чтобы не сидеть в своих мыслях на толчке?

Не успеет она найти подходящий ответ, как Чезвик вскочит на ноги и крикнет ей:

— Вы это хотите сказать, да?

И другие острые заголосят:

— Вот-вот, это хотите сказать?

Она обождет, пока они угомонятся и снова станет тихо, и скажет спокойным голосом:

— Если вы, люди, достаточно успокоитесь, чтобы вести себя как взрослые на собрании, а не как дети в песочнице, мы спросим врача, считает ли он, что вам пойдет на пользу изменение в правилах отделения в этом случае. Доктор?

Все заранее знают, что ответит врач, и, не дожидаясь этого, Чезвик выкатит очередную жалобу.

— А что с нашими сигаретами, мисс Рэтчед?

— Да, что с сигаретами? — заворчат остальные острые.

Макмёрфи повернется к врачу и спросит его напрямую, пока сестра не успела придумать ответ.

— Да, док, что с нашими сигаретами? Какое она имеет право держать сигареты — наши сигареты — кучкой на своем столе, словно они ее, и выдавать по пачке — утритесь, — когда сама захочет? Мне не улыбается покупать блок сигарет, чтобы кто-то указывал мне, когда курить.

Врач склоняет голову, чтобы взглянуть на сестру через пенсне. Он еще не слышал о том, что она забрала все лишние сигареты, чтобы ребята не играли на них в карты.

— Что это с сигаретами, мисс Рэтчед? Не могу сказать, что слышал…

— Я считаю, доктор, что выкуривать за день по три-четыре, а то и пять пачек — это явно, слишком много для одного человека. А это, похоже, и происходило всю прошлую неделю — с тех пор как с нами мистер Макмёрфи, — вот я и подумала, что лучше будет держать у себя блоки, которые они заказывают в столовой, и выдавать каждому только по пачке в день.

Макмёрфи подается вперед и говорит Чезвику громким шепотом:

— Слушай, что еще она придумает о походах на толчок: не только брать с собой семерых в уборную, но и ходить не больше двух раз в день, по ее указке.

Он откинулся на спинку и давай покатываться со смеху, так что почти минуту никто не мог говорить.

Макмёрфи вовсю выеживался и ловил кайф от этого и, наверно, слегка недоумевал, почему персонал не слишком пытается приструнить его, а главное, почему Старшая Сестра не спешит препираться с ним.

— Я думал, старая стервятница покрепче будет, — сказал он Хардингу после очередного собрания. — Может, ей всего и нужно было, что устроить хорошую взбучку, чтобы поставить на место. Но почему-то, — он нахмурился, — она так держится, словно у нее туз припрятан в белом рукаве.

Он продолжал ловить кайф до следующей среды. А потом узнал, почему Старшая Сестра держалась так уверенно. По средам всех, у кого нет болячек, берут и ведут в бассейн, хотим мы того или нет. Когда в отделении был туман, я прятался в него и уклонялся от бассейна. Бассейн всегда пугал меня; я всегда боялся, что булькну с головой и утону, что меня засосет в трубу и выбросит в море. Мелким-то, в Колумбии, я с водой был на «ты»: переходил со старшими водопады по мосткам, даже без подкованных сапог, вода под ногами бурлила зелено-белыми бурунами, и радуги поднимались из водяной пыли. Но когда увидел, что папа начал бояться всякого, я тоже стал бояться; дошло до того, что даже в мелком бассейне стало невмоготу.

Мы вышли из раздевалки к бассейну, в котором бултыхалась и плескалась орава голых ребят; до самого потолка взлетали вопли и визги, как всегда бывает в закрытых бассейнах. Черные повели нас в воду. Вода была теплой и приятной, но я не хотел отходить от края (черные ходят по краю с длинными бамбуковыми шестами и отпихивают тебя, если держишься за поручни) и старался быть поближе к Макмёрфи, потому что знал, что его не заставят против воли идти на глубину.

Он разговаривал со спасателем, а я был чуть поодаль. Макмёрфи, наверно, бултыхался без опоры, потому что работал ногами, а я стоял на твердом полу. Спасатель стоял на краю бассейна; у него был свисток и футболка с номером его отделения. Они с Макмёрфи рассуждали, чем больница отличается от тюрьмы, и Макмёрфи говорил, что больница сильно лучше. Спасатель в этом сомневался. Я услышал, как он говорит Макмёрфи, что, кроме прочего, быть в заключении не то же самое, что на принудлечении.

— В тюрьме дают срок, — сказал он, — и у тебя есть дата, когда ты знаешь, что выйдешь на волю.

Макмёрфи перестал плескаться и посерьезнел. Он медленно подплыл к краю бассейна и посмотрел на спасателя.

— А на принудлечении? — спросил он, помолчав.

Спасатель пожал накачанными плечами и потеребил свисток на шее. Он был футболистом со стажем и следами шипов на лбу, и когда его выпускали из палаты, у него нет-нет, да и щелкало что-то в мозгу — он вставал на четвереньки, в позицию линейного, считал сквозь зубы и бросался на какую-нибудь медсестру, плечом ей в почки, чтобы полузащитник успел проскочить у него за спиной. Поэтому его держали в беспокойном; если его не задействовали как спасателя, он мог устроить что-нибудь такое.

Он снова пожал плечами, затем глянул по сторонам, нет ли черных, и присел на край бассейна. Он вытянул руку к Макмёрфи.

— Видал гипс?

Макмёрфи посмотрел на его мощную руку.

— У тебя нет гипса на руке, браток.

Спасатель только усмехнулся.

— Ну, мне его наложили, когда я заработал опасный перелом в последней игре с «Браунами». Я не могу вернуться в строй, пока кость не срастется и не снимут гипс. Медсестра у меня в отделении говорит, она потихоньку лечит мне руку. Ну да, говорит, если я поберегу эту руку, не буду перегружать и все такое, она снимет гипс, и я смогу вернуться в футбольный клуб.

Он оперся костяшками о влажный кафель и опустился на три точки, проверяя руку. Макмёрфи смотрел на него с минуту, затем спросил, давно ли он ждет, что ему скажут, что рука зажила, и выпустят из больницы. Спасатель медленно встал на ноги и потер руку. Он словно обиделся на вопрос Макмёрфи, как если бы тот намекал, что он неженка и слишком себя бережет.

— Я на принудлечении, — сказал он. — Была б моя воля, давно бы ушел. Может, я бы не смог играть в основном составе, с такой-то рукой, но полотенца мог бы складывать, а? Мог бы хоть что-то делать. А эта сестра у меня в отделении, она все твердит врачу, что я не готов. Даже полотенца складывать в паршивой раздевалке, и то не готов.

Он повернулся и подошел к своему стулу спасателя, забрался на него, как обкуренная горилла, и воззрился на нас, выпятив нижнюю губу.

— Меня забрали за хулиганство по пьяни, — сказал он, — и, я здесь уже восемь лет и восемь месяцев.

Макмёрфи оттолкнулся от края бассейна, взбив ногами воду, и задумался: ему дали шесть месяцев на работной ферме, из которых он отработал два, и осталось четыре,

и сверх этого срока он не желал оставаться в неволе ни днем больше. Он провел в психушке почти месяц, и пусть здесь было намного лучше, чем на работной ферме — с хорошими кроватями и апельсиновым соком на завтрак. — но не настолько, чтобы он хотел задержаться здесь на пару лет. t

Он подплыл к ступенькам с мелкого края и просидел там с хмурым видом до конца, теребя клок волос у себя на шее. Глядя, как он там сидит и хмурится, я вспомнил, что Старшая Сестра сказала на совещании, и мне стало страшно за него.

Потом просвистел свисток, чтобы мы вылезали из бассейна, и мы все потянулись к раздевалке и наткнулись на другое отделение, пришедшее в бассейн, и увидели, что в ножной ванне, в душевой, через которую все шли, лежит один малый из того отделения. У него была большая готова, розовая и рыхлая, и раздутые бедра и ноги — словно взяли пузырь, полный воды, и сжали посередине, — и он лежал на боку в ножной ванне, постанывая, как сонный тюлень. Чезвик с Хардингом помогли ему встать, но он снова улегся в ванну, головой в раствор дезинфекции. Макмёрфи смотрел, как они снова стали его поднимать.

— Это что за черт? — спросил он.

— У него гидроцефалия. — сказал ему Хардинг. — Вероятно, разновидность лимфатического нарушения. Голова наполняется жидкостью. Помоги нам поднять его.

Они отпустили его, и он снова улегся в ванну; выражение лица у него было беспомощное и упрямое; изо рта пузырилась слюна, смешиваясь с мутной водой. Хардинг снова попросил Макмёрфи помочь им и вдвоем с Чезвиком взялся поднимать беднягу. Макмёрфи прошел мимо них в душевую.

— Да пусть лежит. — сказал он, ополаскиваясь под душем. — Может, ему не нравится глубокая вода.

Я чуял, что так будет. На следующий день он удивил всех в отделении, встав пораньше и отполировав уборную дo блеска, а затем уважил черных ребят и взялся натирать пол в коридоре. Только Старшая Сестра не удивилась; она держалась так, словно не видела в этом ничего необычного.

В тот день на собрании Чезвик сказал, что все согласны, что ситуация с сигаретами требует какого-то пересмотра.

— Я уже не маленький, чтобы прятать от меня сигареты, как сладости! — сказал он. — Мы хотим каких-то перемен. Правильно, Мак?

И стал ждать, что Макмёрфи поддержит его, но напрасно. Он посмотрел в угол, где сидел Макмёрфи. И все посмотрели. Макмёрфи был на месте и увлеченно тасовал колоду карт. Даже глаз не поднял. Стало ужасно тихо; слышен был только шелест сальных карт и тяжелое дыхание Чезвика.

— Я хочу каких-то перемен! — вскричал вдруг Чезвик. — Я уже не маленький!

Он топнул и осмотрелся с таким потерянным видом, словно готов был расплакаться. Сжав кулаки, он прижал их к мясистой груди. Кулаки его походили на розовые мячики на зеленой ткани, и он сжимал их до дрожи.

Он и так-то не отличался внушительной внешностью — невысокий, толстый, с плешкой на затылке, словно розовая монетка, — но теперь, стоя посреди дневной палаты, казался просто лилипутом. Он посмотрел на Макмёрфи, но тот не поднял глаз от карт, и стал обводить взглядом всех острых, ища поддержки. И каждый отводил глаза, отказываясь поддержать его, и на лице у него росла паника. Наконец его взгляд остановился на Старшей Сестре. Он снова топнул.

— Я хочу каких-то перемен! Слышите? Я хочу каких-то перемен! Каких-то! Перемен! Каких…

Двое больших черных скрутили ему руки за спиной, и тот, что поменьше, накинул на него ремень. Он обмяк, словно проколотый шарик, и черные потащили его в беспокойное; слышно было, как тяжело он переступает по ступенькам. Когда черные вернулись и уселись, Старшая

Сестра повернулась к острым и обвела их взглядом. Все сидели молча.

— Будут еще какие-то высказывания, — сказала она, — по сигаретному рациону?

Я смотрю на ряд хмурых лиц, протянувшийся вдоль стены напротив, а потом смотрю на Макмёрфи, в кресле в углу, занятого отработкой одноручного съема колоды… И белые лампы на потолке снова принимаются качать холодильный свет… Чувствую, как его лучи проникают мне в живот.

Когда все поняли, что Макмёрфи больше за нас не впрягается, кое-кто из острых стал говорить, что он задумал переиграть Старшую Сестру, так как прознал, что она собиралась сплавить его в беспокойное, и решил ненадолго притихнуть, не провоцировать ее. Другие говорят, он решил дать ей передышку, а потом выкинет что-нибудь еще, похлеще и пожестче. Разговаривают группками, гадают.

Но я-то знаю, в чем дело. Я слышал его разговор со спасателем. Он просто становится хитрым, вот и все. Каким стал папа, когда понял, что не одолеет ту шайку из города, которая хотела, чтобы правительство поставило плотину, из-за денег и рабочих мест, и чтобы уничтожить поселок: пусть это племя рыбных дикарей берет свои вонючие манатки и двести тысяч долларов от правительства, и ищет себе другое место! Папа умно поступил, подписав бумаги; упираться было не к добру. Правительство добилось бы своего, рано или поздно; а так племя получило хорошие деньги. Это было умно. И Макмёрфи поступил умно. Я это понял. Он прогнулся, потому что так было умней всего, а не почему-либо еще, как гадали острые. Он этого не говорил, но я это понял и сказал себе, что это умно. Я повторял себе это снова и снова: так безопасно. Тише едешь, дальше будешь. Никто не скажет против этого. Я знаю, что он делает.

И однажды утром все острые тоже поняли это, поняли реальную причину, почему он присмирел, а все их домыслы были просто детским садом. Он ни слова не сказал о разговоре со спасателем, но они все поняли. Я думаю, сестра передала эту новость ночью по проводкам под полом, потому что все разом поняли. Я это вижу по тому, как они смотрят на Макмёрфи, когда он входит в дневную палату тем утром. Он не вызывает у них злобы или разочарования, ведь они понимают не хуже меня: у него только один способ добиться, чтобы Старшая Сестра отпустила его на волю, — играть по ее правилам; но все равно посматривают на него с сожалением.

Даже Чезвик это понял и не держал зла на Макмёрфи за то, что тот не стал поднимать шум из-за сигарет. Он вернулся из беспокойного в тот же день, когда сестра передала информацию спящим, и сам сказал Макмёрфи, что понимает, почему он так себя повел, и что это было верхом осмотрительности, учитывая обстоятельства, и что, если бы он знал, что Мак на принудлечении, он ни за что бы не стал его подставлять. Он сказал все это Макмёрфи, пока нас вели в бассейн. Но как только мы подошли к бассейну, он сказал, что ему все же очень хочется каких-то перемен, и нырнул под воду. И умудрился застрять пальцами в решетке слива на дне бассейна, и ни здоровый спасатель, ни Макмёрфи, ни двое черных не могли отцепить его, и к тому времени, как они нашли отвертку, и открутили решетку, и вытащили Чезвика — его пухлые розовые пальцы, уже посиневшие, сжимали решетку, — он был мертв.

В очереди за обедом вижу, как поднос взлетает в воздух зеленым облаком, проливаясь молоком, горошком и овощным супом. Сифелт вскидывает руки, пляшет на одной ноге и падает навзничь, изогнувшись и выкатив на меня белки глаз. Он бьется головой о кафель с глухим звуком, словно камень под водой, и выгибается дугой, этаким судорожным мостиком. Фредриксон и Скэнлон бросаются ему на помощь, но их отстраняет большой черный и выхватывает плоскую дощечку из заднего кармана, обмотанную изолентой с коричневым налетом. Он открывает Сифелту рот и сует дощечку между зубов, и я слышу деревянный хруст. У меня во рту вкус дерева. Судороги Сифелта замедляются и усиливается, он отчаянно пинает пол негнущимися ногами и поднимается мостиком, а затем опускается — поднимается и опускается, — раз за разом замедляясь. Наконец приходит Старшая Сестра и встает над ним, глядя, как он растекается по полу серой лужей.

Она складывает ладони, точно свечку держит, и смотрит на то, что осталось от Сифелта, вытекшего из манжет рубашки и штанов.

— Мистер Сифелт? — говорит она черному.

— Так-точь… от. — Черный пытается выдернуть свою дощечку. — Миста Си-и-фел.

— Мистер Сифелт утверждал, ему больше не нужны лекарства.

Она кивает и делает шаг назад, чтобы он не испачкал ее белые туфли. Она поднимает голову и обводит взглядом столпившихся острых. Она снова кивает и повторяет:

— …Не нужны лекарства.

На лице у нее улыбка — жалостливая, терпеливая и презрительная — давно заученная. Макмёрфи такого еще не видел.

— Что с ним такое? — спрашивает он.

Сестра отвечает ему, опустив взгляд на лужу.

— Мистер Сифелт эпилептик, мистер Макмёрфи. Это значит, с ним в любое время может случиться такой припадок, если он не прислушается к советам врача. Но ему ведь лучше знать. Мы ему сказали, что так будет, если он не станет принимать лекарство. Но он уперся и решил по-своему.

Из очереди выходит Фредриксон, ощетинившись бровями. Это жилистый малокровный блондин с густыми светлыми бровями и длинной челюстью, и он иногда хорохорится, почти как Чезвик: дерет глотку, толкает речи и материт медсестер; сейчас, говорит, уйду из этого гадюшника! Ему всегда дают проораться и помахать кулаками, пока он не выпустит пар, а потом спрашивают: если у вас всё, мистер Фредриксон, мы сейчас напечатаем выписку; после чего в сестринской будке делают ставки, скоро ли он постучится в окно с извинениями: может, они просто забудут все, что он наговорил сгоряча ; просто придержите эти старые бланки день-другой, окей?

Он подходит к сестре, потрясая кулаком.

— Ах вот как? Вот как, да? Хотите распять старика Сифа, словно он назло это вам сделал, или что?

Она кладет утешающую ладонь ему на кулак, и он разжимает пальцы.

— Все в порядке, Брюс. С вашим другом все будет хорошо. Очевидно, он не принимал свой дилантин. Просто ума не приложу, куда он его девает.

Ей известно не хуже других, что Сифелт не глотает таблетки и отдает их Фредриксону. Сифелт не хочет их принимать из-за, как он выражается, «ужасных побочных эффектов», а Фредриксон не против двойной дозы, потому что до смерти боится припадка. Сестре это известно, по голосу ясно, но посмотришь на нее — само участие и доброта — и подумаешь, ни сном ни духом не ведает об их делах.

— Да уж, — говорит Фредриксон, но запал у него прошел. — Что ж, не надо только делать вид, что все так просто: бери и принимай. Вы же знаете, как Сиф волнуется о своей внешности, и что женщины подумают, он урод и все такое, и тоже знаете, он думает, что дилантин…

— Знаю, — говорит она и опять касается его руки. — Он считает, у него от лекарства выпадают волосы. Бедный старик.

— Он еще не старик!

— Знаю, Брюс. Почему вы так возмущаетесь? Просто не понимаю, что у вас такого с вашим другом, что вы его так защищаете!

— Ой, ладно, к черту! — говорит он и засовывает кулаки в карманы.

Сестра наклоняется, расчищает на полу свободное место, опускается на колено и начинает приводить Сифелта в порядок. Она говорит черному оставаться с ним, а сама пойдет сказать, чтобы его забрали на каталке; отвезут в спальню, и пусть спит весь день. Она встает и хлопает Фредриксона по руке, а он бубнит:

— Я ведь тоже должен принимать дилантин, вы же знаете. Поэтому я знаю, что Сифу терпеть приходится. Вот поэтому я и… а, черт…

— Я понимаю, Брюс, что вам обоим приходится терпеть. Но разве не что угодно лучше, чем это?

Фредриксон смотрит, куда она показывает. Сифелт уже немного очухался, грудь его вздымается от влажных, хриплых вздохов. Сбоку головы у него шишка, на губах и дощечке санитара красная пена, а глаза начинают проясняться. Руки у него раскинуты ладонями наружу, и пальцы сжимаются и разжимаются, прямо как я видел в шокоблоке, когда кто-то лежал привязанным на столе-кресте, и ладони у них дымились от тока. Ни Сифелт, ни Фредриксон ни разу не были в шокоблоке. Их так смонтировали, что у них собственный ток вырабатывается, хранится в позвоночнике и может включаться дистанционно, с пульта в сестринской будке; если они шкодят — будут корчиться прямо посреди похабного анекдота, словно в поясницу молния ударила. Избавляет от необходимости водить их в ту комнату.

Сестра чуть встряхивает Фредриксона за руку, словно будит, и повторяет:

— Даже если вы сознаете нежелательные эффекты лекарства, разве они не лучше, чем это?

Фредриксон смотрит на пол, и его светлые брови лезут на лоб, словно он впервые понял, как сам выглядит хотя бы раз в месяц. Сестра улыбается, хлопает его по руке и направляется к двери, злобно глянув на острых, как бы пристыдив их за то, что они стоят и глазеют на такое; после ее ухода Фредриксон начинает дрожать и пытается улыбнуться.

— Не знаю, за что я взбеленился на старушку — в смысле, она же ничего не сделала, чтобы я вот так завелся, да?

Ответа он явно не ждет; просто признается, что не понимает своих мотивов. Он опять дрожит и сторонится остальных. К нему подходит Макмёрфи и тихо спрашивает, что они такое принимают?

— Дилантин, Макмёрфи; противосудорожное, если хочешь знать.

— И что — не действует?

— Отчего же, действует… если принимать.

— Тогда что за базар — принимать или нет?

— Гляди, если хочешь знать! Вот что за грязный базар. — Фредриксон оттягивает себе нижнюю губу, открывая бескровные худосочные десны, из которых торчат длинные блестящие зубы. — Дёфна, — говорит он, не отпуская губу. — От дилантина дёфна хниют. А от фрифадка зувы крошатся. И ты…

На полу заворочался Сифелт. Они смотрят, как он стонет и кряхтит, когда черный вынимает у него изо рта дощечку вместе с двумя зубами.

Скэнлон берет свой поднос и уходит со словами:

— Ад, а не жизнь. Что так, что эдак — хрен не слаще редьки. Патовая ситуевина, так я скажу.

— Да уж, понимаю, о чем ты, — говорит Макмёрфи, глядя, как Сифелт моргает.

И ему передается изможденное и недоуменное выражение его лица.

Что бы там ни испортилось в их механизме, они уже почти все починили. Мы возвращаемся к ясной и четкой механической норме: в шесть тридцать подъем, в семь в столовку, в восемь хроникам выдают мозаику, а острым — карты. Вижу, как в стеклянной будке белые руки Старшей Сестры порхают над пультом.

Бывает, меня берут с острыми, бывает — не берут. Один раз берут с ними в библиотеку, и я иду в технический отдел, стою там и смотрю на книги по электронике, книги, знакомые по учебе в колледже; вспоминаю, что внутри там полным-полно чертежей, уравнений и теорем — прочных, надежных, безопасных.

Хочу взглянуть поближе на одну книгу, но боюсь. Боюсь хоть что-то сделать. Ощущение такое, словно плыву в пыльном желтом воздухе библиотеки, между дном и крышей. Книги высятся надо мной штабелями, взбегая ввысь безумными зигзагами, под разными углами. Одна полка чуть кренится влево, другая — вправо. Какие-то нависли надо мной, и я удивляюсь, что книги не валятся. Они поднимаются выше и выше, докуда глаз хватает, шаткими стеллажами, скрепленными дощечками и перемычками, подпертые со всех сторон шестами и стремянками. Вытащишь одну книгу, бог знает что стрясется.

Слышу, кто-то входит — это один из наших черных, привел жену Хардинга. Они перешучиваются, входя в библиотеку.

— Гляньте, Дейл, — зовет черный Хардинга, читающего книгу, — гляньте, кто к вам пришел. Я сказал ей, это не визитные часы, но вы же знаете, как она умеет уговаривать.

Он оставляет ее перед Хардингом и уходит, сказав загадочно:

— Только, чур, не забудьте, слышите?

Она посылает черному воздушный поцелуй и поворачивается к Хардингу, поигрывая бедрами.

— Привет, Дейл.

— Милая, — говорит он, но не приближается к ней. Он оглядывается и видит, что все смотрят на него.

Она с него ростом. В туфлях на высоком каблуке и с черной кожаной сумочкой, которую держит не за ремешок, а как книгу. Ногти красные, точно капли крови на блестящей черной коже.

— Эй, Мак. — Хардинг зовет Макмёрфи, сидящего в другом конце комнаты за журналом с комиксами. — Если ты на минутку прервешь свои литературные изыскания, я тебя представлю своей благоверной Немезиде; я мог бы сказать банально, «моей лучшей половине», но думаю, эта фраза предполагает некое фундаментальное равенство, не считаешь?

Он начинает смеяться, а два его точеных восковых пальца ныряют в карман рубашки за сигаретами и выуживают из пачки последнюю. Сигарета прыгает у него в пальцах, пока он сует ее в рот. Ни он, ни жена так и не сделали шага друг к другу.

Макмёрфи с усилием встает с кресла и снимает кепку, приближаясь. Жена Хардинга улыбается ему, приподняв одну бровь.

— Здрасьте, миз Хардинг, — говорит Макмёрфи.

Ее улыбка расцветает, и она говорит:

— Ненавижу «миссис Хардинг», Мак; звал бы ты меня Вера?

Они втроем усаживаются на диванчик, где сидел Хардинг, и он рассказывает жене о Макмёрфи, и как Макмёрфи положительно влияет на Старшую Сестру, а жена улыбается и говорит, что это ничуть ее не удивляет. Хардинг увлекается рассказом и забывает следить за руками, так что они порхают перед ним, вылепляя из воздуха все, о чем он говорит, вытанцовывая это под аккомпанемент его голоса, словно две прекрасные балерины в белом. Его руки могут быть чем угодно. Но как только он заканчивает рассказывать, он видит, что Макмёрфи и жена смотрят на его руки, и прячет их между колен. Он смеется над собой, и жена говорит ему:

— Дейл, когда ты уже научишься смеяться, а не пищать, как маленькая мышка?

Макмёрфи в первый день сказал Хардингу то же самое, но как-то по-другому; слова Макмёрфи успокоили Хардинга, а слова жены только больше взвинтили.

Она просит сигарету, и Хардинг снова сует пальцы в карман, но пачка пуста.

— Нам урезали сигареты, — говорит он и выставляет вперед худые плечи, словно пытаясь спрятать свою недокуренную сигарету, — до пачки в день. Вот так лишают человека возможности быть рыцарем, дражайшая моя Вера.

— Ох, Дейл, тебе сколько ни дай, все мало, да?

В глазах у него загорается лукавый, игривый огонек, и он улыбается ей.

— Мы выражаемся фигурально или все еще говорим о бренных сигаретах? Неважно; ты знаешь ответ на вопрос, что бы ты ни имела в виду.

— Ничего я ни в каком виду не имела, кроме того, что сказала, Дейл…

— Ничего без никакого, милая моя; говоря «ничего ни в каком», ты делаешь двойное отрицание. Макмёрфи, Вера даст тебе фору по части неграмотности. Смотри, дорогая, ты же понимаешь, что «ничего» и «никакой» являются…

— Ну хорошо! Хватит уже! Понимай как знаешь. Я имела в виду все, что тебе угодно. Тебе просто всегда ничего не хватает — и точка!

— Не хватает всего, деточка моя.

Она мечет в Хардинга злобный взгляд и поворачивается к Макмёрфи, сидящему по другую сторону от нее.

— Ты. Мак, что скажешь? По силам тебе такой пустяк, как предложить сигарету девушке?

Он уже достал пачку. Но, судя по его взгляду, это его не радует.

— Конечно, — говорит он. — Я всегда при сигаретах. Просто я попрошайка. Стреляю при всякой возможности, поэтому мне их дольше хватает, чем Хардингу. Он курит только свои. Так что, видите, ему приходится труднее…

— Не нужно извиняться за мою оплошность, друг мой. Это тебе не к лицу, да и меня не красит.

— Это точно, — говорит девушка. — Тебе всего-то нужно дать мне прикурить.

И она так наклоняется к его спичке, что даже мне через всю палату видно, что у нее в блузке.

Она продолжает рассказывать о друзьях Хардинга, которые не дают ей покоя, выискивая его.

— Знаешь такой типаж, Мак? — говорит она. — Такие напыщенные мальчики с ухоженными длинными волосами, волосок к волоску, и хилыми ручонками, такими порхающими.

Хардинг спрашивает, только ли к нему они заходят, а она говорит, что мужчины, которые заходят к ней, похожи на мужчин.

Внезапно она встает и говорит, что ей пора. Она пожимает Макмёрфи руку и говорит, что надеется как-нибудь еще увидеться с ним, и выходит из библиотеки. Макмёрфи лишился дара речи. Когда ее каблучки начинают цокать по полу, все поворачиваются в ее сторону и смотрят, как она идет по коридору, пока не скрывается из виду.

— Что думаешь? — говорит Хардинг.

Макмёрфи вздрагивает.

— Буфера у нее колоссальные. — Это все, что он может сказать. — Не меньше, чем у старушки Рэтчед.

— Я не имел в виду физически, друг мой, я имел в виду, что ты…

— Иди на хрен, Хардинг! — вскрикивает вдруг Макмёрфи. — Я не знаю, что я думаю! Кто я тебе? Консультант по семейным отношениям? Я знаю только одно: всем в этой жизни несладко приходится, и сдается мне, каждый только тем и занят, чтобы другому насолить. Я знаю, что ты хочешь от меня услышать: хочешь, чтобы я тебе сочувствовал, чтобы сказал, какая она сука. Так и ты с ней вел себя не как с королевой. Так что пошел ты со своим «что думаешь?». Мне своих проблем хватает, чтобы еще в твои вникать. Хватит уже! — Он злобно смотрит на всех пациентов. — Всех, черт возьми, касается! Хватит лезть ко мне!

Он натягивает кепку и идет через комнату к своему журналу с комиксами. Все острые переглядываются, разинув рот. Чего он на них орет? Никто ведь не лез к нему. Никто ничего не спрашивал у него с тех пор, как они узнали, что он старается вести себя хорошо, чтобы ему не продлили принудлечение. Они не понимают, с чего он вдруг набросился на Хардинга и почему хватает с кресла журнал и утыкается в него, как слепой, — либо не хочет, чтобы другие видели его, либо сам никого видеть не хочет.

Тем вечером за ужином он извиняется перед Хардингом и говорит, что не знает, отчего так завелся в библиотеке. Хардинг говорит, что это, наверно, из-за его жены; от нее многие заводятся. Макмёрфи сидит, уставившись в кофе, и говорит:

— Не знаю, старик. Я с ней только познакомился. Так что я точно не из-за нее вижу плохие сны всю эту паршивую неделю.

— Ну, мис-тар Макмёрфи, — восклицает Хардинг, пытаясь подражать мелкому практиканту, приходящему на групповую терапию, — вы просто должны рассказать нам об этих снах. Ах, подождите, возьму карандаш и блокнот.

Хардинг пытается юморить, чтобы снять возникшее напряжение. Он берет салфетку и ложку, словно собирается записывать.

— Так вот. Что именно вы видели такого в этих… э-э… снах?

Макмёрфи даже не улыбается.

— Не знаю, старик. Ничего, кроме лиц, вроде… просто лица.

Следующим утром в старой Душевой Мартини дурачится за пультом, изображая пилота истребителя. Картежники откладывают карты и усмехаются на его пантомиму.

— И-и-и-и-и-и-а-а-х-Х-У-У-у-у-м-и-и֊а-а. Я земля, я земля: замечен объект четыре-ноль-тысяча-шестьсот — похоже, ракета противника. Выполняйте задачу! И-и-и-а-х-х-У-У-У-м-м-м-м.

Крутит регулятор, двигает вперед рычаг и клонится вбок, делая вираж. Ставит стрелку сбоку тумбы на «ВКЛ МАКС», но вода не льется из патрубков, торчащих по краям квадратной кафельной кабинки перед ним. Гидротерапия больше не используется, и воду отключили. Новехонькое оборудование, блестящее хромом, со стальным пультом так и не пригодилось. Не считая хромовой отделки, пульт и душ выглядят так же, как те, что были в старой больнице, пятнадцать лет назад: патрубки могут направить струю в любую часть тела под любым углом, как решит техник, стоящий за пультом в резиновом фартуке: какой патрубок куда брызнет, с какой силой и температурой — широкой, мягкой струей или узкой, точно шило, — пока ты висишь там, на холщовых ремнях, мокрый, вялый и жалкий, а техник забавляется.

— И-и-и-и-а-а-у-у-У-У-У-у-у-м-м-м… Земля, земля: вижу ракету, беру на прицел…

Мартини наклоняется и целится сквозь колечко патрубка. Закрывает один глаз и щурится другим в колечко.

— Есть цель! Готовься… По цели… Огонь!

Он отдергивает руки от пульта, резко распрямляется, волосы дыбом, и таращится на душевую кабинку в диком ужасе, так что все картежники смотрят туда, но не видят ничего, кроме новых холщовых ремней с застежками, висящих между патрубков.

Мартини поворачивается и смотрит на Макмёрфи. На него одного.

— Видал их? Ну?

— Кого видал, Март? Никого я не вижу.

— На энтих ремнях? Ну?

Макмёрфи поворачивается и щурится на душевую кабинку.

— Не-а. Ничего.

— Погоди-ка, — говорит Мартини. — Им надо, шобы ты их увидал.

— Черт, Мартини, я же сказал, что ничего не вижу! Понял? Не одарен!

— Ну шо ж, — говорит Мартини, кивая и отворачиваясь от душевой кабинки. — Я их тоже не вижу. Так тока, шучу.

Макмёрфи подснимает колоду и тасует с характерным шелестом.

— Что ж… я таких шуток не понимаю, Март.

Он снова подснимает, и карты разлетаются повсюду, словно колода взорвалась у него в дрожащих руках.

Помню, снова была пятница, через три недели после нашего голосования за бейсбол, и всех, кто мог ходить, согнали в первый корпус, якобы на рентген грудной клетки для профилактики туберкулеза, но я-то знаю, они проверяли, в порядке ли наша механика.

Мы сидим на длинной скамье, тянущейся вдоль всего коридора, у двери с табличкой «Рентген». На соседней двери табличка «Ухо-горло-нос»; там нам зимой смотрят горло. По другую сторону коридора тоже тянется скамья, до той самой металлической двери. С заклепками. Без таблички. На скамье рядом кемарят двое ребят между двумя черными, пока другому пациенту прочищают мозги, и я слышу его крик. Дверь — шух — открывается внутрь, и я вижу, как мигают лампы. Пациент еще дымится, когда его выкатывают, и я хватаюсь за скамейку, чтобы меня туда не засосало. Черный с белым поднимают на ноги другого белого со скамьи, и тот пошатывается от химии. Обычно» перед электрошоком дают красные таблетки. Его запихивают в дверь, и техники берут его под руки. На секунду я вижу, что он понимает, куда его привели, и упирается обеими ногами в бетонный пол, а дальше звуконепроницаемую дверь — фамф — закрывают; я остаюсь по эту сторону.

— Старик, что там такое творится? — спрашивает Макмёрфи Хардинга.

— Там? Ну разумеется, тебе ведь еще незнакомо это удовольствие. Жаль. Каждый должен испытать такое. — Хардинг закидывает руки за шею и косится на эту дверь. — Это шокоблок, о котором я тебе не так давно рассказывал, друг мой, ЭШТ: электрошоковая терапия. Там счастливчикам устраивают бесплатный вояж на луну. Хотя, нет, не совсем бесплатный. Вместо денег расплачиваешься клетками мозга, которых у каждого миллиарды. Так что волноваться не о чем. — Хардинг хмуро смотрит на одинокого пациента на скамье. — Похоже, сегодня клиентов немного, не то что в прежние годы. Что ж, се-ля-ви^[23], моды преходящи. И боюсь, мы наблюдаем закат ЭШТ. Наша дорогая главная сестра — из тех немногих, кто имеет смелость отстаивать достославную фолкнеровскую^[24] традицию лечения умственных расстройств выжиганием мозга.

Открывается дверь. Выкатывается каталка, сама по себе, и заворачивает за угол на двух колесах, оставляя за собой облако дыма. Макмёрфи смотрит, как забирают последнего пациента, и дверь закрывается.

— Так они что, — Макмёрфи вслушивается, — берут какого-нибудь птаха и шибают по башке электричеством?

— Исчерпывающее описание.

— И какого рожна?

— Ну как же, ради блага пациента. Все здесь делается ради блага пациента. Иногда может возникнуть впечатление, если судить только по нашему отделению, что больница — это большой отлаженный механизм, который мог бы прекрасно функционировать, если бы ему не мешали пациенты, но это не так. ЭШТ не всегда служит карательным целям, как его применяет наша сестра, и это не чистый садизм со стороны медперсонала. Отдельных больных, считавшихся неизлечимыми, удавалось вернуть в сознание с помощью электрошока, так же как кому-то помогла лоботомия или лейкотомия^[25]. Лечение шоком имеет свои преимущества: это дешево, быстро и совершенно безболезненно. Это просто искусственный припадок.

— Дожили, — бубнит Сифелт. — Одним дают таблетки, чтобы не было припадка, других бьют током, чтобы был припадок.

Хардинг наклоняется к Макмёрфи и рассказывает:

— А придумали это вот как: два психиатра захаживали на бойню, бог знает по какой извращенной прихоти, и смотрели, как убивают скот ударом молота промеж глаз. Они отметили, что иногда животное не умирает, а валится на пол и дергается, словно при эпилептическом припадке. «Ах зо^[26], — говорит один врач. — Это в тошности то, что нам нушно для наших пациентов, — пгоизвольный пгипадок!» Коллега, конечно, его поддержал. Известно, что после эпилептического припадка человек становится спокойнее и покладистее на какое-то время, а буйные больные, совершенно невменяемые, становятся способны вести связный разговор. Почему так, никто не знал; и до сих пор не знают. Но не вызывало сомнения, что, если найти способ вызывать припадок у людей, не страдающих эпилепсией, можно добиться внушительных результатов. А тут перед ними стоял человек, вызывавший припадок за припадком с удивительным апломбом.

Скэнлон говорит, что тот тип использовал молот за неимением бомбы, но Хардинг отмахивается от такого предположения и продолжает свой рассказ:

— Забойщик пользовался молотом. И вот здесь у коллеги возникли сомнения. Человек все же не корова. Молот еще, чего доброго, соскользнет, нос сломает. А то и зубы выбьет. Куда им тогда деваться? Платить за установку вставной челюсти им не улыбалось. Если уж они решили бить людей по голове, нужно было найти что-то понадежней и поконкретней молота; в итоге они выбрали электричество.

— Господи, а они не подумали, что это может быть опасно для здоровья? Неужели общество не возбухло на этот счет?

— Сдается мне, не очень ты понимаешь общество, друг мой; в этой стране, когда что-то выходит из строя, чем быстрее это исправят, тем лучше.

Макмёрфи качает головой.

— Ё-о-ксель! Электричеством по башке. Старик, это ж как поджарить кого-то на электрическом стуле за убийство.

— Оба этих действия имеют в своей основе больше общего, чем может показаться; и то и другое — лекарство.

— И говоришь, это не больно?

— Я это лично гарантирую. Совершенно не больно. Одна вспышка, и ты тут же теряешь сознание. Не нужен ни газ, ни укол, ни молот. Абсолютно без боли. Однако никому не хочется испытать это снова. Ты… меняешься. Забываешь что-то. Это словно, — он прижимает руки к вискам и зажмуривается, — словно этот разряд запускает безумное призовое колесо с образами, чувствами, воспоминаниями. Ты знаешь такие колеса: зазывала берет плату и жмет кнопку. Дзинь! Сверкают лампочки, играет музыка, и номера летят вихрем по кругу, и ты можешь выиграть, а можешь проиграть, и тогда плати снова. Плати дяде за новый кон, сынок, плати.

— Потише, Хардинг.

Открывается дверь, выкатывается каталка с телом под простыней, и техники уходят выпить кофе. Макмёрфи запускает пальцы в волосы.

— У меня что-то все это никак в голове не укладывается.

— Что именно? Лечение электрошоком?

— Ну да. Нет, не только. Все это, — он обводит кругом рукой. — Все, что здесь творится.

Хардинг касается колена Макмёрфи.

— Не тревожь уставший разум, друг мой. По всей вероятности, тебе нe стоит переживать насчет ЭШТ. Эта процедура почти вышла из моды и применяется лишь в крайних случаях, когда исчерпаны другие средства, как и лоботомия.

— А лоботомия — это когда урезают часть мозга?

— И снова ты прав. Ты весьма поднаторел в жаргоне. Да, урезание мозга. Кастрация лобных долей. Полагаю, если она не может отрезать кое-что ниже пояса, отрезает выше глаз.

— Ты про Рэтчед?

— Еще бы.

— Не думал, что слово медсестры имеет вес в таких вопросах.

— Еще как имеет.

Макмёрфи, похоже, надоело говорить об электрошоке и лоботомии, и он снова переводит разговор на Старшую Сестру. Спрашивает Хардинга, что, по его мнению, не дает ей покоя. Хардинг, Скэнлон и еще некоторые говорят каждый свое. Судят и рядят, в ней ли корень всех бед, и Хардинг говорит, что по большей части — в ней. И почти все с ним соглашаются, но Макмёрфи уже не очень в этом уверен. Он говорит, что думал так одно время, но теперь уже не знает. Говорит, что сомневается, чтобы что-то всерьез изменилось, если убрать ее; говорит, что вся эта катавасия объясняется чем-то большим, и пытается определить, чем именно. Но в итоге сдается, не в силах выразить свою мысль.

Макмёрфи не знает, но уже чует то, что я понял давным-давно, — что это не одна Старшая Сестра, а целый Комбинат, раскинувший сеть по всей стране; вот главная сила, а сестра просто занимает одну из командных должностей.

Ребята не согласны с Макмёрфи. Они говорят, что знают, в чем проблема, и принимаются спорить об этом. Так и спорят, пока Макмёрфи их не перебивает.

— Охренеешь с вами, — говорит Макмёрфи. — Только и слышу одно сплошное нытье. Насчет сестры, персонала, больницы. Скэнлон хочет разбомбить всю эту лавочку. Сифелт винит лекарства. Фредриксон винит свою семью. Что ж, вы просто ищете виноватых.

Он говорит, что Старшая Сестра не более чем желчная, бессердечная старая грымза, и все эти попытки заставить его бодаться с ней — полная лажа; никому от этого лучше не будет, особенно ему. Даже если удастся ее сковырнуть, это не вытравит настоящей, глубинной заразы.

— Ты так считаешь? — говорит Хардинг. — Тогда, раз ты стал вдруг таким сведущим в вопросе душевного здоровья, в чем проблема? Что это за глубинная зараза, как ты остроумно выразился?

— Говорю же, старик, не знаю. Я с таким еще не сталкивался. — С минуту он сидит молча, вслушиваясь в гудение из кабинета рентгена, затем говорит: — Но если бы все было так, как ты говоришь, если бы это была, скажем, просто старая медсестра с ее половыми заскоками, тогда все ваши проблемы можно было бы решить, просто хорошенько отодрав ее, разве нет?

Скэнлон хлопает в ладоши.

— В точку! Именно. Это по твоей части, Мак. Ты тот жеребец, которому такое по плечу.

— Нет уж, сэр, увольте. Не на того напали.

— Почему нет? Я думал, ты альфа-самец, со всеми твоими амурами.

— Скэнлон, браток, я собираюсь держаться как можно дальше от этой старой стервятницы.

— Я это заметил, — говорит Хардинг, улыбаясь. — Что между вами такого случилось? Ты же одно время прижал ее к канатам, а потом отпустил. Нашло внезапное сострадание к нашему ангелу милосердия?

— Нет; я выяснил пару вещей, вот и всё. Поспрашивал в разных местах. Понял, почему вы все так ей жопу лижете, лебезите перед ней и позволяете раскатывать себя. Я допер, как вы меня использовали.

— Да? Это интересно.

— Интересно — не то слово. Мне интересно то, что вы, пройдохи, не сказали мне, чем я рискую, накручивая ей хвост. Если она мне не нравится, это еще не значит, что я готов доставать ее, чтобы она накинула мне лишний год к моему сроку. Иногда приходится спрятать гордость и держать ушки на макушке перед старой начальницей.

— Что ж, друзья, вам не кажется, что слухи, будто мистер Макмёрфи подчинился правилам, чтобы увеличить свои шансы выйти на волю пораньше, небезосновательны?

— Ты понимаешь, о чем я, Хардинг. Почему вы мне не сказали, что она может держать меня здесь, сколько ей вздумается?

— Что ж, я забыл, что ты на принудительном лечении. — Хардинг усмехается, и его лицо складывается посередине. — Да. Ты становишься хитрецом. Как и все мы.

— Станешь тут хитрецом, черт возьми. Почему это я должен распинаться на этих собраниях из-за всяких мелочей, вроде того, чтобы спальню не закрывали или не забирали сигареты? Сперва мне было невдомек, чего вы ко мне потянулись, словно я какой спаситель. А потом случайно узнал, какую власть имеют медсестры над тем, кого и когда выпускать. И я чертовски быстро поумнел. Я сказал себе: «Ну и ну, эти скользкие ублюдки надули меня, сбагрили свою ношу. Это надо же, надули старину Р. П. Макмёрфи». — Он откидывает голову и усмехается всем нам. — Что ж, ничего личного, но вы понимаете, ребятки, видал я это в гробу. Я хочу выбраться отсюда не меньше вашего. И так же рискую, дразня старую стервятницу, как и вы.

Он усмехается и подмигивает Хардингу и тычет его в ребра большим пальцем, давая понять, что тема исчерпана и он ни на кого не в обиде. Но тут Хардинг говорит:

— Нет. Ты рискуешь больше, чем я, друг мой.

Хардинг снова усмехается, проказливо косясь на него, точно норовистая кобыла, и поводит головой. Все передвигаются на одно место вперед. Мартини отходит от экрана рентгена, застегивая рубашку и бормоча:

— Не поверил бы, пока сам не увидел.

И на место Мартини, к черному стеклу, идет Билли Биббит.

— Ты рискуешь больше, чем я, — повторяет Хардинг. — Я здесь добровольно. Не на принудительном.

Макмёрфи сидит молча. На лице у него возникает озадаченное выражение, словно он чует какой-то подвох, но не может понять какой. Он просто сидит и смотрит на Хардинга, и довольная улыбка Хардинга вянет, и он принимается ерзать под этим странным взглядом Макмёрфи. Он сглатывает и говорит:

— Между прочим, в отделении мало кто лечится принудительно. Только Скэнлон и… ну, полагаю, кое-кто из хроников. И ты. Да и во всей больнице принудительных немного. Да, не так уж много.

Затем он умолкает, стушевавшись под взглядом Макмёрфи. Помолчав немного, Макмёрфи тихо говорит:

— Брешешь мне?

Хардинг качает головой. Вид у него напуганный. Макмёрфи встает со скамьи и говорит:

— Вы все мне брешете!

Все сидят молча. Макмёрфи ходит туда-сюда вдоль скамьи, ероша себе волосы. Доходит до дальнего края и возвращается к кабинету рентгена, где рентгеновский аппарат шипит на него и плюется.

— Ты, Билли — ты-то точно на принудлечении, боже правый!

Билли делают рентген — он стоит спиной к нам, на цыпочках, положив подбородок на край черного экрана.

— Нет, — говорит он сдавленно.

— Тогда зачем? Зачем? Ты ж молодой парень! Тебе бы рассекать в кабриолете, девчонок цеплять. А это все, — он снова обводит пространство рукой, — зачем оно тебе? — Билли ничего не отвечает, и Макмёрфи поворачивается к кому-то еще. — Скажите, зачем? Вы ноете, вы неделями скулите, как вам здесь невмоготу, как вас достала сестра и все, что она делает, а сами не на принудительном. Я могу это понять про некоторых старперов у нас в отделении. Они тронутые. Но вы, пусть рядовыми прохожими вас не назовешь, но вы не тронутые.

Никто ему не возражает. Он подходит к Сифелту.

— Сифелт, с тобой-то что? Ты же в порядке, не считая припадков. Черт, у меня был дядя, который буянил похуже твоего и дьявола видел к тому же, но в дурке не сидел. Ты мог бы жить на воле, если бы не трусил…

— Вот! — говорит Билли, повернувшись от экрана, весь в слезах. — Вот! Если бы мы не т-трусили! Я бы сег-годня мог выйти, если бы не трусил. Моя м-м-мама давно дружит с м-мисс Рэтчед, и мне бы х-хоть сегодня дали выписку, если бы не трусил! — Он хватает рубашку со скамьи и пытается надеть, но руки слишком дрожат, и он бросает ее и снова поворачивается к Макмёрфи. — Думаешь, я х-х-х-хочу здесь быть? Думаешь, я бы не хотел каб-каб-риолет и под-под-подружку? А над тобой когда-нибудь с-с-смеялись? Нет, ведь ты такой б-большой и крутой! Ну а я не большой и не крутой. Как и Хардинг. Как и Ф-Фредриксон. Как и С-Сифелт. А… а тебя… пос-слушать, нам з-здесь нравится! А… ч-что толку…

Он так плачет, что не может больше говорить, и утирает глаза обеими руками, тыльными сторонами. Одна болячка сковыривается, и чем больше он трет глаза, тем сильнее размазывает кровь по лицу. Кровь попадает в глаза, и он бежит, как слепой, по коридору, задевая стены, с перепачканным кровью лицом, а за ним бежит черный.

Макмёрфи поворачивается к остальным и открывает рот, собираясь что-то сказать, но видит, как они на него смотрят, и молчит. Он стоит с минуту, глядя на эту вереницу глаз, точно ряд заклепок; затем говорит, тихо так:

— Охренеть.

Снова надевает кепку, хорошенько натянув на голову, и садится на свое место на скамье. Возвращаются два техника после кофе и заходят в ту самую комнату; когда открывается дверь — шух, — пахнет кислым, как когда аккумулятор заряжают. Макмёрфи сидит и смотрит на эту дверь.

— В голове как-то не укладывается…

На обратном пути в отделение Макмёрфи плелся позади всей группы, засунув руки в карманы зеленых штанов и натянув на голову кепку, с незажженной сигаретой во рту. Все как-то притихли. Билли успокоили, и он шел впереди, между черным и тем белым из шокоблока.

Я отстал и шел позади Макмёрфи, и мне хотелось сказать ему не загоняться, ничего же не поделаешь, а я видел, у него так и вертится думка в голове, как пес вокруг непонятной норы, и один голос ему говорит: «Пес, эта нора не про тебя — слишком большая и черная, и повсюду следы, не то медвежьи, не то чьи похуже». А другой голос резким шепотом охотничьей породы — голос неумный, прямодушный — говорит: «Ищи, пес, ищи!»

Я хотел сказать ему не загоняться и уже был готов подойти и сказать, но тут он поднял голову, сдвинул кепку на затылок и припустил к мелкому черному. Нагнал его, хлопнул по плечу и спросил:

— Сэм, что скажешь, если мы заглянем в столовую на секунду и я возьму блок-другой сигарет?

Мне пришлось поднажать за ними, и от бега сердце запустило тонкую тревожную трель у меня в голове. Даже в столовой я продолжал ее слышать, эту сердечную трель, хотя сердце уже успокоилось. В памяти всплыло, как я стою холодной осенью на футбольном поле, вечером пятницы, и жду, когда мне бросят мяч и начнется игра. Этот звон нарастал и нарастал, так что удержу не было терпеть, и тогда летел мяч, звон прекращался и начиналась игра. И теперь я слышал тот же звон и испытывал то же дикое, неуемное нетерпение. И видел все так же тонко и звонко, как перед игрой и как той ночью, когда недавно смотрел из окна палаты: все такое четкое, ясное и твердое, что даже не верится. Ряды тюбиков зубной пасты и шнурков, разных солнечных очков и шариковых ручек, которые будут сто лет писать по жирному и мокрому, — и все это добро охраняют от грабителей глазастые плюшевые мишки, восседающие на верхней полке над кассой.

Макмёрфи подошел, топоча, к кассе, засунув большие пальцы в карманы, и сказал продавщице дать ему пару блоков «Мальборо».

— Или давай три, — сказал он, усмехаясь ей. — Решил, курить так курить.

Даже когда началось собрание, я продолжал слышать звон. Я вполуха слушал, как они обрабатывали Сифелта, чтобы он увидел свои проблемы в правильном свете («Это всё дилантин!» — вопит он наконец. «Так, мистер Сифелт, если вы хотите помощи, надо смотреть правде в глаза», — говорит она. «Но это же все из-за дилантина; разве он не размягчает мне десны»? — Она улыбается. «Джим, вам сорок пять лет…»), а потом глянул на Макмёрфи, сидевшего в своем углу. Он не игрался с колодой карт и не дремал, уткнувшись в журнал, как делал последние две недели. И он не расслаблялся. Он сидел наготове, переводя напряженный, дерзкий взгляд между Сифелтом и Старшей Сестрой. Я смотрел на них, и звон нарастал. Глаза его казались синими полосками под белыми бровями, и он стрелял ими туда-сюда, как за карточным столом в разгар игры. Я был уверен, что он сейчас выкинет какой-нибудь фортель, из-за которого точно угодит в беспокойное. Я и раньше видел такое выражение лица у ребят перед тем, как они кидались на черного. Я ухватился за подлокотник и стал ждать, боясь, что сейчас что-то будет, и в то же время немножко боясь, что не будет.

Он молча сидел и смотрел, пока не разделались с Сифелтом; затем чуть повернулся и стал смотреть, как Фредриксон, пытаясь как-то вступиться за друга, ерепенился несколько минут о том, что сестра забрала их сигареты. Выпустив пар, Фредриксон покраснел, извинился и сел на место. Макмёрфи все так же сохранял спокойствие. Я уже расслабил руку, сжимавшую подлокотник, подумав, что зря тревожился.

До конца собрания оставалась всего пара минут. Старшая Сестра сложила бумаги, убрала в короб и опустила его с коленей на пол, а затем глянула на Макмёрфи, словно хотела убедиться, что он не спит и все слышит. Сложив руки на коленях, она посмотрела на свои пальцы и глубоко вздохнула, качая головой.

— Ребята, — сказала она, — я очень серьезно думала над тем, что сейчас вам скажу. Я обсудила это с врачом и с остальным персоналом, и, как бы нам ни было жалко, мы все пришли к единому мнению — что следует подвергнуть вас какому-то наказанию за безобразное отношение к вашим обязанностям, имевшее место три недели назад. — Она подняла руку и обвела всех взглядом. — Мы ждали все это время, надеясь, что вы сами додумаетесь принести извинения за ваше бунтарское поведение. Но ни один из вас не проявил ни малейших признаков раскаяния.

Она снова подняла руку, точно механическая гадалка в стеклянной будке, упреждая любые возможные возражения.

— Поймите, пожалуйста: мы не устанавливаем для вас те или иные правила и ограничения, не обдумав как следует их терапевтическую значимость. Очень многие из вас здесь потому, что не смогли приспособиться к общественным нормам во внешнем мире, потому что отказались признавать их, потому что пытались обходить и избегать их. Когда-то — скорее всего, в детстве — вам, вероятно, сошло с рук пренебрежение общественными нормами. Вы нарушили некие нормы и поняли это. Вы хотели получить по заслугам, нуждались в этом, но наказания не последовало. Такая глупая снисходительность со стороны ваших родителей могла посеять семя вашей текущей болезни. Я говорю вам это, надеясь, что вы поймете, что мы следим за дисциплиной и порядком исключительно ради вашего блага.

Она обвела взглядом палату. Взгляд ее внушал пациентам, что ей не доставляет удовольствия быть строгой. Было тихо, не считая жуткого, сводящего с ума трезвона у меня в голове.

— Трудно поддерживать дисциплину в таких условиях. Вы должны понимать это. Что мы можем с вами сделать? Арестовать вас нельзя. Посадить на хлеб и воду нельзя. Вы должны понимать, что персонал столкнулся с проблемой; что нам остается?

Тут Ракли сказал свое слово, даже два, но она оставила его без внимания. Ее лицо стало меняться с тикающим звуком, принимая нужное выражение. И наконец она сама ответила на свой вопрос.

— Мы должны лишить вас какого-то преимущества. Тщательного обдумав обстоятельства этого бунта, мы решили, что будет по-своему справедливо лишить вас преимущества старой душевой, которая нужна вам для игры в карты в течение дня. Справедливо, как считаете?

Она не повернула головы. Не посмотрела в его сторону. Но все один за другим стали смотреть на него. Даже старые хроники, удивленные тем, что все смотрят в одну сторону, вытянули свои щуплые птичьи шеи и повернулись к Макмёрфи — на него обращались лица, полные голой, робкой надежды.

Звон у меня в голове перешел в визг шин, тормозящих по асфальту.

Макмёрфи сидел с прямой спиной, лениво почесывая большим красным пальцем шрам на носу. Он усмехнулся всем, смотревшим на него, и вежливо коснулся козырька, а затем взглянул на сестру.

— Что ж, — сказала она, — если мы не будем обсуждать эту меру, думаю, час почти истек…

Она осеклась и посмотрела на него. Он пожал плечами, с громким вздохом хлопнул себя по коленям и встал. Потянулся и зевнул, снова почесал нос и пошел вразвалку, подтягивая штаны, через всю палату к сестре, сидевшей перед своей будкой. Я понял, что поздно уже мешать ему делать глупость, и молча смотрел, как и все. Он шагал великанскими шагами, засунув большие пальцы в карманы. Его подкованные башмаки высекли искру из кафеля. Он снова был лесорубом, крутым игроком, здоровым рыжим ирландцем, ковбоем из телека, шагающим по середине улицы навстречу судьбе.

Глаза Старшей Сестры полезли на лоб. Она не ожидала ничего подобного. Она рассчитывала окончательно разделаться с ним, рассчитывала утвердить свою власть раз и навсегда. А этот громила все ближе!

Она уже приоткрыла рот и стала искать взглядом черных ребят, напуганная до смерти, но он остановился, не дойдя до нее. Остановился перед окном и сказал вальяжным низким голосом, что решил взять себе одну пыхалку, купленную утром, после чего пробил рукой стекло.

Стекло разлетелось брызгами, словно вода, и сестра зажала руками уши. Макмёрфи взял блок сигарет, на котором было написано его имя, вынул одну пачку, положил блок, повернулся к Старшей Сестре, сидевшей, точно гипсовая статуя, и принялся бережно смахивать осколки с ее шапки и плеч.

— Мне так жаль, мэм, — сказал он. — Боже ж мой. Это стекло было таким кристально чистым, что я совершенно забыл про него.

Все это длилось пару секунд. Он развернулся, оставив сестру сидеть с дергающимся лицом, и прошел через палату обратно к своему креслу, закуривая на ходу.

Звон у меня в голове прекратился..

После этого Макмёрфи довольно долго играл по своим правилам. Сестра выжидала, пока ее посетит очередная идея, как с ним сладить. Она понимала, что проиграла один важный раунд и проигрывает другой, но она никуда не спешила. Хотя бы потому, что не собиралась выписывать Макмёрфи; эта схватка могла длиться, сколько ей захочется, пока он не допустит ошибку, или не сдастся, или пока она не придумает какую-то новую уловку, чтобы вернуть себе непререкаемый авторитет.

Немало всего произошло, прежде чем она придумала эту новую уловку. После того как Макмёрфи вернулся из своего короткого отпуска и снова подтвердил, разбив окно сестры, что ему сам черт не брат, он стал по-всякому чудить. Принимал участие в каждом собрании, каждом обсуждении — хохмил, перемигивался, дурачился как только мог, стараясь вызвать хотя бы скромный смешок у тех ребят, которые боялись улыбнуться с двенадцати лет. Он набрал достаточно человек для баскетбольной команды и сумел уговорить врача выдать им мяч из спортзала, чтобы он тренировал свою команду. Сестра возражала, говоря, что следующим шагом они станут играть в американский футбол в дневной палате и в поло по всему коридору, но врач, в кои-то веки, настоял на своем и выдал Макмёрфи мяч.

— Несколько игроков, мисс Рэтчед, обнаружили заметное улучшение с тех пор, как была организована эта баскетбольная команда; я думаю, она доказала свою терапевтическую значимость.

Сестра уставилась на него в изумлении. Значит, и он поигрывал мускулами. Она сделала себе заметку на будущее, когда снова будет в силе, и, кивнув врачу, ушла к себе в будку, играться с кнопками и ручками на пульте. Вместо разбитого стекла, пока не привезли новое, рабочие вставили картон, и несколько дней сестра просидела у себя за столом, глядя на серый экран. Снаружи это напоминало картину в раме, повернутую к стене.

Она ничего не высказывала, когда Макмёрфи по утрам носился повсюду в черных трусах с белыми китами, играл с пациентами в монетку или обучал острых длинной контратаке от двери палаты до изолятора в другом конце коридора, скача и свистя в свисток, и мяч гремел по полу, а Макмёрфи орал, как сержант:

— Живей, старые девы, живей!

Они с сестрой общались подчеркнуто вежливо. Он спрашивал ее со всей любезностью, не одолжит ли она ему ручку, чтобы написать заявление на отпуск из больницы без сопровождающего, писал у нее на столе ее перьевой ручкой и отдавал ей с учтивым «спасибо», а сестра поднимала на него глаза и отвечала не менее учтиво, что «обсудит это с персоналом» — обсуждение занимало минуты три, — после чего говорила, что, как ей ни жаль, но в настоящее время они не видят в отпуске терапевтической пользы. Он благодарил ее, выходил из сестринской будки и свистел в никелированный свисток с такой силой, что казалось, сейчас вылетят все стекла.

— Тренируемся, девы! — вопил он. — Мяч в руки — и чтобы до пота.

Он пробыл в отделении уже месяц и мог теперь заполнить бланк на доске объявлений на отпуск с сопровождающим, решение по которому будет принято на собрании. Он взял у сестры ручку, подошел к доске объявлений и написал после слов «В СОПРОВОЖДЕНИИ»: «Одной фифы из Портленда по имени Кэнди Старр^[27]», да так лихо поставил точку, что сломал перо. Просьба об отпуске была вынесена на групповое обсуждение через несколько дней, как раз в тот день, когда рабочие поставили новое стекло в сестринскую будку, и отклонена на том основании, что мисс Старр казалась не самым подходящим сопровождающим лицом для пациента. Макмёрфи пожал плечами и сказал, что это, наверно, из-за ее походочки. Затем встал, подошел к сестринской будке с новым стеклом, в углу которого еще виднелась наклейка фирмы, и снова пробил его — как он объяснил сестре, пока с пальцев у него капала кровь, он решил, что картон-то вынули, а стекло еще не вставили.

— И когда они успели вставить это клятое стекло? Это же просто опасно!

Сестра принялась забинтовывать ему руку, а Скэнлон с Хардингом достали из мусора картон и снова вставили в раму, для верности приклеив пластырем из того же рулона, каким сестра заклеивала Макмёрфи запястье и пальцы. Макмёрфи сидел на табурете, корча страшные рожи, пока она над ним трудилась, и подмигивая у нее над головой Скэнлону с Хардингом. Лицо ее оставалось спокойным и гладким, точно эмаль, но ее напряжение проявлялось в другом. Судя по тому, как туго она затягивала пластырь, терпение ее было на исходе.

Нас отвели в спортзал смотреть баскетбольный матч нашей команды — Хардинга, Билли Биббита, Скэнлона, Фредриксона, Мартини и Макмёрфи, у которого то и дело текла кровь, и он выбывал из игры — против команды санитаров. Двое больших черных играли за санитаров. Они были лучше всех: бегали по залу бок о бок, парой теней в красных шортах, и забрасывали нам мяч за мячом с механической точностью. Наша команда была слишком низкорослой и медлительной, а Мартини то и дело пасовал кому-то, кого видел только он один, и санитары разбили нас с разрывом в двадцать очков. Однако из зала мы ушли с чувством некой победы: когда две команды боролись за мяч, кто-то засветил локтем по носу нашему черному, Вашингтону, и санитары насилу удержали его, чтобы он не бросился на Макмёрфи, а тот сидел на мяче и бровью не вел на бесновавшегося черного, по груди которого растекалась кровь из носа, точно красная краска по черной доске.

— Он нарывайца! — орал Вашингтон. — Сукасын просто нарывайца!

Макмёрфи все так же драил уборную и оставлял под закраиной писсуаров все новые записки для сестры, которые она читала через зеркальце. Он также писал о себе в журнале учета длинные экстравагантные истории, подписываясь именем Анон. Бывало, он спал до восьми. Сестра отчитывала его, совсем беззлобно, а он стоял и слушал, пока она договорит, а затем сводил на нет все ее усилия, спрашивая что-нибудь из серии: какого размера лифчик она носит, и носит ли вообще?

Остальные острые стали понемногу брать с него пример. Хардинг начал флиртовать с новыми медсестрами, а Билли Биббит совершенно прекратил записывать в журнал учета свои «наблюдения». Когда же стекло в сестринской будке снова заменили, нарисовав на нем побелкой большой крест, чтобы Макмёрфи не мог уже сказать, что не заметил его, Скэнлон случайно засветил в стекло мячом; побелка даже не успела просохнуть. Мяч лопнул, и Мартини поднял его с пола, точно мертвую птицу, и отнес сестре, сидевшей за своим столом, усыпанным осколками; он спросил, не могла бы она, пожалуйста, как-нибудь подлатать его? Чтобы мы снова играли. Не сказав ни слова, сестра выхватила мяч у него из рук и швырнула в мусорную корзину.

Макмёрфи понял, что с баскетболом, видимо, пора завязывать, и нашел новое увлечение — рыбалку. Он снова написал заявление на отпуск и сказал врачу, что у него есть друзья в заливе Саюслоу во Флоренции^[28], которые готовы взять с собой, на рыбалку в открытом море, восемь-девять пациентов, если медперсонал не против, а в качестве сопровождающих на этот раз он указал «двух милых тетушек из местечка под г. Орегоном». На собрании ему одобрили отпуск на следующие выходные. Сестра сделала официальную запись у себя в журнале, а затем достала из плетеной сумки, стоявшей у нее в ногах, вырезку из утренней газеты и прочла вслух, что, хотя улов на побережье Орегона в этом году небывалый, лосось идет на нерест позже обычного, а море неспокойно и опасно. И она советует им подумать об этом.

— То, что надо, — сказал Макмёрфи и, закрыв глаза, втянул воздух сквозь зубы. — Да, сэр! Соленый запах бурного моря, киль трещит под натиском волн — это стихия храбрых, где мужчины — мужчины, а лодки — лодки. Мисс Рэтчед, вы меня уговорили. Сегодня же позвоню и арендую баркас. Записать вас?

Вместо ответа она подошла к доске объявлений и приколола вырезку.

На следующий день он начал записывать всех, кто хотел отправиться на рыбалку и был готов выложить десять долларов, чтобы скинуться на аренду баркаса, а сестра стала вещать на доску все новые вырезки из газет о разбитых лодках и внезапных штормах на побережье. Макмёрфи на это только посмеивался и говорил, что его тетки большую часть жизни рассекают волны с разными моряками, то в одном порту, то в другом, и обе они гарантируют, что плавание будет безопасным, как пирог, как пудинг, — волноваться не о чем. Но сестра знала своих пациентов. Эти вырезки пугали их больше, чем думал Макмёрфи. Он-то рассчитывал, что от желающих отбоя не будет, но ему пришлось уговаривать и умасливать даже самых смелых. За день до рыбалки ему все еще не хватало пары человек для оплаты баркаса.

У меня денег не было, но записаться так и подмывало. И чем больше он говорил, как они будут ловить чавычу^[29], тем больше мне с ними хотелось. Я понимал, что это опасная блажь; записаться было бы все равно как выйти и всем заявить, что я не глухой. Если я слышал все эти разговоры о лодках и рыбалке, значит, слышал и все, что при мне говорили, принимая за глухого, последние десять лет. И, если бы Старшая Сестра поняла, что я слышал обо всех ее махинациях и плутовстве, когда она думала, что об этом никто не узнает, она бы стала гоняться за мной с электропилой, пока не сделала бы так, чтобы я действительно оглох и онемел. Как мне ни хотелось на рыбалку с ребятами, я ухмылялся себе и думал: надо продолжать играть глухого, если не хочу совсем лишиться слуха.

Ночью перед рыбалкой я лежал и думал об этом, о том, как я притворялся глухим столько лет, как делал вид, что ничего не слышу, кто бы что ни говорил, и пытался понять, мог ли я вести себя как-то по-другому. Но одно я помнил точно: это не я первый начал притворяться глухим; это люди первыми стали делать вид, что я слишком тупой или глухой, чтобы слышать, или видеть, или говорить.

И началось это не в больнице; намного раньше люди стали делать вид, что я не могу ни слышать, ни говорить. В армии так относился ко мне всякий, у кого было больше нашивок. Они считали, только так и надо себя вести с кем-то вроде меня. И даже еще раньше, в начальной школе, люди говорили, что я их, похоже, не слушаю, поэтому и сами не слушали, что я говорил. Лежа в постели, я пытался вспомнить, когда впервые это заметил. Кажется, это случилось, когда мы еще жили в поселке на реке Колумбия. Было лето…

…Мне лет десять, я перед нашей хибарой, посыпаю солью лососей, чтобы развесить на заднем дворе, и вижу, как машина съезжает с шоссе и трясется по ухабистой дорожке, поросшей полынью, вздымая за собой клубы красной пыли, плотные, точно вереница прицепов.

Смотрю, как машина одолевает подъем и останавливается неподалеку от нашего участка, а за ней плывет облако пыли и, врезавшись сзади, разлетается во все стороны и оседает на полынь и юкку, отчего кусты становятся похожими на дымящиеся красным обломки аварии. Машина стоит, пока оседает пыль, мерцая на солнце. Я понимаю, что это не туристы с кинокамерами, потому что туристы никогда так близко к поселку не подбираются. Если хотят купить рыбу, покупают на шоссе, а в поселок ни ногой; думают, наверно, мы до сих пор скальпируем людей, а потом сжигаем, привязав к шесту. Они не знают, что кое-кто из наших — адвокаты в Портленде, а скажи я им, наверно, не поверили бы. Да что там, один из моих дядьев стал настоящим адвокатом, и папа говорит, он это сделал, только чтобы доказать, что ему не слабо́, хотя больше всего ему нравилось бить лосося острогой на водопадах. Папа говорит, надо смотреть в оба, а то не заметишь, как люди тебя принудят к чему-нибудь, и будешь делать что им нужно, или, наоборот, станешь упрямым как осел и будешь делать все назло.

Двери машины открываются все разом, и выходят трое: двое спереди и одна сзади. Они поднимаются по склону к поселку, и я вижу, что первые двое — мужчины в синих костюмах, а третья — седая старуха, сидевшая сзади, и платье на ней до того жесткое и тяжелое, что похоже на броню. Выбравшись из полыни на наш лысый двор, они отдуваются и потеют.

Первый останавливается и озирает поселок. Это круглый коротышка в белой ковбойской шляпе. Он качает головой, глядя на наши хлипкие сушилки для рыбы, потертые машины, клетки с курами, мотоциклы и собак.

— Доводилось вам отродясь видать такое? Ну так как? Богом клянусь, хоть бы раз?

Он снимает шляпу и промакивает платочком круглую, как резиновый шарик, красную голову так осторожно, словно боится помять то ли платочек, то ли завиток жидких влажных волос.

— Можешь представить, чтобы люди хотели так жить? Скажи, Джон, можешь?

Он говорит громко, с непривычки к шуму водопадов.

Джон рядом с ним прижимает к носу пышные седые усы, защищаясь от запаха лосося, которого я обрабатываю. Шея и щеки у него в поту, как и спина синего пиджака. Он медленно поворачивается кругом и черкает что-то в блокноте, оглядывая нашу хибару, огородик, мамины субботние платья на веревке — красные, зеленые, желтые — и, сделав полный круг, снова поворачивается ко мне и смотрит с таким видом, словно только что заметил, а сам в двух ярдах от меня. Наклоняется ко мне, сощурившись, и снова прижимает усы к носу, словно это я воняю, а не рыба.

— Как считаешь, где его родители? — спрашивает Джон. — В доме? Или на водопадах? Мы могли бы обговорить это с мужем, раз уж мы здесь.

— Я, во всяком случае, — говорит толстяк, — в эту лачугу не сунусь.

— В этой лачуге, Брикенридж, — говорит Джон сквозь усы, — живет Вождь, благородный предводитель этого народа, к которому у нас дело.

— У нас? Это без меня. Мне платят, чтобы я давал оценку, а не братался с ними.

Джон на это смеется.

— Что правда, то правда. Но кто-то же должен им сообщить о планах правительства.

— Скоро узнают, если еще не знают.

— Проще всего было бы зайти и поговорить с ним.

— В такую дыру? Да я на что хочешь поспорю, там кишмя кишат ядовитые пауки. Говорят, в этих глинобитных хижинах вечно колонии плодятся в торфяных стенах.

И жара, упаси господи, скажу я тебе. Бьюсь об заклад, форменная печка. Глянь-ка, как пережарился этот мелкий Гайавата. Хо. Пригорел даже малость.

И давай смеяться, промакивая голову, но умолкает под взглядом женщины. Отхаркивается, сплевывает в пыль, а потом садится на качели, которые папа повесил для меня на можжевеловом дереве, и покачивается, обмахиваясь шляпой.

Чем больше я думаю о том, что он сказал, тем больше негодую. Они с Джоном продолжают говорить о нашем доме и поселке, обо всем нашем хозяйстве, и что сколько стоит, и мне приходит на ум, что они толкуют об этом потому, что думают, я не говорю по-английски. Они, наверно, откуда-то с востока, где про индейцев ничего не знают, кроме того, что в кино показывают. И я думаю, как сейчас пристыжу их, когда они поймут, что я понимаю их речь.

Я жду, пока они еще что-то скажут о доме и о жаре, затем встаю и говорю толстяку на самом чистом школьном языке, что в нашем глинобитном доме, по всей вероятности, прохладней, чем в любом городском доме, куда как прохладней!

— Я знаю в точности, что там прохладней, чем в школе, в которой я учусь, и даже прохладней, чем в кинотеатре в Даллесе, который заявляет на этой вывеске с ледяными буквами, что там «внутри прохладно»!

И я уже собираюсь сказать им, что, если они к нам зайдут, я приведу папу с мостков на водопаде, но вижу, что они стоят как стояли, словно ничего не слышали из того, что я сказал. Даже не смотрят на меня. Толстяк покачивается на качелях, глядя через гребень холма туда, где наши стоят на мостках над водопадами — отсюда видны только клетчатые рубашки в водяном тумане. То и дело кто-нибудь выбрасывает руку и делает шаг вперед, точно фехтовальщик, а затем поднимает пятнадцатифутовую острогу кому-то на верхних мостках, снять бьющегося лосося. Толстяк смотрит на людей, стоящих под пятидесятифутовой водяной завесой, хлопает глазами и хмыкает всякий раз, как кто-нибудь бьет лосося.

Двое других, Джон и старуха, просто стоят. Не подумаешь, что слышали меня; даже не смотрят в мою сторону, словно меня и вовсе нет.

И все застывает и висит вот так с минуту.

У меня возникает странное ощущение, будто солнце светит ярче на этих троих. В остальном все как обычно: куры возятся в траве на крышах хижин, кузнечики сигают с куста на куст, детвора машет полынными метелками, отгоняя мух от рыбных сушилок, — как всякий летний день. Только солнце не пойми с чего светит ярче на троих чужаков, и я различаю на них… стежки, как на тряпичных куклах. И почти вижу, как внутри у них приборы улавливают мои слова и пытаются вставить куда-нибудь, то так, то эдак, а когда понимают, что никуда они не подходят, то отбрасывают, словно их и не было. Все трое не шелохнутся. Даже толстяк на качелях застыл, прихваченный солнцем на отлете, как муха в янтаре. Но тут папина цесарка просыпается в ветвях можжевельника, видит чужаков и давай лаять на них по-собачьи — и чары развеиваются.

Толстяк вопит, вскакивает с качелей и отбегает, вздымая пыль, и смотрит на дерево, держа шляпу против солнца, пытаясь понять, кто там такой голосистый. Увидев, что это всего лишь пестрая курица, он плюет на землю и надевает шляпу.

— Лично я искренне считаю, — говорит он, — что любое предложение, какое мы сделаем взамен этого… метро-полиса, будет вполне достаточным.

— Возможно. И все же я считаю, нам стоит как-то попытаться поговорить с Вождем…

Его перебивает старуха, шагнув вперед на нетвердых ногах. Что-то в ней было от Старшей Сестры.

— Нет, — это первое, что она сказала, — нет.

Она вскидывает брови и оглядывает поселок. В глазах у нее словно щелкают цифры, как в кассовом аппарате; она смотрит на мамины платья, аккуратно развешанные на веревке, и кивает.

— Нет. Сегодня не будем с Вождем говорить. Рано еще. Думаю, что соглашусь, в кои-то веки, с Брикенриджем. Только по другой причине. Помните, у нас записано, что жена у него не индианка, а белая? Белая. Городская. Звать Бромден. Он взял ее фамилию, не она — его. О да, думаю, сейчас мы просто уйдем и вернемся в город, и, конечно, пустим слух среди городских о планах правительства, чтобы они уяснили себе преимущества плотины с гидроэлектростанцией и озера вместо кучки лачуг у водопадов, вот тогда и напечатаем предложение и пошлем жене — поняли? — по ошибке. Считаю, это сильно облегчит нам работу.

Она переводит взгляд на наших, стоящих на древних, шатких, неровных мостках, разраставшихся и ветвившихся сотни лет над водопадом.

— Тогда как, если мы сейчас увидимся с мужем и сделаем в лоб какое-то предложение, мы можем натолкнуться на бесконечное упрямство навахо и любовь к своему… полагаю, мы должны считать это домом.

Я начинаю говорить, что он не навахо, а сам думаю, какой толк, если они меня не слушают? Им все равно, какого он племени.

Старуха улыбается и кивает обоим мужчинам, каждому по отдельности, звякая глазами-цифрами, и скованно семенит обратно к машине, продолжая говорить легким моложавым голосом:

— Как подчеркивал мой профессор социологии, «в любой ситуации есть, как правило, один человек, силу которого нельзя недооценивать».

И они садятся в машину и уезжают, а я стою и думаю, может, они меня даже не видели?

Я прямо изумился, что вспомнил это. Первый раз за долгие столетия, как мне казалось, у меня получилось вспомнить что-то о детстве. Я был зачарован этим открытием и лежал, вспоминая другие случаи. И вот когда я лежал в такой полудреме, из-под кровати раздался звук, словно мышь орех грызет. Я свесился с края и увидел бле-скучий металл, который — это я сразу смекнул — явился за моими жвачками. Черный по имени Гивер нашел их и чикал в мешок длинными гладкими ножницами, как челюстями.

Я юркнул в постель, пока он меня не увидел. Сердце застучало в ушах от страха. Хотелось прогнать его, сказать, чтобы занимался своими делами и оставил мою жвачку в покое, но я не мог дать понять, что слышал его. Я лежал, не шевелясь, и гадал, заметил он или нет, как я свесился с кровати, но он не подавал виду — слышалось только вжик-вжик ножниц и как жвачки падали в мешок, словно градины по нашей рубероидной крыше. Он цокнул языком и захихикал:

— Хм-хм-м-м. Срань господня. И-и. Сколько же раз этот фуфел жевал это добро? До чего твердые.

Макмёрфи услышал, как он бормочет, и проснулся; поднялся на локте и стал смотреть, что это черный забыл в такой час у меня под кроватью. Он смотрел на него с минуту и тер глаза, как маленький спросонья, словно сомневаясь, не мерещится ли ему; затем сел на кровати.

— Провалиться мне на месте, если он там в полдвенадцатого ночи не шарит в темноте с ножницами и бумажным пакетом. — Черный подскочил и сверкнул фонариком в глаза Макмёрфи. — Ну-ка, Сэм, колись: какого черта ты там собираешь под покровом ночи?

— Спи давай, Макмёрфи. Это никого не касается.

Макмёрфи медленно растянул губы в улыбке, но глаз от фонарика не отвел. Вскоре черному стало неуютно от внешности Макмёрфи — от недавно зажившего шрама, зубастой улыбки и наколки с пантерой на плече, — и он убрал фонарик. Снова залез под мою кровать и давай охать и фукать, будто это труд великий, отковыривать засохшую жвачку.

— В числе обязанностей ночного санитара, — пояснил он между охами, вежливый такой, — поддерживать чистоту возле кроватей.

— Среди ночи?

— Макмёрфи, у нас там такая штука висит, должностные обязанности, там сказано: кру-гло-суто-чно!

— Ты бы мог навести свою круглосуточную чистоту до того, как мы ляжем спать — как считаешь? — вместо того чтобы сидеть и смотреть телек до десяти тридцати. А старушка Рэтчед знает, что вы, ребята, почти всю смену телек зырите? Как считаешь, что она сделает, если узнает?

Черный поднялся и сел на край моей кровати. Он захихикал и постучал себе фонариком о зубы. Его подсвеченное лицо походило на черную Тыкву-Джека.

— Лады, расскажу тебе про жвачку, — сказал он и придвинулся к Макмёрфи, словно кореш. — Я скока лет ломал голову, откуда Вождь Швабра берет свою жвачку — на столовую вечно нет денег, и ни разу не видел, шобы кто его угостил, и сам никого не просил, — так шо я наблюдал и ждал. И глянь сюда. — Он снова опустился на колени, поднял край моего одеяла и посветил туда фонариком. — Шо скажешь? Спорить готов, он эту жвачку жевал тыщу раз!

Это проняло Макмёрфи. Он тоже захихикал. Черный встряхнул пакет, и они оба захихикали. Черный пожелал Макмёрфи доброй ночи, завернул край ракета, словно там был его ланч, и отчалил, чтобы где-нибудь припрятать на потом.

— Вождь? — прошептал Макмёрфи. — Скажи-ка мне кое-что. — И принялся напевать песенку, дурацкую такую, из прежних времен: — «Если я свою жувачку леплю на ночь на кровать»…

Сперва я прямо взбеленился. Подумал, он смеется надо мной, как другие.

— «То сумею ли наутро, — пропел он шепотом, — ее снова разжевать»?

Но чем больше думал об этом, тем смешнее мне делалось. Я крепился, как мог, но понял, что сейчас засмеюсь — не на песенку Макмёрфи, а на самого себя.

— «Сохранится ли чудесный мятный вкус и аромат, если я свою жувачку леплю на ночь на крова-а-ать?»

Он протянул последний слог и отпустил, словно перышко. У меня против воли вырвался смешок, и я испугался, что сейчас как начну смеяться — и пиши пропало. Но тут Макмёрфи соскочил с кровати и стал рыться в своей тумбочке. Я притих и стиснул зубы, не зная, что теперь делать. Слишком давно от меня ничего не слышали, кроме стонов и воплей. Макмёрфи захлопнул тумбочку так громко, словно это была печка.

— На-ка, — сказал он и бросил что-то мне на кровать; маленькое такое; не больше ящерки. — Пока могу тебя порадовать, Вождь, только фруктовой. Выиграл в монетку у Скэнлона.

И снова забрался в постель.

И не успел я включить голову, как сказал:

— Спасибо.

Он сразу ничего не сказал. Лежал, опершись на локоть, и смотрел на меня, как недавно смотрел на черного, выжидая, что еще я скажу. Я взял пачку жвачки с одеяла, подержал в руке и сказал ему: «Спасибо».

Получилось неважно, потому что горло у меня заржавело и язык присох. Макмёрфи сказал, что я, похоже, давненько этого не делал, и рассмеялся. Я тоже попробовал рассмеяться, но вышел какой-то писк, словно курица пыталась каркать. Скорее плач, чем смех.

Он сказал мне не спешить и что готов быть моим слушателем, если мне понадобится тренировка, до шести тридцати. Сказал, что человеку, молчавшему столько, сколько молчал я, наверно, найдется что сказать, и лег на подушку в ожидании. Я подумал с минуту, что бы ему сказать, но на ум приходило только такое, что мужчина не скажет мужчине, потому что на словах выходит не то. Когда он почувствовал, что я ничего не скажу, он заложил руки за голову и сам заговорил:

— Знаешь, Вождь, я тут вспоминал, как батрачил в долине Уилламетт^[30] — бобы собирал под Юджином — и считал, что мне чертовски повезло с этой работой. Было начало тридцатых^[31], так что мало кто из пацанов мог работу получить. Я получил работу, доказав бобовому старосте, что могу собирать быстро и чисто, не хуже любого взрослого. Короче, я там был единственный пацан. Вокруг одни только взрослые. И когда я раз-другой попробовал с ними заговорить, я понял, что они меня не слушают — тощего мелкого оборвыша, да рыжего к тому же. И я умолк. До того на них разобиделся, что они меня не слушали, что промолчал все четыре недели, целую вечность, пока обирал это поле, работая с ними бок о бок и слушая, как они судачат о каком-нибудь дядьке или тетке. Или когда кто-нибудь не выйдет работать, трепали о них языком. Четыре недели — и я не пискнул. Подумал даже, боже правый, да они забыли, что я умею говорить, эти замшелые старперы. Я набрался терпения. А уж в последний день меня прорвало, и я им дал понять, что они за кучка пердунов. Каждому выложил, как его приятели поливали грязью, когда его не было рядом. Ёксель, вот уж они меня слушали! В итоге они переругались, и такое говно поперло, что я лишился надбавки в четверть-цента-за-фунт, которая мне полагалась за то, что ни дня не прогулял, потому что у меня в городке и без того была плохая репутация, и бобовый староста заявил, что этот сыр-бор наверняка из-за меня, пусть он и не может доказать. Я его тоже обложил. Мой длинный язык стоил мне в тот раз, наверно, долларов двадцать! Зато душу отвел.

Он немножко посмеялся, вспоминая это, а затем повернул ко мне голову на подушке.

— Я вот думаю, Вождь, ты тоже ждешь дня, когда решишь, что все им выложишь?

— Нет, — сказал я ему, — я не смогу.

— Не сможешь обложить их? Это легче, чем ты думаешь.

— Ты… гораздо больше, — промямлил я, — круче, чем я.

— Как это? Не понял тебя, Вождь.

Я сглотнул.

— Ты больше и круче меня. Тебе это по силам.

— Больше тебя? Шутишь? Посмотри на себя, бандит: ты ж на голову выше любого в отделении. Ты бы всех уделал, кого ни возьми; тут и думать нечего!

— Нет. Я слишком маленький. Был раньше большим, а теперь уже нет. Ты вдвое больше меня.

— Ё-о-ксель, ты и вправду того, а? Первое, что я увидел, когда пришел сюда, это как ты сидишь в этом кресле, здоровый, как чертова гора. Говорю тебе, я жил по всему Кламату^[32], и Техасу, и Оклахоме, и по всему Гэллапу^[33], и клянусь, ты самый здоровый индеец, какого я только видел.

— Я из каньона Колумбии, — сказал я, и он стал ждать, что я скажу еще. — Мой папа был Вождем, его звали Ти А Миллатуна. Это значит Самая-высокая-сосна-на-горе, а мы жили не на горе. Он был действительно большим, когда я был мелким. Но мама моя вдвое его переросла.

— Твоя старушка, наверно, была форменной дылдой. Сколько в ней было росту?

— О… много, много.

— Я в смысле, сколько футов и дюймов?

— Футов и дюймов? Парень на ярмарке посмотрел на нее и сказал, пять футов девять^[34], и веса сто тридцать фунтов^[35], но это только потому, что он первый раз ее видел. Она все время росла.

— Да ну? И насколько выросла?

— Больше, чем папа и я вместе взятые.

— Вот так взяла и давай расти, да? Что ж, это что-то новенькое; никогда не слышал ничего подобного про индианок.

— Она была не индианка. Она была городская, из Даллеса.

— А по фамилии? Бромден? Ага, понимаю, погоди-ка. — Он чуть подумал и говорит: — Значит, когда городская выходит за индейца, получается, она над ним возвышается, так? Ну да, кажись, понял.

— Нет. Это не одна она сделала его маленьким. Все его обрабатывали, потому что он был большим и не поддавался и делал по-своему. Все его обрабатывали, вот как тебя сейчас.

— Все, Вождь, это кто? — спросил он тихо и непривычно серьезно.

— Комбинат. Он его много лет обрабатывал. Папа был таким большим, что какое-то время боролся с ним. Комбинат хотел, чтобы мы жили под надзором. Хотел забрать водопады. Даже в племя проник, и наши работали на него. В городе папу били в переулках, а один раз остригли. О, комбинат большой… большой. Папа долго с ним боролся, пока мама не сделала его слишком маленьким для борьбы, и тогда он сдался.

После этого Макмёрфи долго ничего не говорил. Затем приподнялся на локте, посмотрел на меня и спросил, за что его били в переулках, а я сказал, ему хотели дать понять, что дальше будет только хуже, если он не подпишет бумаги, передающие все правительству.

— А что от него хотели, чтобы он передал правительству?

— Всё. Племя, поселок, водопады…

Теперь вспоминаю: ты о тех водопадах, где индейцы били лосося, давным-давно. Ну да. Но, насколько я помню, племени заплатили какие-то большие деньги.

— Ему тоже так говорили. А он говорил: «Что вы можете заплатить за то, как живет человек?» Говорил: «Что вы можете заплатить за то, каков есть человек?» Его не понимали. Даже свои. Стояли у нас под дверью с этими чеками и хотели, чтобы он сказал им, что теперь делать. Просили вложить куда-нибудь за них деньги или сказать, куда им идти, или ферму купить. Но он уже был такой маленький. И пьяный к тому же. Комбинат побил его. Он всех побивает. И тебя побьет. Не может он стерпеть, чтобы кто-то большой, как папа, бегал на воле, сам по себе. Ты это знаешь.

— Да уж, надо думать.

— Вот поэтому не надо было тебе разбивать это окно. Они теперь поняли, что ты большой. Теперь им надо тебя сломить.

— Объездить, что ли, как мустанга?

— Нет. Нет, слушай. Они ломают по-другому; они тебя так обработают, что не отбрыкнешься! Они вживляют в тебя свои штуки! Монтируют всякое. Только смекнут, каким большим ты станешь, сразу принимаются за дело и вживляют в тебя свои мерзкие штучки, пока ты еще маленький, а дальше — больше, пока совсем не переделают!

— Полегче, браток; т-с-с-с.

— А если с ними борешься, тебя сажают под замок, чтобы прекратил…

— Тише, тише, Вождь. Просто остынь немного. Тебя слышно.

Он прилег и затих. Я заметит, как нагрелась моя кровать. И услышал скрип резиновых подошв — это черный заглянул с фонариком, проверить, что за шум. Мы лежали тихо, пока он не ушел.

— Под конец он просто пил, — прошептал я; видимо, не мог остановиться, пока не выскажу все, что думал об этом. — А последний раз я его видел в кедровнике; он уже ослеп от пьянства, и когда прикладывался к бутылке, это не он пил из нее, а она — из него, пока совсем не скукожился и стал таким сморщенным и желтым, что собаки не узнавали, и нам пришлось вывозить его из кедровника на пикапе и везти в Портленд, умирать. Я не говорю, что его убили. Они его не убивали. По-другому прикончили.

Я почувствовал себя ужасно сонным. Не хотелось больше говорить. Попробовал вспомнить, что говорил, и показалось, я совсем не то хотел сказать.

— Я дичь говорил, да?

— Да уж, Вождь, — он перекатился на постели, — ты говорил дичь.

— Я не то хотел сказать. Не могу обо всем рассказать. Ерунда выходит.

— Я не сказал, что это ерунда, Вождь; я только сказал, это дичь.

После этого он так долго ничего не говорил, что я подумал, он заснул. И пожалел, что не пожелал ему доброй ночи. Он лежал, отвернувшись от меня, а рука была поверх одеяла, и я различал наколки тузов и восьмерок. Я тогда подумал, какая большая рука, у меня тоже были такие, когда я играл в футбол. Захотелось протянуть к нему руку и потрогать его наколки, убедиться, что он живой. Я подумал, он так тихо лежит, надо потрогать его, убедиться, что живой…

Вранье. Я знаю, что он живой. Я не поэтому хочу его потрогать.

Я хочу его потрогать потому, что он человек.

Это тоже вранье. Кругом полно человек. Я мог бы их потрогать.

Я хочу его потрогать, потому что я этот, пед!

Но и это вранье. Один страх прикрываю другим. Будь я педом, мне бы от него хотелось всякого такого. А я его просто потрогать хочу, потому что он — это он.

Я уже собрался потянуться к нему, но тут он ко мне повернулся под одеялом и говорит:

— Слышь, Вождь, почему бы тебе не поехать с нами завтра на эту рыбалку? — Я ничего на это не сказал. — Ну же, что скажешь? Я так думаю, будет чертовски весело. Слышал, за нами заедут эти мои тетки? Только они мне никакие не тетки, не; знакомые танцовщицы из клуба в Портленде; шлюшки, короче. Ну же, что скажешь?

Наконец я сказал ему, что я неимущий.

— Чего ты?

— Я на мели.

— А, — сказал он. — Ну да, я не подумал.

Он опять немного помолчал и потер шрам на носу. Потом его палец застыл, он поднялся на локте и посмотрел на меня.

— Вождь, — сказал он задумчиво, оглядев меня, — когда ты был большим, во весь рост, скажем, шесть и семь или восемь^[36], и весил под двести восемьдесят^[37], смог бы ты, скажем, поднять что-то размером с ту тумбу в душевой?

Я подумал про эту тумбу. Вряд ли она весила намного больше бочек с нефтью, какие я в армии поднимал. Я сказал ему, что когда-то, наверно, мог бы.

— Если снова станешь таким большим, сможешь поднять ее?

— Думаю, что смогу.

— Плевать, что ты думаешь; я хочу знать, можешь ты обещать мне, что поднимешь ее, если я тебя снова сделаю большим? Обещай мне это, и получишь не только мой особый бесплатный курс по культуризму, но еще и поездку на рыбалку в придачу, задаром! — Он облизнул губы и откинулся на подушку. — Я в накладе не останусь, спорить готов.

Он лежал и усмехался своим мыслям. Когда я спросил его, как он собирается снова сделать меня большим, он только приложил себе палец к губам.

— Старик, мы не можем допустить, чтобы другим стал известен такой секрет. Я ведь не сказал, что скажу тебе как, верно? Ёлы-палы, взять и раздуть кого-то в полный рост — таким секретом нельзя делиться с кем попало, он станет опасен в руках врага. Ты и сам большую часть времени не будешь замечать ничего такого. Но даю тебе мое твердое слово: станешь выполнять мою программу тренировки — и вот что будет.

Он свесил ноги с кровати и сел, сложив руки на коленях. Тусклый свет из сестринской будки, падавший ему через плечо, выхватывал из темноты его зубы и один глаз, сверкавший на меня. А по палате мягко раскатывался его задорный голос ярмарочного зазывалы.

— Вот каким ты станешь. Большой Вождь Бромден рассекает по бульвару — мужики, бабы, детвора, все задирают головы, глядя на него: «Ну и ну, что за великан такой — каждый шаг по десять футов и задевает телефонные провода»? Идет себе, шагает через город, только ради девственниц может задержаться, а всем прочим телкам даже нечего мечтать, разве только у вас сиськи, как спелые дыни, красивые крепкие белые ноги, чтобы могли обхватить его мощную спину, и пилотка что надо, теплая и сочная, сладкая, как мед…

И так он вещал в темноте, расписывая мое будущее: все мужики будут меня бояться, а все прекрасные девушки — вздыхать обо мне. А затем сказал, что сейчас же пойдет и запишет меня в свою рыбацкую команду. Встал, взял полотенце с тумбочки, опоясался им, надел кепку и навис надо мной.

— Ну, старик, говорю тебе, говорю, женщины будут просто рвать тебя на части.

И вдруг схватил и развязал мою простыню, снят одеяло и оставил меня без ничего.

— Глянь-ка, Вождь. Ух ты. Что я тебе говорил? Уже подрос на полфута.

И пошел, посмеиваясь, из палаты, между рядами кроватей.

Две шлюхи едут из Портленда, чтобы взять нас на рыбалку в открытом море! От этой мысли я с трудом долежал в постели, пока не включили свет в шесть тридцать.

Я первым вышел из палаты и пошел к доске возле сестринской будки посмотреть, неужели там и вправду есть мое имя. Сверху было написано большими печатными буквами: «ЗАПИСЫВАЙТЕСЬ НА РЫБАЛКУ В ОТКРЫТОМ МОРЕ», ниже значился Макмёрфи, а за ним — Билли Биббит. Третьим был Хардинг, четвертым — Фредриксон, и так далее, до номера десять. И там, в самом низу, после девятого, я увидел свое имя. Я действительно поеду на рыбалку с двумя шлюхами; я повторял это про себя снова и снова, с трудом веря в такое.

Передо мной вклинились трое черных и стали читать список, водя по нему серыми пальцами, а как увидели мое имя, стали скалиться на меня.

— Это кто же записал Вождя Бромдена на эту дурачью затею? Индеи писать не умеют.

— Думаешь, индеи умеют читать?

В такой ранний час их белая форма была накрахмалена до хруста, и их руки, когда они двигали ими, напоминали бумажные крылья. Я делал вид, что глухой, слыша, как они смеются надо мной, словно ничего не понимал; но когда мне сунули швабру, чтобы я делал их работу, я развернулся и пошел в спальню.

«К черту их, — сказал я себе. — Тому, кто едет на рыбалку с двумя шлюхами из Портленда, нечего заниматься всяким дерьмом».

Мне было страшновато взять вот так и уйти от них, потому что я еще никогда не шел против того, что велели мне черные. Я оглянулся и увидел, что они идут за мной со шваброй. Они бы, наверно, вошли за мной в спальню и всучили швабру, если бы не Макмёрфи; он метался вдоль кроватей и поднимал такой хай, хлеща полотенцем по воздуху над нерадивыми рыбаками, что черные, видимо, решили, не стоит сюда соваться ради того, чтобы кто-то вытер за них пятнышко в коридоре.

Макмёрфи натянул кепку пониже на рыжие вихры, изображая капитана, и казалось, что наколки ему сделали в Сингапуре. Он ходил вразвалку, словно по палубе, и свистел в кулак, как в боцманский свисток.

— Харэ дрыхнуть, салаги, харэ дрыхнуть, или протащу под килем от носа до кормы!

И застучал костяшками по тумбочке Хардинга.

— Шесть склянок, и всё ровно. Идем по курсу. Давайте на палубу. Хватит лысого гонять.

Он заметил меня в дверях, подбежал и хлопнул по спине, как по барабану.

— Смотрите на большого Вождя; вот настоящий моряк и рыбак: на ногах до зари и копает червей для наживки. Вам, лодырям паршивым, не помешает брать с него пример. На палубу! Настал наш день. Ноги в руки — и на море!

Острые ворчали и дулись на него, особенно за полотенце, а хроники просыпались, хлопая синюшными глазами от пережатого тугими простынями кровотока, и озирались, пока их тусклые водянистые взгляды не обращались на меня с тоскливым недоумением. Они лежали и смотрели, как я натягиваю теплую уличную одежду, и мне было слегка неловко перед ними. Они догадывались, что меня одного из всех хроников записали на рыбалку. Всё эти старперы, столько лет прикованные к коляскам, с катетерами, тянувшимися, точно вены, по немощным ногам, нутром чуяли, что я сейчас уйду, а они останутся. Как тут не завидовать? Пусть они утратили почти все человеческое, но понимали происходящее животным чутьем (бывает, ночью старые хроники проснутся, закинут головы и воют, и сразу ясно, кто-то из них умер), а завидовали остатками своей памяти.

Макмёрфи вышел глянуть список и стал уговаривать острых, чтобы еще кто-нибудь записался. Он прохаживался по палате, пиная кровати, на которых кто-нибудь лежал, натянув одеяло на голову, и говорил, до чего это здорово, когда буря скалится тебе в лицо, а кругом ярится неукротимое море. Йо-хо-хо, черт возьми, и бутылка рому.

— Ну же, слюнтяи, мне нужен еще один участник, чтобы набрать команду, один чертов доброволец…

Но желающих не находилось. Старшая Сестра запугала остальных историями о бурном море и потопленных лодках, и было непохоже, что мы найдем этого последнего участника. Но через полчаса, когда мы стояли в очереди на завтрак, к Макмёрфи подошел Джордж Соренсен и пробормотал что-то, прикрывая рот рукой.

Это был старый швед, долговязый и беззубый, которого черные звали Джордж Полоскун, из-за его бзика насчет гигиены — он шаркал по коридору, отклоняясь назад, чтобы его лицо оставалось как можно дальше от других людей. Джордж был очень застенчив. Его глубоко посаженные глаза скрывались под косматыми бровями, а лицо он закрывал широкой ладонью. Его голова на длинной шее напоминала воронье гнездо на мачте. Он проговорил что-то Макмёрфи, точнее, пробубнил себе в руку.

— Ну-ка, Джордж, — сказал Макмёрфи, отведя его руку от лица, — что ты там говоришь?

— Про червей, — сказал Джордж. — Я просто подюмал, вам с них толька не будет — не для чавычи.

— Да? — сказал Макмёрфи. — Червей не надо? Я, пожалуй, соглашусь с тобой, Джордж, если скажешь мне, что ты имеешь против червей?

— Я просто подюмал, ты недафно говориль, что мистер Бромден ходиль копать червей для наживки.

— Верно, папаша, говорил.

— Воть я и говорю, вам просто не видать удачи с энтими червями. Сейчас здесь такой месяц, когда чавыча сильно на нерест идет — ах-ха. Селедка нужна вам. Ах-ха. Нарежьте себе селедки и сажайте на крючок для наживки, тогда вам будет удача побольше.

В конце каждого предложения голос его взмывал — побольше, — словно он спрашивал что-то. Он кивнул пару раз Макмёрфи, качнув своим массивным подбородком, выскобленным чуть не до мяса, развернулся и зашаркал в конец очереди. Макмёрфи окликнул его.

— Ну-ка, погоди минутку, Джордж. Ты так говоришь, будто что-то смыслишь в этих рыбацких делах.

Джордж развернулся и зашаркал обратно к Макмёрфи, так далеко отставив голову, что казалось, ноги несут его против воли.

— А то как жеж. Двадцать пять годков за чавычей ходил, сплошь от залива Хаф-мун^[38] до Пьюджет-саунда^[39]. Двадцать пять годов рыбачил, пока грязь не заела.

Он протянул к нам руки, показывая, какие они грязные. Все наклонились к нему и стали смотреть. Грязи я не увидел, только глубокие следы от тысяч миль рыбацких сетей, вытянутых из моря. Дав нам посмотреть с минуту, он скатал ладони в кулаки и засунул в карманы пижамы, словно опасаясь, что мы загрязним их взглядами, и ощерился на Макмёрфи, открыв десны, бледные, как выбеленная в рассоле ветчина.

— У меня просто хорошая лодька была, сорок футов, но осадька двенадцать и вся из цельного тика и дуба. — Он покачался взад-вперед, словно пол под ним ходил ходуном. — Хороша же была лодочка, право слово!

Он собрался было развернуться, но Макмёрфи снова его остановил.

— Черт, Джордж, чего ж ты раньше не сказал, что был рыбаком? Я тут изображаю из себя морского волка, но, если между нами и этой вот стеной, единственное судно, на каком я был, это линкор «Миссури», а все, что я знаю о рыбе, это что есть ее лучше, чем чистить.

— Чистить легко, кто-нибудь тебе покажет.

— Ей-богу, ты будешь нашим капитаном, Джордж; а мы — твоей командой.

Джордж отклонился от него, качая головой.

— Энти баркасы ужасно грязные с тех пор. И все там ужасно грязное.

— Ну и черт бы с ними. Наш баркас специально продезинфицировали от носа до кормы, весь блестит, как собачий зуб. Тебе, Джордж, грязь не грозит, ты же будешь капитаном. Не придется даже наживку цеплять; просто будешь капитанить, раздавать приказы нам, сухопутным крысам — ну, как тебе такое?

Я понял, что Джорджу это лестно, судя по тому, как он зашевелил руками под рубашкой, но он упирал на то, что опасается грязи. Макмёрфи всеми силами уговаривал его, но Джордж все качал головой, и тут дверь в столовку щелкнула замком, показалась Старшая Сестра со своей загадочной плетеной сумкой и пошла вдоль очереди, одаривая каждого механической доброутренней улыбкой. Макмёрфи заметил, как Джордж отклонился от нее и набычился. Когда она ушла, Макмёрфи склонил голову набок и взглянул на него со значением.

— Джордж, а что там сестра говорила насчет злого моря и ужасной опасности, какой мы будем подвергаться, — что ты на это скажешь?

— Что океан бывает ужас каким злым, ага, лютым бывает.

Макмёрфи глянул вслед сестре, скрывшейся в своей будке, и снова на Джорджа. Джордж стал пуще прежнего сучить руками под рубашкой, озираясь на лица, молчаливо смотревшие на него.

— Право слово! — выпалил он. — Думаете, я ей дам запугать меня океаном? Вы так думаете?

— Ну, я так не думаю, Джордж. Но что меня волнует, это если ты не пойдешь с нами, и если вдруг случится ужасная буря, мы все до последнего очень даже можем пропасть без вести, понимаешь? Я сказал, что ничего не смыслю в мореходстве, а теперь еще кое-что скажу — об этих двух тетках, что забирают нас, о которых я сказал врачу, что они рыбацкие вдовы. Что ж, если хоть одна из них и была на рыбалке, то только на твердой земле. От них в случае чего толку будет не больше, чем от меня. Ты нам нужен, Джордж.

Макмёрфи затянулся сигаретой и спросил:

— Десять баксов, кстати, найдется?

Джордж покачал головой.

— Да, следовало ожидать, — сказал Макмёрфи. — Ладно, какого черта, я давно уже оставил надежду на скорую выписку. Вот. — Он достал карандаш из кармана рубахи, тщательно обтер подолом и протянул Джорджу. — Ты нами капитаны а мы за тебя пятерку добавим.

Джордж снова оглядел нас, тревожно шевеля бровями. И наконец на лице его обозначилась улыбка, открывшая отбеленные десны, и он взял у Макмёрфи карандаш.

— Право слово! — сказал он и пошел к доске, записываться.

Проходя по коридору после завтрака, Макмёрфи остановился у доски и приписал к имени Джорджа: «К-Н».

Шлюхи запаздывали. Все уже стали опасаться, что они совсем не приедут за нами, но тут Макмёрфи, глядевший в окно, издал радостный клич, и мы все побежали смотреть. Он сказал, это они, но мы увидели только одну машину, хотя рассчитывали на две, а в машине — всего одну женщину. Когда она остановилась на парковке, Макмёрфи окликнул ее из окна, и она подошла по газону к нашему отделению.

Она оказалась моложе и красивей, чем мы могли подумать. Теперь уже всем стало ясно, что никакая это не тетка Макмёрфи и от нее можно ждать чего угодно! Некоторые, из самых религиозных, были от этого не в восторге. Но, глядя, как это зеленоглазое чудо порхает по газону к нашему отделению и волосы ее, собранные в пышный узел на макушке, подрагивают при каждом шаге, словно медные пружины на солнце, мы могли думать лишь о том, что перед нами девушка, женская особь, не облаченная с ног до головы в белое, словно снежная королева; а уж чем она там зарабатывала, это нас не касалось.

Она подбежала к окну, за которым стоял Макмёрфи, ухватилась за сетку и прижалась к ней. Она запыхалась от бега, и при каждом ее вздохе нам казалось, что сейчас она к нам просочится. Глаза у нее были влажными.

— Макмёрфи, ох, чертяка ты, Макмёрфи…

— Оставим сантименты. Где Сандра?

— Ее повязали, старик, не вырваться. Но ты-то, черт возьми, в порядке?

— Повязали!

— Сказать по правде, — девушка вытерла нос и хихикнула, — старушка Сэнди вышла замуж. Помнишь Арти Гилфиллиана из Бивертона? Вечно приходил на вечеринки с какой-нибудь фиговиной в кармане: индиговым ужом, или белой мышью, или еще какой фиговиной? Настоящий романтик…

— Пресвятые угодники! — простонал Макмёрфи. — И как я теперь втисну десять ребят в один паршивый «Форд», Кэнди, радость моя? Подумала Сандра со своим индиговым ужом из Бивертона, как я буду выкручиваться?

Девушка, похоже, принялась обдумывать ответ, но тут каркнул репродуктор, и голос Старшей Сестры сказал Макмёрфи, что, если он хочет общаться со своей приятельницей, будет лучше, если она запишется, как положено, у главного входа, а не баламутит всю больницу. Девушка отошла от окна и поспешила к главному входу, а Макмёрфи подошел к креслу в углу и опустился в него с понурым видом.

— Охренеть, — сказал он.

Девушку впустил в отделение мелкий черный и забыл закрыть за ней дверь (получил потом по первое число), и девушка прошла летящей походкой мимо сестринской будки, откуда все медсестры пытались заморозить ее ледяными взглядами, и вошла в дневную палату, обогнав врача. Врач, шедший в сестринскую будку с какими-то бумагами, взглянул на девушку, снова на бумаги, снова на девушку, и полез в карман за пенсне, обеими руками.

Войдя в палату, она остановилась посередине и увидела, что со всех сторон на нее пялятся сорок мужиков в зеленой форме — и такая тишина, что слышно, как бурлит в животе, а со стороны хроников хлюпают катетеры.

С минуту она стояла и искала взглядом Макмёрфи, а мы все пожирали ее глазами. Над головой у нее, под самым потолком, висело облачко сизого дыма; похоже, это агрегаты перегорели по всему отделению, не сумев настроиться на ее волну, — сняли с нее электронные показания и пришли к выводу, что она настолько сюда не вписывается, что просто перегорели, как бы покончив с собой.

На ней была белая майка, как у Макмёрфи, только намного меньше, белые теннисные туфли и джинсы, превращенные ножницами в шортики, чтобы ничто не стесняло ее резвых ног, — и этой одежды было явно маловато, учитывая то, что под ней скрывалось. Наверняка немало мужчин видели ее гораздо менее одетой, но сейчас ей вдруг стало неловко, и она занервничала, как школьница на сцене. Все разглядывали ее и молчали. Мартини, стоявший к ней ближе всех, прошептал, что различает годы на монетах у нее в джинсах, трещавших по швам.

Первым нарушил тишину Билли Биббит — он ничего не сказал, а только издал низкий, почти мучительный присвист, описавший наше общее впечатление лучше любых слов. Девушка засмеялась и сказала ему «большое спасибо», отчего Билли так покраснел, что и она с ним покраснела и снова засмеялась. После этого все ожили. Все острые окружили ее и стали разом что-то говорить. Врач дергал Хардинга за лацкан и спрашивал, кто это такая. Наконец Макмёрфи встал с кресла, протиснулся к ней сквозь толпу, и девушка бросилась ему на шею.

— Чертяка ты, Макмёрфи, — сказала она и снова покраснела, смутившись.

Когда она краснела, ей можно было дать семнадцать, никак не больше.

Макмёрфи всем представил ее, и она каждому пожала руку. Дойдя до Билли, она снова сказала ему спасибо за свист. Затем из будки выскользнула Старшая Сестра и спросила Макмёрфи с улыбкой, как он думает усадить десять человек в одну машину, а он спросил, нельзя ли ему позаимствовать машину у кого-нибудь из персонала и самому сесть за руль, на что сестра, оправдывая наши опасения, процитировала правило, запрещающее это. Она сказала, что, если не будет второго водителя, который распишется за нашу безопасность, половине команды придется остаться. На это Макмёрфи сказал, что потеряет полтинник, если выплатит по десятке всем, кто не поедет.

— В таком случае, — сказала сестра, — поездку придется отменить, а все деньги вернуть пациентам.

— Но я уже заплатил за баркас; лодочник уже положил себе в карман семьдесят моих баксов!

— Семьдесят долларов? Вот как? А я думала, вы сказали пациентам, что вам нужно собрать сотню долларов, плюс добавить десять своих, мистер Макмёрфи.

— Я включил стоимость бензина туда и обратно.

— Неужели бензин обойдется вам в тридцать долларов?

Она расплылась в улыбке, глядя на него с выжидающим видом. Тогда он всплеснул руками и поднял глаза к потолку.

— Елы-палы, вы всегда начеку, мисс окружной прокурор. Ну да; я думал оставить себе остатки. Сомневаюсь, чтобы кто-то из ребят был против. Я рассчитывал слегка возместить свои хлопоты по…

— Но ваш план не сработал, — сказала сестра, продолжая ему улыбаться. — Иногда ваши финансовые спекуляции проваливаются, Рэндл, хотя вообще-то, как я заметила, у вас дела идут более чем успешно. — Она задумалась о чем-то, и я понял, что мы еще услышим об этом на собрании. — Да. Каждый острый в отделении в то или иное время выписал вам расписку под какое-нибудь ваше дельце, так что вряд ли вас разорит одна неудача, как считаете?

На этом она замолчала. Она увидела, что Макмёрфи ее больше не слушает, а вместо этого смотрит на врача. А врач прожигал взглядом маечку девушки. По лицу Макмёрфи разлилась довольная улыбка, и он, сдвинув кепку на затылок, подошел к врачу и положил руку ему на плечо, отчего тот вздрогнул.

— Ей-богу, доктор Спайви, вы когда-нибудь видели, как чавыча наживку заглатывает? Одно из самых лютых зрелищ на всех семи морях. Ну-ка, Кэнди, лапочка, расскажи֊ка доктору о глубоководной рыбалке и всяком таком…

Макмёрфи вдвоем с девушкой обработал врача за пару минут, и вот он уже закрыл свой кабинет и вернулся к нам, на ходу запихивая бумаги в портфель.

— Бо́льшую часть бумажной работы я могу сделать и на море, — объяснил он сестре, миновав ее с такой прытью, что она ничего не успела ответить, а за ним потянулась остальная команда, уже не так быстро, ухмыляясь сестре, стоявшей у двери в сестринскую будку.

Остальные острые, которые не ехали на рыбалку, собрались у двери в дневную палату и говорили нам не привозить нечищеную рыбу, а Эллис отцепился от стены, пожал руку Билли Биббиту и сказал ему быть ловцом человеков.

На это Билли, проводив взглядом девушку, сверкавшую медными заклепками на джинсах, сказал Эллису, что его волнует только один человек, точнее одна. Он нагнал нас у выхода, мелкий черный открыл перед нами дверь, и мы очутились на воле.

Солнце проглядывало сквозь облака, освещая кирпичную клумбу с розами перед больницей. Легкий ветерок срезал последние листья с дубов и бросал аккурат на проволочный забор. На заборе сидели бурые птички, взлетавшие всякий раз, как ветер приносил охапку листьев. При первом взгляде казалось, это листья, ударяясь о забор, превращаются в птиц и разлетаются.

Был славный осенний денек — пахло дымком от костров, слышалось, как детвора пинает мяч, а по небу ползли самолетики, — и все должны были бы радоваться. Но мы стояли, засунув руки в карманы, и молча смотрели, как врач идет к своей машине. Стояли и смотрели на городских, проезжавших мимо, замедляясь, чтобы поглазеть на кучку шизиков в зеленой форме. Макмёрфи увидел, что нам нс по себе, и стал перешучиваться с девушкой, пытаясь нас развеселить, но нам почему-то стало от этого только хуже. Все думали, как легко было бы вернуться в отделение и сказать, что мы признали правоту сестры: при таком-то ветре на море делать нечего.

Подъехал врач, мы расселись по машинам и тронулись: я, Джордж, Хардинг и Билли Биббит сели с Макмёрфи и девушкой, Кэнди; а Фредриксон, Сифелт, Скэнлон, Мартини, Тейдем и Грегори — с врачом. Все как воды в рот набрали. Проехав около мили, мы остановились на бензоколонке. Врач вышел навстречу заправщику, спешившему к нам, ухмыляясь и вытирая руки о тряпку. Но, увидев нас в машинах, заправщик перестал ухмыляться и отошел на пару шагов с хмурым видом, продолжая комкать в руках грязную тряпку. Врач нервозно схватил его за рукав, вынул десять долларов и сунул ему в руку, словно саженец — в землю.

— Э-э, не могли бы заправить обе машины обычным? — сказал врач; он чувствовал себя так же неловко за пределами больницы, как и мы. — Э-э, хорошо?

— А эти, в форме, — сказал заправщик, — они из той больницы, да?

Он огляделся в поисках чего-нибудь увесистого, вроде монтировки, и в итоге подошел к ящику с пустыми бутылками.

— Вы, ребята, из этой лечебницы?

Врач достал пенсне и взглянул на нас, словно только сейчас заметил нашу форму.

— Да. В смысле, нет. Мы, они из лечебницы, но это рабочие, не пациенты, разумеется. Рабочая бригада.

Заправщик прищурился на врача и на нас и отошел шептаться с напарником, который стоял у колонок. Через минуту напарник заржал и спросил врача, кто мы такие, и врач повторил ему, что мы бригада рабочих, на что оба заправщика рассмеялись. Я подумал, что смех у них не злой и бензин они нам продадут — скорее всего, слабый, грязный и разбавленный, а цену заломят вдвое, — но меня это не слишком обрадовало. Я видел, что у всех паршиво на душе. После слов врача настроение у нас испортилось окончательно — нс столько из-за вранья, сколько из-за правды.

Второй заправщик подошел, усмехаясь, к врачу.

— Говорите, сэр, вам экстру? Это мигом. А как насчет проверить масляные фильтры и дворники? — Он был больше первого и, нависнув над врачом, добавил, словно по секрету: — Можете представить: восемьдесят восемь процентов машин по текущей статистике нуждаются в новых фильтрах и дворниках?

Ухмылка у него была черной от копоти — не первый год выкручивал свечи зубами. Он нависал над врачом, ухмыляясь ему черным ртом, и врач не знал, куда деваться.

— И это, — сказал заправщик, — экипируем вашу бригаду солнечными очками? У нас есть хорошие «Поляроиды».

Врач понял, что попался. Но тут, когда он уже был готов сказать: «Да, пожалуйста», — зажужжала откидная крыша нашей машины. Макмёрфи крыл матом и пихал гофрированный верх, слишком медленный для него. Судя по всему, он был в бешенстве; обматерив и утрамбовав несчастную крышу, он вылез из машины через девушку, подошел к врачу и скосил на черноротого один глаз.

— Значит, так, Хэнк, мы возьмем обычный, как врач велел. Два бака обычного. И все. К черту прочую дребедень. И нам положена скидка в три цента, потому что наша чертова экспедиция спонсируется государством.

Заправщик не двинулся с места.

— Да ну? А я думал, профессор сказал, вы не пациенты.

— Так, Хэнк, ты, вижу, не понял, что он это по доброте душевной, чтобы не пугать вас. О простых пациентах врач не стал бы врать, но мы не рядовые психи; мы все, млять, до последнего с отделения невменяемых преступников, и нас везут в «Сан-Квентин»^[40], для большей надежности. Видишь вон того веснушчатого паренька? По виду скажешь, красавчик с журнальной обложки, а он ножом финтит как бешеный; троих зарезал. А того, что рядом с ним, называют псих-пахан — непредсказуем, как дикий кабан. А того здорового индейца видишь? Забил ломом до смерти шестерых белых, когда пытались обдурить его с ондатровыми шкурками. Встань-ка, Вождь, пусть на тебя посмотрят.

Хардинг пощекотал меня, и я встал с места. Заправщик приложил ладонь к глазам, смерил меня взглядом и ничего не сказал.

— О, компания скверная, признаю, — сказал Макмёрфи, — но у нас плановая, официальная, легальная переброска, спонсируемая государством, и мы имеем право на законную скидку; все равно как если бы мы были ФБР.

Заправщик снова взглянул на Макмёрфи, а тот зацепил большими пальцами карманы, отклонился назад и зыркнул на него искоса. Заправщик оглянулся на напарника, все так же стоявшего у ящика с бутылками, и снова усмехнулся Макмёрфи.

— Крутые какие клиенты — ты это хочешь сказать, рыжий? Значит, лучше нам не залупаться и делать что велят — ты это хочешь сказать? А скажи-ка, рыжий, сам-то ты за что? За покушение на президента?

— Этого, Хэнк, доказать не смогли. Меня взяли за тяжкие телесные. Я, видишь ли, человека убил на ринге и вроде как забалдел от этого.

— Так ты из этих, убийц в боксерских перчатках — так что ли, рыжий?

— Ну, такого я не говорил. Никогда не мог привыкнуть к этим подушкам. Нет, это был не какой-то телевизионный матч из дворца спорта; я скорее, так сказать, боксер дворовый.

Заправщик тоже зацепил карманы пальцами, передразнивая Макмёрфи.

— Ты скорее, так сказать, горлопан дворовый.

— Ну, одно другому не мешает. Ты лучше вот куда глянь. — И он поднес кулаки под нос заправщику и медленно ими покрутил. — Видал у кого такие коцаные махалки от одного горлопанства? А, Хэнк?

Он долго держал кулаки под носом у заправщика, ожидая, что тот скажет. А заправщик стоял и смотрел то на кулаки, то на меня, то опять на кулаки. Когда стало ясно, что сказать по существу ему нечего, Макмёрфи подошел к первому заправщику, подпиравшему холодильник с газировкой, взял у него из руки десятку врача и направился в бакалею рядом с бензоколонкой.

— Вы, ребята, посчитайте нас за бензин и пошлите счет в больницу, — сказал он. — А наличку я потрачу на напитки для ребят. Думаю, это нам зачтется вместо дворников и восьмидесяти восьмипроцентных фильтров.

К тому времени как он вышел обратно, все уже хорохорились, как бойцовые петухи, и раздавали приказы обоим заправщикам: проверьте давление в запаске, протрите ветровое стекло, соскребите с капота, будьте любезны, птичье дерьмо, — словно мы тут хозяева. Когда большой заправщик кое-как протер ветровое стекло, Билли тут же сделал ему замечание:

— Вы не с-стерли это пятно, г-г-где жук врезался.

— Это не жук! — сказал заправщик хмуро, отскребая пятно ногтем, — а птичка.

Тогда Мартини из другой машины объяснил ему, почему это не могла быть птичка.

— Была бы это птичка, остались бы перья и кости.

Затем притормозил один мотоциклист и спросил, чего это мы все в зеленом — это у вас вроде клуба? Хардинг тут же просветил его:

— Нет, друг мой. Мы тронутые из ближайшей больницы, психокерамические, треснутые горшки человечества. Желаете, расшифрую для вас пятно Роршаха? Нет? Должно быть, спешите? Эх, укатил. Жаль. — Он повернулся к Макмёрфи. — Я впервые осознал, что психическое отклонение может наделять тебя силой, силой. Подумать только: пожалуй, чем безумней человек, тем больше власти он может получить. Взять Гитлера. На миру старый котелок лучше варит, не правда ли? Здесь пища для ума.

Билли открыл банку пива для девушки и так смутился, когда она одарила его улыбкой и сказала: «Спасибо, Билли», — что принялся всем открывать банки.

А на тротуаре голуби обжимались с голубками, сложив руки за спиной.

Я сидел, чувствуя себя хоть куда, и потягивал пиво мне было слышно, как пиво разливается по моим кишкам — т-с-ш-ш-ш, вот так. Я успел забыть, что на свете есть такие приятные звуки и вкусы, как звук и вкус пива у тебя в кишках. Я взял еще одну большую банку и стал озираться, пытаясь понять, что еще я успел забыть за последние двадцать лет.

— Ух ты! — сказал Макмёрфи, вытеснив девушку с водительского места и притиснув ее к Билли. — Вы только посмотрите, как большой Вождь глушит эту огненную воду!

И вдавил газ, выруливая на дорогу, заставив врача догонять нас.

Макмёрфи показал нам, что значит быть храбрым и раскованным, и мы уже решили, что научились этому. Всю дорогу до берега мы валяли дурака, строя из себя храбрецов. Когда другие водители на светофоре глазели на нашу зеленую форму, мы делали как Макмёрфи — расправляли плечи, надев на лица лихую усмешку, словно сам черт нам не брат, и внаглую глазели на них, пока они не глушили моторы и не поднимали боковые стекла, ошарашенные тем, что такие шальные мартышки в двух шагах от них, а помощи ждать неоткуда; когда включался зеленый свет, мы ехали дальше, а они оставались на месте.

Так Макмёрфи и вел нашу дюжину к океану.

Думаю, он и сам прекрасно понимал, что наша бравада была показной, потому что никто из нас так и не смог от души рассмеяться. Может, ему было невдомек, чего это мы не смеемся, но он понимал, что не может быть настоящей силы у тех, кто не видит в окружающем смешного. Скажу даже, он так упорно находил во всем смешное, что у меня мелькнула мысль: может, он просто не видит темной стороны вещей, не способен увидеть того, что душит твой смех в зародыше. Может, и ребята этого не видели, просто чуяли, как на них давят отовсюду разные лучи и частоты, пытаясь так или иначе согнуть в дугу, ощущали воздействие Комбината; но я это видел.

Так же, как видишь, насколько изменился человек, с которым ты давно не общался, тогда как те, кто общается с ним изо дня в день, не замечают ничего такого, ведь эти вещи происходят постепенно. По всему побережью я замечал, сколько всего достиг Комбинат за то время, что я не был на воле: вот поезд останавливается на станции и откладывает партию взрослых мужских особей в одинаковых костюмах и штампованных шляпах, неразличимых между собой, как личинки насекомого, и таких же заторможенных — фт-фт-фт из последнего вагона, — затем свистит электрическим свистом и движется дальше по загаженной земле, откладывать новую партию личинок.

Или вот пять тысяч пригородных домиков, один в один, расставленных с механической точностью по холму, только что с конвейера, еще сцепленные, как сосиски, и растяжка гласит: «СЕЛИТЕСЬ И ВЕСЕЛИТЕСЬ — ВЕТЕРАНАМ СКИДКА», — а чуть ниже по склону детская площадка за проволочным забором и еще одна растяжка: «ШКОЛА СВ. ЛУКИ ДЛЯ МАЛЬЧИКОВ» — и пять тысяч ребятишек в зеленых вельветовых брючках и белых рубашках под зелеными свитерами играют в «живой хлыст» на акре щебенки. Вереница ребят извивается и дергается, точно змея, то и дело стряхивая последнего малого, и он летит кубарем об забор, как перекати-поле. То и дело. И раз за разом достается все тому же мальчонке.

Все эти пять тысяч ребят жили в тех самых пяти тысячах домиков, которыми владели те самые люди в шляпах, что сошли с поезда. Все домики до того были похожи между собой, что ребята их все время путали и шли к кому попало. Но разницы никто не замечал: поедят — и спать. Только один мелкий мальчуган с конца хлыста выделялся из всех. Он вечно был в синяках и ссадинах, поэтому его ни с кем не путали. А кроме того, он не умел смеяться. Трудное это дело — смеяться, когда чуешь, как из каждой проезжающей машины и каждого домика тебя обрабатывают эти лучи.

— Мы могли бы даже завести лобби в Вашингтоне, — рассуждал Хардинг, — национальную ассоциацию невменяемых (НАН). Группы давления. Большие щиты вдоль шоссе, на которых будет красоваться слюнявый шизофреник в бульдозере и надпись жирными красно-зелеными буквами: «Нанимайте сумасшедших. С нами, джентльмены, вас ждет радужное будущее».

Мы переехали мост через реку. Воздух был достаточно туманным, чтобы я мог высунуть язык и почувствовать океан на вкус, прежде чем мы увидим его. Все понимали, что мы уже рядом, и молчали весь остаток пути.

Капитан, который должен был взять нас на борт, отличался массивной, почти лысой головой со свинцовыми сединами, напоминавшей благодаря свитеру с высоким воротом орудийную башню на подлодке; сходство дополняла торчавшая изо рта большая сигара. Он стоял рядом с Макмёрфи на деревянном причале и говорил, глядя в море. Чуть поодаль, на крыльце рыболовного магазина, сидели шесть-восемь зевак в ветровках. Капитан драл луженую глотку, чтобы его слышали и зеваки, и Макмёрфи, и голос его разносился над причалом.

— А мне-то что? Я вам особо в письме указал. Не будет подписанного отказа от претензий со всеми печатями, я в море не выйду. — Он крутанул своей орудийной головой, наведя на нас сигару. — Вы поймите, такие молодцы на море могут попрыгать за борт, как крысы. А родня меня потом засудит. Мне оно надо?»

Макмёрфи стал объяснять ему, что все бумаги должна была привезти из Портленда другая девушка. Тогда один зевака, подпиравший рыболовный магазин, сказал:

— Какая еще другая? Блондиночка одна вас не обслужит?

Макмёрфи, занятый капитаном, оставил это без внимания, а вот девушке было явно не по себе. Всё эти зеваки перед магазином так и пялились на нее, перешептываясь с похотливым видом. Все мы, включая врача, видели это, и нам было стыдно, что мы не можем приструнить их. Вся наша недавняя бравада улетучилась. Макмёрфи перестал спорить с капитаном, поняв, что это бесполезно, и топтался на месте, озираясь по сторонам и ероша волосы.

— Какой баркас мы арендовали?

— Вон тот. «Жаворонок». Но пока у меня не будет подписанного отказа, снимающего с меня всю ответственность, ничья нога на борт не ступит. Даже не мечтайте.

— Я не для того арендовал баркас, — сказал Макмёрфи, — чтобы мы весь день сидели на причале и смотрели, как он покачивается на волнах. Нет у вас телефона в этой рыбацкой халупе? Идемте решим это дело.

Они поднялись на крыльцо магазина и вошли внутрь, а мы остались ждать, один на один с этими зеваками, глазевшими на нас, отпуская комментарии, хихикая и подзуживая друг друга. Пришвартованные лодки покачивались у причала и терлись о влажные шины, словно посмеиваясь над нами. Вода под досками тоже хихикала, а вывеска над дверью магазинчика, «МОРСКОЕ СНАРЯЖЕНИЕ — ВЛАД. К-Н БЛОК», тягостно вздыхала на ржавых крюках. Ракушки, облепившие сваи на четыре фута над водой, свистели и цокали на нас.

Налетел холодный, колючий ветер, и Билли Биббит снял зеленую куртку и протянул девушке, которая была в тонкой футболке, и та надела ее. Один зевака не удержался:

— Эй, блондиночка, тебе нравятся такие малахольные?

у него были губы-сардельки, а под глазами залегли лиловые круги; похоже, он плохо переносил ветер.

— Эй, блондиночка, — снова позвал он тонким слабым голосом, — эй, блондиночка… эй, блондиночка…

Мы сгрудились теснее от холода.

— Скажи-ка, блондиночка, тебя-то за что упекли?

— Хех, да ты не понял, Перс, она их лечит!

— Правда, что ли, блондиночка? Ты их лечишь? Эй, блондиночка.

Девушка взглянула на нас, как бы ища защиты и спрашивая, где наша недавняя крутизна и почему мы молчим? Но все отводили глаза. Наша крутизна ушла в магазин, обнимая за плечи капитана с орудийной головой.

Девушка подняла воротник куртки, обхватила себя за локти и пошла быстрым шагом подальше от нас. Никто не пошел за ней. Билли Биббит дрожал на ветру, закусив губу. Ребята на крыльце зашептались о чем-то и заржали.

— Спроси ее, Перс, ну же.

— Эй, блондиночка, они у тебя подписывали отказ от претензий со всеми печатями? А то родственнички могут засудить, так мне говорят, если кто из этих ребят свалится за борт и утонет. Ты подумала об этом? Может, лучше останешься с нами, блондиночка?

— Да, блондиночка; моей родни можешь не опасаться. Обещаю. Оставайся с нами, блондиночка.

Мне казалось, что причал сейчас погрузится под воду от стыда, и я почти чуял ее ногами. Нечего нам делать среди нормальных. Мне хотелось, чтобы пришел Макмёрфи и хорошенько их обматерил, а потом отвез бы нас туда, где нам самое место.

Тип с губами-сардельками, строгавший что-то на коленях, сложил нож, встал и стряхнул стружку. Он двинулся к девушке.

— Ну же, блондиночка, на что тебе эти болваны?

Она повернулась и посмотрела на него с края причала, а потом опять на нас, и было ясно, что она подумывает, не принять ли его предложение. Но тут открылась дверь магазина, и Макмёрфи сбежал к нам по ступенькам мимо зевак.

— Грузимся, команда, все улажено! Баки заправлены, наживка и пиво на борту. ֊— Он хлопнул Билли по заду, сплясал хорнпайп^[41] и принялся отвязывать канаты. — Капитан Блок еще на проводе, но мы отчалим, как только он выйдет. Ну-ка, Джордж, сумеешь разогреть мотор? Сканлон, вы с Хардингом отвяжите тот канат. Кэнди! Что ты там делаешь? Давай сюда, детка, мы отплываем.

Мы ломанулись на баркас, обрадовавшись, что нам больше не нужно стоять и позориться. Билли взял девушку за руку и помог подняться на борт. Джордж напевал над приборной доской на капитанском мостике, указывая Макмёрфи, что повернуть, что нажать.

— Ага, энти тошнотки, лодки-тошнотки мы их зовем. — сказал он Макмёрфи, — ими управлять не сложней, чем водить оттомобиль.

Врач до последнего не решался подняться на борт и поглядывал на магазин, перед которым выстроились зеваки.

— Не думаете, Рэндл, что нам лучше подождать… пока капитан…

Макмёрфи схватил его за лацканы и перекинул на борт, как мальчишку.

— Ага, док, — сказал он возбужденно, — подождать, пока капитан что? — И захохотал, как пьяный. — Подождать, пока капитан выйдет и скажет, что я дал ему номер ночлежки в Портленде? А то как же. Эй, Джордж, чтоб тебя, крути штурвал и уноси нас! Сифелт! Отматывай этот канат и давай к нам. Ну же, Джордж.

Мотор запыхтел и смолк, снова запыхтел, словно прокашливаясь, и наконец взревел.

— Ага-а-а! Плывем. Подбавь угля, Джордж, и всем приготовиться скидывать абордажников!

За кормой закипел белый шлейф из дыма и воды, и в тот же миг грохнула о стену дверь магазина, и капитанская голова скатилась по ступенькам, увлекая за собой не только его самого, но и восьмерых зевак. Они бросились, топоча, к краю причала, и волна омыла им ноги, когда Джордж повернул баркас, и мы вышли в море.

Резкий крен бросил Кэнди на колени, и Билли помог ей встать, а заодно извинился за свое поведение на причале. Макмёрфи спустился с мостика и спросил их, не хотят ли они побыть вдвоем, вспомнить былое, и Кэнди посмотрела на Билли, а тот стал заикаться и качать головой. Тогда Макмёрфи сказал, что в таком случае они с Кэнди спустятся в трюм и проверят, нет ли течи, а мы пока можем осваивать баркас. Встав у двери в каюту, он подмигнул нам и помахал рукой, затем назначил Джорджа капитаном, а Хардинга первым помощником и сказал: «Так держать, салаги», — после чего скрылся вслед за девушкой в каюте.

Ветер утих, и высокое солнце серебрило с востока большие зеленые волны. Джордж полным ходом вел нас в открытое море, и причал с магазинчиком стремительно исчезали вдали. Когда мы миновали последний участок волнолома и последний черный валун, я почувствовал, какой необъятный покой охватил меня, и чем дальше мы уплывали, тем необъятней он становился.

Поначалу ребята возбужденно обсуждали нашу пиратскую эскападу, но потом успокоились. Дверь каюты приоткрылась, и кто-то вытолкнул нам ящик пива, и тогда Билли, нашедший среди снастей открывашку, стал открывать всем банки. Мы пили и смотрели, как земля скрывается за горизонтом.

Отойдя от берега на милю-другую, Джордж сбавил ход до «малого рыболовного» и отправил первую четверку к четырем удочкам на корме, а остальные сняли рубашки и стали загорать — кто на крыше кабины, кто на носу, — глядя, как четверо рыболовов прилаживают удочки. Хардинг сказал, что каждый будет удить до первой поклевки, а потом уступать другому. Джордж стоял за штурвалом,

щурясь в заросшее солью ветровое стекло, и выкрики֊ вал указания: как обращаться с катушками и леской, как наживлять селедкой, насколько забрасывать и опускать удочку:

— Взяль энту удочку номер шетыре и вешай двенадцать унций на веревке с карабином — погоди минутьку, покажу, — и будем брать того большого малого на дне, право слово!

Мартини подбежал к борту, перегнулся и уставился в воду, куща уходила леска.

— О, — сказал он. — О боже.

Но он один из всех мог видеть на такую глубину.

Вдоль побережья рыбачили и другие спортивные кафра, но Джордж не стал пытаться составить им компанию; он уверенно шел мимо них, в открытое море.

— А как же, — сказал он. — Пойдем с промысловыми, где рыба так рыба.

За бортом катились длинные волны, с одной стороны изумрудные, с другой — серебристые. Слышно было, как работает мотор, то гудя, то фыркая, когда выхлоп поднимался над водой, а еще недоуменно курлыкали черные птички, плававшие вокруг нас, словно спрашивая курс друг у дружки. В остальном было тихо. Одни ребята спали, другие смотрели на воду. Мы рыбачили около часа, когда удочка Сифелта выгнулась дугой и ушла под воду.

— Джордж! Господи, Джордж, помоги нам!

Но Джордж не желал прикасаться к удочке; он усмехнулся и сказал Сифелту отпустить «звездочку», держать конец стоймя, стоймя, и тянуть, на хрен, энтого малого!

— А если у меня припадок будет? — вскричал Сифелт.

— Ну, мы просто прицепим к тебе крючок с леской и забросим как приманку, — сказал Хардинг. — Давай тяни этого малого, как велел капитан, и не думай о припадке.

В тридцати ярдах за кормой рыба выскочила из воды, засверкав на солнце чешуей, и Сифелт вытаращился на нее и с непривычки опустил удочку — леска лопнула и отскочила на палубу, как резинка.

— Сказал же, стоймя! Ты дал ему тянуть прямо, неужели не ясно? Держи конец стоймя… стоймя! У тебя сорвался большущий кижуч, право слово.

Побелевший Сифелт признал поражение и с дрожащим подбородком передал удочку Фредриксону.

— Окей… но если поймаешь рыбу с крючком во рту, это моя богоданная рыба!

Я загорелся не меньше других. Поначалу я не собирался рыбачить, но, увидев, какую силищу показал лосось, порвав леску, я слез с крыши, надел рубашку и встал в очередь.

Скэнлон затеял пари на самую большую рыбу и еще одно — на первую пойманную, собрав со всех желающих по полдоллара, но не успел он убрать деньги в карман, как Билли выудил какую-то уродину, похожую на огромную жабу с шипами, как у дикобраза.

— Это не рыба, — сказал Скэнлон. — Не считается.

— Это же не п-п-птица.

— Энто просто зубатый терпуг, — объяснил нам Джордж. — Хорошая едовая рыба, когда сымешь все бородавки.

— Видишь. Тоже рыба. П-п-плати.

Билли передал мне удочку, взял деньги и присел возле каюты, где были Макмёрфи с девушкой, тоскливо глядя на закрытую дверь.

— Ж-ж-ж-аль, у нас мало удочек, — сказал он, привалившись к стенке.

Я взял удочку, присел и стал смотреть, как леска уходит в воду за кормой. Я вдыхал воздух и чувствовал, как четыре выпитые банки пива коротят во мне десяток-другой контрольных систем, а кругом серебряные волны переливались на солнце.

Джордж пропел нам смотреть в оба, потому что сейчас будет самое то. Я огляделся, но не увидел ничего, кроме большого бревна и этих черных чаек, нарезавших круги и нырявших вокруг бревна, словно черная листва, захваченная смерчем. Джордж прибавил ходу и направил баркас туда, где кружили птицы, леска у меня натянулась от скорости, и я подумал, что не почую, если клюнет рыба.

— Энти молодцы, бакланы, они за корюшкой идут, — пояснил нам Джордж, отвлекаясь от штурвала. — Мелкая белая рыбешка, с палец длиной. Сухая горит что твоя свечка. Пищевая рыба, кормовая. А где большой косяк корюшки, там, как пить дать, кормится кижуч.

Джордж прошел мимо бревна в самую гущу птиц, и вдруг плавные гладкие волны забурлили от ныряющих птиц и мельтешащих рыбешек, и я увидел, как сквозь них скользнули серебристыми торпедами лососи. Одна такая торпеда крутанулась и устремилась туда, где в тридцати ярдах бултыхалась моя селедка. У меня екнуло сердце, я собрался с духом и обеими руками ощутил рывок, словно удочку ударили бейсбольной битой, и леска пальнула с катушки из-под моего большого пальца, красная как кровь.

— «Звездочку» жми! — закричал мне Джордж.

Но мои знания о «звездочках» равнялись нулю, поэтому я просто сильней прижал леску пальцем и держал, пока она снова не стала желтой, замедлилась и замерла. Я огляделся и увидел, что три другие удочки тоже ходят ходуном, а все ребята, загоравшие на крыше кабины, несутся к нам, всеми силами осложняя нам задачу.

— Стоймя! — кричал Джордж! — Держи конец стоймя!

— Макмёрфи! Вылазь сюда и посмотри!

— Благослови тебя господь, Фред, ты поймал мою рыбу!

— Макмёрфи, нам нужна помощь!

Я услышал смех Макмёрфи и увидел его краем глаза, стоящего на пороге каюты, — он и пальцем шевельнуть не думал, а я был слишком занят рыбой, чтобы позвать его. Все ему кричали что-то сделать, но он не двигался с места. Даже врач с глубоководной удочкой просил Макмёрфи подсобить. А тот только смеялся. Наконец Хардинг понял, что Макмёрфи ничего не будет делать, так что взял багор и забросил мою рыбу на палубу таким чистым, красивым движением, словно всю жизнь это умел. Я подумал, до чего она здоровая — как моя нога, как заборный столб! Таких рыбин на водопадах у нас никто не видывал. Мечется по всей палубе, словно свихнувшаяся радуга! Размазывая кровь и разбрасывая чешую, словно мелкие монетки. И я боюсь, что она сейчас перепрыгнет за борт. А Макмёрфи и не думает помогать. Скэнлон хватает рыбу и борется с ней, чтобы не уплыла. Из каюты выбегает девушка и вопит, что сейчас, блин, ее очередь, хватает мою удочку, и пока я пытаюсь нацепить для нее селедку, три раза всаживает мне в руку крючок.

— Вождь, провалиться мне, если есть другой такой копуxa! Ой, у тебя кровь из пальца. Это чудище укусило тебя? Кто-нибудь, замотайте Вождю палец — ну же!

— Сейчас опять на них пойдем, — вопит Джордж.

И я забрасываю леску за корму и вижу, как селедка сверкает, исчезая в сине-серой массе лососей, и леска со свистом разматывается, уходя под воду. Девушка хватает удочку двумя руками и стискивает зубы.

— Ой, не смей, чтоб тебя! Ой, не!..

Она зажала удочку между ног и обхватила обеими руками под катушкой, а катушка крутится и хлещет ей ручкой по телу:

— Ой, не смей!

На ней все еще куртка Билли, но катушка распахнула ее, и все видят, что под курткой у нее ничего, — и пялятся на нее, управляясь со своими удочками и уворачиваясь от моей рыбы, мечущейся по всей Палубе, а ручка катушки так лихо треплет девушке грудь, что сосок у нее покраснел и распух!

Билли Подскакивает ей на помощь. Все, что он может придумать, это обхватить ее сзади и вцепиться в удочку, еще крепче зажав ее между грудями, и катушка останавливается, стиснутая упругой плотью. Девушка напряглась что есть мочи, а груди у нее до того затвердели, что кажется, даже если они с Билли отпустят руки, удочка все равно никуда не денется.

Все захвачены этой кутерьмой, хотя она длится секунду-другую, — ребята галдят, толкаются и ругаются, вцепившись в удочки и глазея на девушку; под ногами Скэнлон отчаянно борется с моей рыбой; все лески спутались и бегут не пойми куда, и на одной из них, в десяти футах за кормой, сверкает пенсне врача, и рыбы прыгают на него из воды; а девушка глядит на голую грудь (одна белая, другая жгуче-красная) и матерится на чем свет стоит, — в итоге Джордж отвлекается от штурвала, мы врезаемся в бревно, и мотор глохнет.

А Макмёрфи знай себе смеется. Запрокинул голову выше крыши и смеется на все море: над девушкой, над ребятами, над Джорджем, надо мной, сосущим палец, над капитаном, оставшимся на пирсе, над мотоциклистом и заправщиками, над пятью тысячами домиков и над Старшей Сестрой — над всем этим. Потому что знает, что надо смеяться над тем, что тебя тревожит, чтобы быть в тонусе, чтобы мир не свел тебя с ума. Он знает, что такое боль, — видит, что палец у меня в крови, что у девушки растерта грудь, а врач остался без пенсне, но боль для него не помеха смеху, как и смех не помеха боли.

Я вижу, как Хардинг повалился рядом с Макмёрфи и тоже смеется. И Скэнлон, лежащий на палубе. Над собой и над всеми. И девушка, сокрушенно глядящая то на белую грудь, то на красную, тоже начинает смеяться. И Сифелт, и врач, и остальные.

Начавшись незаметно, смех заполнил нас до краев, раздувая все больше и больше. Я смотрел на всех, один из всех, и смеялся с ними, но как бы и не с ними. Я был уже не здесь — взмыл над водой и скользил по ветру с черными птицами, высоко над собой, и смотрел вниз, на себя и остальных, на баркас, качавшийся среди этих ныряющих птиц, на Макмёрфи в окружении дюжины человек, и видел, как их — наш — смех разносился над водой кругами, все шире и шире, дальше и дальше, пока не стал накатывать на пляжи по всему побережью, на пляжи всех побережий, волной за волной, за волной.

Все на борту, кроме Джорджа, уже успели выловить но рыбе, и только врач с глубоководной удочкой, зацепив кого-то у самого дна, никак не мог вытянуть добычу: едва в воде показывалась белая рыбина, как тут же уходила на глубину, несмотря на все усилия врача. Едва он вытягивал ее на свет, налегая на катушку и покряхтывая, как она снова уходила на дно; от помощи врач упорно отказывался.

Джордж не стал снова запускать мотор, а спустился к нам и показал, как чистить рыбу через борт и как вырывать жабры, чтобы вкус мяса не портился. А Макмёрфи привязал по куску к обоим концам четырехфутовой бечевки и подбросил в воздух, соединив пару птиц в плотоядном танце, «пока смерть не разлучит их».

Вся корма и большинство людей были заляпаны кровью и чешуей. Некоторые сняли рубашки и полоскали их, свесившись за борт. Так мы и дурачились весь день — удили потихоньку, распивали второй ящик пива и кормили птиц, — пока баркас лениво качался на волнах, а врач боролся со своим глубоководным чудищем. Налетел ветер и распахал море зелено-серебристыми бороздами, словно поле из стекла и хрома, и баркас закачался пуще прежнего. Джордж сказал врачу, что ему пора вылавливать рыбу или резать леску, потому что с таким небом шутки плохи. Врач ничего не ответил. Только сильнее потянул удочку, наклонился и подкрутил катушку и снова потянул.

Билли с девушкой перебрались на нос и говорили о чем-то, глядя на воду. И вдруг Билли завопил, что видит что-то, и мы ломанулись туда и увидели очертания рыбы футах в десяти-пятнадцати под водой. Мы с интересом смотрели, как она поднимается, сперва почти невидимая, затем белая, словно туман под водой, обретающий плотность, оживающий…

— Господи Иисусе, — воскликнул Скэнлон, — это рыба дока!

Врач удил с другого борта, но мы видели, что леска тянется в сторону рыбы.

— Мы ни за что ее не вытащим, — сказал Сифелт. — А ветер крепчает.

— Это палтус, — сказал Джордж. — Они иногда весят две-три сотни^[42]. Их лебедкой надо подымать.

— Придется резать леску, док, — сказал Сифелт и положил руки врачу на плечи.

Врач ничего не сказал; костюм на спине у него пропотел, а глаза без пенсне покраснели. Он все тянул и тянул, пока рыба не показалась с его стороны. Мы смотрели, как она ходит у поверхности несколько минут, а потом приготовили веревку и багор.

Но даже с багром в спине рыба еще час упиралась, пока мы не втащили ее на корму. Пришлось зацепить ее тремя другими удочками, а Макмёрфи свесился за борт и схватил ее рукой за жабры, и наконец она бухнулась на палубу, прозрачно-белая и плоская, и врач вместе с ней.

— Это было что-то, сказал врач из-под рыбы, не в силах спихнуть ее с себя. — Это было… что-то с чем-то.

Весь путь до берега штормило, баркас скрипел, а Макмёрфи травил байки про кораблекрушения и акул. Чем ближе мы подходили к берегу, тем выше поднимались волны, и ветер срывал с гребней пену и швырял в чаек. На подходе к волнолому волны поднимались выше головы, и Джордж убедил всех надеть спасательные жилеты. Я заметил, что все спортивные катера уже стоят на приколе.

Нам не хватило трех жилетов, и все стали спорить, кому быть храбрецами, согласными преодолеть отмель без них. Ими оказались Билли Биббит, Хардинг и Джордж, который так или иначе не стал бы надевать жилет, недостаточно чистый для него. Никто не ожидал такой отваги от Билли, но он, не мешкая, снял с себя жилет и помог надеть девушке, однако по-настоящему всех удивил Макмёрфи, не проявивший героизма; пока все спорили, он стоял, привалившись к кабине из-за качки, и молча смотрел на ребят. Смотрел и усмехался.

Мы достигли отмели и вошли в водяное ущелье; нос баркаса вздымался над шипящим гребнем одной волны, а сзади над нами нависала другая, бросая тень на корму, и все цеплялись за поручни, глядя то на водяную гору, гнавшуюся за нами, то на черные валуны волнолома в сорока футах слева, то на Джорджа за штурвалом. Джордж стоял как мачта. Он крутил головой взад-вперед и поочередно то врубал, то сбрасывал газ, удерживая баркас на подъеме набегавшей волны. Он заранее нам сказал, что если мы перевалим через гребень передней волны, то потеряем управление, так как винт и руль выйдут из воды, а если отстанем, нас нагонит задняя волна, обрушив на корму десять тонн воды. Голова Джорджа крутилась, как на шарнире, но никто не шутил на этот счет.

За волноломом море снова успокоилось, а на нашем причале с магазином мы увидели капитана с двумя копами у самого края. За ними собрались зеваки. Джордж шел на них полным ходом, гудя мотором, и капитан стал махать руками и орать, а копы и зеваки забрались на лестницу. Казалось, мы вот-вот разворотим весь причал, но Джордж крутанул штурвал, дал задний ход и так мягко подвел ревущий баркас к шинам, словно уложил в кроватку. Мы уже пришвартовывались, когда нас нагнала волна; она встряхнула все лодки и разбилась о причал, забрызгав всех, словно мы привели за собой море.

Капитан с конами и зеваками затопали к нам с лестницы. Врач вышел вперед и утихомирил их, сказав копам, что мы не в их юрисдикции, поскольку являемся законной экспедицией, спонсируемой государством, и если перед кем и должны отвечать, то это федеральное ведомство. А кроме того, если капитан чем-то недоволен, не мешало бы выяснить, сколько спасательных жилетов было на борту. Разве по закону не каждому Доложен жилет? На это капитану было нечего ответить, и копы записали несколько имен и ушли, бормоча себе под нос, и едва они скрылись из виду, Макмёрфи с капитаном стали препираться и пихать друг друга. Макмёрфи был так пьян, что все еще покачивался, как на палубе, и успел дважды поскользнуться и свалиться в воду, прежде чем встал в стойку, кое-как залепил капитану оплеуху, и они помирились. Все вздохнули с облегчением, и капитан с Макмёрфи пошли в магазин за пивом, а мы стали вытаскивать улов на причал. Зеваки стояли на возвышении и смотрели на нас, куря самодельные трубки. Мы ждали, что они опять что-нибудь скажут о девушке (нам этого прямо хотелось), но в итоге один из них сказал не о девушке, а о рыбе — что это самый большой палтус, какого он только видел на орегонском побережье. И остальные закивали, что так оно и есть. Они спустились посмотреть поближе. А когда спросили Джорджа, где он так наловчился причаливать лодки, мы услышали, что он водил не только рыбацкие баркасы, но и служил капитаном торпедного катера в Тихом океане и получил Военно-морской крест.

— Шел бы на госслужбу, — сказал один из зевак.

— Больно грязно, — сказал ему Джордж.

Должно быть, они почуяли в нас перемену, которую сами мы только подозревали; мы были уже не той кучкой жалких шизиков, что молча сносили их насмешки утром. Перед девушкой они не то чтобы извинились, но упросили, какую рыбу она поймала, и были вежливыми до поноса. А когда из магазина вышли Макмёрфи с капитаном, мы все вместе выпили по пиву, прежде чем садиться по машинам.

В больницу мы вернулись поздно.

Девушка спала, привалившись к Билли, и отлеживала ему руку, а когда проснулась и поняла это, стала разминать ее. Билли сказал, что, если будет не занят в выходные, пригласит ее на свидание, а она сказала, что сможет приехать к нему через две недели, если он скажет ей точное время, и Билли взглянул на Макмёрфи. Тот обнял их обоих за плечи и сказал:

— Давайте в два часа, чтоб наверняка.

— В субботу днем? — спросила девушка.

Он подмигнул Билли и придвинул к себе голову девушки.

— Нет. В субботу ночью. Проскользни и постучи в то же окно, куда сегодня подошла. Я подговорю ночного санитара, и мы впустим тебя.

Она захихикала и кивнула.

— Чертяка ты, Макмёрфи, — сказала она.

Несколько острых в отделении еще не легли и толпились перед уборной — им не терпелось узнать, утонули мы или нет. Они смотрели, как мы маршируем по коридору, забрызганные кровью, загорелые, пропахшие пивом и рыбой, и несем нашего лосося как военный трофей. Врач спросил их, не желают ли они выйти, взглянуть на его палтуса на заднем сиденье машины, и мы все высыпали наружу, кроме Макмёрфи. Он сказал, что, похоже, прилично умотался и пойдет на боковую. Когда он ушел, один из острых, не ездивший с нами, спросил, почему это Макмёрфи выглядит таким уставшим, а мы все разрумянились и полны сил. Хардинг на это сказал, что Макмёрфи просто мало был на солнце и потерял загар.

— Ты же помнишь, каким он пришел к нам: пышущим здоровьем от суровой жизни на природе, на работной ферме, краснощеким и здоровым как конь. Мы просто наблюдаем увядание его чудесного психопатического загара. Вот и все. Сегодня он, к слову сказать, провел несколько изнурительных часов в темноте каюты, пока мы на свежем воздухе впитывали витамин Д. Это, конечно, могло изнурить его до некоторой степени, эти труды в каюте. Но знаете что, друзья? Лично я, пожалуй, мог бы отказаться от заметной части витамина Д ради такого изнурения. Особенно под начальством малышки Кэнди. Или я не прав?

Я ничего не сказал, но подумал, что он, возможно, не так уж и неправ. Я еще раньше заметил усталость Макмёрфи, по дороге домой, после того как он настоял, чтобы мы проехали мимо того места, где он жил когда-то. Мы как раз допили последнее пиво, выбросили банку из окна под знаком остановки и развалились на сиденьях, чтобы прочувствовать все это, бултыхаясь в такой сладкой полудреме, находящей на тебя, когда ты весь день от души трудился над чем-то — опаленный солнцем, опьяненный пивом, хочешь спать, но держишься, лишь бы продлить это чувство. Я смутно отметил, что понемногу начинаю видеть что-то хорошее в жизни. Это Макмёрфи учил меня. Я чувствовал себя почти как в детстве, когда все было хорошо, а земля пела мне детские песни.

Мы свернули с прибрежной дороги, чтобы проехать через один городок, в котором Макмёрфи прожил дольше, чем где-либо еще. Вниз по склону Каскейд-хилл, чуть было не заблудились и вдруг… въехали в городок, площадью с два больничных участка. Мы остановились на обочине, в зарослях бурьяна, и ветер взметнул песок, заслонив солнце. Макмёрфи указал на дом напротив.

— Вот. Этот дом. Такой вид, словно вырос вместе с сорняками — убогая обитель моей беспутной юности.

Вдоль тусклой в шесть вечера улицы тянулись голые деревья за круглыми оградами, похожие на молнии, вонзившиеся в тротуар, так что бетон растрескался. За железным частоколом в глубине заросшего двора стоял большой каркасный дом с крыльцом, защищаясь от ветра рахитичным плечом, чтобы его не унесло на пару кварталов, как картонную коробку. Ветер принес капли дождя, и я увидел, как дом зажмурился, звякнув висячими замками на двери.

А на крыльце болталась такая японская штучка, из стекляшек на веревочках — чуть подует ветер, они звенят, — осталось всего четыре. Они раскачивались и звенели, роняя мелкие осколки на дощатый пол.

Макмёрфи завел мотор.

— Был здесь как-то раз — черт знает сколько лет назад, в том году, когда мы все вернулись с этой корейской заварушки. Заехал в гости. Мои старик со старухой были еще живы. Хорошее было время.

Он отпустил сцепление и стал набирать ход, но вдруг остановился.

— Бог ты мой, — сказал он, — гляньте туда — видите платье? — Он указал назад. — На ветке того дерева. Тряпку, желто-черную.

Я увидел высоко в ветвях что-то вроде флага, полоскавшегося над сараем.

— Девчонка, что впервые затащила меня в кровать, носила точно такое же платье. Мне было лет десять, а ей и того меньше, и перепих тогда казался мне таким большим делом, что я спросил ее, не думает она, не считает, что нам нужно как-то объявить об этом? Ну, что ли, сказать своим предкам: «Мам, мы с Джуди сегодня помолвились». И я не шутил, таким был дурнем. Думал, если ты это сделал, старик, то по закону женат, вот так сразу, неважно, хочешь ты этого или нет, и уже не отвертишься. Но эта шлюшка — лет восемь-девять от силы — нагнулась, подняла с пола платье и сказала, что оно мое, сказала: «Можешь повесить где-нибудь, я пойду домой в панталонах, вот и объявишь — они поймут». Господи, девять лет, — тут он ущипнул Кэнди за нос, — а знала побольше многих профи.

Кэнди укусила его за руку, смеясь, и он оглядел это место.

— Ну, в общем, когда она ушла домой в трусах, я дождался темноты, чтобы выбросить это чертово платье подальше. Но чуете ветер? Подхватил его, как воздушного змея, и унес куда-то за дом, а следующим утром, боже правый, оно висело на том дереве, чтобы весь городок был в курсе, так я тогда решил.

Он взял в рот руку с таким несчастным видом, что Кэнди снова засмеялась и поцеловала ее.

— В общем, флаг мой был поднят, и с того самого дня я, похоже, верен своему имени^[43] — неистовый любовник, — и бог тому свидетель: во всем виновата та самая девятилетка из моего детства.

Дом проплыл мимо. Макмёрфи зевнул и подмигнул.

— Научила меня любить, сладенькая жопка.

Пока он это говорил, нас обошла другая машина, осветив задними огнями, и в ветровом стекле отразилось лицо Макмёрфи с таким выражением, какое он позволил себе только из-за темноты: ужасно усталое, напряженное и загнанное, словно он мог не успеть чего-то важного…

А между тем его спокойный, добродушный голос повествовал о его жизни, как бы предлагая нам все это — бесшабашное прошлое, полное лихой удали, закадычных дружков, любящих женщин и пьяных драк по любому поводу, — чтобы мы могли вмечтать себя туда.

На другой день после рыбалки Старшая Сестра провела очередной маневр. Сама эта идея пришла ей на ум, когда она спросила Макмёрфи, сколько денег он положил в карман за счет рыбалки и прочих своих авантюр. За ночь она все обдумала и рассмотрела со всех сторон, чтобы знать наверняка, что не проиграет, а весь следующий день делала намеки, порождая сплетни, чтобы ребята были морально готовы к тому моменту, как она скажет что-то конкретное.

Она понимала, что люди — так уж мы устроены — рано или поздно начнут подозревать того, кто дает им что-то задаром, будь то Санта-Клаус, миссионеры или благотворители, жертвующие деньги на высокие цели, и задаваться вопросом: «А ему-то что за выгода?» Принесет, скажем, молодой адвокат сумку грецких орехов детям в школу, когда выборы на носу, и все криво усмехаются и говорят друг дружке: «Ишь, прохиндей, нас не проведет».

Сестра знала, что без особых усилий подведет ребят к вопросу, чего ради, если уж на то пошло, Макмёрфи тратит столько времени и сил на организацию всех этих рыбалок на море,, вечеринок с играми и баскетбольных соревнований? Что побуждает его так выкладываться, если все в отделении всегда довольствовались малым, а именно — игрой в пинакл и чтением прошлогодних журналов? С чего бы он; этот ирландский дебошир с работной фермы, мотавший срок за азартные игры и рукоприкладство, повязывал на голову косынку, изображая старшеклассницу, и битых два часа учил танцевать Билли Биббита на потеху всем острым? Или с чего бы такой матерый аферист — тертый калач, карнавальный артист, прожженный картежник — стал рисковать удвоить себе срок в психушке, старательно наживая врага в лице Старшей Сестры, которая решала, кого и когда выписывать?

А чтобы ребята всерьез призадумались, она сделала выписку по их финансам за несколько последних месяце®? должно быть, потратила не один час, перелопачивая ведомости. Денежные средства всех острых, кроме Макмёрфи, неуклонно шли на убыль. Его же средства с первого дня возрастали.

Острые стали шутить с ним о том, что он на них наживается, а он и не думал этого отрицать. Ни в коем случае. Да что там, он бахвалился, что если пробудет в больнице годик-другой, то после выписки махнет во Флориду и может больше ни дня не работать. И все смеялись этому, ког-да он был рядом, но когда он уходил на ЭШТ, ТТ или ФТ или когда получал нагоняй в сестринской будке, меряясь озорной усмешкой с ее застывшей пластиковой улыбкой, им было не до шуток.

Они стали спрашивать друг друга: с чего это он последнее время из кожи вон лезет, стараясь улучшить им жизнь? Вот же, он добился отмены правила, чтобы пациенты ходили везде терапевтическими группами не меньше восьми человек («Билли тут опять поговаривал, что хочет перерезать вены, — сказал Макмёрфи на собрании, возражая против правила не-меньше-восьми. — Найдется среди вас семеро ребят, готовых разделить с ним это терапевтическое занятие»?), и уломал врача, заметно сблизившегося с пациентами после рыбалки, оформить подписку на «Плейбой», «Наггет» и «Мэн»^[44] и избавиться от старых номеров «Макколла», которые приносил из дома пачками дурачок из общественных связей, обведя зелеными чернилами отдельные статьи, представлявшие, по его мнению, особый интерес. Макмёрфи даже написал петицию кому-то в Вашингтон с просьбой пересмотреть допустимость лоботомии и электрошока в государственных больницах. И ребята стали все чаще задаваться вопросом: чего ради старается старина Мак?

Примерно неделю Старшая Сестра выжидала, чтобы эта мысль укоренилась в отделении, а затем пошла в атаку на групповой терапии, но Макмёрфи легко отбил ее первый удар (первым делом она заявила, что возмущена и удручена тем жалким состоянием, до какого докатилось отделение: вы только посмотрите, ради всего святого — стены увешаны форменной порнографией из этих похабных книжонок; она планировала, кроме прочего, обратить на это внимание первого корпуса, чтобы там разобрались с этой грязью, пробравшейся в больницу; после этих слов она откинулась на спинку и сделала паузу с важным видом, чтобы нагнать шороху, прежде чем назовет виновника, но Макмёрфи свел на нет ее старания, посоветовав ей для верности сказать первому корпусу прихватить с собой ручные зеркальца, чтобы ничего не пропустить, — и все покатились со смеху), поэтому в следующий раз она пошла в атаку, когда его не было с нами.

Ему позвонили по межгороду из Портленда, и он ушел с одним черным к телефону в приемную, ждать повторного звонка. В час дня, когда мы принялись освобождать дневную палату, мелкий черный спросил сестру, не желает ли она, чтобы он спустился и привел Макмёрфи с Вашингтоном на собрание, но она сказала, что не стоит беспокоиться, все в порядке, к тому же кое-кто, пожалуй, будет рад возможности обсудить нашего мистера Рэндла Патрика Макмёрфи в отсутствие его довлеющей персоны.

Острые начали с того, что стали рассказывать забавные истории о нем и его затеях, и говорили, какой он мировой парень, а сестра сидела молча, выжидая, пока они отдадут ему должное. После чего обозначился следующий вопрос: что им движет? Откуда в нем все это, почему он такой непоседа? Кое-кто высказал предположение, что, может, его история о том, как он лез на рожон на работной ферме, только бы его перевели сюда, была выдумкой и, может, он безумней, чем думают люди. На это Старшая Сестра улыбнулась и подняла руку.

— Безумцы всех хитрей, — сказала она. — Полагаю, это вы пытаетесь сказать о мистере Макмёрфи.

— Что это з-з-значит? — спросил Билли, сдружившийся с Макмёрфи как никто другой и считавший его героем; такой комплимент показался ему сомнительным. — Что з-з-значит «всех хитрей»?

— Это просто выражение такое, Билли, — ответила сестра с улыбкой. — Давай посмотрим, может, кто-нибудь объяснит тебе, что оно значит? Что скажете вы, мистер Скэнлон?

— Это значит, Билли, Маку палец в рот не клади.

— Никто с этим не сп-сп-спорит! — Билли стукнул кулаком по подлокотнику, помогая себе. — Но мисс Рэтчед нам-мекала…

— Нет, Билли, я ни на что не намекала. Я просто заметила, что мистер Макмёрфи не тот человек, который станет рисковать без причины. Ты ведь согласен с этим, разве нет? И все вы разве не согласны?

Никто ничего не сказал.

— И при этом, — продолжила она, — он словно бы совсем не думает о себе, как какой-нибудь мученик или святой. Никто не хочет записать мистера Макмёрфи в святые?

Она улыбнулась, понимая, что ответа не последует, и с уверенностью обвела всех взглядом.

— Нет, он не святой, не мученик. Так вот. Что, если мы посмотрим на его филантропию в разрезе? — Она достала из своего короба желтый лист бумаги. — Взглянем на эти дары, как их назвали бы его преданные поклонники. Во-первых, дар старой душевой. Но была ли она его, чтобы взять и подарить? Лишился ли он чего-то, сделав из нее казино? Опять же, сколько, как вы думаете, он положил себе в карман за то недолгое время, что был крупье местного Монте-Карло? Сколько вы проиграли, Брюс? Мистер Сифелт? Мистер Скэнлон? Думаю, все вы примерно представляете величину своих проигрышей, но знаете ли вы, сколько составили в сумме все его выигрыши, судя по вкладам в сберкассу? Без малого три сотни долларов.

Скэнлон протяжно присвистнул, но больше никто ничего не сказал.

— У меня здесь записаны и другие его пари, если кому-то интересно, включая кое-что, связанное с намеренным противодействием персоналу. А все эти азартные игры совершений против правил отделения, и все вы, игравшие с ним, это знали.

Она снова взглянула в бумагу и отложила ее в короб.

— А эта недавняя рыбалка? Что, как вы думаете, получил мистер Макмёрфи с этого предприятия? Насколько я понимаю, доктор Спайви предоставил ему свою машину и сам заплатил за бензин, и, как мне сказали, ему перепало еще кое-что, причем совершенно бесплатно. Должна заметить, он своего не упустит.

Билли хотел было что-то сказать, но сестра воздела руку.

— Пожалуйста, Билли, пойми меня: я не критикую такую деятельность в принципе; я просто подумала, что будет лучше, если мы не станем впадать в заблуждения о мотивах этого человека. Но в любом случае проводить такие обличения в отсутствие того, о ком мы говорим, пожалуй, неэтично. Давайте вернемся к проблеме, которую мы обсуждали вчера — что это было? — Она стала рыться в коробе. — Что это было, не помните, доктор Спайви?

Доктор вздрагивает.

— Нет… подождите… Я думаю…

Сестра вытащила бумагу из папки.

— Вот оно. Мистер Скэнлон; его отношение к взрывчатке. Отлично. Сейчас мы займемся этим, а к мистеру Макмёрфи вернемся в другой раз, когда он будет присутствовать. И все же я думаю, что вы могли бы поразмыслить о том, что сейчас было сказано. А теперь, мистер Скэнлон…

Позже в тот же день, когда нас человек восемь-десять толпилось у двери в столовую в ожидании, пока санитар отольет себе масло для волос, кто-то снова затронул эту тему. Пошел разговор, что мы не согласны с тем, что сказала Старшая Сестра, но, черт возьми, слова старушки не лишены смысла. И все же Мак, так его растак, славный парень… по большому счету.

Наконец заговорил Хардинг:

— Друзья мои, по-моему, вы слишком щедры на сомнения. В глубине ваших скаредных сердечек все вы считаете, что наш ангел милосердия, мисс Рэтчед, совершенно права в каждом своем измышлении о Макмёрфи. Вы это знаете не хуже меня. К чему отрицать? Давайте будем честны и отдадим должное этому человеку вместо того, чтобы тайком критиковать его капиталистический талант. Что плохого в том, что он не упускает свою выгоду? Каждый раз, как он нас стрижет, мы получаем взамен что-то сто́ящее, разве нет? Он ушлый малый, всегда готовый урвать лишний доллар. И не скрывает своих мотивов, не так ли? А что же мы? У него здоровое и честное отношение к своим махинациям, и я это одобряю, товарищи, как и старый добрый капиталистический принцип свободного индивидуального предпринимательства, во имя Макмёрфи с его прямодушным нагловатым напором, и американского флага, да святится Он, и мемориала Линкольна до кучи. Помни «Мэн», Ф. Т. Барнума и Четвертое июля^[45]. Я вынужден вступиться за честь друга, старого доброго красно-бело-синего стопроцентного-американского-мошенника. Славный парень? Еще чего. Макмёрфи, несомненно, стало бы до слез обидно, узнай он, какие дилетантские мотивы приписывают иным его действиям. Он бы счел это явным неуважением своего мастерства.

Хардинг сунул пальцы в карман за сигаретами; не найдя ни одной, стрельнул у Фредриксона, закурил, картинно чиркнув спичкой, и продолжил.

— Признаю, поначалу его поведение смутило меня. Когда он разбил окно — ух, я подумал, такой человек, очевидно, не спешит выписываться, за друзей горой и всякое такое, пока не понял, что Макмёрфи сделал это потому, что не хотел упустить что-то хорошее. Он здесь время не теряет. Не поддавайтесь на его неотесанный вид; он очень проворный делец, совершенно здравомыслящий. Смотрите в оба; он ничего не сделает без умысла.

Но Билли не собирался легко сдаваться.

— Ага. А чего ради он учит меня танц-цевать?

Он сжимал кулаки на подлокотниках, и я увидел, что у него почти зажили ожоги на руках, а вместо них химическим карандашом нарисованы татуировки.

— Что на это скажешь, Хардинг? Какая ему выг-выг-выгода от того, что он учит меня танцевать?

— Не расстраивайся, Уильям, — сказал Хардинг. — Но наберись терпения. Давай просто посидим, подождем и посмотрим, как он это повернет.

Похоже было, только мы вдвоем с Билли по-прежнему не теряли веры в Макмёрфи. Но в тот же вечер Билли признал правоту Хардинга, когда Макмёрфи пришел после очередного телефонного звонка и сказал Билли, что свидание с Кэнди — дело решенное, и добавил, записывая адрес для него, что было бы неплохо подкинуть ей капустки на дорожку.

— Капустки? Ден-денег? И ск-ск-сколько?

Он покосился на Хардинга, ухмылявшегося ему.

— Ну, сам понимаешь, старик, — баксов десять ей и десять…

— Двадцать баксов! Автобус досюда столько не ст-ст-стоит.

Макмёрфи взглянул на него из-под козырька и расплылся в улыбке, почесав горло и вывалив язык.

— Дружок, у меня все пересохло, прямо беда. А до субботы еще целая неделя. Ты ж не осерчаешь, если она мне привезет горло промочить, а, Билли, дружок?

И взглянул на Билли с таким простодушным видом, что тот рассмеялся и покачал головой не осерчаю, после чего они отошли в угол, и Билли стал взволнованно обсуждать с ним планы на субботу, чувствуя себя, наверно, как мальчишка перед сутенером.

У меня были свои мысли — я считал Макмёрфи великаном, сошедшим с небес, чтобы спасти нас от Комбината, опутавшего землю медной проволокой и метамфетаминами, и что он слишком велик для такой презренной материи, как деньги, — но и я начал склоняться к общему мнению. А дело было вот в чем: перед началом очередной групповой терапии, таская столы в душевую, он увидел меня возле тумбы с пультом.

— Ей-богу, Вождь, — сказал он, — сдается мне, ты вымахал на десять дюймов после той рыбалки. И, боже правый, ты только посмотри на свои ступни — это же платформы!

Я опустил взгляд и увидел, что мои ступни стали больше, чем когда-либо, словно Макмёрфи одними своими словами раздул их вдвое.

— А что за рука! Сразу видно: это рука индейца, знавшего толк в футболе. Знаешь, что я думаю? Я думаю, тебе пора взять и взвесить эту тумбу, просто чтобы понять, как твои успехи.

— Нет, — сказал я, покачав головой.

Но он сказал, что мы заключили соглашение, и я должен попытаться, чтобы понять, как работает его программа роста. Я никак не мог выкрутиться и подошел к тумбе, собираясь показать, что мне это не по силам. Я нагнулся и взялся за рычаги.

— Молодец, Вождь. А теперь просто распрямляйся. Подбери под себя ноги, вот… так, так. Полегче… просто распрямляйся. Ё-о-ксель! Давай ставь на место.

Я думал, он во мне разочаруется, но вижу, ухмыляется и показывает, что я опустил тумбу на постамент, сдвинув на полфута.

— Лучше поставь ее на место, дружок, чтобы никто не узнал. Пока еще рано им знать.

А затем, после групповой терапии, прохаживаясь возле игравших в пинакл, он завел разговор о силе — в том числе силе воли — и о тумбе в душевой. Я подумал, сейчас он им скажет, как помог мне снова стать большим; это доказало бы, что деньги его интересуют в последнюю очередь.

Но обо мне он не сказал ни слова. Он говорил, пока Хардинг не спросил его, не готов ли он снова попытаться поднять тумбу, и он сказал, что не готов, но это не значит, что такое невозможно в принципе. Скэнлон сказал, может, и возможно, если краном, но никакой человек не поднимет ее своими руками, а Макмёрфи закивал, приговаривая, может, и так, может, и так, но всегда есть вероятность. Я смотрел, как он водит их за нос, подбивая прямо сказать ему: «Нет, ей-богу, человеку это не по силам», — и в итоге они сами предложили ему пари.

Я смотрел, с какой неохотой он дал себя уговорить. Он все больше разжигал в них азарт и заманивал все дальше, пока не добился от всех до последнего железной ставки пять к одному; кое-кто поставил по двадцатке. Но он ни слова не сказал о том, что уже видел, как я поднимаю тумбу.

Всю ночь я надеялся, что он не станет доводить дело до конца. А на другой день сестра сказала на групповой терапии, что всем, кто ездил на рыбалку, нужно будет принять специальный душ из-за подозрения на паразитов, и я стал надеяться, что она как-нибудь ему помешает, велит нам идти в душ немедленно или еще что-нибудь — что угодно, лишь бы не пришлось поднимать тумбу.

Но сразу после терапии Макмёрфи повел нас всех в душевую, пока ее не заперли черные, и мне пришлось взять тумбу за рычаги и поднять. Я этого не хотел, но ничего не мог поделать. Я чувствовал, что помогаю ему обдурить их на деньги. Они все расплатились с ним с самым добрым видом, но я понимал, каково им было, словно у них выбили почву из-под ног. Едва опустив тумбу на место, я выбежал из душевой, не взглянув на Макмёрфи, и направился в уборную. Не хотелось никого видеть. Я заметил себя в зеркале. Он сделал как сказал: руки у меня стали большими, как раньше, как в школе, как в поселке, и грудь с плечами сделались широкими и твердыми. Я смотрел на себя в зеркало, когда он вошел. Он протянул мне бумажку в пять долларов.

— На-ка, Вождь, на жвачку.

Я покачал головой и пошел из уборной. Он схватил меня за руку.

— Вождь, это просто знак моего признания. Если считаешь, что достоин большей доли…

— Нет! Оставь себе деньги, я их не возьму.

Он шагнул в сторону и, зацепив карманы большими пальцами, покосился на меня.

— Окей, — сказал он, смерив меня взглядом. — В чем дело? С чего это все здесь воротят от меня нос?

Я не ответил.

— Разве я не сделал как сказал? Не вернул тебе человечьих размеров? Чем это я вдруг стал вам плох? Вы, птахи, так себя ведете, будто я родину предал.

— Ты вечно… выигрываешь!

— Выигрываю! В чем ты меня обвиняешь, дылда хренов? Все, что я делаю, это выполняю уговор. Что такого чудовищного…

— Мы думали, это не ради выигрыша…

Я почувствовал, как у меня задрожал подбородок, словно сейчас заплачу, но я не заплакал. Просто стоял перед ним с дрожавшим подбородком. Макмёрфи открыл рот, собираясь что-то сказать, но не сказал. Только вынул пальцы из карманов, поднял руку и потер переносицу, как те, кто носит слишком узкие очки, и закрыл глаза.

— Выигрыш, силы небесные, — сказал он с закрытыми глазами. — Тоже мне, выигрыш.

Вот почему я считаю, что виноват больше других в том, что случилось чуть позже, когда нас дезинфицировали. Я сделал то, что сделал, чтобы как-то оправдаться перед всеми, не думая об осторожности или о том, что со мной будет, и в кои-то веки не беспокоясь ни о чем, кроме текущего момента, требовавшего что-то взять и сделать.

Только мы вышли из уборной, как показались трое черных и стали собирать нас для дезинфекции в душевой. Мелкий черный засеменил вдоль плинтуса, отковыривая ребят от стены, точно ломом, своей кривой, холодной рукой, и сказал, что Старшая Сестра велела провести с нами профилактическую дезинфекцию. Принимая во внимание, с кем мы были на рыбалке, нужно позаботиться, чтобы мы не заразили всю больницу.

Когда мы выстроились голыми на кафельном полу, вошел черный с черным тюбиком, брызгавшим вонючей белой мазью, густой и липкой, как яйцо. Сперва на волосы, а затем повернись, нагнись и раздвинь булки!

Ребята жаловались и перешучивались, стараясь не смотреть друг на друга и на эти угольные маски с тюбиками, точно лица из кошмаров, наводившие на них мягкие, гибкие стволы. Ребята огрызались на своих мучителей:

— Эй, Вашингтон, чем вы, парни, развлекаетесь в остальное время?

— Эй, Уильямс, видно, что я ел на завтрак?

Все смеялись. Чёрные стискивали челюсти и молчали; раньше все было по-другому, пока не появился этот чертов рыжий.

Когда Фредриксон раздвинул булки, прозвучала такая канонада, что я думал, мелкого черного сдует.

— Чу! — сказал Хардинг, приставив ладонь к уху. — Ангел небесный пропел.

Все стали покатываться со смеху и подкалывать друг друга, но, когда черный подошел к следующему в очереди, все разом притихли. Следующим был Джордж. И в тот же миг, когда смех, шутки и жалобы стихли и Фредриксон, стоявший рядом с Джорджем, выпрямился и обернулся, а большой черный собрался сказать Джорджу нагнуть голову, чтобы брызнуть вонючей мазью, — в тот миг все мы ясно поняли, что сейчас будет, и почему так должно быть, и что мы все были неправы насчет Макмёрфи.

Джордж всегда принимал душ без мыла. Он даже полотенце не брал ни у кого из рук. Санитары из вечерней смены, которые обычно водили нас в душ по вторникам и четвергам, усвоили, что лучше оставить его в покое, и ни к чему не принуждали. И так было с давних пор. Все черные это знали. Но теперь все поняли — даже Джордж, отклонившийся назад, качая головой и закрываясь разлапистыми руками, — что этот черный со сломанным носом и озлобленной душой, да к тому же с парой дружков, словно бравших его на слабо, не упустит такого случая.

— А-й-й-й-й, нагни голову, Жорж…

Ребята уже косились на Макмёрфи, стоявшего через пару человек.

— А-й-й-й-й, ну жа, Жорж…

Мартини и Сифелт стояли под душем, не шевелясь. Водосток у них под ногами судорожно сглатывал мыльную воду. Джордж взглянул на водосток, словно тот говорил ему что-то, захлебываясь. И снова перевел взгляд на тюбик в черной руке, из которого медленно вытекала слизь, растекаясь по чугунным костяшкам. Черный придвинул тюбик ближе, и Джордж отпрянул, качая головой.

— Нет, не надо это.

— Придется, Полоскун, — сказал черный почти жалостливо. — Тебе просто придется. Мы же не можем допустить, шобы здесь развелись клопы, а? Судя по всему, в тебя клопы вгрызлись на дюйм!

— Нет! — сказал Джордж.

— А-й-й-й, Жорж, ты же понятия не имеешь. Эти клопы, они совсем, совсем мелкие — не больше точки. А шо они творят, старик — уцепятся за лобковые волоса, повисят и давай буравить тебя, Жорж.

— Нету клопов! — сказал Джордж.

— А-й-й-й, скажу тебе, Жорж: я видал такие случаи, када эти ужасные клопы вообще…

— Окей, Вашингтон, — сказал Макмёрфи.

Неоновый шрам на сломанном носу искривился. Черный понял, кто это сказал, но не обернулся; мы поняли, что он это понял, когда он замолчал и провел длинным серым пальцем по шраму, украшавшему его нос после той игры в баскетбол. Затем он сунул руку под нос Джорджу, потирая пальцами.

— Вошка, Жорж, видал? Видал? Ты же знаешь, какие из себя вошки, а? Еще бы, набрался вошек на рыбалке. Мы не можем допустить, шоп тебя вошки грызли, так же, Жорж?

— Нету вошек! — выкрикнул Джордж. — Нету!

Джордж распрямился и поднял брови, так что мы увидели его глаза. Черный чуть попятился. Двое других засмеялись.

— Шо такое, Вашингтон, братан? — спросил большой черный. — Буксует, братан, процедура с того конца?

Вашингтон снова приблизился к Джорджу.

— Сказал же, Жорж: нагнись! Либо ты нагнешься и получишь этой мази, либо я дотронусь до тебя рукой! — И снова поднял руку, большую и черную, как болото. — Везде дотронусь этой черной! грязной! вонючей! рукой!

— Не надо рукой! — сказал Джордж и занес кулак над головой, словно готовый разбить угольный череп вдребезги, так что по полу разлетятся шарики, ролики и шестеренки.

Но черный просто ткнул Джорджа тюбиком в пупок, и Джордж согнулся, ловя ртом воздух. Черный выдавил мазь ему на бело-соломенные волосы и растер рукой — своей черной болотной рукой — по всей голове. Джордж обхватил живот обеими руками и закричал.

— Нет! Нет!

— А теперь повернись, Жорж…

— Я сказал, хватит, браток.

На этот раз голос Макмёрфи заставил его повернуться к нему. Я увидел, как черный улыбнулся при виде его наготы — ни кепки, ни башмаков, ни карманов, чтобы цеплять их большими пальцами — и смерил его насмешливым взглядом.

— Макмёрфи! — сказал он, качая головой. — А я-то уж начал думать, мы с тобой никада не выясним отношения.

— Енот паршивый, — сказал Макмёрфи, но в его голосе слышалось больше усталости, чем злобы, и, не дождавшись реакции черного, он добавил погромче: — Нигер, мать твою, ебучий!

Черный покачал головой и усмехнулся двум дружкам.

— Как по-вашему, братва, чего мистер Макмёрфи добивайца? Думаете, хочет, шобы я проявил инициативу? Хи-хи-хи. Не знает разве, шо мы научены сносить ужасные оскорблейня от этих шизиков?

— Хуесос! Вашингтон, ты всего-навсего…

Вашингтон снова переключился на Джорджа, все еще стоявшего, согнувшись от удара тюбиком. Он схватил его за руку и развернул лицом к стене.

— Так-точь, Жорж, а теперь раздвинь свои булки.

— Не-е-ет!

— Вашингтон, — сказал Макмёрфи и, глубоко вздохнув, подошел к нему и отстранил от Джорджа. — Вашингтон, ну хорош, хорош…

Все услышали беспомощную безысходность в его голосе.

— Макмёрфи, ты вынуждаешь меня к самозащите. Вынуждает, а, братва?

Двое других кивнули. Он аккуратно положил тюбик на скамейку рядом с Джорджем и, плавно повернувшись, засветил Макмёрфи по щеке, чего тот не ожидал. Макмёрфи чуть не упал. Он попятился на голых ребят, и они подхватили его и оттолкнули обратно, на улыбавшееся угольное лицо. Он снова получил, теперь в шею, и с неохотой признал, что пора приниматься за дело и постараться не ударить в грязь лицом. Он перехватил очередной удар, схватив черную руку за запястье, точно змею — за горло, и помотал головой, проясняя мысли.

Так они стояли, покачиваясь, секунду-другую, и было слышно их тяжелое дыхание и журчание воды в водостоке; затем Макмёрфи оттолкнул черного и сгруппировался, закрыв подбородок большими плечами, а голову — кулаками, и стал наступать.

И тогда смирная, тихая вереница голых людей превратилась в галдящий круг, сомкнувшийся живым кольцом.

Черные руки налетели на пригнутую рыжую голову и бычью шею, разбивая в кровь бровь и щеку. Черный проворно отпрянул. Он был выше Макмёрфи, руки — длиннее, а удары — быстрее и точнее, и мог лупить его по плечам и голове с безопасного расстояния.

Макмёрфи все наступал — тяжелыми, размеренными шагами, пригнув голову и щурясь между кулаками с наколками, — пока не прижал черного к веренице голых и засветил ему точно в центр белой накрахмаленной груди. Угольное лицо треснуло розовым, и по губам скользнул язык цвета земляничного мороженого. Черный отпрянул от мощной атаки Макмёрфи и словил еще пару оплеух, прежде чем кулак с наколкой снова хорошенько приложил его. На этот раз рот раскрылся шире, пятном нездорового цвета. У Макмёрфи были красные отметины на голове и плечах, но он не выглядел побитым. Он все наступал, нанося по одному удару за десять. Так они и двигались по душевой туда-сюда, пока черный не стал выдыхаться и пошатываться, стараясь в основном увертываться от рыжих колотушек. А ребята кричали Макмёрфи, чтобы он уложил его. Макмёрфи, очевидно, не спешил.

Черный увернулся от удара в плечо и зыркнул туда, где стояли его дружки.

— Уильямс… Уоррен… черт возьми!

Другой большой черный протиснулся между ребятами и схватил Макмёрфи сзади. Макмёрфи его стряхнул, как бык — мартышку, но тот снова схватил его.

Тогда я схватил его и бросил в душ. В нем было полно лампочек; он весил фунтов десять-пятнадцать^[46].

Мелкий черный глянул по сторонам, развернулся и бросился к двери. Пока я смотрел, как он убегает, другой вышел из душа и захватил меня сзади борцовским захватом — просунул руки у меня под мышками и сцепил на шее! — и мне пришлось отбежать назад, в душ, и впечатать его в стену, и пока я лежал там, в воде, глядя, как Макмёрфи пересчитывает ребра Вашингтону, тот, что был подо мной, укусил меня за шею, и мне пришлось разорвать его захват. Тогда он обмяк и забулькал вместе со своим крахмалом в водосток.

И к тому времени, как мелкий черный прибежал обратно с ремнями, наручниками и простынями, а также четырьмя санитарами из беспокойного, все уже одевались, и пожимали руки мне и Макмёрфи, и говорили, что черные сами напросились, и какой был улетный бой, какая грандиозная победа. Они так тараторили, подбадривая нас — что за бой, что за победа, — пока Старшая Сестра помогала санитарам из беспокойного отрегулировать под наши запястья мягкие кожаные наручники.

В беспокойном неумолчный пронзительный гвалт машинного отделения, шум тюремной мастерской, штампующей номера. А вместо часов только ди-док, ди-док над столом для пинг-понга. Люди бродят своими тропами, словно звери в клетке: дойдут до стены, выставят плечо, развернутся и назад, до другой стены, выставят плечо, развернутся и опять назад, быстрыми короткими шагами, вытаптывая лабиринт следов по кафельному полу. От людей несет паленой шерстью — до того они напуганы и вне себя, а по углам и под столом для пинг-понга скрючились какие-то твари, скрежеща зубами, которых не видят ни врачи, ни сестры, и никакой инсектицид их не убьет. Когда санитары открывают дверь отделения, я слышу запах паленой шерсти и скрежет зубовный.

В дверях нас с Макмёрфи встретил долговязый Старик, подвешенный на проволоке между лопаток. Он оглядел нас желтыми глазами с накипью и покачал головой.

— Я конкретно умываю руки, — сказал он одному из цветных санитаров, и проволока утянула его по коридору.

Мы прошли за ним в дневную палату, и Макмёрфи остановился в дверях, расставив ноги и откинув голову, изучая обстановку; он попытался зацепить большими пальцами карманы, но не позволили наручники.

— Картина маслом, — сказал он сквозь зубы.

Я кивнул. Я здесь уже бывал.

Пара человек при виде нас прервали свое брожение, и снова подъехал долговязый старик, конкретно умывая руки. Поначалу никто особо не обращал на нас внимания. Санитары ушли в сестринскую будку, оставив нас в дверях дневной палаты. У Макмёрфи припух глаз, отчего казалось, что он все время щурится, и я видел, что ему больно улыбаться разбитыми губами. Он поднял руки в наручниках, глядя на всю эту кутерьму, и набрал воздуху в легкие.

— Макмёрфи меня звать, друганы, — сказал он своим вальяжным голосом киношного ковбоя, — и что я хочу знать, это какой дятел заправляет покером в этом заведении?

Пинг-понговые часы сломались и затикали по полу.

— В блэк-джеке я не очень банкую с такими браслетами, но могу сказать, что на покере я собаку съел.

Он зевнул, повел плечом, согнулся и прокашлялся, а затем выплюнул что-то в корзину для мусора в пяти футах — что-то, стукнувшее о край, — и разогнулся, ухмыляясь и трогая языком кровавую дырку от зуба.

— Повздорил внизу. Мы вот с Вождем пободались с двумя мартышками.

Гвалт машинного отделения стих, и все смотрели на нас, стоящих в дверях. Макмёрфи притягивал к себе взгляды, как ярмарочный зазывала. Но поскольку я был рядом, мне тоже перепадало внимание, и я понял, что должен оправдать его, поэтому расправил плечи и встал в полный рост. У меня заболела спина в том месте, где я ударился, когда приложил черного в душе, но я не подал виду. Ко мне приблизился лохматый черноволосый попрошайка и протянул руку словно ожидая милостыню. Я отвел взгляд от него, но куда бы ни посмотрел, он перебегал за моим взглядом, как маленький, и протягивал руку с алчным видом.

Макмёрфи рассказывал про драку, а спина у меня болела все больше. Я так долго просидел скрючившись на своем стуж в углу, что мне было трудно стоять прямо долгое время. Я обрадовался, когда к нам подошла маленькая, совсем ручная медсестра и отвела в сестринскую будку, где можно было сесть и отдохнуть.

Она спросила, достаточно ли мы смирные, чтобы снять наручники, и Макмёрфи кивнул. Он сидел, свесив голову и засунув руки между колен, и выглядел совершенно выжатым. А я-то думал, это только мне тяжело стоять.

Сестра — не больше меньшего конца кочерыжки, как выразился потом Макмёрфи, — сняла с нас наручники и дала Макмёрфи сигарету, а мне — жвачку. Сказала, что запомнила, что я жую жвачку. А я ее совсем не помнил. Макмёрфи курил, а она окунала свою ручку с розовыми пальчиками, точно свечки на детском торте, в банку с мазью и обрабатывала его ссадины, вздрагивая всякий раз, как вздрагивал он, и извиняясь. Она взяла обеими руками его руку, перевернула и стала смазывать костяшки.

— Кто это был? — спросила она, глядя на костяшки. — Вашингтон или Уоррен?

Макмёрфи поднял на нее взгляд.

— Вашингтон, — сказал он и усмехнулся. — Уорреном он занимался, Вождь.

Она выпустила его руку и повернулась ко мне. Я увидел птичьи косточки у нее в лице.

— Болит где-нибудь? — Я покачал головой. — А что с Уорреном и Уильямсом?

Макмёрфи сказал, чтобы она не удивлялась, если увидит их в гипсе. Сестра кивнула и посмотрела себе под ноги.

— Не везде, как в ее отделении, — сказала она. — Много где, но не везде. Военные медсестры насаждают военные порядки. Они сами немного того. Иногда я думаю, всех незамужних сестер нужно увольнять в тридцать пять.

— Во всяком случае, — добавил Макмёрфи, — всех незамужних военных сестер.

Он спросил, долго ли мы можем рассчитывать на ее гостеприимство.

— Боюсь, не очень долго.

— Боитесь?— спросил Макмёрфи.

— Да. Иногда мне хочется подержать людей здесь, а не отправлять назад, но она выше меня по должности. Нет, вы здесь наверно не задержитесь; то есть как сейчас.

Кровати в беспокойном все неудобные: либо слишком упругие, либо продавленные. Нам выделили две соседние кровати. Меня не стали привязывать простыней, но оставили надо мной тусклый свет. Среди ночи кто-то стал кричать:

— Индеец, я начинаю кружиться! Гляди меня, гляди меня! — Я открыл глаза и увидел прямо перед собой оскаленные желтые зубы, длинные и блестящие — это был тот самый попрошайка. — Я начинаю кружиться! Пожалуйста, гляди!

Его схватили сзади двое санитаров и выволокли из палаты, а он смеялся и кричал:

— Индеец, я начинаю кружиться!

Он талдычил это и смеялся по всему коридору, а потом снова стало тихо, и я услышал знакомый голос:

— Ну… я конкретно умываю руки.

— Чуть дружок у тебя не завелся, Вождь, — прошептал Макмёрфи и повернулся на другой бок.

Я не мог заснуть почти до утра и все время видел эти желтые зубы и алчное лицо, просившее: гляди меня! гляди меня! Даже во сне оно меня преследовало, прося о чем-то. Это желтое алчное лицо висело передо мной в темноте и хотело чего-то… просило о чем-то. Я удивлялся, как спал Макмёрфи, когда его изводили сотни таких лиц, если не тысяча.

В беспокойном пациентов поднимает будильник. Не то что внизу, где просто включают свет. Будильник надрывался, как огромная карандашная точилка, в которую засунули что-то несусветное. Мы с Макмёрфи сразу подскочили и хотели снова лечь, но репродуктор сказал, чтобы мы двое подошли на сестринский пост. Я встал с кровати, но спина затекла за ночь и почти не гнулась; судя по тому, как скривился Макмёрфи, у него тоже все затекло.

— Что у них теперь для нас по плацу, Вождь? — спросил он. — Колодки? Дыба? Надеюсь, без особых выкрутасов, а то, старик, я совсем никакой!

Я сказал ему, что выкрутасов быть не должно, но и только, потому что сам не был уверен, пока мы не пришли в сестринскую будку, и сестра, уже другая, нам сказала:

— Мистер Макмёрфи и мистер Бромден? — и протянула по бумажному стаканчику.

В моем лежали три красные таблетки. Они кого угодно вырубят, без вариантов.

— Погодьте, — говорит Макмёрфи. — Это такие таблетки для отключки, да?

Сестра кивает и оглядывается; там стоят и ждут два типа со щипцами для льда, в полуприседе, локоть к локтю.

Макмёрфи отдает стаканчик сестре со словами:

— Нет, сэр, мэм, обойдусь без повязки на глаза. Впрочем, не откажусь от сигареты.

Я тоже отдаю стаканчик, и сестра говорит, что должна позвонить, и, закрыв перед нами стеклянную дверь, берет трубку и набирает кому-то,

— Извини, Вождь, — говорит Макмёрфи, — если втянул тебя во что-то.

А я еле слышу его из-за телефонных помех, пробивающихся через стены. И чувствую, как мечутся перепуганные мысли у меня в голове.

Мы сидим в дневной палате, окруженные этими лицами, и вдруг заходит сама Старшая Сестра в сопровождении двух больших черных, чуть позади. Я пытаюсь съежиться на стуле, чтобы не заметила, но уже поздно. Слишком много человек смотрят на меня; липкие взгляды приклеили меня к месту.

— Доброе утро, — говорит она, приладив свою обычную улыбку.

Макмёрфи говорит «доброе утро», а я молчу, хотя она и мне это сказала, причем громко. Я смотрю на черных: у одного пластырь на носу и рука на перевязи, серые пальцы безвольно висят, точно мертвый паук, а другой так двигается, словно у него ребра в гипсе. Оба чуть усмехаются. Наверно, могли бы остаться дома по здоровью, но ни за что не пропустят такое. Я усмехаюсь им в ответ, для ясности.

Старшая Сестра говорит с Макмёрфи мягким терпеливым голосом о его безответственном поведении, детской выходке: разбуянились, как маленький, — вам не совестно? Он отвечает «вроде нет» и говорит ей продолжать.

Она рассказывает ему, как пациенты у нас в отделении на внеочередном собрании вчера днем согласились с персоналом, что ему может пойти на пользу шоковая терапия, если он не признает своих ошибок. Все, что ему нужно, это признать, что он был неправ, проявить, продемонстрировать здравый смысл, и тогда он избежит такой меры на этот раз. Круг лиц смотрит и ждет. Сестра говорит, решать ему.

— Да ну? — говорит он. — Мне нужно подписать какую-то бумагу?

— Ну что вы, но, если считаете нео…

— А вы бы добавили кое-чего, чтоб уж разом все решить, — что-нибудь вроде того, что я участвую в заговоре но свержению правительства и считаю, что нет жизни слаще по эту сторону Гавайев, черт возьми, чем у вас в отделении, — ну, знаете, подобную лажу.

— Не думаю, что в этом есть…

— И тогда, когда я это подпишу, вы мне принесете плед и сигареты «Красный крест». Ёксель, да красные китайцы могли бы поучиться у вас, леди.

— Рэндл, мы пытаемся вам помочь.

Но он встает, чешет живот и идет мимо нее и черных, отступающих на шаг, к карточным столам.

— Окей, так-так-так, где же у вас стол для покера, ребята?..

Сестра смотрит ему вслед, затем идет в сестринскую будку и звонит по телефону.

Трое санитаров — двое цветных и один белый кудрявый блондин — ведут нас в первый корпус. Макмёрфи по дороге говорит с белым санитаром, словно ему все по барабану.

Трава плотно покрыта инеем, и два цветных санитара, идущие впереди, выдыхают пар, как паровозы. Солнце раздвигает облака и подсвечивает иней, отчего по земле рассыпаются искры. Воробьи нахохлились на морозе, ищут в искрах семена. Мы срезаем путь через хрусткую траву, через норы сусликов, где я видел того пса. Холодные искры. Норы замерзли, не разглядеть.

Я чувствую этот мороз у себя в животе.

Мы подходим к той двери, гудящей, как потревоженный улей. Перед нами еще двое, умотанные под красными таблетками; один ревет, как маленький:

— Это мой крест, спасибо, боже, это все, что у меня есть, спасибо, боже…

Другой говорит:

— Кишка не тонка, кишка не тонка.

Это спасатель из бассейна. Он тоже чуть не плачет.

Я не заплачу и не закричу. Только не перед Макмёрфи.

Техник просит нас снять обувь, и Макмёрфи спрашивает, может, заодно сделать разрез на штанах и побриться налысо. Техник говорит, размечтался.

Металлическая дверь смотрит на нас глазами-заклепками.

Дверь открывается, всасывая первого. Спасатель упирается. Тогда из черной панели в комнате выходит дымный неоновый луч, падает ему на лоб со следами шипов и втягивает, как пса на поводке. Пока дверь не закрылась, луч успевает крутануть его три раза, и лицо его комкает страх.

— И раз, — гундит он. — И два! И три!

Я слышу, как ему пристегивают голову, словно люк задраивают, и шестеренки щелкают и застревают.

Открывается дверь, и в облаке дыма выезжает каталка с первым пациентом, колющим меня глазами. Ну и лицо. Каталка заезжает обратно и выезжает со спасателем. Я слышу, как болельщики выкрикивают его имя.

— Следующая группа, — говорит техник.

Пол холодный, замерзший, мерцающий. Сверху гудит свет в длинных белых льдистых лампах. Пахнет графитной мазью, как в гараже. И кислым страхом. В комнате одно окошко, высоко, и я вижу за ним тех самых нахохлившихся воробьев, сидящих на проводе, точно коричневые бусины. Головы втянуты в перья от холода. Откуда-то ветер обдувает мои полые кости, выше и выше, воздушная тревога! воздушная тревога!

— Не вопи, Вождь…

Воздушная тревога!

— Спокойно. Я пойду первым. У меня слишком толстый череп, чтобы они меня одолели. А раз меня не одолеют, не одолеют и тебя.

Забирается на стол без посторонней помощи и раскидывает руки по тени. Нажатием кнопки ему фиксируют запястья и щиколотки, приковывая к тени. Снимают с руки часы, выигранные у Скэнлона, бросают возле панели, и они раскрываются, разлетаясь колесиками с шестеренками и длинной дрожащей спиралью, — и все это примерзает к боку панели.

Ему, похоже, ничуть не страшно. Усмехается мне.

Ему мажут виски графитной мазью.

— Это что? — спрашивает он.

— Проводящая мазь, — говорит техник.

— Умастили мне главу проводящей мазью. А терновый венец будет?

Размазывают. Он им напевает, и у них дрожат руки.

— Возьмите масло «Коренья хмеля»…

Надевают на голову обруч вроде наушников — серебряный венец, — зажимая смазанные виски. Суют в зубы кусок шланга, мешая пению.

— На байхатистом лан-о-лине.

Крутят какие-то ручки, и машина вибрирует, две механических руки с паяльниками склоняются над Макмёрфи. Он подмигивает мне и что-то говорит, бубнит, не разобрать, говорит мне что-то со шлангом во рту, пока паяльники приближаются к серебряным крышкам у него на висках — световая дуга таращит его, выгибает мостом, только запястья и щиколотки на столе, а через стиснутый шланг вопль: У-у-и-и-и! И его покрывает изморозь.

А за окном воробьи валятся, дымясь, с провода.

Его выкатывают на каталке, он еще подергивается, а лицо словно заиндевело. Коррозия. Аккумуляторная кислота. Техник поворачивается ко мне.

Смотри за этим дылдой. Я его знаю. Держи его!

Теперь уже никакой воли не хватит.

Держи его! Черт. Нечего их приводить без секонала.

Фиксаторы прикусывают мне запястья и щиколотки.

В графитной мази железные опилки, царапают виски. Он что-то сказал, когда подмигнул. Что-то сказал мне. Надо мной кто-то склоняется, поднося к обручу на голове две железки.

Машина нависает надо мной.

ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА.

Скачи во весь опор, когда сбегаешь с гор. Что назад, что вперед, путь закрыт; глянешь в дуло — и ты убит убит убит.

Мы выходим из зарослей с краю бычьего выгона, у железной дороги. Я прикладываю ухо к рельсам, и щеке горячо.

— Ничего — ни туда, ни оттуда, — говорю я, — на сотню миль…

— Гонишь, — говорит папа.

— Разве мы бизонов так не слушали: воткнем нож в землю, возьмем рукоятку зубами и слышим стадо издали?

— Гонишь, — повторяет он, навеселе.

По другую сторону рельсов тянется прошлогодняя пшеничная мякина. Пес говорит, под ней мыши.

— Вверх по рельсам или вниз пойдем, сынок?

— Через рельсы, так старый пес говорит.

— Этот пес не слушается.

— Послушается. Там птицы, так старый пес говорит.

— А старик твой говорит, лучше охотиться вверх по насыпи.

— Лучше на той стороне, в мякине, так мне пес говорит.

А на той стороне, не успел я опомниться, как отовсюду стали палить в фазанов, как не знаю кто. Похоже, наш пес забежал слишком далеко и выгнал всех птиц из мякины к рельсам.

И сцапал трех мышей.

…Старик, Старик, СТАРИК, СТАРИК… плечистый и большой, подмигнет, как молния блеснет.

Опять муравьи, о господи, и я набрал их будь здоров, кусачих гадов. Помнишь, когда мы нашли тех муравьев, что на вкус как соленые огурчики? Хи-и? Ты сказал, совсем не похожи, а я сказал, очень даже, а твоя мама услышала и показала мне, где раки зимуют: учит ребенка есть жуков!

Ой. Хороший индейский мальчик должен уметь выживать на любых съедобных тварях, которые не съедят его первым.

Мы не индейцы. Мы цивилизованные, не забывай.

Ты говорил мне, папа. Когда я умру, приколи меня к небу.

Маму звали Бромден. Бромден, и все тут. Папа сказал, что когда он родился, имя приняло его раз и навсегда, хоп, и готово, как теленка принимают в одеяло, когда корова телится стоя. Ти А Миллатуна, Самая֊высокая֊сосна-на-горе, и я, ей-богу, самый большой индей во всем штате Орегон, а может, и в Калифорнии с Айдахо. Имя в самый раз по мне.

Ты самый большой дурень, ей-богу, если думаешь, что добрая христианка возьмет себе такое имя, как Ти А Миллатуна. Ты родился с этим именем, ну окей, а я — со своим. Бромден. Мэри Луиза Бромден.

А когда мы в город переедем, папа говорит, с таким именем гораздо легче получить карту социального обеспечения.

Кто-то гонится за кем-то с клепальным молотком, того гляди догонит, если не отстанет. Снова вижу эти молнии, цвета сверкают.

Цап-царап. Лапка-царапка, хорошая рыбачка, молодняк в садки сажает, прочной сеткой закрывает… гуси сетку разобрали, из садка удрали… кто на запад — ни пера, на восток — ни пуха, ну а кто-то пролетел над гнездом кукухи… ВЫ-ЛЕ-ТАЙ… а то гусь наскочит, тебя защекочет.

Это мне моя старая бабушка говорила, мы часами играли в эту игру, сидя у рыбных сушилок и отгоняя мух. Игра называлась «Лапка-царапка». Я вытягивал обе руки, и бабушка пересчитывала мне все пальцы — по слогу на палец.

Лап-ка ца-рап-ка (пять пальцев), хорошая рыбачка, молодняк в садки сажает (пятнадцать пальцев: на каждый слог стучит мне по пальцам своим черным ногтем, и каждый мой палец смотрит на нее, словно в надежде, когда же гусь наскочит на него и защекочет).

Игра мне нравится, и бабушка тоже. Но не миссис Лапка-царапка, ловящая молодняк. Она мне не нравится. Кто мне еще нравится, так это гусь-пахан, летящий над гнездом кукухи. Он мне нравится, и бабушка тоже, с пыльными морщинами.

В следующий раз я увидел ее мертвой и холодной, точно камень, в самом центре Даллеса, на тротуаре, а вокруг стояли цветные рубашки, какие-то индейцы, скотники, пахари. Они отвезли ее через город на кладбище, положили красной глины на глаза.

Помню тихие жаркие дни, когда ударит гроза и кролики бросаются под колеса грузовиков.

Джоуи Рыба-в-бочке получил двадцать тысяч долларов и три «Кадиллака» за договор. Только водить не умел.

Вижу игральную кость.

Изнутри вижу, а сам на дне. Я грузило, нагружаю кость, чтобы выпадало одно очко. Нагрузили кость, чтобы выпадали два очка — змеиные глаза, — и я грузило, шесть бугров подо мной, словно белые подушки, на другой стороне кости, шесть очков всегда будут снизу, сколько ни бросай. А другая кость как нагружена? Готов спорить, тоже на одно очко. Змеиные глаза. Играют с жуликами против него, а я грузило.

Вот трясут кости. Эй, леди, коптилка пуста, а детке нужна пара новых лаковых туфель. Смотри в оба. Хоп!

Облажался.

Вода. Я лежу в луже.

Змеиные глаза. Снова поймали его. Вижу над собой одно очко: он не может побить замороженную кость в переулке за едальней — в Портленде.

Переулок — это туннель, холодный, потому что солнце не светит до вечера. Позволь… повидать бабушку. Пожалуйста, мама.

Что же он сказал, когда подмигнул?

Кто на запад — ни пера, на восток — ни пуха.

Не стой у меня на пути.

Черт возьми, сестра, не стой у меня на пути Пути ПУТИ!

Я бросаю. Хоп. Черт. Опять закрутились. Змеиные глаза.

Учительница говорит, у тебя светлая голова, сынок, стань кем-нибудь…

Кем, папа? Коверщиком, как дядя Волк Сам-себе-судья? Корзинщиком? Или просто пьяным индейцем?

Слушай, рабочий, ты же индеец, да?

Ага, верно.

Что ж, должен сказать, речь у тебя вполне грамотная.

Ага.

Что ж… обычного, на три доллара.

Они бы так не задавались, если б знали, что у нас с луной. Будет вам, черт возьми, обычный индеец… Тот, кто — как же там? — идет не в ногу со всеми, слышит другой барабан.

Снова змеиные глаза. Ёлы-палы, эти кости холодные.

После бабушкиных похорон мы с папой и дядей Бегуший-и-скачущий Волк выкопали ее. Мама с нами не пошла; она о таком сроду не слыхивала! Чтобы вешать труп на дереве! От такого кто угодно тронется.

Дядя Волк Сам-себе-судья с папой просидели двадцать дней в вытрезвителе в Даллесе, играя в пьяницу, за осквернение могилы.

Она же наша мать, едрит ее в корень!

Это ровным счетом ничего не меняет, ребята. Вы не должны были выкапывать ее. Не знаю, когда вы, индейцы негодные, это усвоите? Так где она? Ну же, говорите.

Хуй тебе, бледнолицый, сказал дядя Сам-себе-судья, сворачивая самокрутку. Не дождешься.

Высоко-высоко на холмах, на вершине сосны, она водит по ветру старой рукой, видит сны и ведет счет облакам, обретая покой под старый напев: …кто на запад — ни пера, на восток — ни пуха…

Что ты сказал мне, когда подмигнул?

Оркестр играет. Хорошо гульнули — Четвертое июля.

Кость остановилась.

Снова меня одолела эта машина… хотел бы я знать…

Что же он мне сказал?

…Знать, как Макмёрфи снова сделал меня большим.

Он сказал, кишка не тонка.

Там они. Черные ребята в белой форме, намочат меня из-под двери, потом придут и обвинят, что это я обоссал все шесть подушек! Шесть очков. Я принял комнату за кость. Одно очко, змеиный глаз, надо мной, этот круг, белый свет на потолке… вот что я видел… в этой квадратной комнатке… значит, уже стемнело. Сколько часов я провел в отключке? Напустили легкого туману, но я не стану прятаться в нем. Нет… ни за что…

Встал, медленно расправил плечи, чуя ломоту между лопаток. Белые подушки на полу изолятора обоссали, пока я был в отключке. Я еще не помнил всего этого, но потер глаза основанием ладоней и попытался собраться с мыслями. Намеренно. Раньше я этого не делал.

Я подошел к двери с круглым окошком, забранным сеткой, и постучал костяшками. Увидел, что санитар идет ко мне с подносом по коридору, и понял, что на этот раз я их побил.

Случалось, после шокотерапии я две недели бродил как пришибленный, живя в таком мутном, туманном мареве, чем-то похожем на рваную границу сна, в такой серой зоне между светом и темнотой, или сном и явью, или жизнью и смертью, когда ты понимаешь, что уже в сознании, но не знаешь, какой сейчас день, и кто ты такой, и какой вообще смысл пробуждаться, — две недели. Если тебе незачем пробуждаться, ты можешь долго шататься в этой размытой серой зоне, но оказалось, что, если всерьез захотеть, можно вырваться оттуда. В тот раз я справился меньше чем за день; это мой рекорд.

И вот, когда туман у меня в голове рассеялся, я почувствовал себя так, словно вынырнул после долгого-предолгого погружения, вырвался на воздух, проведя под водой сотню лет. Это была моя последняя шокотерапия.

А Макмёрфи получил еще три за ту неделю. Только он начнет приходить в себя, и в глазах у него опять загорится огонек, приходят мисс Рэтчед с врачом и спрашивают его, не готов ли он одуматься, признать свою проблему и продолжить лечение у себя в отделении: А он подбоченится, понимая, что все до последнего пациента смотрят на него и ждут, и скажет сестре, как жаль, что он может отдать всего одну жизнь за родину, и пусть она поцелует его в румяный зад, но он не опустит флага. Так-то!

После чего встанет и отвесит пару поклонов довольным ребятам, а сестра поведет врача в будку и станет звонить в первый корпус насчет очередной шокотерапии.

Один раз, когда она собралась уходить, Макмёрфи изловчился ущипнуть ее сзади, и она покраснела, как его шевелюра. Думаю, если бы не врач, прятавший усмешку, она бы влепила ему пощечину.

Я пытался уговорить его подыграть ей, чтобы его перестали мучить, но он только усмехался и говорил:

— Черт, все, что они делают, это заряжают мою батарейку, задаром. Когда выйду отсюда, первая женщина, какая даст старине Макмёрфи, высоковольтному психопату, она же замигает, как пинбол, и станет сыпать серебряными долларами! Нет, меня не испугает этот зарядный агрегат.

Он утверждал, что ему все нипочем. Даже таблетки не принимал. Но каждый раз, как репродуктор говорил, чтобы он не завтракал и собирался в первый корпус, он спадал с лица, и челюсть у него деревенела — таким же я увидел его в машине, в отражении ветрового стекла, когда мы возвращались с рыбалки.

Под конец недели меня перевели обратно из беспокойного. Мне многое хотелось сказать Макмёрфи, но он только вернулся после шокотерапии и сидел, словно приклеившись взглядом к мелькавшему пинг-понговому мячику. Меня отвели вниз два санитара — цветной и блондин — и закрыли за мной дверь. Наше отделение показалось мне ужасно тихим после беспокойного. Я подошел к двери дневной палаты и почему-то остановился; все лица повернулись ко мне с таким выражением, с каким на меня никто еще не смотрел. Словно я вышел на сцену балагана.

— Вот он, перед вашими глазами, — произнес Хардинг, — тот самый туземец, который сломал руку… черному! Хей-ха, ну-ка, ну-ка.

Я усмехнулся им, представив, как себя должен был чувствовать Макмёрфи, видя все эти кричащие взгляды, устремленные на него не один месяц.

Все ребята потянулись ко мне и стали расспрашивать, как все было, как он там держался, чем занимался? В спортзале поговаривали, будто его каждый день водят на ЭШТ, а ему как с гуся вода, спорит с техниками, сколько продержит глаза открытыми после разряда.

Я рассказал им все, что мог, и никто, похоже, не подумал удивляться, что я вдруг заговорил — после того как они столько лет считали меня глухонемым, — и говорю, и слышу, не хуже других. Я подтвердил им правдивость всех слухов и добавил еще от себя пару историй. Когда я рассказал им, как он общался с сестрой, они так захохотали, что даже два овоща под мокрыми простынями на стороне хроников захихикали вместе со всеми, словно тоже понимали.

Когда же на другой день сама сестра подняла на групповой терапии вопрос пациента Макмёрфи и сказала, что на него по какой-то неведомой причине, похоже, совсем не действует ЭШТ и что могут потребоваться более кардинальные меры, чтобы установить с ним контакт, Хардинг сказал:

— Что ж, это возможно, мисс Рэтчед, да… но, судя по тому, что я слышал о ваших перипетиях с Макмёрфи, он устанавливает с вами контакт без малейших трудностей.

Все стали смеяться над ней, и она до того сконфузилась, что больше не поднимала этот вопрос.

Она понимала, что Макмёрфи растет в их глазах, пока он наверху, где им не видно, как она его корежит, и становится едва ли не легендой. Она решила, что того, кого не видно, не заставишь выглядеть слабым, и стала строить планы по его возвращению к нам в отделение. Она рассудила, что ребята сами увидят, что он так же уязвим, как и любой из них. Он не сможет продолжать играть героя, сидя все время в ступоре.

Ребята об этом подумали и поняли, что здесь она будет что ни день назначать ему ЭШТ — им в назидание. Поэтому мы с Хардингом, Скэнлоном и Фредриксоном стали соображать, как бы убедить его, что всем будет только лучше, если он сбежит из больницы. И к субботе, когда его вернули к нам в отделение — вошел трусцой в дневную палату, как боксер на ринг, хлопая себя по голове со словами: «Чемпион вернулся», — наш план был уже готов, Мы дождемся темноты и подожжем матрас, а когда придут пожарные, мы его выпихнем за дверь. План был просто замечательный, и мы совершенно не ожидали, что он откажется.

Но мы совсем забыли, что он назначил на тот день свидание Билли с Кэнди, которая должна будет проскользнуть к нам тайком.

Макмёрфи вернулся в отделение часов в десять утра:

— Я прямо фонтанирую энергией, братва; мне проверили свечи и почистили электроды, так что сверкаю, как катушка зажигания «модели Т». Для Хеллоуина пробовали? Бз-з! Та еще потеха.

И он стал выкидывать фортели круче прежнего: пролил ведро воды под дверью сестринской будки, незаметно шмякнул масло на белую замшевую туфлю мелкого черного и весь обед давился от смеха, поглядывая, как оно тает, обретая оттенок, который Хардинг определил как «непристойно-желтый», — круче прежнего; а стоило ему разминуться с очередной практиканткой, как она ойкала, закатывала глаза и ускорялась по коридору, потирая пятую точку.

Мы рассказали ему о нашем плане побега, а он сказал, что спешить некуда, и напомнил о свидании Билли.

— Мы же не можем разочаровать салагу Билли, а, братва? Когда он вот-вот обналичит свою невинность. И у нас сегодня намечается славная вечеринка, если маху не дадим; считайте это, что ли, моей отвальной.

В тот выходной дежурила Старшая Сестра — не хотела пропустить возвращение Макмёрфи, — и она решила нам устроить поучительное собрание. На котором снова затронула вопрос о более радикальной мере, настаивая, чтобы врач рассмотрел такую возможность, «пока мы окончательно не потеряли пациента». Но пока она говорила, Макмёрфи мигал, зевал и рыгал, как заводной, так что она в итоге заткнулась, и тогда он довел всех, включая врача, до колик, полностью признав ее правоту.

— А что, док, она ведь дело говорит; гляньте, как я расцвел всего от нескольких жалких вольт. Может, если удвоить напряжение, я смогу ловить канал для взрослых, как Мартини; надоело уже глючить в постели новостями и погодой.

Сестра прокашлялась, пытаясь взять собрание в свои руки.

— Я не предлагала дальнейшую шокотерапию, мистер Макмёрфи…

— Мэм?

— Я предлагала… подумать об операции. Очень простой, вообще-то. И не раз подтверждавшей свою эффективность для устранения склонности к агрессии в ряде трудных случаев…

— К агрессии? Мэм, да я добрый как дельфин. Я почти две недели не пинал санитаров. Разве я давал основания отрезать мне что-то?

Она надела улыбку, обратив на него все свое участие.

— Рэндл, отрезать ничего не придется…

— К тому же, — продолжал он, — толку будет немного; отхватите их, а у меня, запасная пара в тумбочке.

— Пара?

— Одно с бейсбольный мячик, док.

— Мистер Макмёрфи!

Ее улыбка разбилась вдребезги, когда она поняла, что над ней смеются.

— Но другое покрупнее, то есть нормальное.

И так он продолжал до самого отбоя. К вечеру в отделении ощущался веселый, праздничный настрой, и ребята шептались, как они погуляют, если девушка принесет выпивку. Все пытались поймать взгляд Билли, усмехались ему и подмигивали. А когда мы выстроились за таблетками, подошел Макмёрфи и спросил маленькую сестру, которая с крестиком и пятном, нельзя ли ему пару витаминчиков. Она удивилась и сказала, что не видит причин отказать ему, и дала несколько таблеток размером со сливу. Он положил их в карман.

— Вы не хотите их принять? — спросила сестра.

— Я? Упаси боже, я в витаминах не нуждаюсь. Я их взял для салаги Билли. Он с некоторых пор, сдается мне, малость ослаб — вялость крови, надо думать.

— Тогда… что же вы не дадите их Билли?

— Дам, милая, дам, только ближе к полуночи, когда они ему по-настоящему понадобятся.

После чего обхватил Билли за красную шею и пошел с ним в палату, подмигнув по пути Хардингу и вкрутив мне палец в ребра, а сестра уставилась ему вслед и пролила воду себе на ногу.

Надо сказать про Билли Биббита: несмотря на морщинки и седые пряди в волосах, он казался мальчишкой — этаким лопоухим веснушчатым шкетом с торчащими зубами, какие скачут босиком на календарях, волоча за собой кукан с рыбешками, — а ведь он был совсем не таким. Когда он стоял рядом с кем-то, ты всегда удивлялся, что роста он не ниже среднего, и уши с зубами у него в порядке, и веснушек не видать, и между прочим, ему за тридцать перевалило.

Про возраст его я только раз услышал (подслушал, по правде сказать), когда он разговаривал с матерью во дворе. Она работала в регистратуре, плотная такая, ухоженная дама, периодически красившая волосы — из блондинки в брюнетку, а то и в голубую; она жила по соседству со Старшей Сестрой и была, как говорили, ее близкой подругой. Всякий раз, как мы выходили куда-то, Билли не мог пройти мимо регистратуры, чтобы не подставить ей алую щеку для поцелуя. Всех это смущало не меньше его самого, но никто не дразнил его на этот счет, даже Макмёрфи.

Однажды — не вспомню, как давно, — когда мы сидели в вестибюле на диванах из кожзама или слонялись по двору, ожидая санитара, который решил звякнуть своему букмекеру перед тем, как вести нас куда-то, мама Билли вышла из-за конторки, взяла его за руку и повела на воздух. Она уселась с ним на траву неподалеку от меня, держа осанку и вытянув короткие округлые ноги, похожие на вареную колбасу, а Билли улегся рядом и положил голову ей на колени. Он говорил о том, чтобы найти себе жену и поступить в колледж, а она щекотала ему ухо одуванчиком и заливалась смехом.

— Милый мой, у тебя еще уйма времени для всего такого. Вся жизнь впереди.

— Мама, мне три-три-тридцать один год!

Она засмеялась и защекотала его пуще прежнего.

— Милый мой, неужели я похожа на мать взрослого мужчины?

Она наморщила нос, надула губы и смачно послала ему воздушный Поцелуй, и я подумал, что по ней и вправду никак не скажешь, что она чья-то мать. Мне самому не верилось, что Билли тридцать один, пока я не присмотрелся к дате рождения у него на манжете.

В полночь, когда Гивер с другим черным и сестрой ушли, и их сменил старый цветной, мистер Тёркл, Макмёрфи с Билли были уже на ногах; наверно, витамины принимали. Я встал, надел халат и вышел в дневную палату, где они говорили с мистером Тёрклом. Хардинг, Скэнлон и Сифелт, и еще несколько ребят тоже вышли. Макмёрфи говорил мистеру Тёрклу, чего ожидать, если девушка все же придет — или, лучше сказать, повторял, потому что, судя по всему, они уже все обговорили за пару недель до того. Макмёрфи сказал, что нужно будет впустить ее через окно, чтобы не рисковать попасться на глаза ночной инспекторше у главного входа. А затем открыть изолятор. Разве не славное будет любовное гнездышко? Такое уединенное. («Ах, Макм-мёрфи», — приговаривал Билли.) А свет не включать. Чтобы инспекторша не увидала. И закрыть двери палаты, чтобы не разбудить никого из хроников. И не шуметь; мы не хотим никого потревожить.

— Ай, ладно тебе, М-М-Мак, — сказал Билли.

Мистер Тёркл только кивал с сонным видом. Но когда Макмёрфи сказал: «Всё вопросы, кажись, устаканили», — он возразил: «Я пуидевживаюсь другого мнения», — и стал усмехаться себе в белый воротник, покачивая желтой лысой головой, точно шариком на палочке.

— Ладно тебе, Тёркл. Мы тебя не обделим. Она должна захватить пару бутылок.

— Уже теплее, — сказал мистер Тёркл.

Он то и дело клевал носом. Казалось, он отчаянно борется со сном. Я слышал, что днем он работал в другом месте, на ипподроме. Макмёрфи повернулся к Билли.

— Тёркл претендует на что-то посущественней. Во сколько ты оценишь свою застарелую невинность, Билли, малыш?

Прежде чем Билли справился с заиканием и что-то сказал, мистер Тёркл покачал головой.

— Не это. Не деньги. Она ведь не только выпить вам принесет, а? Сладенькая такая. Вы, ребята, кое-что еще получите, так ведь?

Он обвел ребят насмешливым взглядом.

Билли чуть не лопнул, пытаясь сказать, чтобы он и думать не смел о Кэнди, его девушке! Макмёрфи отвел Билли в сторонку и сказал не беспокоиться насчет целомудрия его девушки — к тому времени, как Билли выполнит свою программу, Тёркл, старый енот, будет, скорее всего, таким пьяным и сонным, что не сможет вложить морковку в пилотку.

Девушка опять запаздывала. Мы сидели в халатах в дневной палате и слушали, как Макмёрфи с мистером Тёрклом вспоминают случаи из армейской жизни, затягиваясь по очереди самокруткой мистера Тёркла; затягивались они основательно и не выдыхали дым, пока у них глаза на лоб не лезли. Хардинг не удержался и спросил, что это у них за сигаретка с таким интересным запахом, а мистер Тёркл сказал высоким сиплым голосом:

— Да просто сигаретка. Хей-хо, да. Хошь курнуть?

Билли все больше нервничал, боясь, что Кэнди не придет, а еще больше — что придет. Он то и дело спрашивал, чего мы никак не ложимся, мерзнем тут, в темноте, как гончие, ждущие в кухне обрезков, а мы ему только усмехались. Ложиться никому не хотелось; мы вовсе не мерзли, наоборот — от души проводили время, сидя в полутьме и слушая истории Макмёрфи и мистера Тёркла. Никто не выглядел сонным и не переживал насчет того, что уже третий час ночи, а девушки все нет. Тёркл высказал мысль, что она запаздывает потому, что в окнах темно, и она не может нас найти; Макмёрфи с ним согласился, и они забегали по коридору, везде включая свет, и были уже готовы включить верхний свет в спальне, но Хардинг сказал, что тогда все проснутся и придется с ними делиться. Они с ним согласились и ограничились светом в кабинете врача.

Как только они осветили все отделение, послышался стук в окно. Макмёрфи подбежал и приник к стеклу, обхватив лицо ладонями, чтобы видеть. Потом повернулся к нам и сказал, усмехаясь:

— Красотку даже ночью видно по походке.

Взяв Билли за запястье, он подтащил его к окну.

— Впускай ее, Тёркл. Жеребец землю роет.

— Слушай, Мак-м-м-мёрфи, погоди, — стал мямлить Билли.

— Никаких мама-ма-мёрфи, Билли. Поздно отступать. Прорвешься. Вот что я тебе скажу: ставлю пять долларов, что она у тебя пощады запросит; по рукам? Тёркл, открывай окно.

В темноте стояли две девушки: Кэнди и та, другая, которая не приехала на рыбалку.

— Мать честная! — сказал Тёркл, помогая им. — Всем достанется.

Мы все бросились помогать: девушки задрали юбки выше пояса, чтобы забраться к нам.

— Чертяка ты, Макмёрфи, — сказала Кэнди.

И так рьяно бросилась ему на шею, что чуть не кокнула бутылки, которые держала в обеих руках. Она заметно пошатывалась, а волосы, собранные в узел на макушке, растрепались. На мой взгляд, ей было лучше, когда они спадали на спину, как на рыбалке. Забравшись в окно, она указала бутылкой на другую девушку.

— Сэнди тоже приехала. Взяла и бросила своего благоверного маньяка из Бивертона; круто, да?

Вторая девушка, забравшись, поцеловала Макмёрфи:

— Привет, Мак. Извини, что не приехала. Но я одумалась. Сколько можно терпеть эти фокусы: то белые мыши в постели, то червяки в кольдкреме, то лягушки в лифчике.

Она тряхнула головой и провела рукой перед лицом, словно стирая из памяти своего помешанного на любви к природе мужа.

— Господи, ну и маньяк.

Обе девушки были в юбках, кофтах, нейлоновых чулках и босиком, и обе раскраснелись и хихикали.

— Нам пришлось все время спрашивать дорогу, — пояснила Кэнди, — в каждом баре.

Сэнди огляделась с широко раскрытыми глазами.

— Ого, Кэнди, детка, куда мы попали? Это взаправду? Мы, в натуре, в психушке? Блин!

Она была крупнее Кэнди и старше лет на пять, а каштановые волосы уложила в модный узел на затылке, но отдельные пряди все равно спадали вдоль широких румяных скул, отчего она выглядела как ковбойша, пытавшаяся сойти за светскую даму. Внушительные плечи, груди и бедра, а также чересчур широкая улыбка не позволяли ей считаться красавицей, но у нее был аппетитный вид, а на пальце покачивался, словно сумочка, галлон^[47] красного вина.

— Как, Кэнди, как-как-как с нами случается такая дичь?

Она снова огляделась кругом и встала, расставив пошире босые ноги и хихикая.

— Вы напрасно волнуетесь, — сказал ей Хардинг сумрачно. — Это все плод вашего воображения: из тех, что преследуют вас бессонными ночами, а потом вы боитесь рассказать психоаналитику. Вы здесь не взаправду. Как и это вино. Ничего этого нет. Ну вот, а теперь продолжим.

— Привет, Билли, — сказала Кэнди.

— Что творится, — сказал Тёркл.

Кэнди со смущенным видом протянула Билли бутылку.

— Принесла тебе подарок.

— Это все грезы наяву в духе Торна Смита^[48]! — сказал Хардинг.

— Ну и ну! — сказала Сэнди. — Во что мы вляпались?

— Т-с-с-с, — сказал Скэнлон, нахмурившись. — Потише, а то перебудите других засранцев.

— В чем дело, жмот? — усмехнулась Сэнди, снова принимаясь оглядываться. — Боишься, всем не хватит?

— Сэнди, я так и знал, что ты притащишь этот дешевый паршивый портвейн.

— Ну и ну! — она перестала оглядываться и уставилась на меня. — Зацени этого, Кэнди. Голиаф — фи-фай-фо-фам^[49].

Мистер Тёркл сказал: «Мать честная» — и закрыл окно. А Сэнди повторила: «Ну и ну».

Мы все неловко сгрудились посреди дневной палаты, переминаясь с ноги на ногу и болтая всякий вздор, потому что не знали, чем еще себя занять — мы никогда еще не попадали в подобную ситуацию, — и я не представляю, сколько бы мы так болтали и подтрунивали друг над дружкой, если бы в какой-то момент из коридора не донесся звук открываемой входной двери, и все себя почувствовали словно взломщики на месте преступления.

— О господи боже, — сказал мистер Тёркл, хлопнув себя рукой по лысине, — это инспекторша, пришла по мою черную задницу. Уволит.

Мы все ломанулись в уборную, выключили свет и встали в темноте, слушая дыхание друг друга. Слышно было, как инспекторша ходит по отделению и зовет мистера Тёркла громким шепотом. Голос ее выдавал легкую тревогу, взмывая на конце слов:

— Мистер Тёр-кал? Мис-та Тёркл?

— Куда он подевался? — прошептал Макмёрфи. — Какого черта не ответит?

— Не волнуйся, — сказал Скэнлон. — В сортир она не сунется.

— Но чего он не ответит? Может, обкурился?

— Шо ты городишь? — сказал мистер Тёркл, затесавшийся в уборную с нами. — Чтобы я обкурился с такой хилой пяточки?

— Господи, Тёркл, ты чего тут забыл? — Макмёрфи старался быть строгим, а самого разбирал смех. — Давай выходи и спроси, чего ей надо. Что она подумает, если не найдет тебя?

— Конец наш близок, — сказал Хардинг и присел. — Смилуйся, Аллах!

Тёркл открыл дверь и выскользнул в коридор, к инспекторше. Она сказала, что пришла выяснить, почему везде горел свет. Зачем понадобилось включать все до последней лампы в отделении? Тёркл возразил, что не все — в спальне свет не горел и в уборной. Инспекторша сказала, что это не ответ — что за нужда была включать столько света? На это Тёркл ничего не смог ответить, и в повисшей тишине я услышал, как ходит по рукам невидимая бутылка. Инспекторша повторила вопрос, и Тёркл сказал, что «ну, просто наводил чистоту, чтобы по уставу». Тогда она спросила, почему же в таком случае единственным местом, где свет не горел, была уборная, в которой устав велит ему поддерживать чистоту? В ожидании его ответа бутылка снова пошла по рукам и дошла до меня. Я отхлебнул и понял, как мне этого не хватало. А Тёркл мекал и бекал в коридоре, пытаясь придумать какое-то объяснение.

— Засыпался, — прошипел Макмёрфи. — Кто-нибудь должен выйти и выручить его.

Я услышал, как кто-то спустил воду и вышел в коридор — в дверном проеме я узнал Хардинга, натягивавшего штаны. Инспекторша охнула при виде его, и он попросил у нее прощения за беспокойство и сказал, что не заметил ее в темноте.

— Здесь не темно, сказала она.

— Я имел в виду уборную. Я всегда выключаю свет для более продуктивной работы кишечника. Эти зеркала, знаете ли… Когда горит свет, зеркала словно бы восседают надо мной, готовые вынести суровый приговор, если я не сделаю свои дела как надо.

— Но санитар Тёркл сказал, он там убирался…

— И отлично выполнил работу, должен заметить, учитывая неизбежные трудности, налагаемые темнотой. Не желаете взглянуть?

Хардинг приоткрыл дверь, и на кафельный пол упала полоска света. Я различил инспекторшу, удалявшуюся по коридору со словами, что она должна отклонить его предложение, у нее и так хватает обязанностей. Я услышал, как снова открылась входная дверь, и инспекторша оставила в покое наше отделение. Хардинг сказал ей вслед не забывать нас надолго, после чего все высыпали из уборной и стали трясти ему руку и хлопать по спине за такую смекалку.

Мы стояли в коридоре и снова по очереди отпивали вино. Сифелт сказал, что глотнул бы водки, если нашлось бы, чем разбавить. Он спросил мистера Тёркла, нет ли чего подходящего в отделении, а Тёркл сказал, только вода. Тогда Фредриксон спросил, как насчет сиропа от кашля?

— Мне наливают время от времени из банки в полгаллона в аптечной комнате. На вкус ничего. Есть у тебя ключ, Тёркл?

Тёркл сказал, что ночью единственный человек, у кого есть ключ от аптечной комнаты, это инспекторша, но Макмёрфи уговорил его попробовать пошерудить в замке. Тёркл ухмыльнулся и лениво кивнул. Пока они с Макмёрфи шерудили в замке скрепками, мы с девушками забежали в сестринскую будку и стали хватать папки и читать истории болезней.

— Гляньте-ка, — сказал Скэнлон, помахивая одной папкой. — Вся моя подноготная. Достали даже табель за первый класс. О-о, оценки ужасные, просто ужасные.

Билли со своей девушкой заглянули в его папку. Кэнди с изумлением оглядела Билли.

— Столько всего, Билли? Все эти шизо- и психо-что-то-там. А так по тебе и не скажешь.

Другая девушка открыла инвентарный ящик и с подозрением осматривала его содержимое: «И зачем только сестрам все эти грелки, их тут мильон», — а Хардинг сидел за столом Старшей Сестры и качал головой от происходящего.

Макмёрфи с Тёрклом наконец открыли дверь аптечной комнаты и достали из ледника бутыль вязкой вишневой жидкости. Макмёрфи поднес ее к свету и стал читать вслух этикетку.

— Искусственный ароматизатор, краситель, лимонная кислота. Семьдесят процентов инертных веществ — это, наверно, вода, — и двадцать процентов алкоголя — прекрасно, — и десять процентов кодеина. Осторожно: наркотик, может вызывать привыкание.

Макмёрфи открутил крышку и отпил, закрыв глаза. Провел языком по зубам и снова отпил, а потом перечитал этикетку.

— Что ж, — сказал он и щелкнул зубами с хищным видом, — если полирнуть этим водку, думаю, будет в самый раз. Как у нас с кубиками льда, Тёрка, дружище?

Сироп, разведенный в бумажных стаканчиках с ликером и портвейном, напоминал на вкус детский напиток, но давал по шарам не хуже кактусно-яблочного вина, какое мы покупали в Даллесе, — пьется холодно и мягко, а в животе горит огнем. Мы погасили свет в дневной палате и уселись в круг с выпивкой. Первые пару стаканчиков опрокинули молча, словно пили лекарство, поглядывая друг на друга с серьезным видом: не откинется ли кто. Макмёрфи с Тёрклом чередовали выпивку с его сигаретками и принялись рассуждать, хихикая, каково было бы завалить эту мелкую сестру с пятном, которая работала до полуночи.

— Я бы боялся, — сказал Тёркл, — что она станет лупцевать меня этим крестом на цепочке. Вот бы вышел номер, а?

— А я бы боялся, — сказал Макмёрфи, — что, как только почувствую приближение финиша, она схватит термометр и измерит мне температуру!

Все покатились со смеху. Хардинг, первым взяв себя в руки, подхватил тему.

— Или хуже, — сказал он. — Будет лежать под тобой с каменным лицом и сообщать — ой, господи, сейчас, — сообщать, с какой частотой ты ей вставляешь!

— Ой, не могу… ой, божечки…

— Или того хуже: просто лежать и сообщать тебе и частоту, и температуру — без всяких инструментов!

— Ой, господи, ой, хватит уже…

Мы так смеялись, что попадали с кушеток и кресел, обливаясь слезами и задыхаясь. А девушки до того ослабли от смеха, что два-три раза вставали и падали.

— Мне надо пойти… пожурчать, — сказала та, что повыше.

И направилась, пошатываясь и хихикая, в сторону уборной. Но перепутала дверь и вошла в спальню, и мы стали цыкать друг на друга, прикладывая пальцы к губам, и ждать. Вдруг она вскрикнула, а затем раздался зычный голос полковника Маттерсона:

— Подушка — это… лошадь!

Девушка выскочила в коридор, а вслед за ней выехал полковник на своей коляске. Сифелт закатил полковника обратно в спальню и проводил девушку до уборной, сказав ей, что в основном туда ходят одни мужчины, но он покараулит, пока она не выйдет, чтобы никто не посмел нарушить ее покой, будет защищать ее от непрошеных гостей, чесслово. Она велеречиво поблагодарила его, пожала ему руку, и они отдали честь друг другу, а пока она была там, из спальни снова выехал полковник, и Сифелту пришлось отгонять его от уборной. Когда девушка вышла, он пытался отражать его атаки ногой, а мы стояли и следили за потасовкой, подбадривая кто кого. Девушка помогла Сифелту уложить полковника в постель, а после этого они вдвоем удалились по коридору, вальсируя под музыку, которую слышали лишь они двое.

Хардинг пил, глядя на все это, и покачивал головой.

— Ничего этого нет. Это все совместное творчество Кафки, Марка Твена и Мартини.

Макмёрфи с Тёрклом забеспокоились, что все еще горит многовато света, и прошлись по коридору, выключая все что можно, даже ночники на уровне колен, пока отделение не погрузилось в кромешную тьму. Тёркл достал фонарики, выкатил запасные коляски, и мы стали играть в салки на колясках по всему коридору, отрываясь по полной, пока не услышали припадочный крик Сифелта; мы нашли его дергавшимся на полу рядом с высокой девушкой, Сэнди. Она сидела, оправляя юбку, и смотрела на него.

— У меня никогда ничего похожего не было, — сказала она с тихим трепетом.

Фредриксон присел рядом с другом, вставил ему бумажник в зубы, чтобы не прокусил язык, и помог застегнуть ширинку.

— Ты в порядке, Сиф? Сиф?

Сифелт, не открывая глаз, поднял вялую руку и вынул бумажник изо рта. Он усмехнулся слюнявым ртом и сказал:

— Я в порядке. Дайте лекарство, и я продолжу.

— Тебе правда нужно лекарство, Сиф?

— Лекарство.

— Лекарство, — сказал Фредриксон через плечо, не вставая с пола.

— Лекарство, — повторил Хардинг и посветил фонариком в сторону аптечной.

Сэнди смотрела, как он уходит, остекленевшим взглядом. Она сидела рядом с Сифелтом и гладила его по голове в изумлении.

— Может, ты бы и мне чего-то принес? — сказала она пьяным голосом вслед Хардингу. — У меня даже близко ничего похожего не было.

Мы услышали, как в коридоре разбилась банка, и Хардинг вернулся, неся таблетки в горстях; он обсыпал ими Сифелта и Сэнди, словно бросил горсть земли в могилу. И поднял глаза к потолку.

— Боже милосердный, прими двух этих бедных грешников в свои объятия. И держи врата свои открытыми для всех нас, потому что ты наблюдаешь конец, абсолютный, необратимый, фантастический конец. Теперь я понял, что тут у нас. Это наша последняя, тайная пирушка. Отныне мы обречены. Надо собрать в кулак всю храбрость и встретить неминуемую судьбу. На рассвете нас всех расстреляют. По сотне кубиков каждому. Мисс Рэтчед поставит, всех нас к стенке, и мы… узрим ужасный раструб дробовика, заряженного мидтауном! торазином! либриумом! стелазином! И, взмахнув мечом, она — фигак! -утихомирит всех нас раз и навсегда. — Хардинг сполз по стене на пол, и таблетки рассыпались у него из рук во все стороны, словно разноцветные жуки — красные, зеленые, оранжевые. — Аминь, — сказал он и закрыл глаза.

Девушка на полу разгладила юбку по своим длинным натруженным ногам, посмотрела на Сифелта, продолжавшего усмехаться и дергаться рядом с ней в тусклом свете, и сказала:

— В жизни не испытывала ничего даже отдаленно похожего.

Речь Хардинга если и не заставила нас протрезветь, то хотя бы помогла осознать серьезность происходящего. Ночь не стояла на месте, и следовало подумать о том, что утром придет персонал больницы. Билли Биббит и его девушка заметили, что уже пятый час, и, если можно, если никто не против, они бы хотели, чтобы мистер Тёркл открыл изолятор. Они удалились, провожаемые лучами фонариков, а мы направились в дневную палату, собираясь что-то решить с уборкой. Тёркл уже не стоял на ногах, когда открыл изолятор, и нам пришлось везти его в коляске.

Я шел позади всех и вдруг с удивлением осознал, что напился как есть, напился — в дым, в зюзю, в хлам, впервые после армии, напился вместе с полудюжиной других ребят и парой девушек — в отделении Старшей Сестры! Бегал пьяный и счастливый, заигрывая с девушками, в самом центре самой мощной цитадели Комбината! Я думал обо всем, что мы делали той ночью, и мне с трудом верилось в это. Приходилось напоминать себе, что это и вправду случилось, что мы дали этому случиться. Просто взяли и впустили в окно, словно свежий воздух. Может, Комбинат не такой уж всесильный? Что помешает нам сделать это снова, раз мы теперь знаем, что можем? Или удержит от того, чтобы сделать что-то еще, как захотим? Мне стало так хорошо от этих мыслей, что я заголосил и, нагнав Макмёрфи с Сэнди, подхватил их за талии и побежал, а они верещали и брыкались как маленькие. Вот до чего мне было хорошо.

Снова выкатился полковник Маттерсон, с горящими глазами и новой порцией премудростей, и Скэнлон снова уложил его в постель. Сифелт, Мартини и Фредриксон сказали, что им тоже пора на боковую. А мы с Макмёрфи, Хардингом, девушкой и мистером Тёрклом остались допивать сироп от кашля и решать, что делать со всем этим бардаком. Было похоже, что всерьез это заботило только меня и Хардинга; Макмёрфи с девушкой знай себе потягивали сироп, ухмыляясь друг дружке, и показывали руками фигурки в свете фонарика, а мистер Тёркл то и дело проваливался в сон. Хардинг, как мог, взывал к их ответственности.

— Вы просто не сознаете сложности ситуации, — сказал он.

— Чушь, — сказал Макмёрфи.

Хардинг хлопнул по столу.

— Макмёрфи, Тёркл, вы не отдаете себе отчета в произошедшем. В психиатрическом отделении. Отделении мисс Рэтчед! Последствия будут… касафтрофическими!

Макмёрфи куснул девушку за ухо. Тёркл кивнул и сказал, приоткрыв один глаз:

— Это да. Она нам завтра покажет.

— Однако, — сказал Хардинг, — у меня есть план.

Он встал на ноги. И сказал, что Макмёрфи, очевидно, не в том состоянии, чтобы контролировать ситуацию, поэтому кто-то должен взять это на себя. Казалось, он трезвел с каждым словом. Он говорил убежденно и с чувством, обрисовывая все руками. Я был рад, что он проявил сознательность.

Его план состоял в том, чтобы мы связали Тёркла, скажем, э-э, разорванной простыней, и тогда все подумают, что это Макмёрфи застал его врасплох, связал и позаимствовал ключи, после чего вломился в аптечную, раскидал медикаменты, разбросал папки назло сестре — в это она точно поверит, — и в итоге открыл окно с сеткой и убежал.

Макмёрфи сказал, что это какое-то кино и настолько вздорно, что не может не сработать, и поблагодарил Хардинга за ясную голову. Хардинг признал, что план в самом деле хорош — избавляет других от ответственности перед сестрой, сохраняет работу Тёрклу и позволяет Макмёрфи скрыться. Он сказал, что девушки смогут увезти его хоть в Канаду, хоть в Тихуану, или даже в Неваду, если захочет, и ему ничего не грозит; полиция никогда особо не разыскивает психических, сбежавших из больницы, потому что девять из десяти всегда возвращаются через несколько дней, пьяные и несчастные, рассчитывая на бесплатный кров и стол. Мы еще поговорили об этом и допили сироп от кашля. Уговорили-таки галлон. Хардинг снова присел.

Макмёрфи перегнулся через девушку, взял его за руку и стал задумчиво смотреть то на него, то на меня, с тем странным, усталым выражением лица. Он спросил, а как же мы, почему мы просто не встанем, не оденемся и не уйдем с ним?

— Я еще не вполне готов, Мак, — сказал Хардинг.

— Тогда с чего ты взял, что я готов?

Хардинг посмотрел на него молча и улыбнулся, а затем сказал:

— Нет, ты не понял. Я буду готов через две-три недели. Но я хочу достичь этого сам, своими силами, и выйти через парадную дверь, со всей этой традиционной мишурой и формальностями. Хочу, чтобы жена приехала за мной в назначенное время и забрала на машине. Хочу, чтобы они знали, что я это смог.

Макмёрфи кивнул.

— Ну а ты, Вождь?

— Я вроде в порядке. Только ещё не знаю, куда хочу пойти. И кто-то должен побыть здесь неделю-другую после тебя, чтобы все не начало сползать обратно.

— А что будет с Билли, Сифелтом и Фредриксоном и остальными?

— За них не могу сказать, — сказал Хардинг. — У них все еще есть проблемы, как и у всех нас. Они все ещё во многом больные люди. Но это уже что-то: они теперь люди, пусть и больные. Не кролики, Мак. Может, когда-нибудь они и станут здоровыми людьми. Не могу сказать.

Макмёрфи обдумал это, глядя на тыльную сторону своих ладоней. Затем снова взглянул на Хардинга.

— Хардинг, в чем дело? Что происходит?

— Ты обо всем об этом?

Макмёрфи кивнул. Хардинг покачал головой.

— He думаю, что смогу ответить тебе. О, я мог бы изложить фрейдистские причины в заумных выражениях, и они были бы по-своему верны. Но ты ведь хочешь знать причины причин, а их я назвать не могу. Во всяком случае, не за других. А за себя… Вина. Стыд. Страх. Самоуничижение. Я обнаружил в раннем возрасте, что я… скажем для мягкости, не такой. Лучше говорить об этом так, более общо. Я предавался некоторым занятиям, которые считаются постыдными в нашем обществе. И я помешался. Не от самих этих занятий, я так не думаю, а от ощущения огромного, убийственного указующего перста общества, направленного на меня, и грозного голоса миллионов: «Стыд и срам, стыд и срам». Так общество обходится с теми, кто не такой, как все.

— Я тоже не как все, сказал Макмёрфи. Почему же со мной не случилось чего-то подобного? Сколько себя помню, до меня вечно люди докапывались — не с одним, так с другим, — но я от этого не тронулся.

— Да, ты прав. Ты не от этого тронулся. Я не хочу сказать, что моя причина — единственно возможная. Хотя одно время я думал, несколько лет назад, в свои умственные годы, что общественное порицание — это единственная сила, которая приводит человека к безумию, но ты убедил меня пересмотреть мою теорию. Есть кое-что еще, что ведет людей, сильных людей, как ты, друг мой, той же дорогой.

— Да ну? Не то чтобы я признавал, что иду этой дорогой, но что это за кое-что?

— Это мы. — Хардинг обвел окружающее пространство плавным прозрачным жестом и повторил: — Мы.

— Чушь, — сказал Макмёрфи, усмехаясь, с тенью сомнения в голосе.

Он встал, подняв девушку, и прищурился на настенные часы.

— Почти пять. Мне нужно прикорнуть перед большим отвалом. Дневная смена не появится еще два часа; давайте не будем пока тревожить Билли с Кэнди. Я свалю около шести. Сэнди, милая, может, мы протрезвеем за час в общей спальне? Что скажешь? Завтра у нас долгая дорога — в Канаду ли, в Мексику или куда еще.

Мы с Тёрклом и Хардингом тоже встали. Все прилично напились и пошатывались, но хмельная радость уже сменилась мягкой грустью. Тёркл сказал, что вытряхнет из постели Макмёрфи с девушкой через час.

— И меня разбуди, — сказал Хардинг. — Хочу стоять у окна с серебряной пулей в руке, когда он уедет, и вопрошать: «Кто же этот человек в маске?»

— Да ну тебя. Вы оба давайте ложитесь, глаза бы мой на вас не глядели. Я понятно выражаюсь?

Хардинг усмехнулся и кивнул, но ничего не сказал. Макмёрфи протянул ему руку, и Хардинг пожал ее. Не выпуская его руку, Макмёрфи отклонился назад, как ковбой на пороге салуна, и подмигнул ему.

— Снова будешь психом-паханом, дружок, когда большой Мак отчалит. — Он повернулся ко мне и нахмурился. — А кем тебе быть, Вождь, не знаю. Тебе еще надо поискать свое место. Может, устроишься плохим парнем в «Бои без правил». В любом случае, Не бери в голову.

Я пожал ему руку, и мы все пошли в спальню. Макмёрфи сказал Тёрклу нарвать простыню и прикинуть, каким узлами он хочет, чтобы его связали. Тёркл сказал, что тай и сделает. Когда я лег, уже светало, и было слышно, как рядом ложатся Макмёрфи с девушкой. Лежа в блаженном отупении, я услышал, как мистер Тёркл открыл дверь бельевой, тяжко вздохнул, протяжно рыгнул и закрыл за собой дверь. Мои глаза привыкли к темноте, и я стал различать, как Макмёрфи с девушкой ворочаются, устраиваясь поудобнее, словно уставшие дети, а не взрослые люди, готовые заняться любовью.

В таком виде их и застали санитары, когда включили свет в шесть тридцать.

Я много думал о том, что за этим последовало, и пришел к выводу, что это было неизбежно и случилось бы так или иначе — не в тот раз, так позже, — даже если бы мистер Тёркл поднял Макмёрфи и обеих девушек и выпроводил их, как они задумали. Старшая Сестра все равно бы догадалась — может, по одному лицу Билли — и сделала бы то, что сделала, был бы рядом Макмёрфи или нет. И Билли сделал бы то, что сделал, а Макмёрфи услышал бы об этом и вернулся.

Не мог бы не вернуться, потому что где бы он ни был — за столом для покера в Карсон-сити, Рино, или еще где, или все в том же отделении, — он не мог бы позволить Старшей Сестре сделать последний ход и умыть руки. Все равно как если бы заранее подписал договор биться с ней до последнего.

Едва мы начали вставать и ходить по отделению, разговоры о случившемся стали расползаться, словно низовой пожар.

— Кого они впустили? — спрашивали те, кто не был с нами. — Шлюху? В отделение? Господи.

— Мало что впустили, — говорили им другие. — Они устроили настоящую вакханалию. Макмёрфи собирался выпустить ее до того, как придет дневная смена, но проспал.

— Ладно, хорош вешать лапшу на уши.

— Никакую не лапшу. Вот те крест. Я сам там был.

Те, кто там был, стали рассказывать об этом с изумлением и тайной гордостью, вроде той, что испытывают свидетели пожара в гостинице или прорыва плотины, сохраняя серьезную мину на лице, поскольку уровень ущерба был еще неясен, но постепенно серьезность сходила на нет. Стоило Старшей Сестре с ее шебутными санитарами обнаружить что-то новое, например, пустую бутыль из-под сиропа от кашля или штат колясок, стоявших в конце коридора, словно пустые карусели в парке развлечений, как всплывала очередная яркая деталь прошедшей ночи, побуждая тех, кто там был, уснащать свои рассказы новыми подробностями. Черные согнали всех — и хроников, и острых — в дневную палату единым беспокойным скопом. Только двое старых овощей видели на своих постелях, хлопая глазами и вставными челюстями. Все оставались в пижамах и тапках, кроме, Макмёрфи с девушкой: она была одета, не считая туфель и нейлоновых чулок, перекинутых через плечо; а он был в своих черных трусах с белыми китами. Они сидели бок о бок на диване, держась за руки. Девушка задремала на плече у Макмёрфи, и он прислонился к ней головой с довольной сонной улыбкой.

Наша тревожная серьезность против воли уступала место озорной веселости. Когда сестра нашла кучу таблеток, которыми Хардинг посыпал Сифелта с девушкой, мы с трудом сдерживали смех, а когда из бельевой вывели заспанного мистера Тёркла, опутанного сотней ярдов рваной простыни, словно мумию с бодуна, мы уже покатывались со смеху. Старшая Сестра отвечала на наше веселье своей неизменной улыбочкой, но каждый смешок, казалось, повышал в ней градус бешенства, так что она в любой момент могла лопнуть, как мочевой пузырь.

Макмёрфи перекинул одну голую ногу через подлокотник дивана, натянул кепку пониже, защищая покрасневшие глаза от света, и периодически облизывал губы языком, сочившимся сиропом от кашля. Вид у него был больной и ужасно усталый, и он все время прижимал ладони к вискам и зевал, но как бы плохо ему ни было, он держал на лице усмешку и раз-другой даже рассмеялся над какими-то находками Старшей Сестры.

Когда же сестра стала звонить в первый корпус насчет увольнения мистера Тёркла, тот не стал терять время, открыл окно с сеткой, и они вдвоем с Сэнди сделали нам ручкой и припустили по росистой траве, сверкавшей на солнце, спотыкаясь и поскальзываясь.

— Он его не закрыл, — сказал Хардинг Макмёрфи. — Давай. За ними!

Макмёрфи застонал и открыл один глаз, красный как помидор.

— Издеваешься? Да у меня бы в окно голова не пролезла, не то что тело.

— Друг мой, ты, кажется, не вполне сознаешь…

— Хардинг, иди ты к черту со своими речами; все, что я вполне сознаю этим утром, это что я еще пьян. И меня мутит. И между прочим, я думаю, ты тоже еще не протрезвел. Вождь, ты-то как?

Я сказал, что не чувствую носа и щек, если это что-то значит. Макмёрфи кивнул и снова закрыл глаза; он сцепил руки на груди и сполз пониже в кресле, уперев подбородок в грудь. Затем причмокнул и расплылся в улыбке, словно во сне.

— Млин, — сказал он, — да все еще пьяны.

Хардит не унимался. Он продолжал внушать Макмёрфи, что лучше всего ему будет побыстрей одеться и смыться, пока наш старый ангел милосердия звонит врачу, докладывая о ночных бесчинствах, но Макмёрфи твердо был уверен, что нет причин для кипиша — как будто он раньше не бодался с ними?

— Они меня уже ничем не удивят, — сказал он.

Хардинг всплеснул руками и удалился, пророча гибель.

Один из черных увидел, что окно с сеткой не закрыто, быстро сходил в сестринскую будку за большой плоской папкой и принялся водить пальцем по списку, бормоча вслух наши имена и вскидывая на нас глаза. Имена пациентов записаны по алфавиту, только в обратном порядке, чтобы сбивать людей с толку, поэтому до «Б» черный дошел только под конец. Он обвел взглядом дневную палату, не отнимая пальца от последнего имени в списке.

— Биббит. Где Билли Биббит? — Черный выкатил на нас глаза, решив, что Билли улизнул у него из-под носа, а теперь ищи его свищи. — Кто видел, как ушел Билли Биббит, вы, дебилы?

Это заставило нас вспомнить, где был Билли; снова пошли шепотки и смешки.

Черный зашел в будку и доложил сестре. Она грохнула трубкой о телефон и вышла в палату, а за ней по пятам — черный; из-под белой шапочки выбилась прядь волос и налипала ей на лицо. Переносица и верхняя губа у нее взмокли от пота. Она потребовала, чтобы мы сказали ей, куда направился беглец. Ответом ей был дружный смех, и она обвела нас взглядом.

— Значит, он не сбежал, так? Хардинг, он еще здесь, в отделении, так ведь? Скажите мне. Сифелт, скажите мне!

При каждом слове она так зыркала на нас, словно колола ядовитыми иглами, но яд почему-то не действовал. Люди смотрели ей в глаза с усмешкой, видя, что она лишилась своей всегдашней невозмутимой улыбки.

— Вашингтон! Уоррен! Идемте со мной проверять помещения.

Они втроем заглядывали в лабораторию, в старую душевую, в кабинет врача, а мы ходили за ними… Скэнлон прикрыл усмешку узловатой рукой и сказал шепотом:

— Эй, вот уж выйдет шуточка над Билли, — и мы все кивнули. — И не только над Билли, если так подумать; не забыли, кто с ним?

Старшая Сестра подошла к двери изолятора в конце коридора. Мы столпились, напирая друг на друга и вытягивая шеи через двоих черных и сестру, которая открыла и распахнула дверь. В комнате без окон было темно. Послышался скрип матраса и возня, затем сестра включила свет, и мы увидели Билли с девушкой, моргавших на матрасе на полу, словно две совы в гнезде. Взрыв смеха с нашей стороны сестра оставила без внимания.

— Уильям Биббит! — сказала она ледяным голосом. — Уильям… Биббит!

— Доброе утро, мисс Рэтчед, — сказа,! Билли, даже не пытаясь встать или застегнуть пижаму; он взял девушку за руку и усмехнулся. — Это Кэнди.

Сестра громко зацокала языком.

— Ох, Билли, Билли, Билли… как мне стыдно за тебя.

Билли еще толком не проснулся и не придавал ее словам значения, а девушка, разомлевшая после сна, перегнулась через край матраса и искала под ним чулки. То и дело она прерывала свою сонную возню и взглядывала с улыбкой на ледяную фигуру сестры, стоявшей со скрещенными руками, затем проверяла, застегнута ли кофточка, и продолжала выуживать чулки из-под матраса. И девушка, и Билли двигались, как толстые кошки на солнце, напившиеся теплого молока; думаю, они тоже были прилично пьяны.

— Ох, Билли, — сказала сестра таким голосом, словно готова была разрыдаться от обиды за него. — С такой женщиной. Дешевой! Падшей? Накрашенной…

— Куртизанкой? — предложил Хардинг. — Как Иезавель? — Сестра попыталась пригвоздить его к месту взглядом, но Хардинг продолжил: — Не Иезавель? Нет? — Он задумчиво почесал голову. — Может, Саломея? У нее скверная репутация. Возможно, вы ищете слово «красотка». Ну, я просто пытаюсь помочь.

Она снова повернулась к Билли. Он был занят тем, что вставал на ноги. Перекатился, встал на четвереньки, задрав зад, как теленок, оттолкнулся руками, поставил на пол одну ногу, другую и распрямился. Он был явно доволен собой и, казалось, не замечал нас, столпившихся у двери, дразня его и подбадривая.

Громкий смех и разговоры обтекали неподвижную сестру. Она стояла, переводя взгляд между Билли, девушкой и нами. Ее лицо из эмали и пластика деформировалось. Она закрыла глаза и расправила плечи, чтобы унять дрожь и сосредоточиться. Стоя спиной к стене, она поняла, как нужно действовать. Она открыла глаза, ставшие маленькими и твердыми.

— Что меня беспокоит, Билли, — сказала она, и я различил перемену в ее голосе, — это как твоя бедная мама воспримет такое.

Она добилась нужной реакции. Билли вздрогнул и поднес руку к щеке, словно его обожгли кислотой.

— Миссис Биббит всегда так гордилась твоей порядочностью. Я это знаю. Это ужасно расстроит ее. Ты ведь знаешь, Билли, что с ней бывает, когда она расстраивается; знаешь, как это вредно для бедняжки. Она очень чувствительна. Особенно в том, что касается ее сына. Она всегда так гордилась тобой. Она все…

— Нет! Нет! — выкрикнул он, качая головой, умоляя ее. — Не н-н-надо!

— Билли, Билли, Билли, — сказала сестра. — Мы с твоей мамой старые подруги.

— Нет! — выкрикнул он, и голос его оцарапал голые белые стены изолятора; Билли задрал голову и взвыл на лампу, точно на луну. — Н-н-нет!

Мы уже не смеялись. Мы смотрели, как Билли корчился на полу, закинув голову и выставив колени. Он елозил рукой но зеленым штанам и крутил головой, как ребенок, которому сказали, что сейчас его будут пороть — дай только срезать хворостину. Сестра тронула его за плечо, пытаясь успокоить, но он отдернулся, как от удара.

— Билли, мне бы не хотелось, чтобы она верила чему-то подобному о тебе, но что я должна думать?

— Не-не֊не г-гов-ворите, м-м-м-мисс Рэтчед. Н-н-нен…

— Билли, мне придется сказать. Мне очень не хочется думать, что ты так поступил, но, право же, что еще я должна думать? Я нахожу тебя одного, на матрасе, с женщиной такого рода.

— Нет! Я н-н-не хотел. Меня…. — Он не договорил и снова поднес руку к щеке. — Это она.

— Билли, эта девушка не могла бы затащить тебя сюда насильно. — Сестра покачала головой. — Пойми, я бы рада была поверить во что-то подобное ради блага твоей бедной мамы.

Рука Билли сползла по щеке, оставив длинные красные отметины.

— Это он-на, — сказал он, оглядевшись кругом. — И М-М-Макмёрфи! Заставили меня. И Хардинг! И в-в-все! Они меня д-д-дразнили, об-обзывали!

Теперь он словно приклеился к лицу сестры. Он больше не смотрел по сторонам, а только на нее, словно вместо лица у нее была световая спираль, переливавшаяся кремово-белым, голубым, оранжевым, гипнотизируя его. Он сглотнул и стал ждать, чтобы она что-то сказала, но она молчала; к ней вернулось все ее фантастическое самообладание, и ее машинный разум проанализировал происходящее и велел ей молчать.

— Они меня зас-с-ставили! Пожалуйста, м-мисс Рэтчед, это п-п-ПРАВДА!

Она направила на него свой контрольный луч, и Билли опустил лицо и зарыдал с облегчением. Она положила руку ему на шею и прислонила его щекой к своей накрахмаленной груди, поглаживая по плечу и медленно обводя всех нас взглядом, полным презрения.

— Все хорошо, Билли. Все хорошо. Никто больше тебя не обидит. Все хорошо. Я всё объясню твоей маме.

Она продолжала гладить его и изливать на нас ненависть. Странно было слышать этот мягкий, участливый голос, исходящий из лица, холодного и твердого, как фарфор.

— Все хорошо, Билли. Пойдем со мной. Ты можешь подождать в кабинете врача. Тебе пока не стоит находиться в дневной палате с этими… твоими друзьями.

Она увела его в кабинет, гладя по склоненной голове и приговаривая:

— Бедный мальчик, бедное дитя.

А мы молча поплелись по коридору и расселись в дневной палате, не глядя друг на друга. Последним сел Макмёрфи.

Хроники у стены напротив тоже перестали топтаться и расселись по своим местам. Я украдкой смотрел на Макмёрфи, стараясь не привлекать к себе внимания. Он сидел в своем кресле, в углу, переводя дух перед следующим раундом — в долгой череде раундов. Врага, с которым он сражался, невозможно было побить раз и навсегда. Все, что ему оставалось, это побивать его раз за разом, пока совсем не выбьется из сил, и тогда его место займет кто-то другой.

Старшая Сестра продолжала кому-то названивать, и в отделение потянулись любопытные официальные лица. Когда наконец появился сам врач, каждый до последнего из этих людей смотрел на него так, словно это он все спланировал или, по крайней мере, дал добро. Он побелел и дрожал под их взглядами. По нему было видно, что он уже знает почти обо всем случившемся, но Старшая Сестра не поленилась повторить ему это, размеренно и с подробностями, чтобы и мы послушали. Только на этот раз в подобающей манере, без шепотков и смешков. Врач кивал и теребил свое пенсне, моргая на сестру такими влажными Глазами, что казалось, он ее забрызгает. Под конец она рассказала ему о Билли, о том, какому страшному испытанию мы подвергли бедного мальчика.

— Я оставила его в вашем кабинете. Судя по его текущему состоянию, вам, пожалуй, стоит сразу подойти к нему. Он пережил ужасный стресс. Я содрогаюсь при мысли о том, какой вред может быть нанесен его психике. — Она подождала, чтобы и врач содрогнулся. — Думаю, вам следует попробовать с ним поговорить. Он так нуждается в сочувствии. Он в жалком состоянии.

Врач снова кивнул и пошел в свой кабинет. Мы смотрели ему вслед.

— Мак, — сказал Скэнлон. — Слушай… ты ведь не думаешь, что хоть кто-то из нас повелся на эту муру? Хорошего мало, но мы понимаем, чья это вина, — мы тебя не ВИНИМ.

— Да, — сказал я, — никто из нас не винит тебя.

Но он так посмотрел на меня, что мне захотелось вырвать себе язык.

Он закрыл глаза и расслабился. В ожидании чего-то, так казалось. Хардинг встал и подошел к нему, но только открыл рот, собираясь что-то сказать, как раздался страшный крик врача, и на всех лицах отразился ужас и понимание.

— Сестра! — орал врач. — Господи боже, сестра!

Она побежала по коридору, а за ней трое черных, на голос врача. Но ни один пациент не тронулся с места. Мы знали, что нам там делать нечего; нам оставалось только смирно сидеть в ожидании, пока сестра придет и скажет нам о том, что, как мы знали, должно было случиться раньше или позже.

Она подошла прямо к Макмёрфи.

— Он перерезал себе горло, — сказала она и подождала, надеясь что-нибудь услышать от него, но он не поднял взгляда на нее. — Он открыл стол врача, нашел там какие-то инструменты и перерезал себе горло. Бедный, несчастный, непонятый мальчик покончил с собой. Он сидит там, в кресле врача, с перерезанным горлом.

Она снова подождала, но Макмёрфи так и не поднял взгляда.

— Сперва Чарльз Чезвик, а теперь Уильям Биббит! Надеюсь, вы наконец насытились. Наигрались с человеческими жизнями — вы ведь азартный игрок, — словно возомнили себя богом!

Она развернулась, прошла в сестринскую будку и хлопнула дверью, так что длинные лампы на потолке отозвались пронзительным, убийственно холодным звоном.

Сперва у меня мелькнула мысль попытаться остановить его, убедить, что он и так выиграл и пусть сестра подавится последним раундом, но затем другая мысль совершенно перекрыла первую. Я вдруг понял с кристальной ясностью, что ни я, ни кто-либо другой из нас не остановит его. Ни аргументы Хардинга, ни моя грубая сила, ни наставления полковника Маттерсона, ни ворчание Скэнлона, ни все мы вместе не смогли бы встать и остановить его.

Мы не могли остановить его потому, что мы-то и заставляли его действовать. Вовсе не сестра, а наша нужда заставила его медленно подняться с кресла, оттолкнувшись своими большими руками от кожаных подлокотников, точно киношного зомби, подчинявшегося безмолвным приказам сорока хозяев. Это мы заставляли его делать все, что он делал столько недель, держась из последних сил, когда ноги подкашивались от усталости, заставляли его подмигивать нам и усмехаться, продолжая свою буффонаду даже после того, как всю веселость из него выпарили два электрода по краям головы.

Это мы заставили его встать и поддернуть черные трусы, словно ковбойские штаны, и сдвинуть на затылок одним пальцем кепку, словно безразмерный стэтсон — медленно так, заторможенно, — и когда он пошел к сестринской будке, было слышно, как его голые пятки высекают искры из кафеля.

Только под конец — когда он разбил стеклянную дверь и вошел, и сестра повернулась к нему с ужасом на лице, навсегда вытеснившим любое другое выражение, и закричала, когда он схватил и разорвал на ней халат, и она снова закричала, видя, как вырвались на свободу два необъятных шара с сосками, До того огромных, что никто и помыслить не мог, таких теплых и розовых, — только под конец, когда официальные лица поняли, что трое черных только стоят и смотрят и не думают вмешиваться, так что им самим придется отбивать сестру, и все эти доктора, инспектора и медсестры накинулись на него, отдирая его мощные красные пальцы от белой плоти ее горла, оттаскивая его в лихорадочном возбуждении, только тогда он дал понять, что он уже не прежний выдержанный, волевой, уверенный в себе человек, выполняющий трудную работу, которую никто за него не сделает, нравится ему это или нет.

Он издал крик. В последний момент, когда он завалился навзничь, обратив к нам перевернутое лицо, перед тем как его придавила к полу свора белых халатов, он позволил себе закричать.

Это был крик загнанного зверя, в котором смешались страх и ненависть, бессилие и ярость, крик, каким могли кричать енот, пума или рысь; предсмертный крик загнанного и подстреленного зверя, на которого набросились собаки, когда его уже больше ничто не волнует, кроме себя самого и своей смерти.

Я задержался еще на пару недель, посмотреть, что будет. Все менялось. Выписались Сифелт с Фредриксоном, вопреки медицинским рекомендациям, а еще через два дня ушли трое других острых, и еще шестеро перевелись в другое отделение. Было большое расследование нашей вечеринки и смерти Билли, и врача уведомили, что он может написать заявление по собственному желанию, а врач уведомил их, что им придется поднапрячься, если они хотят выпихнуть его.

Старшая Сестра взяла больничный на неделю, и какое-то время ее замещала маленькая сестра из беспокойного; это дало ребятам возможность многое поменять в правилах отделения. К тому времени как Старшая Сестра вернулась, Хардинг успел отвоевать старую душевую и играл там с ребятами в блэк-джек, пытаясь придать своему тонкому высокому голосу раскатистый тембр зазывалы, как у Макмёрфи. Он как раз банковал, когда услышал, как щелкает замок входной двери.

Мы все вышли из душевой ей навстречу, чтобы спросить о Макмёрфи. При виде нас она отскочила на пару шагов, и мне даже подумалось, что она даст деру. Лицо у нее посинело и опухло, и левый глаз совсем заплыл, а шею закрывал большой бандаж. На ней была новая белая форма, еще надежней скрывавшая ее грудь и еще более накрахмаленная. Кое-кто из ребят усмехнулся ее новому облику; несмотря на все свои старания, она не могла скрыть того, что была женщиной.

Хардинг с улыбкой подошел к ней и спросил, что стало с Маком.

Она достала из кармана блокнотик с карандашом, написала: «Он вернется» — и показала нам. Бумажка дрожала в ее руке.

— Уверены? — спросил Хардинг, взглянув на бумажку.

Мы слышали разное: что он разделался с двумя санитарами в беспокойном, взял у них ключи и сбежал; что его снова отправили на работную ферму; и даже что сестра, замещавшая отделение в отсутствие врача, назначила ему какую-то особую терапию.

— Вы вполне уверены? — переспросил Хардинг.

Сестра снова достала блокнотик. Она двигалась скованно, и ее рука, белая как никогда, царапала слова на бумаге, точно рука механической гадалки.

«Да, мистер Хардинг, — написала она. — Я бы не стала говорить того, в чем не уверена. Он вернется».

Хардинг прочитал это, затем разорвал бумажку на мелкие клочки и бросил в сестру. Она вздрогнула и подняла руку, закрывая опухшее лицо.

— Горазды же вы лажу гнать, леди, — сказал ей Хардинг.

Она уставилась на него, и ее рука дернулась к блокноту, но затем развернулась и пошла в свою будку, убирая блокнот с карандашом в карман.

— Хм, — сказал Хардинг. — Похоже, наш разговор слегка не удался. Хотя, когда тебе говорят, что ты гонишь лажу, какой письменный ответ ты можешь дать?

Она попыталась вернуть отделение к прежним порядкам, но это оказалось непросто, когда шумный дух Макмёрфи носился по коридорам, на собраниях звучал смех, а в уборных — пение. Она не могла подчинить отделение своей воле, царапая слова на бумажках. И теряла пациентов одного за другим. После того как выписался Хардинг и его забрала жена, а Джордж перевелся в другое отделение, нас осталось только трое из тех, кто был на рыбалке: я. Мартини и Скэнлон.

Я бы уже ушел, но слишком уж уверенно держалась сестра; она как будто ждала очередного раунда, и мне не хотелось его пропустить. И настало утро, через три недели после того, как забрали Макмёрфи, когда сестра сделала последний ход.

Входная дверь открылась, и черные ребята вкатили каталку, с табличкой в ногах, сообщавшей жирными черными буквами:

МАКМЁРФИ, РЭНДЛ П.

ПОСЛЕОПЕРАЦИОННЫЙ.

А ниже было написано от руки:

ЛОБОТОМИЯ.

Черные вкатили каталку в дневную палату и оставили у стены, рядом с овощами. Мы стояли в ногах каталки, читая табличку, затем посмотрели на другой конец, где на подушке покоилась голова с рыжим вихром, спадавшим на молочно-белое лицо с лиловыми кругами под глазами.

После минуты молчания Скэнлон отвернулся и сплюнул на пол.

— A-а, что эта старая сука пытается нам впарить, к чертям собачьим. Это не он.

— Ничуть не похож, — сказал Мартини.

— За каких дураков она нас держит?

— Хотя они проделали серьезную работу, — сказал Мартини, подходя к голове и показывая, что он имеет в виду. — Видите? И сломанный нос, и лихой шрам на месте. Даже баки.

— Это да, — проворчал Скэнлон, — но какого черта!

Я протолкался через других пациентов и встал рядом с Мартини.

— Да, они могут сделать шрам и сломанный нос, — сказал я. — Но не сам облик. В лице ничего похожего. Какой-то манекен в витрине. Верно, Скэнлон?

Скэнлон снова сплюнул.

— Чертовски верно. Он весь какой-то слишком пустой. Любому ясно.

— Смотрите, — сказал один из пациентов, поднимая простыню, — наколки.

— Да, — сказал я, — наколки они тоже делают. Но вот руки… Руки сделать не сумели. Его руки были болышие!

Остаток дня мы со Скэнлоном и Мартини отпускали шуточки об этом жалком балаганном чучеле, как его назвал Скэнлон, но синяки под глазами постепенно спадали, и я заметил, что все больше ребят шныряет по палате, бросая взгляды на фигуру на каталке. Я смотрел, как они идут будто бы к журнальной стойке или фонтанчику, а сами косятся на это лицо. Смотрел и пытался понять, как бы поступил он сам. И был уверен только в одном: он бы не позволил, чтобы такая кукла с его именем сидела в дневной палате еще двадцать-тридцать лет и Старшая Сестра показывала ее всем как пример того, к чему приводит противостояние системе. В этом я был уверен.

Той ночью я лежал и ждал, пока все не заснут и черные не закончат с обходами. Затем повернул голову на подушке и посмотрел на соседнюю кровать. Я уже несколько часов слушал его дыхание, с тех пор как вкатили каталку и переложили носилки на кровать, слушал, как работают его легкие, то затихая, то снова набирая воздух, и надеялся, что они затихнут навсегда. Но смотреть на него не решался.

Холодная луна лила в окно свет, словно снятое молоко. Я сел на кровати, и моя тень упала поперек его тела, словно разрубив надвое, отделив низ от верха. Отек на лице уменьшился, и глаза были открытыми; они смотрели на луну остекленевшим взглядом, неподвижно и бездумно, напоминая пару чумазых предохранителей. Я приподнялся, чтобы взять подушку, и эти глаза заметили меня и стали следить, как я встаю и приближаюсь к ним.

Большое крепкое тело всеми силами цеплялось за жизнь. Оно долго боролось, не желая отдавать свое, так отчаянно выкручиваясь, что мне пришлось лечь на него во всю длину и прихватить брыкавшиеся ноги своими, пока я вжимал подушку в это лицо. Казалось, я пролежал так несколько дней. Пока тело не затихло. И потом еще раз содрогнулось и обмякло. Тогда я слез с него. Я поднял подушку и увидел в лунном свете, что выражение лица совсем не изменилось, осталось таким же мертвым, каким было. Я опустил ему веки большими пальцами и подержал, пока они не успокоились. После этого я снова лег на свою кровать.

Я лежал какое-то время, натянув на лицо одеяло, и думал, что меня не слышно, но затем услышал шиканье Скэнлона.

— Спокойно, Вождь, — сказал он. — Спокойно. Все путем.

— Заткнись, — прошептал я. — Спи давай.

Какое-то время он молчал, затем снова шикнул и спросил: «Готов»? И я сказал: «Ага».

— Господи, — сказал он, — она узнает. Ты ведь это понимаешь, да? Конечно, никто ничего не докажет — любой мог бы откинуться после такой операции; то и дело случается… Но она, она узнает.

Я ничего не сказал.

— На твоем месте, Вождь, я бы сматывал удочки. Да, сэр. Вот что я тебе скажу. Ты сматываешься, а я скажу, что видел, как он вставал и ходил после этого, и так прикрою тебя. Так будет лучше всего, не думаешь?

— Ага, еще бы, вот так запросто. Просто попрошу их открыть дверь и выпустить меня.

— Нет. Он тебе показал, как надо, если не забыл. В первую же неделю. Помнишь?

Я ничего не ответил, а он ничего больше не сказал, и снова стало тихо. Я полежал еще несколько минут, затем встал и принялся натягивать одежду. Одевшись, я потянулся к тумбочке Макмёрфи, взял кепку и примерил. Она была мне мала, и мне вдруг стало стыдно, что я захотел прихватить ее. Я бросил ее на кровать Скэнлона и вышел из спальни.

— Не парься, браток, — сказал он мне вслед.

Свет луны, сочившийся сквозь сетку на окнах старой душевой, обрисовывал угловатые, внушительные очертания тумбы, так сверкавшей хромовыми ручками и стеклянными датчиками, что я почти слышал, как свет их скоблит. Я сделал глубокий вдох, нагнулся и взялся за рычаги. Подобрал под себя ноги и потянул, чувствуя ступнями шершавую тяжесть. Снова потянул и услышал, как из пола вырываются провода и трубки. Положил тумбу на колени, обхватил одной рукой и взял другой за нижний край. Почувствовал шеей и головой холодный хром. Затем встал спиной к окну, крутанулся и послал тумбу по инерции в сетку, с треском вылетевшую наружу. Осколки стекла в лунном свете сверкнули, словно чистая холодная вода, крестившая спящую землю. Я перевел дыхание и подумал было вернуться и позвать с собой Скэнлона и еще несколько человек, но услышал каучуковый топот бегущих санитаров и, не мешкая, забрался на раму и выпрыгнул в лунную ночь.

Я бежал по траве туда, куда когда-то ушел пес, в сторону шоссе. Помню, я бежал огромными скачками, надолго замирая в воздухе, прежде чем снова касался земли. Я чувствовал, словно лечу. Свободный. Я понимал, что никто особо не будет искать сбежавшего психа, а Скэнлон уладит все вопросы насчет трупа, так что мне не было нужды нестись сломя голову. Но я не останавливался. Я пробежал несколько миль, пока не достиг насыпи, и тогда остановился и поднялся шагом на шоссе.

Меня подобрал один парень, мексиканец, ехавший на север в грузовике, полном овец, и я угостил его первоклассной историей о том, что я профессиональный индейский борец и синдикат попытался упечь меня в дурку, но я сбежал. Он, недолго думая, притормозил и дал мне свою кожаную куртку, чтобы я не светил зеленую форму, и десять баксов, чтобы не голодал до Канады. Я попросил его написать свой адрес и сказал, что вышлю деньги, как только замету следы.

Я мог бы сразу махнуть в Канаду, но решил сперва заглянуть в Колумбию. Хочу проведать Портленд, и Худ-ривер, и Даллес, посмотреть, не осталось ли там кого из моих поселковых знакомых, кто еще не спился. Интересно посмотреть, чем они занимаются с тех пор, как правительство попыталось выкупить у них право быть индейцами. Я даже слышал, кое-кто из наших повадился строить хлипкие деревянные мостки на той большущей плотине с электростанцией за миллион долларов и острожить лосося в водосливе. Я бы многое отдал, чтобы увидеть такое. Но в основном я просто хочу еще раз увидеть наши места вблизи ущелья, просто освежить их в памяти.

Давно я там не был.