Родившись 28 февраля (а на самом деле 29 февраля, но мама упросила врачей пойти на невинный подлог) 1952 года и являясь представителем предпоследнего «совкового»[2] поколения, я получил возможность говорить о том, что «пожил при Сталине» и «до водородной бомбы».

Так что первую мою годовщину в семье праздновали в тот день, когда 28 февраля 1953 года Сталин со своей свитой последний раз тоже сел за трапезу, от которой уже не оправился, а наоборот — отправился… К праотцам. В тот же день Уотсон и Крик открыли структуру ДНК — знаменитую двойную спираль.

Про водородную бомбу вспомнил не случайно. Я появился на свет в том же здании на углу улицы Еланского (до большевиков — Клинической) и Большой Пироговской (Большой Царицынской), где за 31 год до меня родился «отец водородной бомбы» академик Андрей Сахаров, один из величайших людей, с которыми мне довелось общаться и о котором в этой книге речь будет идти не раз.

Москва моего детства — город каменных громад и деревенских домов, бараков. Такой была и наша Кропоткинская улица (сейчас — Пречистенка). Город, враз заполнившийся странными людьми, про которых я слышал, что «они — оттуда», — худыми, жесткими. Город чистого воздуха и красивых парадов, гнилой картошки и бесконечных очередей. Город — огромная стройка. В футбол можно было играть во дворе нашего дома 34/18 и на улице. А по крику: «Машина идет» — отскакивать на тротуар, чтобы пропустить очередной грузовик на газу или лимузин. Обилие посольств вокруг (Австралии, Италии, Финляндии) позволяло в дни приемов полюбоваться сказочно красивыми машинами из совсем другого «оттуда»: Buick, Pontiac. Сколько себя помню, были перебои с продуктами. В магазинах продавали грязную, подгнившую картошку и капусту. Иногда, как правило, по записи — колбасу, макароны и крупы. Сыр и мясо не продавали — «выбрасывали», чтобы в рукопашной схватке покупатели могли определить, кому из счастливцев «дефицит» достанется. А если уж продавали, то с криками «больше килограмма/штуки в одни руки не давать». В выходные дни магазины заполоняли приезжие из ближайших к Москве областей, где с едой положение было совсем уж скверным.

Продавщицы, исполненные собственного величия, говорили: «Вас много, а я одна». И из этого следовало, что продавец/поставщик важнее потребителя — в полном противоречии с логикой и рыночной системы, и международных экономических отношений. Психология, прочно въевшаяся в сознание моего и старшего поколений. Многие современные политики до сих пор считают, что поставщик важнее покупателя, что энергетической сверхдержавой является Россия, энергоресурсы продающая, а, например, не Германия, их сверхэффективно сверхпотребляющая.

Но одновременно Москва тех лет — город бесплатных кружков и секций на все вкусы, город, где родители не боялись отпустить детей одних погулять на улицу, город дружелюбного отношения людей друг к другу независимо от национальности. Пожалуй, только к евреям существовало скрываемое недоброжелательство, культивировавшееся сверху, что было обусловлено в основном борьбой евреев за право свободного выезда из СССР на «историческую родину», в Израиль, а точнее говоря — на бегство от «соцдействительности», социалистической практики советского образца. Выезд из СССР за рубеж был почти недоступен, чтобы у советских людей не было возможности сравнивать нищету «развитого социализма» с изобилием «загнивающего Запада» — такими были основные клише пропагандистской машины, подчиненной, как и все остальное, власти коммунистической бюрократии.

Что там говорить, сами вожди режима систему социализма называли социалистическим лагерем, не видя прямой аналогии с Главным управлением лагерей, ГУЛАГом.

Но были и сумасшедшая радость, и ликование 12 апреля 1961 года — Гагарин полетел в космос!!!

К тому же времени относится и мой первый, правда, тогда еще не осознанный политический опыт.

Авторучек (ни перьевых, ни уж, тем паче заграничных шариковых) тогда ни у кого из школьников не было (как и многого другого в СССР, слово «дефицит» — обиходное), в каждой парте круглые углубления, куда вставлялись чернильницы-непроливайки. Чернила почему-то всегда расползались по бумаге жирными кляксами, за что нам изрядно доставалось. Мой дед, Евгений Петрович Савостьянов, был человеком исключительно аккуратным и опрятным (чувствовалась еще добольшевистская закваска выпускника Московского коммерческого института). Он нашел где-то источник чернил качественных, на бумаге не расплывавшихся, и заботливо заправлял ими для меня отдельный пузырек. Это вызывало насмешки одноклассников.

Как-то, выйдя из школы, я увидел, что у ограды одного из зданий, расположенных в переулке Островского (сейчас — Пречистенский), происходит что-то непонятное: толпа дяденек и тетенек, выкрикивая нехорошие, хоть и не матерные (разницу я к тому моменту понимал, и матерщинник был отменный, за что схлопотал от деда оплеуху) слова, кидает в стены яйца, помидоры и прочую снедь. Я понял, что мой час настал, вытащил из ранца злосчастный пузырек и с наслаждением разбил его о стену.

Дома поделился с дедом впечатлениями и узнал, что это советская общественность по команде демонстрирует свой протест властям Ирака в связи с преследованием курдов. Честно говоря, за давностью лет и несознательностью возраста утверждать, что в той толпе курды преобладали или вообще присутствовали, не могу.

Прошли десятилетия, и как-то в разговоре с Еленой Георгиевной Боннэр, женой великого нашего гражданина Андрея Дмитриевича Сахарова, я узнал, что в то самое время она работала в посольстве СССР в Ираке и врачевала (в годы Отечественной войны она была фронтовой медсестрой) раны одного из лидеров Иракского Курдистана, чуть ли не самого Мустафы Барзани. Посмеялись: вот ведь когда, оказывается, завязался узелок будущего нашего знакомства.

Следующие мои, уже вполне сознательные политические акции пришлись на старшие классы.

Для огромного большинства людей, вступивших в сознательную жизнь во второй половине 80-х годов ХХ века, эти числа ровным счетом ни о чем не говорят. И предложи участникам какой-нибудь интеллектуальной телеигры разгадать их смысл, фиаско будет неминуемым.

А ведь с начала 60-х до середины 80-х годов коротковолновые радиоприемники, принимавшие радиопередачи «Голоса Америки», «Би-Би-Си», «Немецкой волны» и «Радио Свобода» в коротковолновых диапазонах 25–31 — 41 и 49 метров, и катушечные магнитофоны, крутившие песни бардов — Александра Галича, Владимира Высоцкого, Юлия Кима, Булата Окуджавы на скорости 9,5 и 19 сантиметров в секунду, были для немалой части граждан СССР связью с инакомыслием.

Пока еще трудно передать атмосферу несвободы, в которой мы жили в тот период, хотя после 24 февраля 2022 г. это понять все легче.

Власть в стране была в руках КПСС — Коммунистической партии Советского Союза. Она сама продлевала свои полномочия, сама формировала все структуры власти, сама объявляла себя умом, честью и совестью эпохи, сама объявляла о величии собственных — как правило, иллюзорных — побед.

Любое даже не противодействие, а лишь самое скромное, но публично высказанное сомнение в непогрешимости этих партийных установок, проявление уважения к иным, отличным от декларированных КПСС ценностям бросало на человека тень подозрения. Нельзя требовать, просить — можно только попросить. Нельзя настырно стоять на своем — это пойдет только во вред. «Тебе больше всех надо?», «Ты что, не как все?», «Какой-то ты не наш» — стандартные упреки, за которыми могли последовать и вполне ощутимые неприятности вплоть до тюрьмы и психбольницы.

С одинаковым рвением преследовались и церковь (кроме высших ее иерархов, прошедших отбор и часто — вербовку комитетом госбезопасности (КГБ), и западная эстрадная музыка. Цензура свирепствовала во всем: в литературе, живописи, науке. При этом народное хозяйство летело в пропасть, нарастало технологическое отставание Советского Союза, народ питался скудно, неполноценно, страна оказалась в глубочайшей международной изоляции.

Но на открытый протест хватало мужества у немногих. Андрей Сахаров и Елена Боннэр, Сергей Ковалев и Александр Подрабинек, Юлий Даниэль и Владимир Буковский, их соратники, единомышленники были либо поводом для скрытой зависти их мужеству, либо предметом филистерского отмежевания. Народ же безмолвствовал…

На примере нашей семьи, где я соприкасался с инженерами ракетостроительных организаций Королева и Челомея, знаю, что у военно-технической интеллигенции верноподданичество было не в чести. Люди так плотно соприкасались с реальной жизнью, что иллюзий по поводу моральных основ режима и его перспектив у них не было. С другой стороны, естественная тяга к решению сложных и даже величественных организационных и инженерных задач плюс возможность получать относительно большие материальные блага требовали закрывать глаза на экзистенциальный вопрос: на кого мы работаем. Так что для этой среды был типичен, скорее, веселый и относительно добродушный цинизм мировоззрений.

Повсюду публичное смирение причудливым образом сочеталось с ростом кухонного диссидентства, когда в узком кругу знакомых люди всё более откровенно говорили о мерзостях режима. Передачи западных радиостанций не только давали информационную подпитку этим настроениям, но и помогали преодолеть ощущение изолированности: с каждой передачей крепло чувство уверенности, что неприятие коммунистического режима — норма для разумного человека. Что человек не может быть одновременно умным, честным и членом компартии — хотя бы один из этих трех показателей обязательно отсутствует. Что безобразия этого режима имеют не локальный, но всеобщий характер.

Магнитофонные записи решали ту же задачу, но языком песен Александра Галича, Владимира Высоцкого, Булата Окуджавы, Юлия Кима. Она, эта песня, глумилась над фальшью официозных лозунгов и норм, превращала абсурд коммунистических установок в комический гротеск, позволяла открыто или эзоповым языком говорить о самых страшных сторонах коммунистической диктатуры.

В нашем доме окна в свободный мир распахнулись с появлением магнитолы «Днипро» примерно в 1964 году. Этот бегемот размером в добрую половину письменного стола и весом килограммов в 25 умел принимать упомянутые выше радиостанции и крутить огромные (с длиной пленки до 500 метров) кассеты с магнитозаписями. Прослушивание радиопередач из-за рубежа стало для меня не только привычным времяпрепровождением, но и своеобразным видом спорта. Передачи беспощадно глушились: по всей стране были развернуты специальные станции, единственной задачей которых было подавление западного радиовещания душераздирающим воем на тех же частотах вещания — такое вот «соревнование идеологий». Но при правильном подключении антенны всегда удавалось прослушивать на фоне воя и полезный сигнал. Так что ползание вдоль стен квартиры с проводом-антенной, залезание с ним на стол и под стол под завывание «глушилок», чтобы добиться оптимального соотношения «сигнал — шум» было непременным атрибутом столичного радиообщения с «за бугром» (так тогда называли страны, не оккупированные Советским Союзом).

Слушать было тем проще, чем дальше от крупных индустриальных центров ты находился. Когда в студенческие годы нас посылали в подмосковные совхозы (сельскохозяйственные предприятия коммунистического типа) убирать урожай, прослушивание вражьих голосов проблемы не составляло. Тут уж помогал достаточно портативный радиоприемник «Спидола» рижского завода ВЭФ размером с толстый том формата А4.

Еще курьезней складывалась в этом плане жизнь в далекой провинции. В 1972 году я вместе с несколькими сокурсниками из Московского горного института завербовался мыть золото на Чукотку. Одно из первых ярких впечатлений от жизни прииска: в столовой сидят и обедают отец с сыном, а радиоприемник, который стоит у них на столе, транслирует «Голос Америки». Позднее в местной радиорубке я прочел приказ по районному узлу связи. В приказе речь шла о том, что радист какого-то поселка включил в местную радиосеть передачи того же «Голоса Америки», указывалось на недопустимость подобных действий и щедро раздавались взыскания. От больших бед виновных спасло, видимо, лишь то, что дальше Чукотки засылать их всё равно было некуда.

В самом начале 1968 года нам объявили, что мы, учащиеся 9-х классов 29-й английской спецшколы, едем «по обмену» на летние каникулы в Прагу, в семьи, дети которых приедут в Москву жить в наших семьях. Как я уже говорил, в те годы выехать за рубеж было практически невозможно и получить предложение и шанс такого рода значило вытащить счастливый лотерейный билет.

В то время народ Чехословакии и даже лидеры ее компартии встали на путь расставания с советской моделью социалистического развития и шаг за шагом, в мягкой, ненасильственной форме пытались уйти от коммунистического абсурда (в пятидесятые годы в жесткой, кровавой форме это пытались сделать другие страны, захваченные после Второй мировой войны Советским Союзом — Восточная Германия и Венгрия). Руководство Советского Союза не знало, как поступить в обстановке, когда по его же инициативе было начато смягчение отношений с Западом — так называемый Хельсинский процесс, а руководство КПСС во главе с энергичным тогда генсеком Леонидом Брежневым было еще более-менее открыто к поиску новых путей развития для тормозящейся экономики страны.

Мой анализ событий привел к безрадостной оценке перспектив и поэтому…

… Дети наших двух классов бегали, собирая многочисленные справки и разрешения (по месту жительства, по месту работы родителей, заключения комиссий о благонадежности и т. п.), обменивались горячими новостями, кто и что успел. И только я ходил, засунув руки в карманы, не принимая участия в суете. Ребята заметили и потребовали объяснений: почему я «выпадаю из коллектива». «Потому, что вы все дураки, — ответил я. — Потому что летом наши танки будут в Праге, и вы никуда не поедете». Тут же кто-то меня «заложил». Состоялось неприятное объяснение с директором школы Тепловой и парторгом школы Кудрявцевой — с посыпанием головы пеплом: мол, проявил несознательность, ляпнул что-то не то. Но, однако, справки собирать все же не начал. В августе мы с родителями поехали на Украину и там, в гоголевской Диканьке, услыхали новость: советские войска вошли в Чехословакию. Занавес? Ничуть не бывало. 1 сентября «мне за декламации мои рукоплескали»[3] мои так и не поехавшие в Прагу одноклассники. А через несколько дней в школе проходило отчетно-выборное комсомольское собрание (комсомол, ВЛКСМ, Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодежи — школа выращивания беспринципных карьеристов и потому позднее — успешных олигархов). Решался вопрос о составе нового школьного комитета комсомола, и кто-то предложил мою кандидатуру. Я встал и сказал, что у меня самоотвод, но тут все закричали, что я — «великий политик» и… дружно за меня проголосовали. После собрания меня подошла поздравить биологиня и парторг, милейшая Валентина Ивановна Кудрявцева.

— Евгений, надеюсь, ты понимаешь, какая ответственность теперь на тебе лежит? — спросила она.

— Конечно, — ответил я, — я и в комсомоле-то вашем не состою, а вы меня в комитет избрали.

— Как не состоишь?!

— Я же говорил, что у меня самоотвод, а меня слушать не стали.

В общем, скандал мог выйти грандиозный, но, спасая учителей и, не скрою, собственное благополучие, я согласился вступить в комсомол. Самое яркое впечатление — вызовы с уроков, когда какой-нибудь пятиклашка всовывал голову в класс и звонко кричал: «Савостьянов — к директору!» Я шел к директору Тепловой, мы садились в черную «Волгу» (престижный в СССР автомобиль), которую она вызывала как член Московского горкома партии, и ехали на заседания каких-нибудь идиотских комсомольских комиссий.

Концовка была болезненной. Войдя в класс на выпускной экзамен по «Истории и обществоведению», увидел радостно улыбавшуюся Теплову. «Ну, Савостьянов, теперь мы с тобой посчитаемся», — пообещала она. Гоняли меня она и два преподавателя по очереди больше двух часов. Но «пятерку» я все же получил.

Память о моем пребывании в школьных стенах осталась едва ли не навсегда, вполне материальная. Как-то, выгнанные с уроков за потасовку, мы с одноклассником Ромкой Ионовым в школьном коридоре остановились перед пушкой калибра 76 миллиметров, установленной на втором этаже — в память о погибших курсантах артиллерийского училища, которое до Великой Отечественной войны находилось в этом здании. «Доедет ли это колесо?…», видимо, относится к числу фундаментальных проблем, беспокоящих русского человека. В общем, два дюжих недоросля подняли лафет пушки и аккуратно покатили ее вдоль коридора. Разогнались и удержать массивное орудие не смогли. Лафет прободал стену, учителя и ученики выскочили на грохот из кабинетов и классов… Родителей, понятно, вызвали в школу, стребовали деньги на ремонт, а нам дали ножовку и велели отпилить лафет, дабы такие же олухи не повторили наших деяний. Кто попадет в школу на Пречистенке, дом 8, посмотрите: там и сейчас стоит пушка с кургузым лафетом.

Будучи гуманитарием по наклонностям, я запретил себе поступать в гуманитарный вуз, дабы не заниматься осознанной интеллектуальной проституцией: в гуманитарных науках всецело правила бал генеральная линия компартии и занимать иную позицию было попросту невозможно. Посему сосредоточился на физике, мечтая заняться астрофизикой. Но сосредоточился, видимо, плохо, потому что на вступительных экзаменах в МГУ недобрал полбалла и отправился зализывать моральные раны в Московский горный институт (МГИ).

Вот так неизвестные мне силы приняли за меня решение: вместо ad astra получилось de profundis[4].

Много лет спустя, глядя на величественное здание Московского университета, я размышлял, как сложилась бы моя судьба, если бы не те злополучные полбалла. Поначалу был уверен, что все сложилось бы совершенно иначе, но с годами пришел к мысли, что волны жизни вынесли бы на тот же берег. Так же мотался бы по командировкам, так же примкнул бы к демократическому движению и т. д. Похоже, О. Генри прав: «Дело не в дороге, которую мы выбираем; то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу». Так ручеек извилистый крутится, как может, и предугадать направление его движения вроде бы нельзя. Но если уж суждено ему было родиться в бассейне Волги, кончится все в Каспийском море…

В 70-е годы нарастало давление властей после краткого периода, названного «оттепелью» — по повести Ильи Эренбурга. Испуганные событиями в Чехословакии, Брежнев и другие руководители КПСС приняли решение свернуть альтернативные кондовому социализму искания и начали снова закручивать гайки в международной политике, экономике, культуре. Всюду — плакаты о наших достижениях, по радио и телевидению — репортажи об успехах. Но реальная жизнь показывала другое. Особенно — молодому человеку, восприимчивому в силу возраста. Начиная с выездов «на картошку» в подшефный совхоз[5], где общаться приходилось со всеми слоями деревенского населения.

Примерно на третьем курсе по моей судьбе прошелестела почти неслышно загадочная и всевластная заплечная система советской власти — Комитет государственной безопасности, КГБ. Присмотревшись, подошел мой комсомольский начальник Борис Муравлев и как бы невзначай поинтересовался, не желаю ли я связать свою судьбу с КГБ. Я отшатнулся, пробормотав, что, дескать, спасибо, нет. На том разговор и окончился. Ну, уж тут-то судьба прицелилась как нужно, и 20 лет спустя в указанную организацию я все же попал. Ни много ни мало заместителем руководителя. До этого мы еще дойдем.

Основным «хождением в народ» были интереснейшие практики, которыми в те годы славился МГИ, совместная работа с колоритными представителями горнопромышленного люда. Началось все в 1970 году — в городах Сатка и Бакал Челябинской области. Первый отрыв от родительского гнезда, упоение самостоятельностью. Из воспоминаний — величие магнезитового карьера. Кто не видел открытых горных работ с шагающими экскаваторами-драглайнами, отвалообразователями, самосвалами, взрывами по 100–200 тонн аммонита одновременно, тот многое в жизни упустил.

После этой первой поездки у нас сложилась команда, норовившая воспользоваться случаем и совместить приятное (тяжелейшую работу) с полезным (знакомство с Родиной).

В 1971 году удалось завербоваться на работу в объединение «Карагандауголь».

Вообще-то мы прибыли в Казахстан, город Караганда, пос. Долинка, шахта имени 45 лет ВЛКСМ на ту же ознакомительную практику, то есть: смотри, рисуй, описывай. Но небольшая (человека три-четыре) группа искателей приключений на свою … вместо того, чтобы марать бумагу описанием чужого труда, оформились на работу в забой.

Попробую описать «суровые трудовые будни».

Приезжаешь на смену. В просторной казахской степи стоит двухэтажное здание — административно-бытовой комбинат (АБК), — за которым высятся башни грузо-пассажирского и вентиляционного стволов. От шоссе к АБК ведет обсаженная чахлыми деревцами дорога (их роль в жизни шахтеров будет показана ниже).

Входишь, переодеваешься: вместо своего, родного, московского надеваешь белое белье (кальсоны на штрипках и рубаха, иногда новые, подчас и нет, да еще чужое), сверху — темно-синяя или черная х/б (хлопчатобумажная) куртка и брюки, сверху — брезентовые брюки и куртка. Портянки и резиновые сапоги. И, конечно, каска. Дальше бригада встает шеренгой и по приказу бригадира начинает прыгать на месте.

Если у кого, не дай бог, в кармане загремят спички — шаг вперед и тяжелым бригадирским кулаком — в портрет. Ведь случись кому из болезных поутру шахтеров машинально в забое закурить — верная гибель и ему, и всей бригаде. А то и смене. Шахта сверхкатегорийная, то есть с повышенным содержанием метана. Поэтому в ней нельзя было использовать горнодобычные комбайны и работа шла по старинке, отбойными молотками. И, кстати, можно отметить, что бригадир был единственным казахом в бригаде. Остальные — русские, украинцы, татары и прочие «нетитульные» нации. И в Армении на Зангезурском медно-молибденовом комбинате, в шахте Кафана было так же: бригадир — армянин, рабочие — азербайджанцы.

После такой разминки, бригада шла в «ламповую», где каждый получал лампу с аккумулятором, самоспасатель (примитивный противогаз, который давал шанс в дыму продержаться минут сорок — час, чтобы успеть при задымлении выйти к стволу) и жетон, который нужно было сдать после смены при выходе на-гора, чтобы в случае чего было понятно, кто там, внизу, остался…

Нам, как молодым, предоставлялось «почетное право» тащить фляги-термосы с едой на всю бригаду: суп, макароны с котлетами, компот и белый вкусный хлеб в целлофановом мешке.

Как правило, несли с собой и запас новозаточенных пик к отбойным молоткам.

С этим скарбом бригада спускалась по лестнице к околоствольному двору, где погружалась в клеть, с грохотом бросавшуюся вниз на 350 метров со скоростью 10 м/с. Вода (конденсат и дренаж) льется бодрым ливнем, так что, если стоишь у самого края клети, успеваешь слегка окропиться, что даже освежает.

Потом примерно полтора километра по горизонтальной выработке — квершлагу топаешь до упомянутой зоны очистных работ, где сворачиваешь на свой штрек и доходишь до своей лавы. И тут кончается пространство Homo erectus.

Что такое лава? Представьте себе наклонный зал длиной около 100–120 метров. На одной из длинных сторон этого зала — фальш-стена, сложенная из дробленой горной породы (бута), которая поддерживает медленно оседающий потолок (кровлю), не позволяя ему обрушиться одномоментно, похоронив под собой работающих в лаве. Но постепенно кровля оседает, придавливая бут, что порождает внятное потрескивание, поначалу нервирующее непривычное ухо. Вдоль лавы идет транспортер, на который набрасывают отбитый уголь шахтеры, работающие в своих забоях вдоль другой длинной стены. Кроме угля, по транспортеру плывут бревна, распилы (полубревна), а иногда в нарушение всех правил безопасности и шахтеры.

Очистные забои — врезки во второй длинной стене, в каждой из которых работают парами шахтеры. По очереди один рубит отбойным молотком уголь, а второй совковой лопатой набрасывает его на транспортер. Высота забоя, как и всей лавы, определяется мощностью (толщиной) угольного пласта. Таким образом, высота твоего Lebensraum[6], то есть расстояние от подошвы (пола) до кровли (потолка) диктуется матушкой природой и на многих угольных шахтах оказывается много меньше человеческого роста. В нашем случае — около 140 см, что при моих 182 см состояние erectus для меня никак не предусматривало — не вставая с колен или согнувшись в три погибели, «даешь стране угля, хоть мелкого, но… много», как гласит известная присказка.

Отбив 70 см угля, мы выхватывали с транспортера два бревна и один распил и сооружали крепь — раму, которая временно принимала на себя горное давление вместо вынутого угля.

Такая вот романтика. Тяжелей и в прямом смысле слова беспросветней (до бела света, ясна солнышка — 350 метров по вертикали. Впрочем, бывало и побольше — в Норильске, на руднике «Октябрьский» и за 850 метров выходило) работы не придумаешь.

После смены — назад к стволу, там — наверх, на-гора. Сдаешь жетон, лампу, аккумулятор, самоспасатель. Душ, одеваешь свое и — в столовую, где бутылкой пива возмещаешь растраченную из организма воду. А потом — либо автобусом в поселок, в общежитие. Либо, если есть повод…

…Женька! — крикнул мне на второй или третий день наставник, татарин Тагир, — на-гора выйдем — домой не ходи. Водка пить будем! Гена в отпуск ходит, всем водка купил.

Действительно, после смены в упомянутых деревцах были расстелены газеты, расставлены бутылки теплой водки и вкусного, но тоже теплого пива «Шахтерское», нарезаны хлеб с колбасой. И понеслось… Пили шахтеры по-некрасовски: «Он до смерти работает, до полусмерти пьет». Сколько же здоровья оставил я в теплой казахской степи!

Заработанные в Караганде деньги позволили слетать в Ташкент, посмотреть город, заново отстроенный после разрушительного землетрясения 1966 года. Потом — в Баку, потом в Степанакерт, к близкому институтскому другу Рафику Арутюняну. Побывали в Нагорном Карабахе, в Шуше, где в начале ХХ века преподавала в женской гимназии моя бабушка Шушаник Хачатуровна Тер-Хачатурян. Потом перебрались в Армению, пешком и на попутках — до Еревана, посмотрели по дороге такие красивые места, как Горис и Сисиан, и даже в подножье Татевского монастыря половили с местными браконьерами рыбу, которую егерь, он же смотритель музея, глушил толом. Под Ехегнадзором видел древний Селимский караван-сарай, где останавливал на ночь свои неспешные караваны в Персию мой прадед Хачатур.

В Армении острей думается о том, что «сознание определяет бытие» ничуть не меньше, чем «бытие определяет сознание». Семнадцать веков небольшой народ остается верен христианству, находясь в окружении сторонников иного (исламского) концепта. И терпел от этого немало бед, примером тому и история моей семьи. Зачем? Почему? Трудно понять современному человеку. А иногда и невозможно[7].

Наши родственники Армен Мушегян, Алик и Мила Баграмян, Коля и Элен Оганесян всегда были приветливы и гостеприимны. Потом «высокая принимающая сторона» ненадолго пополнилась Германом и Викой Рыловыми, которые перебрались в Армению из Норильска, а уж потом — из Армении в Калифорнию.

Из той поры ярче всего запомнилось лето 1972 г., Чукотка.

На наше письмо из поселка Билибино, из Объединения «Северо-востокзолото» пришел ответ: «Прилетайте. Дорогу оплатим в один конец».

Летом, в сезон, рабочие руки всюду нужны. Сезон в тех краях — с конца июня до начала сентября, когда в лучах незаходящего круглые сутки солнца сходит снег, вскрываются реки, оттаивают золотоносные пески и можно вести их промывку драгой по реке или промустановками на суше. Билет в один конец определил судьбу многих, кто, не заработав в сезон на дорогу домой, на всю жизнь оставался там «бичом» (от БИЧ — бывший интеллигентный человек или the beach — матрос, отставший от корабля).

Шесть часов лёту на четырехмоторном винтовом Ил-18 до Красноярска. Остановка на дозаправку. Еще шесть часов на Ил-18, и мы в Магадане, «столице Колымского края», как поется в душераздирающей песне о безнадежной судьбе сотен тысяч, сожранных там коммуно-чекистским молохом с 1931 по 1953 г. Не раз видел их захоронения — в отдельных могилах, во рвах, открывавшихся после оттепели или взрывов на карьерах. Как за 70 лет до того предсказал Некрасов: «А по бокам-то всё косточки русские… Сколько их!» Жуткую часть населенных пунктов СССР составляли бывшие лагпункты, зоны, шарашки и раскомандировки ГУЛАГа — Главного управления лагерей. Немногие знают, что здание нынешней гостиницы «Пекин» на Триумфальной (тогда Маяковской) площади задумывалось в 1935 году как главное административное здание ГУЛАГа. Лагеря были резервом рабской и безжалостно уничтожаемой рабочей силы для «строительства коммунизма».

Магадан, бухта Нагаева, откуда в конце 1930-х пришла в семью Мочаловых последняя весточка от дяди моего батюшки Вадима Константиновича: «Украли верхонки[8], теперь долго не протяну». Сырой холодный ветер. Низкие облака, мчащиеся по небу. Подлодка на рейде.

Город состоял из более или менее пристойных кирпичных, белым оштукатуренных зданий в центре и «шанхая» — кварталов бараков и самостроя — домиков из чего попало. В центре — проспект Ленина, кафе «Золотинка» (тезки были по всей Колыме). Там-то один знакомый, выпускник МГИ и погрузил нас в уныние, посулив: «На прииске про баб и думать забудьте, и свой … в узелок завяжите». Беда, но делать нечего, решили мы.

Самолетом Ан-24 добрались до поселка Кепервеем, где на выходе скальных грунтов оборудована полоса для среднемагистральных самолетов, а потом уже «кукурузником» Ан-2, который мы, двенадцать искателей денег и приключений, забили под завязку, прилетели в поселок Билибино, «столицу “Северовостокзолота”». Поселок назван в честь Ю. А. Билибина, первооткрывателя колымских золотых, серебряных и оловянных месторождений. Одного из тех великих русских геологов, открытиями которых и сегодня живет Россия. В этих краях Билибин никогда не бывал, открыл их теоретически.

В день нашего прилета поселок оживленно гудел. Интересная случилась история. Поселок состоял в основном из деревянных домиков на полозьях, «балков»/«бунгалов», которые легко перевозились с места на место. И вот прилетел в Билибино один завербованный с немалыми «подъемными» деньгами. Оформился на работу, спросил про жилье и получил направление на койку в общежитии.

— Как койку? Да у меня вся семья завтра прилетит! Мне квартиру обещали!!!

— Эх ты, садовая голова. Да кто ж семью в такую даль сразу везет? Сам бы обустроился, тогда б и звал.

— Да что же? Да как же? Да обещали же?

— Знать ничего не знаем. Другого жилья нет. За койку скажи спасибо.

Ну ведь Россия же. Решил мужик завить горе веревочкой. Накатил, как положено и — на аэродром.

В буфете добавил — и стал искать сочувствия у каждого встречного-поперечного. Подкатывает один: «Не горюй. Я отпахал, завтра на материк улетаю, нужно срочно бунгал продать. Хошь, 300 рэ — и живи».

Мужик ушам своим не верит. От радости и «Зверобоя» (тогдашняя сладковатая водка, полезна от цинги, но пьется порой с омерзением) голову сносит. Идут смотреть. Хороший балок, просторный. Незнакомец у двери повозился и распахнул. «Заходи, — говорит, — смотри. Мебели тут немного, ну потом сам сделаешь, а то прикупишь. А приятель тут на столе поспать лег, потому что кровать я уже продал. Ты не волнуйся, он мужик спокойный, проспится и уйдет. Так берешь?»

Ну, мужик, конечно, деньги на стол. Чувствует, что беда мимо порхнула и капризничать начал:

— А мне вот до работы далековато.

— Так чо? Поставь бульдозеристу бутыль «Зверобоя» — он тебе балок прямо к конторе притащит.

Так и сделали, перетащили балок. А на утро в поселке паника: городской морг кто-то украл…

Получив в «Северовостокзолоте» назначение, мы разделились на две группы и отправились на прииски. Одни — на «Алескерова», другие — на «Встречный». Веселые эти названия — «Встречный», «Солнечный», «Комсомольский», «Радостный» и т. п. — придуманы основателями ГУЛАГа, распоряжавшимися жизнями десятков миллионов рабов-зеков[9].

Путь на «Встречный» был через «кряж крутой». Советские автобусы взять его не могли и работали парами. Подвозили людей одновременно с двух сторон к подножью горы. Пассажиры пыхтели со скарбом в гору, задыхаясь, матерясь и похохатывая. На макушке встречались и ждали отставших. Когда собирались все, открывали бутылки, доставали снедь — кто чем богат — и «обдумывали» ситуацию. После чего прощались и удовлетворенно спускались к поджидавшим ПАЗикам[10]. Когда мы уселись «думать», кинулся мне в ноги матерый мужик, старатель, увидевший, как я вытаскиваю из рюкзака привезенный из Москвы свежий огурец: «Дай Христа ради, сыну покажу, двенадцать лет мальцу, а он огурца не видел».

Вот так вторым автобусом мы и прибыли на прииск «Встречный». Правильными рядами стоящие деревянные бараки (похожую по геометрии, хотя и много более размашистую планировку я позднее видел в знаменитом немецком концлагере Дахау под Мюнхеном), соединенные деревянными коробами с проложенными внутри трубами парового отопления (теплотрассы) — вот и вся архитектура. Позднее и здесь обнаружился свой «шанхай» с домами-полуземлянками, в основном из тарной доски, впрочем, достаточно утепленными.

Подхватив чемоданы и сумки, мы загрохотали было по доскам к конторе и замерли от дивной сцены: люди фланировали по мосткам, как на бульваре в Москве. Только от нестерпимого тундрового комара мужики спасались вонючим дымом папирос «Север», а женщины и дети — адекватно вонючим дымом «вееров» из тлеющего картона, которыми дамы обмахивались с утонченной изысканностью Чио-Чио Сан.

На перекрестке двух коробов, вцепившись друг другу в волосы, отчаянно мутузили друг друга две молодые женщины. Вокруг — с десяток зрителей.

— Мужика не поделили, — прокомментировал нам ситуацию один из болельщиков.

— Э-э-э, — переглянулись мы многозначительно. Там, где женщины столь самоотверженно бьются за мужчину, можно не выполнять рекомендацию магаданского знакомого и не «завязывать в узелок». Что и подтвердилась довольно быстро…

На следующий день мы получили задание — собрать промывочную установку и начать работу на полигоне у ручья Пырканайвеем. В сущности, это была «проверка на вшивость» — справятся инженерá или нет. Ничего, справились. Посмотрели, как у соседей, почитали чертежи, и через несколько дней гидроэлеватор, насосная и промывочный бункер были готовы к работе, которая сразу и закипела — сезон на Чукотке короткий: «Колыма, Колыма, чудная планета — двенадцать месяцев зима, остальное — лето».

По двенадцать часов в день, орудуя шестиметровым бревном (водилиной), я направлял мощную, в 6 атмосфер, струю воды гидромонитора (водяной пушки) в навалы песка, который подталкивали к бункеру бульдозеры. Струя воды уносила размытый песок (пульпу) на эстакаду, где тяжелое золото осаживалось на рифленые резиновые коврики, а почти пустая порода уносилась в отвал.

Раз в сутки приезжали «съемщицы». Не те женщины, которых «снимают», а женщины, которые снимают — золото с ковриков в пломбируемые бачки. К вечеру бригада узнает результаты, с утра бригадир выписывает мелком на доске, сколько граммов намыто за смену.

По тем временам за грамм золота полагался рубль на бригаду. Два рубля получали вольные старатели. Три — вольноприносители, например, работники столовой, которые в свободное от работы время с лотком в руках мыли песочек на ручье или у отвала. Значительная часть золота шла в казну. Меньшая (по разным оценкам, 10–30 процентов) попадала в так называемое «ингушзолото» — отлаженную дельцами ингушами цепочку хищения.

Рассказывали, что в 50-е годы, когда рубль стоил меньше в 10 раз, а купюры были размером раза в два-три больше, в день зарплаты жена провожала мужа на смену со свежевыстиранной и выглаженной наволочкой — деньги уносить.

Из тех 50-х и даже из 40-х в нашей бригаде — до половины мужиков. Среди них и отсидевший свой «четвертак» (25 пять лет лагерей) бывший при фашистах полицаем Григорий. Год за годом писал домой письма, чтобы прознать, можно ли возвращаться, не ждет ли его расправа от родни загубленных им людей. Со мной он обмывал полученный третий подряд ответ: возвращайся, тебя простили.

Он и преподал внятный урок на предмет лишнего любопытства. Когда уже вторая бутылка «Зверобоя» подходила к концу, дернул меня черт спросить, где Грише посидеть пришлось. Он так спокойно и говорит: «Видишь на стене карту? Пошли, покажу». И когда подошли мы к стеночке, Гриша прижал меня к ней длинным и очень острым ножичком, я даже и не заметил, как он его достал. И спокойно, не торопясь, начал рассказывать, слегка покачиваясь, вроде бы по нетрезвому своему состоянию. Качается он, а острый этот ножичек, упертый мне в солнечное сплетение, то поглубже вдавится, то поменьше. Закончил Гриша географический обзор и спрашивает: «Понял?», а смотрит весьма пристально. Я говорю: «Понял, Григорий, пошли допивать». Ответ собеседника устроил.

(И правда, история повторяется в виде фарса. Два года спустя на офицерских сборах под городом Новозыбков Брянской области наше отделение дежурило на полковой гауптвахте. В одной из камер — стук. Командир меня послал посмотреть, в чем дело. Открываю и вижу длинный и отвратительно ржавый штык, почти прижатый к моему животу, и двух солдат — туркменов, что-то мне напористо внушающих. Автомат — за спиной, и магазин отстегнут (так положено). А у командира отделения ремень зацепился за погон, и он свой АК-47 никак не сдернет. Вот так стоишь и думаешь — насмерть или выживу… Потом выяснилось, что ребята обнаружили штык в камере и хотели его сдать. Пронесло. И меня тоже…)

Другим ярким эпизодом было вскрытие кладбища ископаемых животных, мамонта и носорога.

Началось с того, что над полигоном повис и с каждым часом становился сильнее характерный запах тухлятины. Поводив носом, бригадир сказал: «Скоро мамонта отроем». Честно говоря, я не поверил. Уж как-то чересчур. Но прошло еще два дня, и из-под толщи срезанных вечномерзлотных песков действительно появились прекрасно сохранившиеся останки.

Мой энтузиазм — «Надо немедленно сообщить о находке» — понимания у ватаги не встретил.

— Только пикни, — ласково сказал бригадир. И пояснил: — Узнают на прииске или, хуже того, в Билибино — значит конец работе. Сообщат в Ленинград, в Палеонтологический институт, и до приезда экспедиции, до завершения их работ — сиди и кури за 70 процентов от тарифа. А тебе этих 70 процентов даже и на билет до Москвы не хватит. Будешь слать телеграммы домой: «Продай, мама, индюка, выкупи меня, п…ка». Так что посмотри, хочешь — отпили кусок бивня на память и забудь. А мы их гусеницами покрошим, и вперед.

Такое было время. По всей стране — свалки ценностей, все бесхозное. Люди предприимчивые или увлеченные использовали это на всю катушку. Московский энтузиаст Феликс Вишневский и мой батюшка находили на помойках картины, иконы, антикварные предметы. Вишневский таким, в частности, образом основал в Москве музей Василия Тропинина и художников его времени. А наш сотрудник и мой тезка выламывал серебряные и золотые детали из электроаппаратуры и выплавлял слитки драгметалла. Нынешнее рачительное время с этим покончило радикально: не только металлолом народ собрал, но и действующие ЛЭП зачищает порой в духе героя чеховского «Злоумышленника». А уж останки мамонтов по всей Чукотке-Магаданщине ищут, вооружившись японскими приборами.

Настроение в бригаде дискуссий не предполагало. Ясная обстановка. Разрядил ее один из бульдозеристов — хоть и хромоногий, но виртуоз своего дела, вдобавок гармонист и душа компании.

— А слабо мясца попробовать.

Признаваться, что «слабо», никто не захотел, тем более многие из ветеранов в ГУЛАГе, наверно, и не такое едали. В общем, срезали шмот мамонтятины, поставили вариться в чифирном котле, послали на прииск за «Зверобоем» и после четырех часов варки все вместе по команде отправили по куску в рот. Безвкусно, но есть можно. Поели, выпили, продолжили работу. А кусок бивня сантиметров в семьдесят я отпилил и дотащил-таки до дома.

В свободное от работы время еще подрабатывали переборкой леса на лесоскладе и ходили в тундру. Погулять. С девушками…

Тундра прекрасна, как и все, что не изгадил человек: леса и горы, моря и степи. Особенно поразило меня утро после первых заморозков. Разноцветные ягель, мох, лишайники — все покрылось тонкой ледяной корочкой и засверкало самоцветами в солнечных лучах. Утро, впрочем, там понятие условное: большую часть сезона солнце стояло над головой 24 часа в сутки. Причем почему-то именно с часа до трех «утра» лютый чукотский комар давал передышку, и загорал я в это время. Комар тамошний — не чета хилому подмосковному. Могуч, злобен, числом — тьмы и тьмы и поет, гад, басом. Особо беда — когда нужно после смены сальники набить: солидол слизывает противокомариный диметилфтолат, как конь — сухарик. И ничего не сделаешь: пока работу не кончишь — терпи кровососа.

Зима и снег начались в середине августа. Как назло, бригада старателей переманила у нас электрика. По закону подлости сразу после этого пару раз у нас на полигоне вырубалось электричество. Мне приходилось бежать за дежурным электриком на прииск. И не то беда, что бежать, — подумаешь, пять километров по свежему воздуху и налегке, — а то, что приходилось пересекать злосчастный ручей Пырканайвеем вброд. Ширина — метров двадцать, глубина — поболее полутора метров. И шуга, снежная каша, несется с ледяной водой со скоростью немалой. А тебе в этой каше нагишом брести с узлом одежды на макушке и сапогами в руке. В общем, неприятно.

Потому, когда нашли на прииске спившегося электрика-бича, я радовался больше остальных. Только вот всей одежды у нового электрика — портки да вековой нестиранности байковая рубаха. А на улице уже сильно ниже нуля…

Бригадир предложил скинуться и купить бедолаге новье. Что мы и сделали. Во время перерыва на чифирь (варить его была моя обязанность) свежий и чистый комплект одежды вручили электрику со всеми приличествующими словами и наущениями. Облагодетельствованный так растрогался, что едва не прослезился…

На следующий день мы его уже не увидели. Появился три дня спустя, весь трясущийся, «с большого бодуна», в тех же портках и рубахе-вековухе. «Зря вы, ребята, только в соблазн ввели. Я уж как-то так…».

Лето пролетело быстро, грянули холода, превратившие мягкие до того пески в неприступную, твердеющую с каждым днем корку, и в середине сентября моей сменой закончился промывочный сезон. Вернувшись с работы в барак, увидел, что он ходуном ходит: гуляли удачливые старатели, фартово намывшие за сезон. Только лег — стук в дверь. Открываю. Стоят двое — один длинный, другой коренастый. Оба (точь-в-точь как в вышедшем позднее фильме «Угрюм-река») в бархатных портянках и без сапог.

— Сколько? — спрашивает длинный.

— Трое.

И получаю три коробочки с золотыми часами «Восток». Широко гуляла братва!

Но и для нашей бригады сезон получился не пустым. И превратились мои трудодни[11] в солидную сумму, позволившую прокатиться по маршруту Колыма (Черский) — Хабаровск — Иркутск — Байкал — Улан-Удэ — Челябинск — Москва. Только став отцом взрослых детей, понял, сколько крови попил у родителей, угощая их редкими телеграммами с какой-нибудь Верхней Заимки. Напоминаю — мобильные телефоны и Интернет появились в нашей стране лишь через тридцать лет!

Самое яркое из впечатлений этого странствия, конечно, Байкал. Пожалуй, красивее места в России я не видел. Прилетев в Иркутск, посмотрел прекрасный этот город и от привычного отсутствия «в гостинице мест» отправился к Ангаре на стоянку катеров на подводных крыльях «Ракета»[12]. Предусмотрительно запасся водкой и поэтому был благосклонно встречен экипажами, отдыхавшими на борту.

Утром катер домчал к Листвянке, где Ангара убегает от Байкала. К счастью еще оставались билеты на предпоследний «рейс-кругосветку» старенького парохода «Комсомолец».

В первый же день плавания познакомился с очень симпатичным крепким парнем из Ангарска по имени Иван, который предложил составить ему и двум девушкам из Ленинграда компанию в пятидневном походе по восточному берегу. Сказано — сделано: пять дней походили по Баргузинскому хребту и поспели на последний рейс «Комсомольца».

В Нижнеангарске попали на знаменитый по тем годам омулевый базар. Прямо скажем, не «Октоберфест». Затрапезные прилавки, десятка два продавцов, аккордеон. Рыбка, правда, хороша. Там же попрощался я со своими друзьями-подругами. Они «Комсомольцем» пошли назад, к Иркутску, а мне скучной показалась пройденная раз дорога (есть во мне такой изъян), и двинулся я дальше. Через Верхнюю Заимку — в Улан-Удэ (случайная попутчица позвала посмотреть пушной аукцион). Вернулся в Иркутск. Полетел в Челябинск, к зазнобе «саткинских времен» Любе. И уже потом — домой, в Москву. Заработанных старательских денег хватило, чтобы родители купили набор мебели, «стенку», с которой наше семейство рассталось только в 2013 году, когда при разборке выяснилось, что с помпой преподносившаяся всем знакомым «чешская мебель» была произведена на фабрике в Воронеже…

В 1973 году устроился на работу в экспедицию института «Гидропроект» на строительстве Ингури ГЭС. Наша геофизическая партия работала в тоннелях, соединявших пространство будущего водохранилища с руслом реки Эрисцкали. Вода реки Ингури, поднятая 270-метровой арочной плотиной, по тоннелям должна была рваться к руслу Эрисцкали, где располагался машинный зал ГЭС.

Наша задача заключалась в оценке устойчивости стен тоннелей, в частности, методом сейсморазведки. Суть его в том, что по скорости и амплитудам колебаний, проходящих сквозь стенки, кровлю и подошву/пол туннеля от точки возбуждения до точки приема, оценивается трещиноватость и плотность этих горных пород и, соответственно, их устойчивость. Это в теории. На практике же точкой возбуждения было не место, где находилась наша инженер-оператор, весьма сексапильная экс-циркачка Лиза, а место, где кувалда в наших могучих руках соприкасалась со стенкой тоннеля или где подрывалась палка-другая взрывчатки (аммонита). Точкой же приема было место установки сейсмодатчика. В зависимости от условий их размещали либо в неглубокой скважине (шпуре), либо впихивали в специальное углубление, которое выбивали методом пики и молота, то есть один держал в руках пику от отбойного молотка, а другой со всей дури лупил по ней кувалдой.

В один ужасный момент держать в руках пику выпало мне, а размахивать кувалдой — кряжистому Рафику Арутюняну, товарищу по многим странствиям студенческих лет. Он несколько промахнулся… и «точкой возбуждения» стала не стенка штольни, а мой указательный палец. «Неправ ты, Рафик», — вежливо сказал я в соответствии с популярным в те годы анекдотом про электрика, на голову которого уронил молоток ученик-напарник.

Однако, как мудро заметил Екклезиаст, все проходит. Унялись и боль, и мат. Работу нужно было продолжать, соблюдая, однако, и некоторые гигиенические нормы. Палец обильно полили йодом, перемотали бинтом, изолентой, и получившуюся культю упаковали в презерватив, которых у нас в машине всегда была полная кастрюля. Не для плотских утех, а исключительно в целях научной и инженерной практики. Нежным сейсмодатчикам нужна надежная защита от агрессивной шахтной воды. А толщина отечественных «резинотехнических изделий» (так они назывались) была такова, что советские люди могли выносить на демонстрации плакат «Да здравствуют советские презервативы — самые толстые презервативы в мире!»[13]. В обед мы выбрались из штольни и пошли в столовую. Оплатив в кассе обед, я водрузил чек на обтянутый презервативом палец, просунул их (чек и палец) в раздаточное окошко. Истошный визг, поварихи, выскочившие с половниками и ножами из кухни в зал, и дружный хохот интернациональной команды строителей сполна возместили мне страдания того дня.

Тогда же я стал яснее понимать суть СССР как некой «инверсной империи», где не центр живет за счет окраин, а окраины вовсю эксплуатируют центр.

Всё, что Грузии было нужно, она получала по фиксированным и заниженным расценкам: энергоресурсы и образование, пшеницу и транспортные услуги. А вот свою «солнечную ренту» — овощи, фрукты, пляжи и вина — продавала по свободным рыночным ценам. То же самое было свойственно и другим союзным республикам, которые жили много лучше Центральной России, но потихоньку роптали (и, кстати, лишь частично справедливо) на советское угнетение. Справедливо потому, что коммунистическое угнетение давило всех. Частично — потому, что в первую очередь и сильнее всего — Россию. Позднее я стал внимательно изучать открытые бюджетные данные и убедился в том, что на душу населения Россия (не считая забалованной и в глазах остального СССР зажравшейся Москвы) платила в бюджет СССР больше, а получала из бюджета СССР меньше остальных 14 республик.

В памяти остались, конечно, и потрясающие красоты Грузии: Сванетия с царственной горой Ушба, живописные дороги и водопады, море, заполненное светящимся планктоном. Позднее я узнал и полюбил Грузию еще больше, побывав в Кахетии и Душетии, Аджарии и Имеретии, Ахалцихе и Ахалкалаки, Южной Осетии и Абхазии.

Самые добрые воспоминания остались у меня об Эдике Григорьянце и Мише Ильине (эти двое, позавтракав и выкурив по сигарете, входили в море, уплывали и возвращались часов через пять-шесть), Мише Езерском и Павлике Гиргвлиани.

Эдик, человек необыкновенно компанейский, сердечный и отзывчивый, обладал дивным даром увлекать за собой детей и подростков в бесконечные байдарочные походы. Как своих, так и чужих. Дети, в том числе мои, его обожали. Он был свидетелем на нашей свадьбе. Увы, рано, в 2005 году ушел из жизни.

Дня на три удалось отскочить в Молдавию, город Оргеев на свадьбу нашего институтского друга Яши Кардунера. Веселье и непросыхание непринужденной еврейской свадьбы в маленьком молдавском городке — тоже из ярких воспоминаний того времени. Много прошло лет, когда я снова оказался в Молдавии, но уже не в мирном Оргееве, а в Тирасполе и Бендерах, ошпаренных братоубийственной войной[14].

Институтская учеба мерно катилась к завершению. Должен сказать, что, к моему удивлению, многие знания, полученные в те годы, мне впоследствии пригодились, за что особое спасибо преподавателям Валерию Ямщикову и Петру Тютюннику, Владимиру Именитову (в очаровательную дочку которого, Лену, я был в школе влюблен, как и все парни класса) и Готфриду Новику.

С двоюродным братом Андреем Зубовым и другом Алексеем Салминым ходили в походы по Каргопольскому краю — заповедному и прекрасному, с одной стороны, загадочно влекущему к себе Плесецкому космодрому — с другой, и обильно заставленному лагерными зонами — с третьей. Там однажды нас обчистил в плацкартном вагоне поезда Сыктывкар — Москва только что вышедший на волю мужичок, перед тем одолжившийся у нас кружкой для понятных целей. Поймав вора, пытался вбить в его голову мысль о порочности избранного пути, но был остановлен сердобольными женщинами. Сдал в линейный отдел милиции, а он оттуда сбежал. Все через пень-колоду. За неурядицы был вознагражден наблюдением забавной сцены на Вологодском вокзале: пожилой сухопарый человек с поразительно прямой осанкой твердой походкой подошел к аптечному киоску и купил пузырек одеколона «Шипр». Щедро набрызгал в оба парусиновых ботинка, выпил остаток, но не до конца. Предложил последнюю четверть флакона женщине поблизости. Та испуганно отшатнулась, а он, пожав плечами: мол, ну как знаешь, допил, вышел в центр вестибюля и стал громко называть «г…м» одного за другим всех руководителей коммунистической партии и советского государства, от Сталина до Брежнева. Пытавшихся урезонить его молоденьких милиционеров отшил жестко: «Кого запугать хотите?! Старого зека?! Я сидел при Ягоде, Ежове, Берии, Серове, Шелепине, Андропове. Все они — г…о!» Народ, конечно, вслух не поддерживал, но в душе одобрял — видно было.

За студенческие и последующие годы по стране поколесил немало. Таймыр, Кемеровская, Магаданская, Свердловская, Иркутская и Челябинская области, Чукотка, Хабаровский край, Бурятия, Казахстан, Армения, Азербайджан, Нагорный Карабах, Грузия, Молдавия, Украина, Узбекистан, Белоруссия, республики Прибалтики и, конечно, Центральная Россия… Неугомонными непоседами были и мои родители, срывавшиеся каждое лето на стареньком «Москвиче-403» в путешествия. Самое памятное — пробег с транспарантом на лобовом стекле: Москва — Минск — Вильнюс — Рига — Таллин — Ленинград — Москва.

Увиденное в эти годы могло остудить романтизм любого адепта системы: нищета и взяточничество, пустые полки магазинов и полное равнодушие народа к официальной пропаганде, абсолютная оторванность властей от народа, приписки и воровство. Везде очереди, отсутствие самого элементарного, продуктов питания, даже детского. И, конечно, пьянство. Пил народ в полном смысле слова до изумления, до потери ума, штанов, до смертного боя.

Самые же главные впечатления сводились к двум тезисам. Первый: гибель коммунистической плановой экономики и, следовательно, политической системы — неизбежна. Стройки, заброшенные на середине работы. Станки, годами ржавеющие на улице. Неспособность к внедрению новых идей (при том, что на предприятиях существовали БРИЗы — бюро рационализаторов и изобретателей). Абсолютно нерациональное сельское хозяйство — с громадными потерями и без того небольших урожаев. Система распределения товаров, в которой деньги почти не играли роли, а значение имели только связи с директорами магазинов, продовольственных и промтоварных баз и вытекающее из них умение «доставать» мясо, импортную одежду, мебель и т. п.

Второй: СССР — исторически, этнически, культурно — настолько неоднороден, что распад его неизбежен.

А везде и всюду плакаты и лозунги: «Планы партии — планы народа», «Коммунизм — это молодость мира, и его возводить молодым», «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи». Я, читая эти лозунги, воспринимал знак «—» не как тире, а как математический минус.

Третий случай моей общественной активности как преддверие будущей политической жизни приходится уже на период послеинститутской работы в Академии наук, в Секторе физико-технических горных проблем Института физики Земли (ИФЗ). Вообще-то хотел сначала в закрытый Акустический институт, который занимался в основном проблемами, связанными с военными задачами в области гидролокации и передачи сигналов под водой. Но что-то не срослось. Думаю, поскольку институт был режимный, поизучали там мою персону внимательно и о настроениях моих нонконформистских узнали. А может, просто кого-то другого нашли. И уже второй раз судьба меня решительно повернула. От звезд и океанов — под грешную землю.

Наш сектор в ИФЗ был «белой вороной», скопищем специалистов-прикладников. Позднее, в 1977 году, его руководитель академик Николай Васильевич Мельников добился создания на базе сектора отдельного Института проблем комплексного освоения недр АН СССР (ИПКОН). Поиск названия для института Мельников сделал предметом конкурса. Вариантов было много, а выиграл его собственный. Тут-то и обнаружилось в словаре Даля значение слова «недра» как главного женского детородного органа. Поставленную руководством задачу его комплексного освоения коллектив института, особенно его молодежная часть, воспринял с энтузиазмом, творчески и дисциплинированно…

Лабораторию проблем горного давления, в которую меня приняли на должность младшего научного сотрудника, возглавлял профессор Сергей Васильевич Кузнецов. Участник Великой Отечественной войны, крупный ученый-геомеханик, он обладал острым умом, мгновенно и очень точно оценивал самые разные события и процессы, включая и выходящие далеко за пределы его специальности. Свойственное ему свободомыслие определило подбор сотрудников: в лаборатории (уникальное явление для нашей страны того времени) вскоре не осталось ни одного коммуниста, кроме секретарши. За исключением самого заведующего лабораторией и доктора технических наук Сергея Васильевича Ветрова, сотрудники были молоды, конца сороковых — начала пятидесятых годов рождения: Владимир Одинцев, Виталий Трофимов, Николай Осипенко, Михаил Слоним, Вячеслав Бобин, Маргарита Помаскина и Светлана Трумбачева.

Основная задача — изучение геомеханических и геофизических процессов, связанных с горными ударами и внезапными выбросами угля и газа на глубоких рудниках и шахтах. Объекты — рудники Талнаха и Северо-Уральска, Джезказгана и Зангезура, угольные шахты Украины, Сибири и Казахстана. Эта проблема усугублялась с каждым годом, поскольку за рудой и углем приходится идти на все большие глубины. И хотя успехов в управлении горным давлением и в прогнозировании горнодинамических явлений (горные удары, обрушения, выбросы угля и газа) достигнуто немало, мы по-прежнему яснее видим, что происходит в десятках миллиардах километров в космосе, чем в километре под землей.

Значительная часть времени проходила в экспедициях и командировках, так что жизнь глубинки мы знали не понаслышке. Ну а когда собирались в Москве, то проводили вместе многие вечера и выходные. Под гитару и водочку говорили и о работе, и о политике. При том, что по многим вопросам иногда расходились радикально (так, ввод советских войск в Афганистан большинство моих коллег готовы были поддержать), беседы велись совершенно свободно и были хорошей интеллектуальной гимнастикой.

Однажды в гостях у Миши Слонима я познакомился с его соседкой Ирой Давыдовой. Она привела с собой красавицу подругу, ее звали Юля Гордеева. Наши отношения быстро переросли во взаимную влюбленность. В то время многие наши знакомые то и дело разводились. Насмотревшись на это, мы договорились пожениться на год. Юля Гордеева стала Юлей Савостьяновой. И длится эта «женитьба на год» до сих пор.

Семья наша приросла двумя малышами — Кириллом (1980 год) и Алексеем (1984 год). Хорошие ребята, замечательные сыновья, радуют нас. Уже и сами стали папами: их жены, Кристина и Таня, родили нам внуков и внучку. Их имена — Дмитрий, Евгений и София-Эмили — самая сладостная музыка в наших сердцах.

Если учесть мои частые командировки, вся забота о детях, в целом о доме лежала, конечно, на Юлиных плечах. Она ведь еще и работала! Если бы не бабушки Ирина Евгеньевна и Надежда Константиновна — не знаю, как бы мы справились.

А в это время происходили события, позволившие с большой точностью оценить близкое будущее страны. Становилось очевидным, что присущая социалистической системе черта — стремиться ТРАТИТЬ (как тогда говорили, «осваивать») деньги, а не ЗАРАБАТЫВАТЬ их, — неминуемо приведет к скорому краху. Анализируя рост объемов неустановленного оборудования, незавершенного строительства, вкладов населения, не обеспеченных товарами, пришел к еще одному выводу: скрытая инфляция в стране составляет 7 % и постоянно растет с попыток экономической реформы 1965–1970 годов, которую инициировали тогда премьер-министр Алексей Косыгин и его экономический советник Евсей Либерман. Много позднее ЦЭМИ (Центральный экономико-математический институт) дал свою оценку: 6 %.

Очевидными были снижение производительности труда, фондоотдачи и других базовых показателей. Но более всего бросалось в глаза нарастающее технологическое отставание. Когда мы смотрели иностранные профильные журналы, вроде The Mining Magazine, то видели, насколько отстает наша промышленность, наша повседневная жизнь практически по всем направлениям. Помню очерк инженеров из Южно-Африканской Республики о поездке в СССР. В магазинах их потрясли счеты — диковинный, первобытный для них инструмент. Дело было году в 79-м или позже. Вообще-то даже в Москве их можно было увидеть еще и в середине 90-х. Иностранцев счеты и то, как продавщицы ими бойко пользовалась, привели в экстаз.

Помню изумленные лица норвежских коллег во время встречи с ректором МГИ Владимиром Ржевским, когда он им объяснял (а я переводил), что в Западной Германии выпускают всего 9 горных инженеров в год, а в СССР — тысячи. И не беда, что многие все равно потом работают шахтерами: шахтер с высшим образованием рубит уголь лучше. Несчастные норвежцы не могли понять, почему мы так незамысловато шутим. Что это не шутка, им и в голову не приходило.

Открытие колоссальных нефтяных и газовых месторождений Западной Сибири в начале 60-х продлило агонию коммунистического эксперимента на 10–15 лет. В руководстве СССР спорили: инвестировать ли столько, сколько нужно, чтобы обеспечить нефтью СССР и страны соцлагеря, плюс еще немного для импорта оборудования, или затянуть пояса, залезть в долги и сильно вложиться в добычу, чтобы потом покупать все, что душа пожелает. Выбрали второй вариант. Так страна села на нефтяную иглу. Деньги от продажи нефти и газа за рубеж позволяли закупать продукты питания, одежду и бытовую технику. Эти блага доставались не всем, в основном москвичам, но поддерживать определенную стабильность помогали[15]. Заверения Никиты Хрущева, возглавлявшего государство в 1957–1964 годах, что к 1980 году в стране будет создана экономическая основа коммунизма, с приближением к этому самому 1980 году стали темой бесчисленных анекдотов.

Решающим эпизодом для понимания того, что должно произойти со страной в ближайшем будущем, стал для меня и моих коллег семинар, состоявшийся в первой половине 80-х годов. К нам в лабораторию прибыли несколько сотрудников одного из крупнейших нефтедобывающих объединений страны из Тюменской области. Они объяснили нам ситуацию. Партийные съезды дают задание добывать ежегодно по 620–640 миллионов тонн. Столь интенсивная эксплуатация губительна для скважин: они стремительно парафинировались, пласты обводнялись, их отдача падала до 25 % и ниже. Чтобы компенсировать потери из-за выбывающих скважин, приходилось вводить новые, уходя все дальше на Север. Соответственно росли затраты.

Обсудив возможные аспекты нашего участия в решении проблемы (речь шла об отработке методов повышения нефтеотдачи пластов, в частности, за счет их гидроразрыва[16], внедрение которого в США так сильно ударило по нашей экономике через тридцать лет), мы после отъезда гостей собрались попить чайку и, посмотрев друг на друга, чуть ли не хором сказали: «Все, теперь коммунистам п… ц».

Сугубо техническая, как могло показаться, проблема убедила нас, что надвигаются колоссальные по своим масштабам перемены.

Огромные культурные различия и нараставшая межнациональная напряженность делали очевидным и другой вывод: после краха репрессивной коммунистической власти распадется и Советский Союз. Неясными оставались формы и сроки…

Народ молчал и, на взгляд поверхностный, сторонний, даже был согласен с существующими порядками — из страха перед репрессивной машиной КГБ, Комитета государственной безопасности. Люди по разнарядке выходили на демонстрации, голосовали на собраниях, осуждали инакомыслящих, критиковали страны демократии и свободного рынка, и — молчали… Молчали о пустых прилавках, о злоупотреблениях начальства, о всевластии партийно-советского чиновничьего аппарата. О гибнущих в Афганистане. Наконец, о нежелании жить в нищете.

Но сквозь молчание уже прорывалось недовольство, возмущение в разговорах между своими, близкими, друзьями — за столом, в курилках, у шахтного ствола в ожидании клети на-гора, в бесконечных очередях. И внимательный наблюдатель понимал — зреют гроздья гнева.

Государство предписывало своим гражданам жить пятилетками.

Раз в пять лет собирались помпезные съезды коммунистической партии, на которых часами шли отчеты об успехах (как правило, мнимых), делегаты убеждали себя в неизбежности загнивания капитализма и, соответственно, победы социализма. Многие из них делали это вполне искренне: отсеченные от правдивой информации, не имевшие в массе своей возможности выезжать в капиталистические страны и своими глазами увидеть и оценить жизнь этих стран, советские люди («хомо советикус») становились легкой жертвой пропагандистских манипуляций.

Раз в пять лет составлялись очередные планы развития народного хозяйства, хронически не выполнявшиеся. Над ними работали министерства, предприятия, научно-исследовательские институты. Причем если в отдельных конкретных случаях от планов была немалая польза, то совокупный эффект оказывался неизменно обратным.

Замыслив взбодрить народ, стали придумывать названия годам пятилетки: «год открывающий», «год определяющий», «год завершающий» и т. п. Пресса и идеологические структуры с восторгом повторяли эти глупости, а народ смеялся… и плакал: по приказу этих м…ков в нищающую страну все шли и шли гробы из Афгана.

Начало очередного отсчета пришлось на 1980 год.

Высшее руководство страны представляло собой постыдное зрелище впавшего в маразм скопления престарелых людей. Их портреты подмалевывались, их речам и действиям пытались придать многозначительность и мудрость, но откровенная ахинея, которую они несли, и полное незнание жизни, которое они демонстрировали, ничего, кроме отвращения, вызвать не могли. В 1981 году я высчитал соответствующую дату, к которой подготовил телеграмму:

МОСКВА, КРЕМЛЬ, ПОЛИТБЮРО ЦК КПСС. ПОЗДРАВЛЯЮ С КОЛЛЕКТИВНЫМ ТЫСЯЧЕЛЕТИЕМ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ.

Напомню: членами Политбюро ЦК КПСС, то есть высшего руководства коммунистической партии и, соответственно, всего государства, в те годы были 13 человек. Средний возраст — более 70 лет.

Возможно, я бы побоялся прийти в отделение связи с такой телеграммой. А отнес бы — не приняли.

Анекдоты, однако, сочиняли, и одной из расхожих шуток 1980 года стала байка-предвидение: «Как будет называться очередная пятилетка?». Ответ — «ППП, Пятилетка Пышных Похорон».

Наступил 1982 год, а с ним пришла «геронтологическая демократия» — последовательная, одна за другой, смерть старцев обеспечивала относительное обновление руководства. В течение года покинули этот мир такие мастодонты, как члены политбюро главный идеолог страны Михаил Суслов, председатель комитета партийного контроля Арвид Пельше, министр обороны Дмитрий Устинов (я потом занимал кабинеты Устинова и Суслова на Старой площади).

В начале ноября мы вместе с Виталием Трофимовым на институтской автобазе в поселке Долгое-Ледово занимались зимней консервацией автомобиля-лаборатории ГАЗ-66, на котором недавно вернулись из экспедиционных работ в Джезказгане. Попами к небу, все в масле, мы не заметили, как подошел главный механик автобазы Шабанов и с лицом скорбным, но неискренним, сказал: «Вот, ребята, какое несчастье-то случилось».

«Кто разбился?» — спросили мы. Какое еще несчастье может быть в автоколонне?

«Умер Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев», — сказал механик. «Да и х… с ним», — дружно сказали мы с Виталием и нырнули под кабину. Шабанов тут же сделал лицо беспечное (впрочем, столь же неискреннее) и сказал: «А и правда, нам-то какое до него дело». Примерно так же отреагировала страна — с официальной скорбью, но искренним безразличием. Только жалко было, что отменили всенародно любимый концерт по случаю Дня милиции: в нем часто пела Алла Пугачева — великолепная певица и незаурядная личность.

Первый же сменщик вечного генсека (Брежнев правил страной 18 лет, второй после Сталина срок правления в СССР) Юрий Андропов изрядно нас повеселил. За этим старцем, полтора десятка лет возглавлявшим КГБ, претендовавшим на репутацию одновременно и либерала, и беспощадной метлы, и государственника, и поэта, народная молва числила глубинное знание всего и вся, включая положение дел в стране. Но уже в первом своем публичном выступлении он заявил: «У меня нет готовых рецептов… Мы не знаем страны, в которой живем». На следующий день мы хохотали: если ты не знаешь ни того, ни другого, какого же черта ты, парень, взялся страной управлять? Судя по дальнейшим событиям, найти ответа на сакральные вопросы генсек не успел. Народу запомнился тем, что выпустил дешевую водку, «андроповку». Втянул рассыпающуюся советскую экономику в новый виток гонки вооружений, разместил ракеты средней дальности (СС-20 по натовской классификации) в восточноевропейских сателлитах Советского Союза, на что НАТО ответило развертыванием «Першингов» с подлетным до Москвы временем 5–7 минут. Обеспечил, гад Юра, безопасность! Расправился с коррумпированным руководством МВД и семьей предшественника, Брежнева. Провел силами милиции кампанию по отлову прогульщиков в парикмахерских, кинотеатрах, банях. В декабре 1983 года на очередном пленуме ЦК товарищи по партии, ошарашенно глядя на пустую трибуну, слушали текст его обращения: «В силу временных причин я среди вас отсутствую». И умер.

Ему наследовала и вовсе странная личность. Совсем уже бессильный и бесполезный Константин Черненко, бывший заведующий Общим отделом ЦК КПСС, человек, который всю жизнь провел за столом в интригах и прислуживании начальству. Его избрание на пост № 1 можно объяснить лишь беспринципной борьбой в руководстве, когда все думали только о благополучии собственного клана (забегая вперед, отмечу, что сюжет этот повторился в 1999 и 2008 годах). Черненко запомнился стране лишь по одному эпизоду, когда в ходе псевдопредвыборной кампании его поднесли к телекамере и он, очевидно уже ничего не понимая, сказал еле-еле: «Хорошо». И умер.

Была весна 1985 года. Итогом очередной схватки за власть стало появление на посту генсека относительно молодого (ему было 54 года) и уж безусловно здорового и вменяемого Михаила Горбачёва.

Тем временем ситуация в стране и вокруг быстро ухудшалась. Падение цен на нефть, обусловленное согласованными действиями президента США Рональда Рейгана и короля Саудовской Аравии (второй по просьбе первого приказал резко нарастить экспорт дешевой нефти) вынудило сократить закупки за рубежом товаров массового спроса, необходимых технологий и оборудования, были заморожены многие стройки. Быстро стал расти «денежный навес», деньги на руках граждан, не обеспеченные товарами, — специфическая форма инфляции в странах с административно-командной системой экономики.

Вдобавок, как показали голосования в ООН по поводу вторжения Советского Союза в Афганистан, СССР впервые в истории лишился поддержки всех без исключения ведущих стран мира. Да и подвластные восточноевропейские народы стали выходить из повиновения. Избрание Папой Римским поляка Кароля Войтылы (Иоанн-Павел II) дало мощный импульс освободительному движению в Польше. Нарастало брожение в Восточной Германии, Чехословакии и Венгрии. «Социалистический лагерь» трещал по швам. Но он не мог бы освободиться от власти коммунистов без прогрессирующего внутреннего разложения руководства СССР. С конца 70-х годов это разложение стало вполне очевидным. Деградация, лживость, лицемерие и коррумпированность верхушки, полное отсутствие идей, как вывести страну из позорного состояния «Верхней Вольты с ракетами», бессмысленная афганская война. И… повальное пьянство населения.

Молодой Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачёв вызывал симпатию. Он говорил не по бумажке. Он мог улыбнуться и пошутить. В общем, не было стыдно, что он возглавляет государство. Всего лишь 15 лет спустя (господи, всего 15 лет!) те же чувства испытывало большинство людей уже в другой стране, Российской Федерации, когда всем надоевшего и неадекватного Бориса Ельцина сменил на посту президента России энергичный и спортивный Владимир Путин.

Горбачёв искал пути спасения от надвигавшейся катастрофы. Постепенно становилось очевидно, что новое руководство страны взяло курс на возрождение в Советском Союзе многих элементов так называемого НЭПа (новой экономической политики), осуществлявшегося большевиками в 1922–1928 годах. Смысл состоял в том, чтобы, при сохранении коммунистами полного политического контроля, дать возможность в ограниченных рамках развиваться квазикапиталистическим рыночным отношениям. Правила этого квазикапитализма писались советской номенклатурой в собственных интересах.

Под эгидой комсомола возникло движение ЦНТТМ (центров научно-технического творчества молодежи). Его идеологи, организаторы и вдохновители Иосиф Орджоникидзе и Вячеслав Копьев, с которыми позднее мне довелось близко познакомиться и работать, пробили для ЦНТТМ особый экономический режим, что позволило им вести достаточно свободную хозяйственную деятельность, реализуя свои услуги по договорным ценам. Они, а также возникшие и стремительно пошедшие в рост многочисленные кооперативы, обеспечили перетекание материальных ценностей из госсектора фактически в частный сектор экономики в колоссальных объемах.

Схема перетока — стандартная. Руководитель госпредприятия (нередко — родственник) передавал руководителю ЦНТТМ сырье, оборудование, отходы производства по фиксированным низким государственным ценам. ЦНТТМ перепродавал их другому госпредприятию уже по свободным ценам, как правило, в несколько раз превышавшим государственные. В кооперативах схема была чуть-чуть другой, но везде — обоюдный коммерческий интерес, взятка, которая передавалась руководителю госпредприятия (сейчас это называется откатом).

Формально общий замысел ЦНТТМ был в том, чтобы стимулировать научный поиск молодых ученых, сняв бюрократические барьеры и сведя напрямую заказчиков исследований и исполнителей на принципах свободного ценообразования. Частично идея сработала. Но эластичные формулировки положения о ЦНТТМ открыли им путь к посредническим операциям, к быстрому обогащению узкого круга молодых предпринимателей, назначенных (часто) их папами — руководителями предприятий. В нашей научной среде популярной формой работы было заключение хоздоговоров по тематике, близкой к основному направлению исследований, что позволяло процентов на 30–50 повысить заработную плату. Но самым предприимчивым это позволяло начать свой первый, по тем временам нешуточный бизнес. Так, однажды ко мне пришел молодой сотрудник «Гидропроекта» Миша Рудяк, взявший у нас в аренду акустический прибор «Гроза-4», под который нашел несколько выгодных заказов (в этом качестве — практическое обучение маркетингу первых советских бизнесменов — ЦНТТМ себя оправдали). С этого начался бизнес будущего миллиардера, основателя и владельца «Ингеокома» Михаила Рудяка, так рано и нелепо ушедшего из жизни.

Народ все понимал. Понимал избранность допущенных к «кормушке», молчал и пропитывался циничной отстраненностью.

На мой взгляд, это наша историческая традиция: столетиями власть презирает народ, а народ это терпит — смиренно, покорно, безгласно. А потом … Раньше за этим мог быть «русский бунт». Но это всегда был бунт вольных людей, казаков. Кончилась казачья вольница — кончились и бунты. Только когда в верхах раскол, накопившаяся ненависть низов находит выход. Потому-то никогда власти у нас не могут опереться на народ — только на силовой аппарат. А бунт у нас — всегда «на коленях».

Россияне традиционно равнодушны к тому, что называется гражданскими и политическими правами. Дай хлеба и зрелищ, казни бояр да не глумись чересчур открыто — и будешь популярным и любимым руководителем. Не сможешь дать — не обессудь.

На излете коммунистического правления это уравнение равновесия все стремительнее рассыпалось. Пропадали из официальной продажи основные товары — от детского питания до швейных иголок, гвоздей и бензина, не говоря уже о мясе и рыбе. Все можно было купить на легальных и нелегальных рынках, но по другим, в 2–4 раза более высоким ценам. Провалы экономической политики власть стремилась компенсировать идеологическим запечатыванием общества. Картина до смешного стала повторяться после 2014 года, когда сырьевое благоденствие перестало обеспечивать видимое благополучие путинской экономики, а «бояр» больше не наказывали.

Из Афганистана все шли гробы. Гробы замалчивали, калек игнорировали («не я вас в Афган посылал, не с меня и спрос» — таким был обычный ответ на законные просьбы о законных льготах). И тут уже забеспокоилась российская глубинка (на войну из столиц меньше отправляли), старшее поколение, десятилетиями жившее по принципу: «Все стерпим, лишь бы не было войны». Ситуация поменялась примерно в 1984 году, когда США стали поставлять исламским борцам с советской оккупацией современное стрелковое оружие, минометы, гранатометы и — главное — переносные зенитно-ракетные комплексы «Стингер»[17]. Они сбивали наших «Грачей» и «Крокодилов» (штурмовики СУ-25 и вертолеты Ми-24), которым пришлось работать с больших высот в ущерб эффективности.

Итак — ни хлеба, ни зрелищ. А тут еще всех шарахнуло «сухим законом» — правильным по замыслу, но бездарным по исполнению.

И в верхах нарастал раскол. То ли менять курс? То ли держаться до последнего? Возникли очевидные противоречия между коммунистами-говорунами (номенклатура идеологического и организационного отделов ЦК КПСС) и коммунистами-хозяйственниками (номенклатура промышленных, сельскохозяйственного и строительного отделов). Через 10 лет, в начале 90-х, кадровым итогом нашей революции стал переход власти от первых ко вторым, повернувший перестройку, как они думали, в своих интересах.

Так и получилось, что почти весь комплекс объективных условий для революции в России тех лет был налицо:

● часть «верхов» видела, что управлять страной по-старому нельзя;

● молодежь, среднее и часть старшего поколений согласны были, что «так жить нельзя»[18].

Замечу, что не классовый, а именно поколенческий перелом играет ключевую роль в революции. В обычной ситуации среднее поколение — балансир консерватизма стариков и революционности молодежи. Когда и если среднее поколение тоже требует радикальных перемен — считай, ситуация созрела. Особенно этому способствуют сдвиги в технологиях, которые старшее поколение уже не может усвоить в полном объеме, войны и падение уровня жизни. К середине 80-х все эти обстоятельства в СССР были налицо.

Не хватало одного — того, что Ленин назвал «субъективным фактором революции», организованного политического движения, в этот раз по иронии судьбы уже антикоммунистического. Да и откуда ему было взяться в стране, где 72 года существовал неограниченный диктат одной группировки — коммунистов, десятилетиями выкорчевывавших инакомыслие и инакомыслящих[19]. За неимением организованной политической оппозиции в 1989 году такое объединение предстояло создать. И случилось, что жизнь швырнула меня самым неожиданным и причудливым образом в самую гущу формирования и деятельности организованного антикоммунистического движения.

В те годы я переоценил коммунистов, считал, что они перед окончательным крахом устроят в стране репрессии, ликвидацию предпринимателей, что новый НЭП закончится так же, как и тот, первый. Что «китайская модель» неизбежно накапливает такие несоответствия тоталитарно-коммунистической политической системы и либерального рыночного экономического уклада, что гражданская война в том или ином виде будет неизбежна, и в ней на короткий срок одержат верх коммунисты[20].

По этой ли причине, потому ли, что сказывалось семейное воспитание в достаточно консервативном стиле («торгашество» считалось дома неприличным, хотя именно оптовая торговля выделанной кожей позволила в конце XIX века моему прадеду Хачатуру Тер-Хачатуряну подняться из бедности), а может, потому, что для столь серьезного поворота у меня недоставало решимости, но в общем, период 86–88 годов я «проспал на печи».

Впрочем, не совсем.

Кажется, в 1988 году наш спокойный и неприметный академический институт, занимавший типовое школьное здание в Крюковском тупике Москвы, аккурат посередине между роддомом и Введенским кладбищем[21] (вся жизнь, от рождения до смерти — как на ладони, пошучивали мы), вдруг оказался в центре громкого скандала.

В газете «Московские новости» вышла статья журналистки Евгении Альбац, главным героем которой стал ведущий научный сотрудник нашего института Владимир Боярский, руководивший сектором истории горного дела, то есть, говоря без обиняков, околачивавший груши известным в фольклоре местом. Мужчина преклонных лет, силившийся нравиться женщинам, он красил волосы, отпускал незамысловатые комплименты и пытался слыть институтским душкой и бонвиваном. В общем, безобиднейший человек, приятный во всех отношениях. Иногда, правда, кто-нибудь из старшего поколения, выученного жизнью помалкивать и посмеиваться, как-то, междометием, или паузой, или невнятным жестом позволял себе поставить милейшего Боярского рядышком с другим сотрудником Института — товарищем Васиным, про которого уж доподлинно было известно, что занимал он высокий пост в комендатуре Норильлага[22], едва ли не руководил тамошней лютой энкавэдэшной ВОХРой (охраной), и представлен был в этом качестве личным фото в Краеведческом музее Норильска у остановки «Нулевой пикет». Сам видел.

Про Боярского, как, впрочем, и про некоторых других сотрудников института, невнятный шорох ползал по коридорам. Хотя про давние тесные связи цветной металлургии, угольной промышленности и НКВД мы знали. «Органы», как было принято называть систему коммунистических спецслужб (ВЧК-ГПУ-НКВД-МГБ-КГБ), не только заправляли гулаговскими шахтами и заводами, но и снабжали конструкторские бюро выкраденными на Западе технологическими наработками, организовывали особые тюрьмы-«шарашки», куда отправляли арестованных и осужденных ученых, специалистов, а шеф спецслужб Лаврентий Берия курировал одновременно и горную промышленность.

И вот из статьи Евгении Альбац мы узнаем, что «душка и бонвиван» Боярский в тридцатые годы был начальником следственной части управления НКВД по Северной Осетии. Фальсифицировал уголовные дела по антисоветским заговорам, пытал до смерти людей: девушку, которая была одним из лидеров местного комсомола, повесил под ребра на крюк и, дожидаясь самооговора и оговора ее друзей, оставил висеть, пока она не умерла. Такой вот оказался «милый друг»…

А время было интересное — «Гласность, Ускорение, Перестройка». Феномен этих лозунгов-брендов (имелись даже известные во всем мире латинизированные термины-эквиваленты — Glasnost и Perestroyka) типичен для Горбачёва. Типичен в том, что задумывались они по-одному, начинались по-другому и быстро превращались уже в третье. Примерно в 1986 году он решил «перевернуть стол» — видя, что его экономические реформы только усугубляют ситуацию, поставил на первое место реформы политические, дабы избавиться от привязки к закоснелой и малопригодной партийно-советской бюрократии. Так родились три главных заклинания (мема) тех лет: ГЛАСНОСТЬ, УСКОРЕНИЕ, ПЕРЕСТРОЙКА.

УСКОРЕНИЕ в момент своего рождения имело чисто функциональное предназначение, являясь составляющей частью формулы «УСКОРЕНИЕ научно-технического прогресса».

ПЕРЕСТРОЙКА была поначалу всего лишь «ПЕРЕСТРОЙКОЙ управления народным хозяйством».

И только ГЛАСНОСТЬ родилась именно как простейшая форма свободы средств массовой информации после позорного скандала с попыткой замолчать ядерную катастрофу 26 апреля 1986 года на Чернобыльской АЭС, когда коммунисты выгоняли людей на первомайские демонстрации под радиоактивные дожди. Газетам и телеканалам разрешили критиковать не отдельные события и факты, а явления, ставшие неотъемлемой частью партийного руководства.

Вот в рамках этой самой гласности и стала возможной публикация Альбац — злая, смелая, пробиравшая до костей приведенными деталями и не оставлявшая институтскому начальству ни малейших шансов на умолчание. В институте состоялось общее собрание с приглашением автора статьи. Обстановка была горячей. Точки зрения полярные: от «изгнать негодяя из наших дружных рядов» до «не вам, молодым, нас судить и оценивать».

Я и сам был удивлен, когда именно мое выступление подвело итог многочасовым дебатам. Я сказал: если все в статье правда, то сидеть надо Боярскому в тюрьме до конца дней своих, но доказать его вину может только законный суд, а не суд толпы. Иначе чем мы отличаемся от собраний сталинских времен, когда коллективы громили «врагов народа» по наущению газеты «Правда». Но что касается меня, то руки я Боярскому не подам и обходить его буду стороной.

К сожалению, было очевидно, что моей формулировке Боярский рад, а Альбац, хотя ее позиция мне абсолютно близка, не рада. Мерзавец уволился, но остался цел и невредим.

Так состоялся мой первый выход на сцену. Почувствовал в себе умение определять настроения людей, и вообще некоторый вкус к публичности. На какое-то время эта тяга к реализации собственной точки зрения ушла в тень, чтобы потом вырваться на свободу в самый разгар либерально-демократической революции 88–93 годов.

Все началось в поезде Таштагол-Новокузнецк в конце января 1989 года. В 1981 году наш институт начал работу на Таштагольском железорудном месторождении в Кемеровской области, в Горной Шории, на берегах реки Мрассу. Тогда для меня надолго стал привычным маршрут: в ночь самолетом на Новокузнецк, снова в ночь — поездом на Таштагол.

Читая газеты двух-трехдневной давности (пока привезут из Кемерово в Новокузнецк, из Новокузнецка — в Таштагол), в «Советской России» наткнулся на малюсенькую заметку. Президиум Академии наук СССР утвердил список кандидатов на Первый Съезд народных депутатов СССР[23] (далее — съезд), и в этот список не вошел недавно возвращенный из политической ссылки академик Андрей Сахаров.

Большого значения заметке я не придал, подумав: «Ну и слава богу. Уж Сахаров-то должен избираться депутатом именно от народа, по первому, самому престижному, национально-территориальному округу, а не голосами какой-то академической курии».

Я понятия не имел, что с этой маленькой заметки начнется совсем иная жизнь.

Приехал из командировки как раз к дню рождения Юли, моей жены, услады глаз и души. Вечер получился, как всегда, веселым, шумным. В нашей квартире на Кооперативной улице возле метро «Спортивная» дым стоял коромыслом в прямом и в переносном смысле. Так что дальнейшее рассказываю со слов Юли — сам не помню.

В разгар застолья Игорь Галкин, ветеран антарктических экспедиций, популяризатор наук о Земле, бард и просто замечательный человек, начал меня укорять:

— Женька, как тебе не стыдно?

— А что случилось?

— Как вы в Академии могли Сахарова прокатить?

— Игорь, все нормально, Сахарова должен избрать народ, а не академики.

— Нет, Женька, это позор и бесстыдство! Для всех нас позор.

— Ладно, Игорь, исправлю, выберем Сахарова.

Вот так ляпнул и сразу забыл. А Юля — нет. Наутро спросила:

— А что это ты Игорю обещал Сахарова избрать на съезд? Как ты это делать собираешься?

— Я обещал избрать Сахарова?!

— Обещал.

— Ну, раз обещал, что-нибудь придумаем…

Что Игорь и сам работал в академическом институте (Институте физики Земли) и к тому же, в отличие от меня, был в эти дни в Москве, не стало поводом для ревизии обязательств. Придя на следующий день на работу, исподволь, ненавязчиво и как бы между прочим начал узнавать, что за время моего отсутствия случилось в столице, как эти самые выборы проходят и с чем их едят.

Выяснились прелюбопытные детали. Оказывается, процедура многоступенчатая. Сначала кандидатов выдвигают трудовые коллективы институтов — тут, конечно, Сахаров был вне конкуренции и оставил по числу выдвижений далеко позади всех остальных.

Затем кандидатуры рассматриваются Президиумом Академии наук, который принимает решение о внесении этих кандидатур на рассмотрение общего собрания Академии — на этом этапе Сахарова и отсекли. И уже на общем собрании (то есть, по сути, всесоюзном съезде действительных членов Академии наук и членов-корреспондентов) осуществляется выбор депутатов съезда прямым тайным голосованием.

Но в эту стройную номенклатурно-партийную систему существенные изменения внес протест людей в СССР и за рубежом, возмущенных отстранением Сахарова. Испуганное массовой манифестацией ученых, прошедшей во дворе старого здания Президиума Академии наук[24], руководство Академии по согласованию с соответствующими партийными инстанциями приняло решение, сыгравшее в моей жизни огромную роль. Суть: в собрании Академии наук СССР по выборам на Съезд народных депутатов будут участвовать с правом решающего голоса не только академики, но и выборщики — один-два от института в зависимости от его размера. На наш ИПКОН пришлось два выборщика.

Дело оставалось за малым — получить один из двух мандатов. Ничего себе задачка!

К счастью, стиль работы партийных органов был тогда незамысловат и шаблонен. Было ясно, что институтский партком с дирекцией должны отобрать двух проверенных, надежных товарищей, согласовать с руководством Академии наук и райкомом партии и внести их кандидатуры на голосование на общеинститутском собрании. Поговорив с коллегами, узнал, что вскоре состоится общее собрание трудового коллектива по какому-то формальному поводу. Предположил, что там-то этот вопрос и «подсунут» в последнюю минуту. Итак, ответы на вопросы «где?» и «когда?» найдены.

Оставался вопрос «как?»

Начинать сколачивать какую-то группу поддержки, своего рода предвыборную коалицию — значит засветиться и провалить все дело.

Мой основной козырь — фактор внезапности и использование настроений в коллективе, которые можно свести к формуле: надоело быть безгласным и бесправным стадом.

Поломав голову, нашел ответ: нужно выйти на выборы с программой. Такой ход обязательно привлечет внимание и с большой вероятностью даст возможность побороться за заветный мандат. Последующие вечера ушли на то, чтобы изложить на бумаге в виде программы размышления многих лет о характере необходимых преобразований. Текст получился вполне сносным и представлял собой проект наказа выборщикам от ИПКОН — чего требовать от будущих академических депутатов и кого из них поддерживать. Много в нем всего было — от приватизации собственности до вывода промышленных предприятий из столицы, от упразднения руководящей роли КПСС до реформы академического самоуправления.

И день настал.

Открывая собрание и объявляя его повестку, ведущий нарочито небрежно добавил: «Мы вот еще должны выбрать наших представителей на общее собрание Академии наук СССР по выборам депутатов Съезда СССР. Давайте это решим в части «Разное».

Оставалось скрыть нараставшее волнение и заставить замолчать противный голосок, нашептывавший: «Сиди, не выпендривайся. Дела у тебя пошли нормально, перспективы ясные, а начнешь болтать — не избежишь неприятностей»[25]. Обычное «Чашу эту мимо пронеси» любого человека, когда надо решать: повернуться ли задом к совести и передом к практическим резонам.

Очень трудно устоять, не всегда удается — по себе знаю…Но здесь — ах, этот чудный возраст (39 лет!) — идеализма хватило.

Ведущий объявил последний пункт повестки дня: «Разное».

— Как вы знаете, товарищи, Президиум Академии наук принял решение об участии в общем собрании АН СССР по выборам депутатов от Академии на Съезд народных депутатов выборщиков от институтов. Нам надо избрать двух человек. Поступило предложение избрать…

И, конечно, называются фамилии сотрудников, безусловно, уважаемых и… благонадежных. Вроде бы, какие могут быть сомнения по поводу этих заслуженных людей. Потому — тишина.

— Другие предложения имеются? Нет?

Вот тут я и поднял руку. В президиуме — растерянность, заминка. Глаза ведущего — в сторону. Но замолчать ситуацию не удается: кто-то увидел и крикнул:

— У Савостьянова предложение!

Ведущий с лицом нерадостным, даже кислым пригласил:

— Пожалуйста, Евгений Вадимович.

«Гул затих. Я вышел на подмостки». Вот только косяка за спиной, чтобы прислониться и спину прикрыть, нет.

Что говорить, я знал и репетировал не раз.

— Мне кажется, что выбор делегатов-выборщиков от нашего института — вопрос вторичный. Ведь они должны представить нашу с вами точку зрения, какую позицию должны занимать депутаты от Академии наук на Съезде народных депутатов СССР по основным вопросам внешней и внутренней политики. Поэтому я предлагаю обсудить нечто вроде программы или наказа нашим делегатам — нашу точку зрения, которую они должны озвучить и отстаивать на общем собрании АН СССР.

И зачитал заранее подготовленный шестистраничный текст.

Эффект — подавляющий, гипнотический. Сам такого не ожидал. Но на этом заготовка была исчерпана. Резервов не осталось. Все могло превратиться в фарс или в фарш.

И тут из зала, сначала нерешительно и негромко, а потом по нарастающей:

— Савостьянова, Савостьянова в делегаты!

Пошли новые кандидаты в список, предложенный парткомом. Голосование уже — не по системе «руки вверх», а альтернативное, значит — осмысленное. Короче, прошел «на ура», с подавляющим превосходством. Вторым выборщиком оказался один из самых талантливых ученых нашего института — Валентин Чантурия, ставший позднее директором ИПКОНа.

Итак, задачу решил. Вечером отправился в гости к брату и другу Андрею Зубову, уже тогда известному историку и политологу. Рассказал о произошедшем и о дальнейших своих планах по продвижению академика Сахарова в депутаты. Брат незадолго до того ездил в Армению и Азербайджан в составе делегации во главе с Андреем Дмитриевичем Сахаровым и Галиной Васильевной Старовойтовой (впоследствии народным депутатом СССР, известным политиком-демократом).

Мы решили: особого смысла во всем этом нет, поскольку Сахаров все равно откажется от избрания депутатом от академической курии в пользу выборов народных, притом от главного в стране избирательного округа — национально-территориального № 1 в Москве. За право баллотироваться по этому округу предстояло острое соперничество знаковых фигур политического обновления — академика Андрея Сахарова и бывшего, а теперь опального первого секретаря Московского городского комитета КПСС, кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС Бориса Ельцина. Исход этого соперничества казался нам делом совершенно не статусно-личностным.

Ученый с мировым именем, «отец» советской водородной бомбы академик Сахаров, с 60-х годов один из основателей правозащитного движения в СССР, лауреат Нобелевской премии мира 1975 года, был очевидным лидером западнического по своей сути движения, с упором на либеральные ценности, примат индивидуума, общества над государством.

Борис Ельцин — символ «прогрессивных» сил внутри КПСС. Он казался примитивным популистом, который поначалу будет «прессовать начальников», а скудные, имеющиеся в наличии блага (еду, одежду, мебель, доступ к медицинским услугам и пр.) станет делить и распределять «по справедливости». Потом успокоится и вернет старые порядки. Жизнь, кстати, показала, что опасения были небеспочвенны: если не он сам, то уж его наследник двинулся в эту сторону решительно и энергично, насаждая советские подходы в государственном устройстве, в СМИ, потом — в международных отношениях.

В общем, лидером антикоммунистического движения становится либо Сахаров, либо Ельцин — и индикатором будет, кто из них выдвинется по первому национально-территориальному округу. Это, конечно, определяло бы и все дальнейшее развитие событий. Мы, радикалы-антикоммунисты, скорее всего, ввергли бы СССР в пучину настоящей бескомпромиссной революции. Ельцин же был просто идеален для аппаратного перехвата власти. Бескровного и непоследовательного, чреватого откатом к номенклатурному правлению и новыми долгими годами метаний страны в поисках собственного пути. В общем, нам с Андреем Зубовым ситуация виделась простой и ясной: черт с ними, с этими академическими переплясами, даешь Сахарова в 1-й национально-территориальный! Потом, кстати, узнали, что Ельцин был готов уступить Сахарову эту позицию. Но тот посчитал революционный подъем и раскрепощение интеллигенции более важной в долгосрочном плане задачей. Возможно, и ошибся.

Чем пророк отличается от политика? Пророк говорит и делает то, в правоте чего глубинно убежден. Политик говорит и делает то, что считает своевременным и выгодным. Вот политиком-то Сахаров никогда и не был.

В таких рассуждениях на общую тему и по конкретному поводу прошел вечер. Я уже одевался, когда зазвонил телефон. Судя по отдельным репликам, Андрей был ошеломлен. Положив трубку, сказал: «Только что, перед вылетом в США, Сахаров сделал заявление, что в депутаты он пойдет только от Академии».

Новость шарахнула по голове, сразу стало ясно — прощай теперь прошлая размеренная жизнь. Перед уходом попросил Андрея подготовить список его знакомых, работающих в академических институтах, в основном общественного профиля, предупредить их о моем возможном звонке. Придя домой, взял справочник и выписал все академические институты Москвы с адресами и телефонами, начал обзванивать знакомых, оповещать их о выборах делегатов на общее собрание Академии, объяснять, что и как нужно делать. Просил дать телефоны их знакомых, предупредить, что буду им звонить. Потихоньку таблица (институт — знакомый — выборщик) стала заполняться. На второй или третий день понял, что действую параллельно с какой-то группой, сформировавшейся раньше и достаточно организованной. Прозвучала и фамилия одного из лидеров этой группы — Собянин Александр Александрович. Созвонились. Мягкий приятный голос, слегка заикающаяся речь. При обоюдной настороженности договорились о первой встрече в районе Воронцовского парка, где он жил.

Юля поехала со мной.

Не встречал более чистого и бескорыстного человека в политической среде последних лет СССР. Саша мог быть до упрямства настойчив в своих убеждениях и ни разу за годы нашего знакомства не позволил себе компромиссов с ними (читай — совестью). Его авторитет в нашем кругу был чрезвычайно велик, и не случайно его избрали одним из сопредседателей сформировавшегося позднее Клуба избирателей Академии наук СССР — КИАН. В постсоветское время он отдал много сил разработке математических методов контроля работы избирательных комиссий и, конечно же, в эпоху частой фальсификации выборов был не понят и не признан. Тяжело заболев, он — человек совершенно рационального мировосприятия — увлекся почему-то методами так называемой «альтернативной медицины», запустил болезнь до необратимой стадии и скончался от рака летом 1999 года. Последними его словами, говорят, были: «За все ошибки надо платить».

Тогда же мы сначала обменялись информацией, затем, уже придя к Саше домой и познакомившись с его красавицей женой Ирой, похожей на популярную в те годы актрису Вию Артмане, перешли к обсуждению будущих действий.

Во время следующей встречи Саша ввел меня в круг активистов протестного движения ученых Академии наук и смежных с ней организаций[26]. Среди них выделялись «пламенные революционеры» — Людмила Вахнина, Анатолий Шабад, Давид Бериташвили, Леонид Гордон, Андрей Пионтковский, Алексей Захаров, Константин Куранов, Михаил Мазо, Валерий Нишанов, Марина Салье, Леонид Баткин, Николай Санько, Борис Волков и ряд других. Позднее подключились Аркадий Мурашев и Алексей Головков. Всего примерно 40–50 человек, которые приходили, давали идеи, выполняли работу и снова убегали по своим делам. Но для большей части из нас это стало по-настоящему делом жизни.

«Нестором», летописцем происходившего, был Виктор Шейнис, привычка которого заносить в клеенчатую общую тетрадь стенограмму наших совещаний вызывала частые шутки: мол, надо подкладывать копирку, чтобы легче было информировать КГБ о принятых решениях[27]. Вот и шути — при подготовке этой книги я нередко обращался к фундаментальному двухтомнику Виктора Шейниса «Взлет и падение парламента».

Инициативная группа «За демократические выборы в АН СССР»: Вахнина, Волков, Мазо, Собянин, Шабад, Санько начала протестное движение в Академии еще до моего лихого обещания Галкину. Уже 2 февраля они провели митинг общественности у здания Президиума АН СССР на Ленинском проспекте, потребовали перевыборов Президиума Академии, призвали выдвинутых кандидатов поступить по совести и взять самоотвод. Совесть, похоже, оказалась в дефиците: самоотвод не взял никто.

Совместив образовавшиеся к тому моменту базы данных, мы наладили и «методическое» руководство, и мониторинг выборов представителей институтов на Общее собрание. Тут мой опыт оказался весьма полезен, поскольку выборы в ИПКОНе были одними из первых в АН СССР и у меня первого был мандат.

Обычно через академическое «сарафанное радио» мы выявляли сторонников демократических преобразований, объясняли им, как можно бороться за заветные мандаты, оказывали посильную персональную помощь. Сейчас рождественской сказкой выглядит бескорыстие и эффективность того порыва. Ни денег, ни почета мы не искали.

Очарование революции, когда она назрела, — главная сила и главный ресурс этой революции.

Уже через пару недель мы могли претендовать на значительное большинство мандатов в Москве и Ленинграде. Внутренняя эрозия созданной коммунистами системы и степень ее непопулярности были таковы, что любой открытый протест или просто публично выраженное несогласие с решениями партийной номенклатуры гарантировали человеку или группе лиц немедленную известность и широкую поддержку.

Проще было в институтах естественно-научного профиля. В них даже руководящий состав и значительная часть академиков и членов-корреспондентов разделяли наши взгляды. Возможно, менее идеологизированными, зато более реалистично настроенными в отношении будущего «экономики социализма» были представители институтов экономического и социологического профиля. В институтах сферы международных отношений «и хотелось, и кололось». Все видели, все понимали, но, за редким исключением, побаивались за свои преференции — возможность ездить за рубеж и потому ощущать себя избранной кастой. Страх они стряхнули позднее.

Реформаторская линия, заданная Горбачёвым, привела к тому, что даже в институтах общественно-научных, цитадели «проверенных и отобранных» партийных кадров, основная масса сотрудников повернулась задом к твердолобой, попахивавшей сталинизмом «лигачевской линии», как ее называли по имени Егора Лигачева, члена Политбюро ЦК КПСС, одновременно соратника и злейшего оппонента Горбачёва. Вот «перед» у них подозрительно раздваивался. Одни, вслед за Горбачёвым, делали ставку на обновление социализма, другие уже поняли, что «Бобик сдох».

В общем, Москва за нас. Ленинград — тоже. Там было меньше митинговщины и борьбоискательства, зато шла исподволь налаженная аналитическая работа на тему «Что потом?», в центре которой стояли Анатолий Чубайс, Альфред Кох, Михаил Маневич и другие. Мы их практически не знали. Зато тогда же меня попросили съездить в Ленинград и посмотреть, что это за Анатолий Собчак, профессор-правовед Ленинградского университета, слухи о блистательной убедительности которого дошли до нас.

Поехал, посмотрел из задних рядов собрания в каком-то институте. Вернувшись, с чистой совестью доложил: «Силен и может стать одним из главных. Правда, павлин очевидный». Активнее всего мы взаимодействовали с Мариной Салье. Доктор геолого-минералогических наук, общественный деятель, она была признанным лидером демократического движения в Ленинграде. В ее маленькой прокуренной квартирке на берегу Финского залива отшумело немало совещаний и споров. За Ленинград можно было не волноваться.

Сложнее было за пределами столиц. В союзных республиках ситуация была поляризована гораздо сильнее: национальные и националистические идеи становились все популярнее, и это подрывало позиции номенклатуры. С другой стороны, номенклатура контролировала положение в республиках Средней Азии и в Казахстане гораздо уверенней.

Учитывая это, мы пришли к выводу о необходимости усилить работу с отделениями и центрами академии в Сибири, на Урале и Дальнем Востоке.

Тут очень кстати мне подвернулась очередная командировка в Таштагол. На обратном пути заехал в Новосибирск — третью столицу советской академической науки. Успел вовремя: собрания по выбору делегатов от Сибирского отделения должны были вот-вот начаться.

Мы провели несколько совещаний, обсуждая тактику действий на ближайшие дни и вплоть до общего собрания Академии. Душой дела были математики Илья Гинзбург и Григорий Сурдутович. Итог выборов в Сибирском отделении, где я присутствовал как наблюдатель, ошеломлял: практически все мандаты от Сибирского отделения оказались в руках наших единомышленников.

Вернулся с добрыми вестями и не вполне заслуженно стяжал лавры «организатора и вдохновителя побед». И когда наш штаб начал формировать круг кандидатов в депутаты, наряду с выдающимися учеными и людьми с ярко выраженной гражданской позицией Леонид Гордон предложил и мою кандидатуру. Было приятно, однако, заметив ошарашенно-недовольные взгляды товарищей по фронде, срочно взял самоотвод: малейшая попытка политического стяжательства могла расколоть не только нас, но и намечавшийся альянс с академиками. Ближе к общему собранию АН стало ясно, что при поддержке академиков (некоторые по привычной осторожности предпочитали поддерживать нас пока шепотом, другие всегда были рады «подложить свинью товарищам по террариуму», а третьи готовы «были взойти на баррикады» за выстраданную позицию) мы могли бы сломать запланированное течение событий. Объективный фактор успеха (количество сторонников, явных и скрытых) был налицо, а вот субъективный (организованность сторонников) — слабоват. К тому же подготовленный в нашем энергичном, но весьма узком кругу список кандидатов должен был пройти открытое обсуждение, чтобы получить поддержку. В общем, требовался какой-то сильный публичный ход, который позволил бы двигаться дальше с минимумом распрей и потерь.

И тут, как иногда со мной бывает, поздно ночью, на грани сна пришла «плодотворная дебютная идея». На следующий день во время очередного рабочего совещания предложил: давайте пригласим коллег-выборщиков в Москву заранее и проведем что-то вроде генеральной репетиции общего собрания. Коллеги приняли мысль на ура, наши товарищи из ФИАНа (Физического института Академии наук) договорились с руководством о предоставлении зала, по отлаженной уже информационной сети разослали приглашения и получили ответы.

18 марта на совещании[28] в гостинице «Академическая», где размещались приезжающие выборщики, вести собрание-репетицию поручили мне. В назначенный день (19 марта 1989 года) зал — битком, телевизионщиков — уйма (у одного из них в гардеробе сперли дорогую, дефицитную по тем временам дубленку). Быстро утвердили тактику: голосовать против всех официальных кандидатов, заставить запустить всю процедуру заново, чтобы со второй попытки добиться выдвижения своих кандидатов. Правда, возникло расхождение по тем или иным кандидатурам, но в целом позиции удалось согласовать: сработало выступление Анатолия Шабада, который призвал не добиваться единомыслия в худших традициях коммунистической партии.

Ближе к концу встречи — какой-то ажиотаж, шум.

В зал вошел Андрей Дмитриевич Сахаров.

Тоталитарные режимы раньше или позже создают людей, которые воспринимаются всеми несогласными как некий абсолют нравственного противостояния силам Зла и уже поэтому — как абсолют Добра.

Человек, давший коммунистической империи водородное оружие и предлагавший взорвать сверхбомбы у берегов США, чтобы уничтожить основное препятствие на пути распространения коммунизма, совершил драматическое путешествие к прозрению и стал непреклонным и самоотверженным борцом за дело совершенно безнадежное — гуманизацию коммунистического строя, соблюдение этим строем элементарных политических прав человека и минимальных норм демократии. Его лишили орденов и медалей, подвергли показательному остракизму, его осудили многие коллеги и «широкие народные массы», его отправили в ссылку, мучили во время голодовки болезненным, унизительным насильственным питанием. И никогда, ни по одному вопросу он не шел на сделку с совестью.

Для нас это был если не кумир (люди мы все-таки были взрослые), то безусловный моральный авторитет и лидер.

И, тем не менее, мелькнула мысль: «А вот это он — зря. Нас сразу могут упрекнуть, что данная инициатива — не народное по существу дело, не инициатива «снизу», а, как в ту пору выражались пропагандисты режима, “кое-кем спланированная и организованная акция”».

Жизнь показала, что я был неправ и опасаться нечего. Появление Сахарова воодушевило участников. Даже тех, кто еще несколько минут назад колебался.

Эта репетиция удалась на сто процентов. Под конец кто-то предложил позаботиться о безопасности членов президиума (Шабада, Вахниной и моей), что позволило поблагодарить собравшихся от имени членов новой группы риска[29] — шутку оценили.

В тот же день в нашей штаб-квартире в Доме ученых на Кропоткинской мы провели генеральную репетицию предстоящей схватки, определили очередность выхода к микрофону по вопросам повестки дня. И, кажется, были вполне готовы…

Но 20 марта, когда на Комсомольском проспекте во Дворце молодежи открылась конференция Академии Наук, все чуть не пошло прахом. Первый же из наших, кто должен был выйти к микрофону, растерялся. Растерялись и другие заводилы, я в том числе. Положение спас Виталий Музыкантов из Сибирского отделения: он поднялся на сцену с высоко поднятым мандатом и добился слова. А ведь все висело на волоске.

В остальном результаты подготовки сказались. Мы выиграли войну позиций и даже войну плакатов. На следующий день при голосовании, проходившим в главном корпусе МГУ, нам удалось забаллотировать 12 кандидатов из 20 (ранее Академия отдала 5 мест из своей квоты Союзу научно-технических обществ). Итак, 12 мандатов остались вакантными.

Так была одержана первая за многие десятилетия победа общества в лобовом столкновении с коммунистическим партаппаратом. Локальная, маленькая, но — победа. Уже через три дня впечатление от нее померкло на фоне громадных успехов многих кандидатов-нонконформистов на выборах в Москве и Ленинграде, на Украине и в Закавказье, в Прибалтике и Сибири. Но мы были первыми!

В горячке тех дней мы перехватили революционную инициативу у Горбачёва. Его «революция сверху» стремительно пошла на спад. Зато продолжила стремительный подъем наша «революция снизу», начавшаяся 1 декабря 1988 года после принятия законов о Съезде народных депутатов СССР и о выборах на съезд, открывших дверцу для политической деятельности простых людей. Повторюсь: принятие этих законов стало точкой отсчета «революции снизу», великой демократической революции.

Немедленно началась работа по реализации второй части плана — выдвижению своих кандидатов. «Боданье» с академическим руководством на сей раз проходило по двум направлениям:

а) считать ли предстоящую конференцию продолжением предыдущей и, соответственно, сохранить ранее выбранных в институтах выборщиков или считать ее новой самостоятельной конференцией с новыми выборщиками и, соответственно, шансом для партаппарата отсечь неугодных;

б) проводить ли новое выдвижение кандидатов, в том числе не академиков и не членов-корреспондентов.

По первому вопросу нам не удалось настоять на своем — юристы АН во главе с многоопытным корифеем советского права (читай — советского бесправья) академиком Владимиром Кудрявцевым разделали нас под орех, виртуозно доказав несостоятельность претензий на сохранение наших (имею в виду себя и других выборщиков) «мест под солнцем».

Однако отсюда вытекала необходимость принять уже нашу точку зрения по второму вопросу: начать выдвижение заново, причем на этот раз открыть дорогу не только академикам, но всем сотрудникам АН.

Теперь уже при определении выборщиков от нашего Института я был явным фаворитом и без проблем получил мандат. Интересно, что в течение всего этого периода никто не пытался на меня давить, никто не угрожал и не соблазнял.

18 апреля, за день до второй конференции, координационное совещание выборщиков (я снова председательствовал) состоялось в Институте химической физики, чтобы определить 12 кандидатур, которые мы будем поддерживать. На 12 мест было выдвинуто 142 претендента, а «фильтр» президиума прошли 25. Отказать Сахарову снова президиум не посмел.

Тут впервые в политической работе пришлось столкнуться с универсальным принципом, который позднее сформулировал как «Губит не грабеж — губит дележ». Гораздо легче было сплотиться против «аппаратных» кандидатов, чем объединиться в подборе своих. И главным препятствием, как и во многих других случаях, стало доминирование столичных кандидатур и трудности, с которыми сталкиваются регионы при попытке обойти «столичных». Все-таки удалось договориться о базовом списке, куда вместе с Сахаровым вошли физики Виталий Гинзбург (впоследствии лауреат Нобелевской премии) и Роальд Сагдеев (впоследствии муж внучки Рузвельта и американский гражданин), экономисты Павел Бунич, Геннадий Лисичкин, Николай Петраков, Станислав Шаталин, Николай Шмелев, филологи и философы Сергей Аверинцев, Вячеслав Иванов, Юрий Карякин. После долгих пикировок включили мы в этот список и юриста Александра Максимовича Яковлева (не путать с членом Политбюро ЦК КПСС и главным соратником Горбачёва — Александром Николаевичем Яковлевым). Под конец, к нашему изумлению, нам предложили кандидатуру Георгия Арбатова — также соратника Горбачёва, но имевшего в целом репутацию человека скользкого. Собравшихся удалось убедить лишь частично, и Арбатова включили в список запасным, о чем он и просил. Стало ясно, что кто-то возьмет самоотвод. Компромиссы и договоренности — конек академических игр. Кто-то уступит позицию, взамен получив новые должности или финансовые возможности. К нашему сожалению, снял кандидатуру Станислав Шаталин. Здоровье его и правда было не блестящим, и вскоре его не стало.

Конечно, поддержали и предложение об императивном голосовании отдельных выборщиков за другие кандидатуры, если конкретный институт дал им соответствующее указание.

Это пусть и поверхностное обсуждение подтвердило априори известный факт: в советской экономической науке людей, знающих и понимающих суть рыночной экономики, почти нет. Из указанного списка к таким можно было отнести с натяжкой только Шаталина и Петракова. Ну а уж говорить о зрелом понимании маршрута от точки А (плановая, безденежная, распределительная и милитаризованная экономика) к точке Б (рыночная экономика со сбалансированными бюджетами) вообще тогда не приходилось. Светилами считали тех, кто позволял себе хоть немного усомниться в совершенстве политэкономии социализма и соответствующих разделов программ КПСС — Павла Бунича, Геннадия Лисичкина, Николая Шмелева.

Повторная конференция проходила 19–21 апреля в МГУ. Перед голосованием мы делали ставки, сколько наших кандидатов удастся избрать на съезд. Были среди нас и оптимисты, и пессимисты. Я поставил на 8. Только Сахаров поставил на 12 из 12 и… выиграл. Выигрыш передал пострадавшему в ФИАНе телеоператору «на рукав от дубленки», украденной при подготовке первой конференции.

Усталые, но счастливые, мы распили в фойе бутылку водки, на этикетке которой на память расписались. Бесценная эта реликвия осталась у Миши Мазо.

Так закончилось это веселое и доблестное состязание. Его итоги:

а) формирование многочисленной, разветвленной, с представительствами по всей стране, высокоинтеллектуальной (без ложной скромности) демократической организации — движения ученых АН СССР;

б) формулирование первой полноценной демократической программы в виде наказа депутатам от АН СССР. С удовольствием отмечу, что упомянутые мои наработки пошли в ход и пригодились в дальнейшем при создании более общих программных документов;

в) делегирование на Съезд народных депутатов СССР идеологически сплоченной группы людей с высоким личным авторитетом, осознававших, что своим новым положением они обязаны не аппарату КПСС, а обществу.

Победа в борьбе за депутатов от Академии наук принесла КИАН если не славу, то известность. Нас признали, с нами стремились сотрудничать, с нами побаивались открыто конфликтовать.

Кажется, Александру Собянину пришла в голову мысль, что не худо бы ситуацией попользоваться и выбить для КИАН помещение и минимальный набор материальных благ: оргтехники, мебели и проч. Нам помогли академики Евгений Велихов и Алексей Яблоков.

По их ходатайству, а лучше сказать — под их нажимом администрация Дома ученых на Кропоткинской (ныне Пречистенке) выделила нам небольшую комнату. Роль ее в жизни страны оказалась столь велика, что эта комнатенка в коридоре, слева от главного входа, заслуживает полноценной мемориальной доски. Впрочем, впору такую доску устанавливать у главного входа в Дом ученых.

Там, комнате, стоял — о чудо! — персональный компьютер, еще с черно-белым экраном и с принтером при нем. Ни ксероксов, ни факсов, ни мобильных телефонов. Умели работать на нем только К. Куранов и А. Головков, что, естественно, возвышало их над сонмом отставших от IT-эпохи. Этот по нынешним временам тугодум сыграл немалую роль в том, что КИАН стал одним из штабов нараставшей великой демократической революции.

И все-таки не мы были застрельщиками и движущей силой вулканических изменений, итогом которых стало падение режима КПСС. Не наш «академический заговор» был главным противостоянием того периода.

Здесь следовало бы остановиться на общей характеристике той бурлящей смеси, составляющие которой сочетались друг с другом настолько удачно, что в короткий срок было покончено с оккупацией России коммунистическим режимом.

Отвлекаясь от второстепенных деталей, можно говорить о четырех основных составляющих революционного движения тех лет.

Первое — широкое популистское народное антибюрократическое движение за справедливый дележ скудных благ.

Второе — либералы-западники.

Третье — часть партийного апарата среднего и низового уровня.

И четвертое — национальные движения в республиках.

Постараюсь подробнее описать каждое из этих звеньев революционного движения 80-х.

Кумиром и знаменем народного антибюрократического движения был Борис Ельцин. Основной формой его организации были объединения избирателей, группы поддержки конкретных кандидатов в депутаты, ориентировавшихся на Ельцина, и публично поддержавшие его, стихийно возникавшие альтернативные профсоюзы и профессиональные объединения, главными из которых были шахтерские. В Москве (а столица — всегда сердце революции) существовало два таких течения:

● стихийно возникшее Московское объединение избирателей (МОИ), основные фигуры — Владимир Боксер, Ирина Боганцева, Лев Пономарев, Михаил Шнейдер, Вера Кригер, Глеб Якунин.

● «Комитет 18», объединявший представителей первых 18 трудовых коллективов московских предприятий, выдвинувших Бориса Ельцина в депутаты Съезда. Тут были свои лидеры — Владимир Комчатов, Александр Музыкантский, Лев Шемаев.

Некоторое время на той же поляне пыталось играть Российское объединение избирателей во главе с Владимиром Ивановым, в котором мы видели искусственно созданную раскольническую структуру.

Базой популизма стала появившаяся в последние годы возможность видеть и сопоставлять всенародную скудность с относительным благополучием начальства и с зарубежными изобилием и свободой. Благодаря гласности, газетам и журналам, телепрограмме «Взгляд» люди узнали, что в СССР существует «тайный мир для начальников» (спецмагазины, спецполиклиники, загранкомандировки с возможностью купить видеомагнитофоны, одежду, еду и спиртное невиданного в СССР разнообразия и качества), которые с высоких трибун пели хвалу аскетизму и жертвенности — качествам, для них и членов их семей совершенно не типичным.

Неприязнь простых людей к вождям усилил пресловутый «сухой закон» — два постановления ЦК КПСС и правительства о мерах по преодолению сугубо российского недуга сугубо российскими же методами — запретами, ограничениями, наказаниями и соревнованием чиновно-бюрократических усердий.

Приметы тех лет — приторно-сладкая вода «Буратино» вместо пива на столе у шахтеров, вышедших на-гора, комсомольские безалкогольные свадьбы, запрещение банкетов. (Защитив кандидатскую диссертацию, я тоже должен был «не допускать»… Но не зря мой батюшка Вадим Константинович, как и многие россияне, варил на кухне самогон в высокотехнологичном аппарате от умельцев из космической отрасли — он, напомню, работал в конструкторских бюро Королева и Челомея, творивших отечественные военные и мирные космические программы. В дело шел и спирт, который выписывали «для протирки оптических осей».) Но главным результатом этой атаки стали сумасшедшие, озлобленные очереди, повсеместное самогоноварение, выкорчевывание виноградников в Крыму и на Кубани, в Грузии, на Украине и в Молдавии.

И вот на этаком фоне среди простого люда стали ходить легенды о Ельцине как о каком-то русском богатыре из Свердловска[30], который «не побоялся резануть правду-матку о Райке всему ЦК». (Это о жене Горбачёва, умной, яркой Раисе Максимовне. Ее почему-то сразу невзлюбили. Может быть, потому что была умна и не пряталась за спину мужа, который уже начал терять популярность, была красива и элегантна, когда другим жилось все тяжелей. Потом только узнали, что на пленуме ЦК о ней не говорилось ни слова. Но легенда попала в резонанс с потаенным ворчанием.) Говорили, что, став первым секретарем Московского горкома, членом Политбюро, «ездит в троллейбусах, как все», «в обычной районной поликлинике в очереди врача дожидается». Все это было туфтой и показухой, но народ жаждал кумира и сотворил его себе.

А уж когда Ельцина «сняли», кумир обрел черты страдальца. Теперь ничто не могло бросить тень на его образ.

Сторонники популизма проиграли во всем: они не оказались востребованы во власти, а их цели-мечты о справедливом дележе реализовались с точностью до наоборот — расслоение приобрело невиданные формы. И сами они за редким исключением не смогли найти себя в новой экономике. Они и были «демократами первой волны», и как же несправедливо применительно к ним обвинение «демократы ограбили Россию», которое походя любят ввернуть и те, кто делает это по трезвому расчету, чтобы дискредитировать в России саму идею демократии, и те, кто повторяет это по незнанию, за молодостью лет.

В 2005 году мы отмечали 15 лет создания «Демократической России». У входа в зал стояло всего лишь 4–5 автомобилей. Остальные участники приезжали общественным транспортом. Такие вот грабители…

Впрочем, говорят: «Простота хуже воровства» (небесспорная, кстати, и аморальная поговорка). То, что демократы проложили тропу, по которой хлынули толпы алчных и беспринципных, — наша, демократов, вина.

Но в 1989–1991 годах именно Московское объединение избирателей (МОИ) выводило на демонстрации все более многочисленных и все более радикально настроенных москвичей. (Любит жизнь пошутить! Когда в начале 2000-х появилась идея создать при власти ручное молодежное движение, его назвали «Наши». МОИ реально было «ничьим» — поддерживая Ельцина, никогда не брало под козырек. Вот про «Наших» Путин мог сказать: эти — МОИ.) А тогда тысячи активистов расклеивали на стенах домов и в переходах рукописные листовки: «В воскресенье — митинг МОИ. Проходить будет там-то. Тема — …». И народ шел. Сначала — тысячами, потом — десятками тысяч, потом — сотнями тысяч и даже до миллиона. Людей воодушевленных, но не злобных, твердых в убеждениях, но готовых терпимо относиться к чужому мнению. Было, правда, два исключения: на дух не переносили всевластие аппарата КПСС и безоглядно поддерживали Ельцина (за что потом и поплатились).

Чудесные, бескорыстные, преданные делу и… преданные властью люди. Преданные и в силу объективной «несбыточности мечт», и из-за циничного отношения к ним бывших кумиров.

Кстати, мы никогда не скатывались до потасовок с милицией, в которой видели таких же людей, как мы сами. Наоборот, старались прикрыть от экстремистов (был у нас такой «Демсоюз» Новодворской) и чайком напоить. А где уж разрешат митинг — не так важно. Лишь позднее, набрав силу и популярность, организаторы стали требовательнее в выборе мест и форм проведения: обязательно с шествием и завершением в центре (Манеж, Садовое кольцо).

Второй по важности составляющей революционной коалиции были, как я уже сказал, либералы-западники, мечтавшие о свободе — сбросить со страны ярмо коммунизма, превратить СССР в современную демократию с экономикой свободного рынка, в государство, интегрированное в систему международных отношений в качестве полноправного партнера и союзника ведущих стран Запада. Здесь никто не сомневался в необходимости отстранения КПСС от власти, изменения Конституции и всего государственного строя, массовой приватизации госсобственности, свободы частного предпринимательства и управления капиталами. Борьба за выдвижение Сахарова и его единомышленников — борьба либеральной, демократической, антикоммунистически настроенной интеллигенции, не питавшей каких-либо иллюзий относительно возможностей исправить положение за счет рихтовки дефектов социалистического уродца. Эти люди понимали, что за пределами цивилизации западного типа (позднее я стал ее называть цивилизацией конкуренции или цивилизацией технологий) процветания не бывает, и наивно надеялись, что приобретение существенных, но всё же внешних и вторичных черт таких стран — залог выхода из штопора нищеты и несвободы.

Пожалуй, именно созданный нами Клуб избирателей Академии наук был наиболее ярким организационным элементом этого течения. Существовал, конечно, «Демократический союз» Валерии Новодворской, но в силу ряда причин на нем лежал отпечаток какой-то эпатажной клоунады.

Наш КИАН вырос из борьбы, которую мы вели в недрах АН СССР за избрание Андрея Дмитриевича Сахарова. Организационное оформление произошло после учредительной конференции 30 июня 1989 года в Доме ученых. У КИАНа были три сопредседателя: Людмила Вахнина, Евгений Савостьянов, Александр Собянин. КИАН стал важным коллективным членом МОИ и других демократических, то есть антикоммунистических, объединений. Успешность, если не сказать триумф, нашей борьбы не осталась незамеченной, к нашему мнению прислушивались, на наши связи рассчитывали. Были еще «Московская трибуна», «Мемориал» и другие, но КИАН был наиболее весом.

Вопрос о лидере этого течения не стоял — Андрей Дмитриевич был абсолютным и почти непререкаемым авторитетом. По мере появления новых, как стало модным говорить, вызовов, возникали, разумеется, и причины для несогласия с теми или иными высказываниями Андрея Дмитриевича, но в целом отношение к нему не изменилось. Или не успело измениться. 14 декабря 1989 года он ушел из жизни. Безмерно рано.

У сотрудников Академии наук были годами наработанные межрегиональные связи: ездили по всему СССР на профильные семинары, общались с коллегами по всей стране. Эти связи стали нашим мощнейшим организационным ресурсом, которому предстояло сыграть исключительно важную роль на этапе, предшествующем открытию Первого Съезда народных депуутатов СССР.

Было и другое преимущество: знание реальной жизни всех слоев общества. Не случайно у нас сразу выдвинулись на первые роли работники социологических институтов. Но и другие жизнь страны знали не по книжкам. Эрудиция и высокие интеллектуальные качества позволили именно в этой среде начать работу над программными документами.

Участники «академического» движения могут быть довольны тем, что страна двинулась, в основном, по их направлению: свободный рынок и политический плюрализм, открытость границ и контроль общества за госаппаратом стали нормой в последующее десятилетие.

В личном же плане судьбы сложились по-разному. Неплохо — у тех, кто ушел из науки в политику (Гавриил Попов, Анатолий Собчак, Павел Медведев, Аркадий Мурашев, Алексей Головков. Ряд можно продолжить. Да и я к нему отношусь). Те, кто остался в науке и был конкурентоспособен на международном уровне, тоже не пропали. А вот многим, привязанным к традиционным академическим институтам, пришлось несладко. Но в нулевые и тем более в десятые годы либералы испили чашу разочарования, наблюдая за регрессом завоеваний 90-х. Регрессом исторически предопределенным, но для многих очень болезненным.

Для меня очевидно, что социализм, как ни грустно говорить, не случайно победил и прижился в нашей стране. Тому причина — сочетание многовековой несвободы и растворения индивидуума в обществе с западным мессианством, технологической продвинутостью и классовой структурой. Несвобода закончилась, да и то не совсем, в 1861 году. Вчерашние рабы со свежей памятью обид и унижений (например, мой прадед родился не в семье раба только потому, что его отца сдали в рекруты на 25 лет, поскольку жена приглянулась барину) составили мощный слой промышленного пролетариата в крупнейших городах и в армии. Вспоминаю состоявшийся примерно в 2005 году разговор с нашим главным летописцем Виктором Шейнисом. Я доказывал, что откат от достигнутых в стране свобод не мог не состояться. Что должно вырасти поколение, и не одно, привыкшее к ответственности и требовательности, что только эти новые поколения смогут построить настоящее демократическое общество. Те, кто привык ждать решений начальства и просить у него добавки, основой демократического общества стать не смогут. Не научимся следить за чистотой в родном подъезде — не станем защищать свои политические права. Так что нужно подождать хотя бы лет двадцать. Виктор Леонидович с грустью заметил, что ему прожить столько не грозит. «Что поделаешь, нельзя наши личные проблемы представлять народной бедой», — ответил я.

Еще одна составляющая революционной коалиции — значительная часть партаппарата низового и среднего уровня, особенно на местах, где жизнь была многократно скуднее, чем в Москве, околопартийные специалисты и эксперты, молодые партактивисты и особенно ушлые, расторопные комсомольцы из ЦНТТМ. Все они понимали, что салазочки КПСС мчатся под горку, к обрыву, и притом стремительно. Для этих людей существовал и наглядный пример, в каком направлении салазки разворачивать — Китай с его реформами по Дэн Сяопину. А то, что делать это в нашей стране нужно было лет на 15 раньше и что сама возможность позитивного реформирования с сохранением каких-либо элементов коммунистической диктатуры даже в Китае небесспорна, обновленцев если и пугало, то не слишком.

Организационной формой этого направления были клубы и группы, из которых позднее образовалась «Демократическая платформа в КПСС». Инициаторами стали Владимир Лысенко, Степан Сулакшин, Игорь Чубайс, Василий Шахновский, Вячеслав Шостаковский и другие. Они метались между Горбачёвым и Ельциным, но со временем многие поддержали Ельцина. Их концепция — демократизация КПСС, ее преобразование в социал-демократическую партию. (Еще в 1987 году Горбачёв предложил очень узкой группе молодых экспертов, в том числе Алексею Салмину, проработать возможные последствия такого шага). Эта группа потерпела поражение. Но в индивидуальном плане многие из них в будущем преуспели.

С точки зрения кадров в результате событий 1989–1991 годов власть в стране перешла от номенклатуры организационного и идеологического отдела ЦК КПСС к номенклатуре отраслевых отделов (Борис Ельцин — отдел строительства, Виктор Черномырдин — отдел тяжелой промышленности, Егор Строев — отдел сельского хозяйства). А номенклатура «отодвинутых» отделов составила костяк оппозиции (Зюганов[31], Купцов, Анпилов, Терехов). В тени долго оставалась номенклатура отдела административных органов, курировавшего силовые структуры. Но потом настало их время…

На этом направлении лежало некое заклятие. Созданная на базе Демплатформы Республиканская партия России быстро деградировала, меняла названия, попала в руки некоего фантасмагорического масона Андрея Богданова и неоднократно становилась липучкой, на которую попадались некоторые оппозиционеры вроде бывшего премьер-министра Михаила Касьянова и олигарха Михаила Прохорова.

И, наконец, антикоммунистическую оппозицию составляли еще и национальные движения союзных республик, часто называвшиеся Народными фронтами, организациями весьма разнородными. Меньше развился только русский национализм: имперская идея продолжает греть душу русскому человеку. Классические западники Литвы, Латвии, Эстонии, Грузии были не чужды откровенно антироссийским и даже антирусским настроениям. Вообще, в эти годы из-под спуда вырвалась межнациональная недоброжелательность, и хуже — вражда. Она годами копилась, но ее сдерживали жесткие советские порядки.

Вражда эта не была свойственна коллективам заводов и институтов, армейских частей и творческих коллективов. Она исподволь пестовалась в работах отдельных историков-националистов, особенно ярко проявлялась в краях, этнический состав которых был изменен в ходе сталинских депортаций, где местные соседствовали со ссыльными. Примеров таких множество: ингуши и осетины, чеченцы и дагестанцы, узбеки и казахи, армяне и азербайджанцы. Очень скоро струи недовольства, бившие из-под крышки со слабеющей заглушкой, слились в мощный выплеск националистического угарного пара. Однако поначалу казалось, что впереди — симфония народных радостей по случаю освобождения от коммунистического ига.

Дабы сия симфония поскорее зазвучала, Марина Салье инициировала создание Межрегиональной ассоциации демократических организаций — МАДО. По ее задумке, «всесоюзная» МАДО должна была уравновесить КПСС и координировать работу демократических организаций всех союзных республик. На учредительной конференции в Челябинске 28–29 октября от нас были Лев Пономарев, Олег Румянцев и я (мы с Олегом вошли в Оргкомитет).

Идея не сработала сразу по нескольким причинам. Большинство демократических организаций замыкались только на городскую интеллигенцию и реальной связи с «широкими народными массами» не имели.

Уже к этому моменту стало очевидно, насколько разношерстным сообществом является демократическое движение, которое ни до, ни после так и не смогло создать единую идеологическую платформу.

Конфликты между союзными республиками и этнические конфликты внутри республик уже достигли такого накала, что «впрячь всех в одну повозку» было нереально. Но тогда мы эту утопичность еще не сознавали и определенные надежды с МАДО связывали.

На конференции я обратил внимание, что практически все выступавшие кляли, на чем свет стоит, всевластие КПСС, и предложил организовать всесоюзную акцию за отмену 6-й статьи Конституции СССР. («Руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций является Коммунистическая партия Советского Союза».) Идея понравилась, прижилась и была позднее реализована в грандиозных демонстрациях 4 и 25 марта 1990 года в Москве и других городах.

25–26 ноября в Каунасе прошло расширенное заседание Оргкомитета конференции МАДО. По итогам я написал статью в газету «Позиция». Процитирую:

«Появился “второй слой” национальных проблем, в котором субъекты претензий к Союзу… вдруг обнаруживают себя объектами аналогичных претензий со стороны меньших этнических групп… Правда, существует довольно распространенное мнение, что появление “второго слоя” не столько самопроизвольный, сколько инспирированный процесс.

Особое место занимает вопрос о состоянии и перспективах русского национального движения, которое на сегодня либо отсутствует, либо монополизируется силами, более занятыми поисками внешнего врага».

Вторая конференция МАДО проходила 3–4 февраля 1990 года в Вильнюсе.

Шел вечером на вокзал с мыслью: «Если уж “они” (КГБ, КПСС) в этот раз нас не остановят, дальше мы уже будем неудержимы». Такой вот патетически-героический наивняк.

Эта поездка запомнилась и другим. По дороге из гостиницы, глядя на непременный монумент Ленину, я сказал своему спутнику, кажется, из Эстонии, но по фамилии Аракелян: «Вот ведь скинем скоро коммунистов, и что будем делать с этими тысячами Ильичей, Дзержинских, Калининых, Свердловых? Свезти бы их в один парк, построить побатальонно, чтобы люди смотрели и учились на этом абсурде. А в мавзолее на Красной площади открыть кафе «У чучела».

Сейчас в Москве есть что-то вроде собрания изваяний — зайдите в Музеон на Крымском валу. А вот главному чучелу поныне курится фимиам отдельными его поклонниками и, страшно сказать, последователями. Больше того, госбюджет до сих пор финансирует целый институт, работающий на мумию. Я его называю институтом персональных таксидермистов. Идиотизм, да и только!

Уже в следующем году МАДО мирно почила в бозе: у каждой республики был свой путь, свои цели, и мы совпадали лишь в одном — не дать коммунистической машине раздавить нас поодиночке.

Апрельская победа КИАН была органичным фрагментом могучих процессов раскрепощения людей и общества, нараставших с каждым днем. Популярные телепередачи («Взгляд», «600 секунд»), массовые газеты, особенно «Аргументы и факты» с их по-гиннессовски рекордными тиражами[32], сдирали слой за слоем обносившуюся краску с гроба повапленного коммунистического влияния. Новые газеты «Позиция» (издатель — Сергей Трубе), «Голос избирателя» (Лев Шемаев), «Хроника» (Виктор Миронов) и другие просто переворачивали людям мозги, разрушая «вечные» стереотипы отдела пропаганды ЦК КПСС. Антикоммунистические митинги и демонстрации под видом встреч с кандидатами становились все более массовыми, полемика — все более неприглаженной и свободной от табу.

В апреле первые зримые трещины поползли по, казалось бы, монолитному фасаду власти: советские войска разогнали антисоветский митинг в Тбилиси. С жертвами (16 человек), сотнями раненых. Горбачёв открестился, и вся ответственность пала на командующего группой войск Игоря Родионова и второго секретаря грузинской компартии Бориса Никольского, с которыми позднее судьба меня свела. Их подвергли остракизму, отправили в отставку, а Москва осталась ни при чем. В апреле же парламент Литвы первым принял декларацию о независимости, положив начало распаду СССР, из восточноевропейских стран выводили советские войска, Горбачёв резко переформатировал Политбюро ЦК КПСС, ослабив роль догматично настроенных ветеранов. В общем, страна закипела.

То ли 29, то ли 30 апреля позвонил Саша Собянин (напомню: он работал в ФИАНе, там же, где и Сахаров):

— Женя, Андрей Дмитриевич просил тебя подойти на встречу московских депутатов, которая будет 2 мая в Доме политпросвета на Цветном бульваре[33].

— Саша, не ошибаешься? Мы ведь и не знакомы с ним.

— Он тебя запомнил по конференции в ФИАНе и даже ругал нас, что вас не познакомили. Так что приезжай, если не будешь занят.

Какой, к черту, занят?! Семья моя (родители и жена с детьми) в это время будут на даче в Кубинке[34]. Обычная весенняя страда — сад, огород, ставни, забор…

2 мая 1989 года в 11 часов утра пришел в Дом политпросвета, куда еще и полгода назад ни в снах, ни в фантазиях мои мысли непутевые завести меня не могли.

В зале — с полсотни человек, народных депутатов, избранных и по московским избирательным округам, и по всесоюзным куриям[35]. Основная часть территориальных выборов прошла 26 марта и в Москве закончилась разгромом кандидатов от КПСС. Стоило про человека сказать: «Он от КПСС», как его поражение становилось гарантированным. (Тогда удивил нас старший сын Кирилл. 8-летний малыш написал на куске картона: «Голосуйте за А. Емельянова и Б. Ельцина» и целый день простоял на холоде у входа в продмаг на улице Ефремова, отвергая попытки дедушки и бабушки увести его домой, внося свой вклад в победу над коммунизмом.) Так, всего дважды проведя более или менее честные выборы (в 1917 и в 1989 годах), большевики-коммунисты оба раза получили ногой под зад.

Присутствовали также помощники депутатов и… неожиданно мало журналистов («Понятно, — подумал я. — Дана команда замалчивать»).

На трибуне — человек небольшого роста, грузный увалень с усиками. С острыми умными глазами. Неуловимо похожий на ежика и на Винни-Пуха одновременно. Говорил кратко и детально, умно и образно, живым острым языком с малой дидактической занудинкой, выдававшей опытного лектора. По сути, его речь была и обзором положения в стране («Тупик в результате господства административно-командной системы»), и постановкой задач перед будущим съездом («Не дать бюрократии завладеть съездом и превратить его в механизм подтверждения ранее принятых аппаратных решений»[36]).

— Это кто такой умный? — спросил я Сашу Собянина.

— Гавриил Харитонович Попов, — ответил он.

О Попове я уже был наслышан во время наших академических ратей. Говорили, что именно он был автором комбинации, по которой для создания хоть какой-то конкуренции среди отобранных президиумом АН 23 кандидатов Академия отдала 5 из 25 своих мандатов научным обществам. В результате Попов, не имевший шансов пройти на съезд через надменную академию, смог воспользоваться ситуацией и стать депутатом от научно-технических обществ. Общее мнение о нем: очень умен и, едва ли не более, хитер. И то и другое позднее подтвердилось, и хитрость, перевесив мудрость, привела к краху потенциально блистательной его карьеры.

После установочного выступления Попова новые ораторы бросились громить коммунистическую систему, нищету и бесправие, национальные проблемы и войну в Афганистане (для СССР она только закончилась — 15 февраля). Моджахеды, оснащенные современным оружием, наносили нашей 40-й армии нарастающие удары. Последние гробы и возвращение домой далеко не последних молоденьких инвалидов будоражило города и деревни. И подлодка «Комсомолец» утонула. И вообще, куда ни кинь — всюду клин.

Говорили хлестко, вразмах, без обиняков. И тут в зал вошел новый главный московский коммунист — присланный из Ленинграда на смену отступнику Ельцину — Лев Николаевич Зайков. Они, кстати, типажно похожи. Оба — рослые, дородные. Ельцин, правда, поспортивнее, порезче, но он и на 8 лет моложе… Как показал тот день, ментально они были в то время не совсем далеки.

Войдя и не увидев привычного подобострастия, Зайков тем не менее не развернулся, а сел слушать выступающих. Хватило его не более, чем минут на десять.

С открытым ртом, остекленевшими глазами, слегка растопыренными руками, он, словно окаменев от ужаса, двинулся, сопровождаемый демонстративно возмущающейся челядью. «Смута, крамола, недопустимо», — было написано на его лице. И покинул собрание.

А народ не останавливался. И тут в зал вошел Ельцин. Понятно, что охрана действующего и предыдущего первых секретарей Московского горкома КПСС их приход специально развела по времени. Зато я получил прекрасный шанс наблюдать воочию сцену прелюбопытнейшую. Поскольку Ельцин остановился рядом, свою первую встречу с будущим первым президентом России запомнил хорошо.

Несколько минут Ельцин стоял сзади практически никем не замеченный и слушал выступавших одного за другим депутатов.

Хватило его не более, чем минут на пять.

С открытым ртом, остекленевшими глазами, слегка растопыренными руками он, словно окаменев от ужаса, двинулся, сопровождаемый подбадривающими его помощниками. «Смута, крамола, недопустимо», — было написано на его лице. С этим он… сел за стол президиума и лишь спустя некоторое время успокоился и стал слушать уже внимательно, вникая.

Забегая вперед, скажу: по моим наблюдениям, он обладал очень высокой способностью к саморазвитию. Настолько высокой, что часто заставал собеседников врасплох — неожиданными и разумными, а порой и парадоксальными соображениями, даже тогда, когда от него не ждали вменяемых суждений. Не имея подготовки в гуманитарной сфере, он не размышлял о глубинных причинах кризиса, который, будучи руководителем-практиком, наблюдал ежедневно. Разрушение социалистической системы и советского железного занавеса были ему поначалу абсолютно чужды и непонятны, обрушились на него волей рока. Но до 1994 года он вникал, осваивал новые идеи на удивление быстро и менялся стремительно.

Так что и Попов, и я сильно ошибались, когда, выйдя с очередного совещания у Ельцина, где он нес какую-то ахинею про совершенствование социализма, я спросил: «Он что, правда такой дурак?», а Попов характерно зажмурился и быстро-быстро закивал головой.

В общем, мое личное отношение к Борису Николаевичу было неоднозначным.

Впервые после Свердловска я услышал о нем в Кемеровской области, где местное начальство сетовало: «Только начали привыкать к новому секретарю ЦК по строительству, как его на Москву бросили». Это, стало быть, декабрь 1985 года, когда Горбачёву удалось спихнуть одного из своих конкурентов и недоброжелателей, главного московского коммуниста Виктора Гришина. Потом пошли слухи о жесткости Ельцина к московской партноменклатуре, даже доведшей до самоубийства двух районных партруководителей. (В России это, конечно, не в диковинку. Покойный мой брат Саша был свидетелем, как в люто-студеную зиму 1976–1977 годов после разговора с «милейшим» премьер-министром Косыгиным сполз в кресле с инфарктом начальник одной из московских теплоэлектростанций.) Воспринимал это отстраненно — их партийные разборки меня мало волновали. Когда весной в неожиданно теплые денечки потекли ручьи от стремительно таявшего снега и пришло указание Ельцина вывести сотрудников непроизводственных организаций колоть лед и разбрасывать снег (которые и сами бы растаяли дня через три-четыре) мы дружно сказали: «Ну и дуболом».

После его выступления осенью 1987 года на пленуме ЦК КПСС с критикой политики Горбачёва стал стремительно формироваться миф о Ельцине как о «защитнике сирых и убогих», борце за правду. О долгожданном герое, который встряхнет страну и перейдет от горбачевских словес к делу, разгонит зажравшихся и восстановит справедливость. По Москве пошли самодельные «стенограммы» его выступления, весьма далекие от подлинного. Автором этой чрезвычайно эффективной подделки был Михаил Полторанин, в то время один из ведущих политических советников-наставников Ельцина (вместе с Геннадием Бурбулисом, Гавриилом Поповым, Юрием Афанасьевым).

Я наблюдал его стремительную эволюцию из правоверного и слегка наивного партбосса в икону и надежду популистов, потом — в лидера антикоммунистического движения, народного героя и революционного лидера, потом — в самовластного хозяина России. Дважды он меня снимал с должности, но в критический для него момент на меня же и возложил громадную ответственность, об этом — далее.

Так уж вышло, что борьбу с коммунизмом в конце концов возглавил человек, мало к ней готовый и набиравший необходимые знания уже в процессе. Уверен, будь щедрее судьба к России, не было бы лучше сочетания, чем президент Сахаров и Ельцин — премьер. Но такое сочетание было невозможно в принципе. Как писал о себе он сам: «Я никогда не был заместителем».

Вернемся, однако, в Дом политпросвета, 2 мая 1989 года.

По окончании заседания, когда все уже высказались, когда пиршество раскрепощенных интеллектов завершилось, Анатолий Шабад подвел меня к Сахарову, который, в свою очередь, познакомил нас с Поповым. При этом Толя воодушевленно-радостно спросил:

— Ну как? (В подтексте было: вот как здорово!)

— Ужасно, — ответил я и пояснил: — Все, что здесь обсуждается, остается в кругу высоколобых московских интеллектуалов. Все это умно, свежо. Но партаппарату ничего не стоит на съезде разыграть привычную схему: вот, опять избалованные москвичи выпендриваются[37]. Вы сразу окажетесь в изоляции и не сможете сыграть заметной роли.

— И что же делать?

— Давайте по итогам каждого такого семинара начнем составлять информационные бюллетени и по отлаженной академической цепочке рассылать уже избранным депутатам по всему Союзу, да еще с обратным контактным адресом Дома ученых. Во-первых, ваши наработки станут предметом предварительного обсуждения. Во-вторых, многие захотят поделиться своими идеями и, следовательно, станут если не единомышленниками, то уж, во всяком случае, собеседниками.

На том и порешили. Я, Собянин и Шабад стали редколлегией бюллетеня. КИАН получил новый смысл и задачи. В борьбе с коммунизмом был сделан немаловажный шаг вперед — за пределы Московской кольцевой автодороги.

Работа в Доме ученых закипела. Писали бюллетени, печатали на нашем компьютере, разносили экземпляры по своим институтам и там всеми правдами и неправдами размножали (кто ценой шоколадки и силами институтских машинисток, кто ценой пол-литра водки на местном ротапринтном станке). Потом все это собиралось в нашей комнатенке и, в основном, нарочными рассылалось по академическим институтам и вузам СССР. А там уж наши товарищи, кто как мог, доносили бюллетени до депутатов, вторую группу которых доизбрали 14 мая.

Дом ученых превратился в подобие Республиканского клуба (впрочем, далеко не единственного, то тут, то там возникали «Центры за перестройку», «Депутатские клубы» и т. п.). Но поскольку здесь бывали такие знаковые персоны, как Андрей Сахаров, Гавриил Попов и другие, политические мероприятия в Доме Ученых становились нерядовыми событиями.

С приближением Первого Съезда народных депутатов СССР яростность дискуссий нарастала, и было ясно, что просто на идеях работу не вытянуть. Но что делать? Весь аппарат подготовки съезда в руках Горбачёва. Как захочет, так его и оркеструет. Мы ломали голову до тех пор, пока…

13 или 14 мая утром Юля походя спросила:

— Слушай, а вы будете перед съездом проводить такое же совещание, как тогда, в ФИАНе, перед выборами в Академии наук?

Я хлопнул себя по лбу: идиот! Как эта мысль не пришла в голову?!

В тот же день рассказал об идее жены коллегам в Доме ученых. Встретили на ура. Однако тут же возник вопрос. Хорошо, связи с подавляющим большинством депутатов мы установили. А зачем приглашать всех? Нужны только единомышленники, с которыми можно вместе вырабатывать стратегию и тактику противостояния партаппарату.

Решение нашел Анатолий Шабад. Он предложил направить пригласительное письмо всем депутатам, но такое по содержанию, чтобы оно буквально отшвыривало людей, придерживающихся консервативных, прокоммунистических взглядов. Он же и набросал проект письма, которое после небольших правок стремительно разлетелось по всему СССР.

Мы приглашали уважаемых депутатов принять участие в митинге (формально — встрече депутатов с избирателями) в Лужниках 21 мая, а потом, 22–24 мая, провести трехдневную подготовку к открытию съезда, отрабатывая процедуры, вопросы, повестку, чтобы не позволить партаппарату превратить съезд в фарс.

И — новый виток активности. Заказать залы (три на три разных дня, зная «милую» привычку властей закрывать залы под надуманными предлогами), определить ведущих (по два депутата на каждый день, для подстраховки), сформировать повестку.

Одновременно по линии клуба «Московская трибуна», «Мемориала» и МОИ шла подготовка к проведению митинга в Лужниках, счастливо совпавшего с днем рождения Андрея Дмитриевича Сахарова (ему исполнялось 68 лет, и кто мог тогда подумать, что это его последний день рождения…). Для МОИ, однако, это должен был быть бенефис Ельцина, которого они шаг за шагом продвигали на позицию общенационального демократического лидера (напомню, что в это время Ельцин был еще членом ЦК КПСС, то есть относился к высокой номенклатуре советской системы, пусть и в опале).

Подготовительная работа по обоим направлениям шла своим чередом.

20 мая позвонил Виктор Алексеевич Пальм, один из лидеров Эстонского народного фронта, и попросил завтра провести их делегацию на митинг в Лужниках. Следующим утром, солнечным и безмятежным, сижу в одних трусах на кухне у себя дома на Кооперативной улице, попиваю чаек, размышляя, где купить цветы, чтобы поздравить Сахарова, и нужно ли рваться к микрофону, чтобы сказать urbi et orbi свое «мяу» (решил, что не нужно — и так очередь не короткой будет).

Звонит телефон.

— Это Савостьянов?

— Да.

— Во время митинга под толпой будут взорваны заряды, заложенные в колодцах и канализации, а по Окружной железной дороге подойдет поезд, с которого собравшихся на митинг расстреляют.

И повесил, гад, трубку. А мне-то что, бедному, в одних трусах сидящему, делать? Хорошо хоть семья на даче…

Митинг запланирован аккурат между Окружной дорогой и забором Лужников — если что случится, кровавая Ходынка и похороны Сталина покажутся мелкими шалостями.

Давать отбой? Но мало ли кто звонил… любой гад-провокатор может…

Звонить в милицию, чтобы начинали проверку? Так до самой ночи проверять будут.

Отмолчаться? Ну а если что-нибудь случится? Страшно даже подумать.

Поразмышляв, пришел к выводу: брехня! Ладно, мины заложить — пакость получится анонимная. Но уж поезд с Окружной — такое-то точно без ведома генсека Горбачёва устроить невозможно. Но он — нормальный человек, а не холодный убийца сталинского пошиба. Здесь нужен прямой приказ, а он его никогда не отдаст.

В общем, решил действовать на авось — будь что будет.

Оделся, вышел и прямо у метро «Спортивная» купил небольшой букет (удача! Цветы купить в те годы удавалось далеко не всегда). Подошел к оговоренному месту встречи и увидел рядом с Пальмом еще человек пять, среди них — одну женщину.

— Марью Лауристинь, — представил ее Пальм. Марью растроганно протянула к букету руку, и я тотчас отдал, но сказал, что цветочки, вообще-то, не ей, а Андрею Дмитриевичу. Их это только обрадовало.

Прошли на трибуну, представил я их Андрею Дмитриевичу, они поздравили его. Анатолий Шабад объявил по микрофону, что сегодня — день рождения Сахарова, и площадь разразилась аплодисментами. Таким был последний в жизни Андрея Дмитриевича день рождения.

Народу собралось невиданно много. Это потом наши митинги стали собирать сотни и сотни тысяч. А тогда 50–60 тысяч человек на митинге с отчетливым антикоммунистическим духом — явление беспрецедентное. И повсюду флаги союзных республик, плакаты организаций-участников[38], лозунги: «Вся власть Съезду», «Программу Ельцина — в жизнь» и даже «Завоевания Октября — защитим».

Вел митинг Попов, первым выступил Ельцин. Сказал, что московская депутатская группа взяла подготовку съезда в свои руки. Бальзам на сердце — мы руки приложили.

Основные идеи митинга:

● поддержать наработки московской депутатской группы;

● всю власть передать от КПСС — съезду и Советам на местах (хиленькая, прямо сказать идея, учитывая кадровый состав Советов, но политический лозунг — громкий и привлекательный);

● не дать партаппарату управлять съездом, ежедневно собирать москвичей для поддержки депутатов;

● обеспечить прямую телетрансляцию съезда.

В речи Сахарова впервые прозвучала мысль о необходимости конституционного закрепления предлагаемых фундаментальных изменений.

Собравшаяся московская интеллигенция радостными криками поддержала офицера-морпеха, сообщившего, что армия — с народом, и только предатели-генералы толкают ее на бойню. Когда офицер сошел с трибуны, милиция его скрутила и потащила в автозак. Вот тут-то Ельцин и показал себя. Резко развернулся, бросился вниз, вырвал морпеха из рук милиционеров и, к общему восторгу, вернул его на трибуну.

И все бы хорошо, но я-то мучился: не выходил из головы звонок с угрозой взрывов и расстрелов. Правда, увидев, как много милиционеров, буквально впаянных в толпу, немного успокоился: ну их-то, вместе со всеми, наверное, убивать не станут.

Все прошло замечательно. Со следующего дня началось заготовленное нами действо, которое я до сих пор называю «предсъезд».

Слегка забегая вперед, отмечу, что наша предусмотрительность с заказом трех залов стала и лишней, и нелишней. С одной стороны, козни партаппарата действительно не дали нам собраться в Институте стали и сплавов и еще в одном ДК (дворец культуры, по тогдашней терминологии). С другой стороны, наша цитадель — Дом ученых — ни под каким давлением не прогнулась и все три дня гостеприимно распахивала нам двери.

Теперь, тридцать три года спустя, добрым словом помяну тогдашних работников Дома ученых, от директора до уборщиц и буфетчиц. Они нас привечали, нам помогали, спасибо им.

С 22 мая 1989 года в ДУ повалил совершенно новый народ — депутаты, съехавшиеся в Москву со всех краев и областей СССР. Тогда они пользовались колоссальной популярностью: в самолетах и поездах, в гостиницах и на улицах люди им аплодировали, желали «задать там, на съезде, перцу этим партийным бонзам, показать, что они в стране больше не хозяева». Аплодировали и… доаплодировались: «звездная болезнь» и «головокружение от успехов» очень у многих стали развиваться со скоростью необычайной.

В этом потоке (а всего участниками нашего предсъезда стало около 400 депутатов) мелькали люди совершенно разные. Как показали последующие события, и те, кто пришел по адресу, и те, кто не туда попал, а то и был «казачком засланным».

Борис Ельцин и Виктор Алкснис, Андрей Сахаров и Юрий Власов, Гавриил Попов и Элла Памфилова, Сергей Станкевич и Евгений Коган, Тельман Гдлян и Казимира Прунскене, Виктор Пальм и Витаутас Ландсбергис — за исключением уж явно партноменклатурных людей представлен был весь спектр общественных настроений. И, что не менее важно, региональных стягов: все республики Прибалтики, Украина с Молдавией, Армения с Азербайджаном (вот из Грузии, к сожалению, никого не помню), Казахстан, Узбекистан, Туркмения, большинство регионов России, делегаты русскоязычной диаспоры в республиках СССР. Стало ясно, что мы очень близки к успеху. Депутаты еще раз получили программные наработки Московской депутатской группы как базу для дискуссий.

Им удалось пообщаться с Сахаровым и Ельциным. Впрочем, наверняка запомнился и явно избыточный энтузиазм добровольных помощников-защитников Ельцина, пробивавших ему дорогу сквозь толпу с энергией, смутившей оробевших провинциалов, нюхом почувствовавших новый культ. Среди этих помощников «вождя» неукротимой страстью, яростью, непреклонностью выделялся Лев Шемаев, всклокоченная борода которого напоминала мне Айртона с иллюстраций к «Таинственному острову» Жюля Верна.

И дискуссии закипели. Выбранные нами пары ведущих не справлялись с «потоком сознания» новоприбывших, каждый из которых хотел донести «волю моих избирателей», как все они тогда — и справедливо! — начинали говорить.

Все это было поразительно интересно: мы больше узнавали о настроениях людей, видели их энтузиазм и готовность к борьбе. Но это ни на миллиметр не приближало нас к решению главного вопроса: разработке организационной матрицы первых дней работы съезда. Время безнадежно уходило. Требовалось какое-то решение.

В день третий, 24 мая, вести заседание должны были Сагдеев и Станкевич. Станкевич опоздал, а Сагдеев оказался совершенно не готов к своей роли. Я спокойно поднялся на сцену, сел рядом с ним, пододвинул к себе микрофон и объяснил собравшимся, что далее вести заседание буду я и что мы начинаем обсуждать процедурные вопросы съезда.

Что характерно: в сумятице никто не задал вопрос, по какому такому праву я узурпирую руководство столь представительным и уважаемым собранием. Такую же готовность подчиняться ясно проявленной воле наблюдал позднее и при закрытии ЦК КПСС, и при развертывании федеральных сил в Чечне.

Начал я с нехитрой провокации: «На сцену выходит Горбачёв и открывает работу съезда». Сработало. Сразу раздались возмущенные голоса: «А почему Горбачёв? По закону должен председатель Центральной избирательной комиссии Василий Казаков!!!»

«Правильно, — говорю. — А кто поднимет мандат, выйдет к микрофону и об этом скажет?»

Сразу заявилось несколько желающих, мы отобрали основного выступающего и дублеров. И так шаг за шагом, включая главный вопрос — как добиться оглашения на съезде предложений Московской депутатской группы и учесть высказанные за два дня замечания и предложения.

Не обошлось без самовыражения… Неожиданно к микрофону в зале вышел депутат Александр Оболенский и объявил, что завтра выставит свою кандидатуру на пост председателя Верховного Совета СССР, чтобы не дать Горбачёву безальтернативно занять этот пост, и просит поддержать его инициативу. Идея не блистала оригинальностью — альтернативой Горбачёву себя считало десятка два депутатов. Но участвовать в рекламной компании Оболенского почти никто не пожелал, предложение не прошло.

Последний день «предсъезда» организационно и процедурно подготовил еще не сформировавшуюся оппозицию к борьбе с намеченным сценарием партаппарата КПСС в первый, такой важный день съезда.

На следующий день страна припала к экранам телевизоров. Чего стоили только выступления Андрея Сахарова, Анатолия Собчака с обличением тбилисских событий или ректора Историко-архивного института Юрия Афанасьева с его инвективой «агрессивно-послушное большинство» в адрес вышколенных депутатов-консерваторов, «затопывавших» и «захлопывавших» выступления оппозиции[39]. Если для многих это было просто открытие новых людей и идей, то для нас — моменты «режиссерского» торжества, когда мы воочию наблюдали реализацию вчерашних заготовок.

Роль Первого Съезда, а длился он три недели[40], грандиозна. В сущности, эти часы прямой трансляции поставили под сомнение, если не сокрушили догматы, вколоченные в головы советских людей за 72 года безграничного господства коммунистов. Были вскрыты катастрофическое состояние и перспективы коммунистической экономики, бедственное положение людей в регионах и сложность реальных национальных отношений, сказано о том, в какой внешнеполитический тупик завело нас коммунистическое руководство[41], о непосильном бремени военно-промышленного комплекса и гонки вооружений, единственной причиной которой является желание коммунистов вечно быть властью. Искренне, горячо, а главное — открыто, в лицо сидевшим в президиуме вождям. На глазах всей страны, всего мира. Так открывалась суть СССР: искаженная материализация ложной идеи, навязывавшая себя всем и вся в качестве образца для подражания, но повсюду несшая бесправие и нищету.

Работа съезда с каждым днем привлекала к себе все большее внимание, все больше важных событий происходило в стенах Кремлевского Дворца съездов под гигантской статуей Ленина[42].

Знаковым моментом стало формирование Верховного Совета СССР. Аппарат компартии, державший в руках большинство депутатов Съезда, не пропустил в Верховный Совет никого из видных депутатов-оппозиционеров. Забаллотировали Ельцина и Сахарова, Попова и Афанасьева. Неожиданно для всех омский депутат Алексей Казанник заявил, что снимает свою кандидатуру в пользу Ельцина и только Ельцина. Только потом стало известно, что эту комбинацию выстроил Попов — с согласия… Горбачёва.

Со стороны Горбачёва это не был альтруизм. Во-первых, такая толерантность давала ему некоторые очки в общении с западными руководителями. А он, зная, в какую пропасть летит социалистическая экономика, понимал, насколько его сверхдержава, падающая в бездну голода и холода, нуждается в выходе из «холодной войны». Во-вторых, в этот период Горбачёва заботила борьба с твердолобыми членами руководства КПСС, которые оставались «делу Ленина верны» и надеялись, что можно удерживать власть, как бы плохо ни шли дела в стране, — так называемыми «лигачевцами». Многие из них забыли про интернационализм и скатывались в матерый национализм, переходящий в нацизм. Потом их так и стали называть: «красно-коричневые». В этом пасьянсе Ельцин для Горбачёва играл роль пугала и противовеса «лигачевцам»[43].

Взрыв общественного восторга показал, в какой глубокой политической изоляции оказался в стране партийный аппарат. Ельцин стал членом Верховного Совета, председателем комитета ВС по строительству и архитектуре. Теперь остановить его не могли ни аппаратные интриги, ни собственный буйный нрав. Имею в виду скандалы, связанные с его появлением в подпитии во время визита в США (там он впервые встретился с президентом Джорджем Бушем-старшим) и с «падением в реку», которое он подал как покушение на его жизнь. Во всем, в чем пытались его обличить, его поклонники видели козни КГБ и злостный видеомонтаж.

В Доме ученых политическая активность заметно уменьшилась. Основные события происходили теперь в кулуарах Съезда, в офисах Ельцина, сначала в гостинице «Москва», потом — на Проспекте Калинина[44]. А тут в основном проходили политические встречи, диспуты. Обсуждались направление и темпы реформ, отношение к Горбачёву и Ельцину. Со временем приняли тезис Сахарова об условной поддержке Горбачёва — лишь по тем вопросам, в которых он придерживался прогрессистской линии. Но в отношении Ельцина единого подхода найти не удалось. Одни (в том числе и я) полагали, что до свержения коммунизма нужно всемерно поддерживать Ельцина — как лучший таран. Другие (Юрий Афанасьев, Леонид Баткин, Михаил Гефтер) считали, что если сейчас его не ограничить, то потом тем более не удастся.

Интересно, что тема распада СССР тогда возникала лишь в ограниченных пределах: признавая незаконность присоединения балтийских республик по советско-фашистскому пакту 1939 года, участники дискуссий поддерживали право их выхода из СССР.

Одно из заседаний, которое проводила «Московская трибуна», помню по случившейся тогда в стране трагедии. Председательствовали Леонид Баткин, Андрей Сахаров. Была в зале и его супруга Елена Боннэр. Ко мне подошел незнакомый мужчина и сказал, что нужно прервать работу: под Уфой два пассажирских поезда въехали одновременно в облако паров бензина и газа (раздолбай-бульдозерист разорвал нитки нефтегазопровода) и взорвались. Сгорели сотни пассажиров. Но Сахаров настоял почтить память жертв минутой молчания и продолжить заседание.

В те же дни в Москве побывали представители польской «Солидарности» во главе с Адамом Михником. Встречи с ними, понятное дело, были посвящены размышлениям на тему, как избавиться от коммунистов. При этом поляки отчетливо понимали: «Ваша победа и свобода — наша победа и свобода». Так, спустя полтора века, вернулся лозунг: «За нашу и вашу свободу!»

Из этой и многих других встреч выросла убежденность в необходимости создания партии демократов-западников во главе с Сахаровым. Иначе неизбежен раскол на множество микроорганизаций с суммарным микровлиянием.

В этой мысли я утвердился, наблюдая Межрегиональную депутатскую группу (МДГ) — группу из примерно 400 депутатов съезда, объявивших себя политической оппозицией. Многие из них были «курсантами» наших трехдневных тренировок в Доме ученых. Впервые «мдговцы» собрались в начале съезда, и уже тогда стало ясно, как сложно объединить совершенно разных людей, общим для которых является только понимание, что «дальше так нельзя». Единственное, в чем сошлись члены МДГ, — требования отмены 6-й статьи Конституции СССР о «ведущей и направляющей роли» этой единственной в стране партии и об установлении многопартийности.

Идеологом МДГ стал Попов, секретарем — Мурашев, появившийся у нас в Доме ученых сразу после избрания народным депутатом СССР и как ассоциированный участник КИАН часто обращавшийся к нам за помощью в решении организационных вопросов. Так что к проведению конференции МДГ в Доме кино на Васильевской улице мы, актив КИАН, имели самое прямое отношение.

Конференция проходила два дня: 29 и 30 июля. С блестящим докладом выступил Гавриил Попов, сформулировавший принцип объединения весьма разношерстных участников — отмену 6-й статьи Конституции о руководящей роли КПСС в жизни страны. Идея использовать это требование для склейки разномыслящих участников МДГ принадлежала Сахарову. Это стало бы не просто революцией, сломом строя, а фактически завершением политической истории ХХ века, когда более ста миллионов человеческих жизней были принесены в жертву коммунистическому и национал-социалистическому экспериментам по созданию человека нового типа. Свою превосходную речь Попов завершил словами Анны Ахматовой: «Мы знаем, что ныне лежит на весах и что совершается ныне. Час мужества пробил на наших часах, и мужество нас не покинет».

Вопреки желанию Ельцина единолично возглавить МДГ, было избрано пять сопредседателей: Юрий Афанасьев, Борис Ельцин, Виктор Пальм, Гавриил Попов, Андрей Сахаров (его на конференции не было). Но Ельцин, конечно, виделся центральной фигурой оппозиции, что нас крайне беспокоило.

Нельзя сказать, что были достигнуты фундаментальные результаты. «Дружить всем против тирании» — с этого революции только начинаются. Заканчиваются они, когда последний из победителей расправляется с предпоследним (и открывается путь к новой тирании), либо, когда часть победителей договаривается о правилах (и тогда начинается становление демократии). В России, как и следовало ожидать, победил первый вариант. Но задачу временной консолидации, координации антикоммунистических сил на короткий отрезок времени МДГ решила, что было максимально возможным в тех условиях. В этом качестве МДГ сыграла важнейшую роль при выборах народных депутатов России, Москвы, Ленинграда весной 1990 года.

МДГ просуществовала около двух лет, постепенно деградируя — по мере усиления политических структур союзных республик. А тогда создание МДГ вызывало истерическую реакцию партаппарата. Звучали требования исключить из КПСС коммунистов — участников конференции[45], прекратить начатую Горбачёвым политическую перестройку и закрутить гайки по всем направлениям. Перед глазами был пример: руководство Китая во главе с Дэн Сяопином расстреляло и раздавило танками на центральной пекинской площади Тяньаньмэнь тысячи студентов, вышедших с призывами к антикоммунистическим реформам под впечатлением от визита в Китай Горбачёва[46].

Разрозненность депутатов-антикоммунистов и, с другой стороны, видимое усиление Ельцина заставляло задуматься о создании полноценной партии либерально-демократического типа. Было понятно, что она сможет быть значимой силой и превратить в маргиналов конкурентов из этой части политического спектра только в том случае, если возглавит ее Сахаров.

20 сентября я встретился с Сахаровым в гостинице «Москва». Она использовалась для размещения и работы депутатов наряду с гостиницей «Россия». Предложил Андрею Дмитриевичу возглавить оргкомитет по созданию партии либерального толка. Момент казался подходящим: после конференции МДГ все поняли, как сложно объединить совершенно разных людей, единых только в отрицании сложившейся системы.

Андрей Дмитриевич отказался. По его словам, формирование одной партии повлечет за собой появление других партий, столь важное и ценное нынешнее единство будет потеряно — и коммунистический аппарат окончательно овладеет съездом.

— И потом, я собираюсь поехать в Японию, — неожиданно добавил он.

Я онемел, а потом выдавил:

— Да время ли?

По-детски откровенный ответ лишил меня аргументов:

— Женя, а когда я еще смогу за государственный счет съездить в Японию?

До его смерти оставалось три месяца. Страна, для безопасности которой он сделал так много, надолго упекла его в ссылку, освистывала, шельмовала подметными письмами в газетах. А вот съездить за рубеж отпустила лишь пару раз.

В общем, момент для начала нормального партийного строительства в либеральной среде мы упустили. Но «где положено», а именно в 5-м Главном управлении КГБ СССР[47], стоявшем на страже власти, значение вопроса оценили правильно. В 1989 году появилась Либерально-демократическая партия СССР во главе с Жириновским, был дан старт и другим подобным инициативам.

В тот момент КИАН подвергся испытанию. В связи с созданием профессионального аппарата съезда, Верховного Совета, комитетов и комиссий, института помощников депутатов появилась возможность перейти туда на работу. Но мы от таких предложений отказывались, чтобы:

а) не обижать друг друга и не приватизировать общие заслуги;

б) сохранить столь милый нашим сердцам КИАН.

Пора было выходить на новый уровень, а мы топтались на месте.

Едва ли не первым, кто понял, что из пеленок нужно вылезать и делать шаг в большую политическую жизнь, стал Алексей Головков. Элегантный, ироничный, чрезвычайно позитивный. Он чувствовал, что нужна другая площадка для реализации своего потенциала. Вместе с Аркадием Мурашевым под нашими сдержанно осуждающими, да и завистливыми взглядами они ушли в Верховный Совет. Позднее это сыграло важнейшую роль: именно Головков и Мурашев привлекли Егора Гайдара и Анатолия Чубайса в качестве экспертов к консультированию МДГ, в 1991 году привели Егора Гайдара к Геннадию Бурбулису (читай — к Ельцину), и вместе они стали «крестными отцами» экономического блока первого правительства суверенной России.

Я же в то время продолжал работать в своем институте, хотя внимания борьбе с горными ударами уделял все меньше. По предложению академика Виталия Гольданского стал секретарем академической депутатской группы съезда (на общественных началах, вместе с депутатом Юрием Левыкиным), в которую вошли работники академических и научно-исследовательских институтов. Это давало определенные организационные возможности, защищало меня от руководства моего института, но заставляло смирять нрав: политические вопросы группа старалась не рассматривать, фокусируясь на проблемах самой Академии с упором на то, что в Академии все выстроено правильно, только финансирование отстает от зарубежных практик.

Понимал, что не все так просто. Существовала масса проблем, рожденных вертикально-командной системой, многолетним консервированием академических структур: обилие псевдонаучных коллективов, размазывание средств на науку тонким слоем по огромному количеству нужных и ненужных направлений.

Помимо секретарства в академической группе, помимо основной работы и милых сердцу и разуму КИАН, МОИ и МАДО, я был еще научным сотрудником и ученым секретарем научно-учебного объединения. Но жизнь требовала определяться. И решила за меня. Большую роль сыграло решение Горбачёва провести выборы депутатов РСФСР.

В Институте проблем комплексного освоения недр (ИПКОНе) одним из направлений работы нашей лаборатории было изучение внезапных выбросов угля и газа, когда при разрушении пласта человеком из тисков горного давления с колоссальной силой вырывается наружу газ — метан, разрушая все на своем пути и при первой же искре превращаясь в мощную объемную бомбу. В СССР роль такого горного давления, сжимавшего в тиски все и вся, играла КПСС. Стоило ее хватке лишь немного ослабеть, и десятилетиями задавленные противоречия и конфликты вырвались наружу, снеся и партию, и страну. Сейсмологи хорошо знают: чем дольше готовится землетрясение, тем оно мощнее. Демократия позволяет, меняя власть на выборах, сбрасывать напряжение так же, как мелкие землетрясения разгружают тектоническую зону в глубине без больших потрясений на поверхности. Но тоталитарный режим СССР плавно измениться не мог — только взорваться.

В полной мере этот эффект проявился в следующем, 1990 году, когда Горбачёв продолжил транзит власти от КПСС к представительным органам. Теперь уже на республиканском и региональном уровнях. Незыблемый монолит СССР стал разлетаться на куски. А для антикоммунистического движения наступило состояние «разъезжавшихся стульев».

С одной стороны, объединяло желание освободить страну, да и весь мир от коммунистической удавки. В этом мы были солидарны с националистами из украинского «РУХа», литовского «Саюдиса», Армянского общенационального движения, узбекского «Бирлика», «Свободной Грузии», народных фронтов, созданных в Латвии и Эстонии, Азербайджане и Таджикистане. Но их стремление к суверенитету было стремлением к свободе титульных народов от коммунизма и российского диктата в сочетании с урезанием прав национальных меньшинств. Активно выступать против этого — значит поддержать верхушку КПСС, стремившуюся задавить национально-освободительные движения. В этом вопросе мы приняли «страусиную позу», сосредоточившись всецело на делах российских.

В октябре 1989 года Верховный Совет РСФСР принял закон «О выборах народных депутатов РСФСР» и внес в Конституцию РСФСР изменения, связанные с созывом Съезда народных депутатов РСФСР из 1068 избранников народа. Выборы наметили на март 1990 года.

Этот «благородный жест» был обусловлен двумя факторами:

а) позитивный: стремление Михаила Горбачёва модернизировать застойную и рушащуюся политико-экономическую систему в направлении «демократического социализма», оттеснить от реальных властных рычагов догматическую, «застойную» часть КПСС с помощью Советов депутатов, избираемых народом. Он знал, что экономика страны не просто топчется на месте — разваливается на глазах. Но причину видел больше в заскорузлых кадрах, а не в негодности системы. К тому же не понимал, что и сам он в значительной степени потерял популярность — советский человек, по-прежнему, видел в национальном лидере не того, кто дает возможности, а того, кто решает за людей все их проблемы. Их перестали решать;

б) негативный: неверное представление о настроениях людей, презиравших коммунистическую номенклатуру в целом. В результате руководителям партийных структур (районных, областных, краевых комитетов) предписали баллотироваться в депутаты с прицелом возглавить соответствующие советы вплоть до Верховного Совета РСФСР. Но так решила высшая власть. Партийные же бонзы на местах (знаю не понаслышке) пришли в ужас: они-то ясно понимали, чем для них эти выборы кончатся.

Закон РСФСР, как и его союзный аналог, предусматривал конкуренцию кандидатов. Но — отменялись выборы от общественных организаций, упразднялись территориальные комиссии по выдвижению — эффективное средства устранения неугодных.

Получалось, КПСС решила пойти на честные выборы! Именно в тот момент, когда ее поддержка таяла день ото дня.

Помню, как новость о назначении свободных выборов мы обсуждали с коллегами по КИАН. Толя Шабад с удивлением и недоверием сказал:

— Этого не может быть. Коммунисты с ума сошли! Их же всех прокатят.

Саша Собянин, подумав, кивнул головой:

— Да, шансов у них немного. Хотя стоит это изучить повнимательней.

Итак, 4 марта 1990 года — выборы народных депутатов РСФСР, депутатов субъектов РСФСР, в том числе Моссовета.

Проведение выборов в России и Москве вдохнуло новую жизнь в штабную группу при Доме ученых. У нас началась черновая работа, которую потом предстояло освящать решениями руководства МДГ. Больше всего времени отнимали встречи с кандидатами в депутаты, искавшими поддержки руководства МДГ. «Пробивать по учетам», то есть влезать в базы данных МВД и КГБ мы, понятно, не могли, интернета и соцсетей тогда не было. Приходилось довольствоваться личным впечатлением от собеседника да изредка — информацией от коллег с мест. Ошибок, конечно, допускали много. В Москве, Ленинграде (сейчас Санкт-Петербург), Свердловске (сейчас Екатеринбург), Новосибирске и ряде других городов проблема была в том, чтобы избежать конкуренции единомышленников. Мы часто с усмешкой вспоминали опыт «детей лейтенанта Шмидта» из «Золотого теленка» Ильфа и Петрова. Правда, поступали мы с «нарушителями конвенции» не так брутально.

Обеспечение избирательной кампании лежало на самих кандидатах. Сейчас рассказы о том, что листовки мы печатали на пишущих машинках (помогали также родственники, знакомые и просто сочувствующие), как пешочком обходили дома (машин тогда практически ни у кого из нас не было), устраивали беседы-митинги во дворах и у кинотеатров, пользовались каждым моментом для агитации за себя — могут вызвать удивление. Потом таких чистых выборов не было, а уж с началом XXI века президент Владимир Путин так затянул шнурки политического корсета, что выборный процесс испустил дух. Остался муляж.

В Доме ученых мы подготовили программу демократических сил, согласие с которой было обязательно для кандидатов, просивших нашей поддержки. Ее написал Виктор Шейнис, опираясь на принятую ранее программу МДГ. Получилась, в общем-то, умеренная социал-демократическая платформа с разгосударствлением экономики, широкими демократическими правами и, главное, общей идеей — власть КПСС за борт! С нынешних высот представления о позитивной части программы кажутся и противоречивыми, и наивными одновременно.

Из дневника:

20 сентября 1989 г. Гостиница «Москва».

Пальм: Нужна срочная программа защиты от коллапса потребительского рынка. Правительство тянет, следовательно, МДГ должна сказать свое слово.

Травкин: Такие меры предусмотрены: принятие концепции экономической реформы, перераспределение ВНП, распродажа [резервных] фондов.

Попов: Карточки по минимуму и свободная торговля всем сверху.

А. Д. (Сахаров): Нужно, рассмотрев весь пакет предложений, решить вопрос об экстренном съезде.

Пальм: Но что сделать сразу? Надо повысить процентные ставки в сберкассах и предложить антиинфляционные гарантии.

Все тогда блуждали на ощупь, понимали, что надо выбираться из тяжелого положения, а куда двигаться — не знал никто.

К общей программе нашим кандидатом нужен был и общий, как сейчас скажут, бренд. Над ним долго ломали голову и спорили, пока на одном из совещаний в Доме ученых Михаил Астафьев, активный участник КИАН, под крылом которого начал свою политическую карьеру будущий вице-премьер Дмитрий Рогозин, не предложил: «Давайте назовем так: блок “Демократическая Россия”. Россия — то, что у нас есть. Демократическая — то, к чему мы все стремимся».

Название понравилось — и под ним мы пошли в бой.

Я, как и многие соратники, решил баллотироваться в депутаты.

Уровень амбиций зашкаливал, но претендентов много, не последнюю роль играли возможности поставить на службу общему делу те или иные ресурсы, каковых у меня почти не было. Кроме того, казалось очевидным, что российский парламент пока еще будет играть второстепенную роль при союзном парламенте (распад СССР тогда не рассматривался в качестве ближайшей перспективы, хотя тезис «отодвинете партию — распадется СССР» был очень популярен[48]). Но вот взять власть в Москве — столице СССР и РСФСР — задача важнейшая. Революции свершаются в столицах.

Итак, я согласился баллотироваться в Моссовет. Что касается конкретного избирательного округа, выбрал его по месту работы — в Калининском районе Москвы[49]. Руководство родного института мое выдвижение в депутаты не поддержало, но я на это и не рассчитывал. Однако не провести собрание по выдвижению кандидатов в депутаты они не могли: по партийной линии поступала соответствующая разнарядка, кого из вождей или нужных людей выдвигать в депутаты. Такое собрание прошло и у нас, и тут коллектив с изрядным удовольствием, в пику начальству, выдвинул и меня. К тому времени я стал довольно известной в демократических кругах фигурой и по тому же алгоритму получил поддержку ряда других организаций. Особенно запомнилась активная работа Владимира Ананича, который на собрании трудового коллектива своего мединститута «в контру» собственному директору выдвинул меня. Итог был приятен мне и неприятен директору.

Зарегистрировался кандидатом без проблем. Ходил по своему избирательному округу, агитировал. Упор делал на общих проблемах — как политических, так и городских. А городские проблемы с каждым днем становились все яснее: прилавки магазинов окончательно опустели. Помню, в Бибирево, в универсаме на Широкой улице, на продовольственных прилавках красовались только пластмассовые танки (чтобы уж совсем не были стерильно пустыми). Я тогда шутил: коммунисты добились наглядной реализации лозунга «Пушки вместо масла».

Так дни и летели: мы координировали работу кандидатов «Демократической России», организовывали многотысячные митинги и шествия и параллельно вели свои избирательные кампании.

А еще — дела домашние, да основная работа, за которую зарплату получал. В делах домашних я тогда, конечно, был помощником неважнецким. Дети неделями не видели отца. Я же находился в упоении битвы с коммунизмом, возможность победы над которым с каждой неделей казалась все более реальной.

В этой суматохе и представить не мог, какой удар готовит судьба.

15 декабря 1989 года. В ночи будит телефонный звонок. Лев Шемаев.

— Жень, это правда?

Голос такой, что отшучиваться сразу расхотелось.

— Ты о чем?

— Что Сахаров умер.

Сразу мысль — умер или убили? Уж очень выгодна была его смерть радикалам и среди коммунистов, и среди некоторых ельцинистов, ревновавших к Сахарову. Позднее узнал, что, как и следовало ожидать, такой вариант «органами» рассматривался, но не при Горбачёве[50].

Звоню Шабаду. Тот же вопрос:

— Это правда?

Толя чуть не рыдает.

— Правда. Сегодня ночью. В «рабочей» квартире. Вроде сам.

Андрей Дмитриевич накануне выступил на заседании МДГ с требованием объявить МДГ оппозицией и продолжить борьбу за отмену 6-й статьи Конституции СССР. Призвал к проведению предупредительной забастовки в поддержку этой позиции. В группе начались разброд и шатания. Однако Андрей Дмитриевич своим выступлением переломил эти настроения. Приехав домой, поужинал и уединился в своей «нижней» квартире на улице Чкалова, чтобы отдохнуть перед доработкой текста и подготовкой к выступлению на Съезде.

Обеспокоенная долгим отсутствием мужа, Елена Георгиевна пошла его проведать. Нашла уже остывающее тело.

При написании книги я просматривал в архиве номер газеты «Известия», вышедшей в день смерти Андрея Дмитриевича. Последнее упоминание Сахарова в стенограмме Второго Съезда народных депутатов СССР: «Сахаров А. Д. (Не слышно)».

Поразительно символична эта запись! «Не слышно» преследовало одного из лучших людей в истории нашей страны в последние 25 лет его жизни, когда он пошел поперек власти и народа и в итоге оказался прав!

Миновал первый шок. Что делать? Договорились, что поеду в Мосгорисполком — обсудить организацию похорон с властями города. Воля Елены Георгиевны — похоронить на Востряковском кладбище, на семейном участке.

В исполкоме Моссовета (правительство города) меня встретили сотрудники юридической службы Архипов и Лебедев. Оказалось, «наверху» все обсудили и решили. Панихида с коллегами в родном ФИАНе, потом — гражданская панихида во Дворце молодежи на Комсомольском проспекте. Похороны — на Востряковском кладбище.

Что ж, достойно. Возражений нет. Вот только… Стараясь выглядеть как можно будничней, говорю:

— Нужно еще согласовать маршрут траурного шествия.

Они аж подпрыгнули:

— Какое шествие?! Никакого шествия не будет!

— Шествие будет, — сказал я. — Так что давайте лучше все согласуем. Не будете же вы на глазах всего мира разгонять мирных людей, идущих за гробом.

— Молодой человек, да кто вы такой, что вы себе позволяете! Никакого шествия не будет.

— Шествие будет.

В комнату постепенно стали подтягиваться еще какие-то люди, в основном игравшие роль молчаливой массовки. На меня продолжали давить в духе: «Да вы кто, да мы вас… скажите спасибо: вон вам для панихиды какой дворец выделили…».

Понимая, что меня провоцируют, только и ждут какой-нибудь резкости, сижу и, как попугай, продолжаю бубнить: «Шествие будет, вы не станете разгонять». Думаю, продолжалось это минут тридцать.

Участники «молчаливой массовки» периодически выходили, видимо, чтобы проинформировать «кого следует». В ход пустили весомый аргумент: кто вы, дескать, такой, чтобы самовольно предъявлять ультиматумы? Что ж, логично. Договариваемся о перерыве. Еду в Московский дворец молодежи, где в полном составе во главе с Еленой Георгиевной Боннэр (как смогла она выдержать и это — бог весть) уже заседает наша самочинная группа по организации похорон. Доложил о ходе переговоров. К большому моему удивлению, точки зрения разделились. Оказывается, и здесь на наших давили, угрожая столпотворением, новой Ходынкой.

Разгорелся спор. Даже Елена Георгиевна не выдержала:

— Женя, ну может быть, действительно пойдем навстречу Михаилу Сергеевичу?

А меня заклинило. Нельзя, говорю, чтобы похороны Андрея Дмитриевича не стали массовым политическим действием. Его последний день рождения был отмечен митингом в Лужниках. И в последний путь надо проводить там же. На том и порешили.

Вернулся в Моссовет, готовый к новой схватке, но вдруг, как по мановению волшебной палочки, все благополучно окончилось. Нам согласовали проведение панихиды 16 декабря и до 12 часов 17 декабря. Потом — траурное шествие до Лужников. И траурный митинг — там же, где проходил митинг перед открытием Первого Съезда. Было это в день его рождения.

Позднее, когда множились безвозвратные расставания с близкими людьми, да и самому приходилось приближаться к краю, понял: внезапная смерть — благо для человека и страшное горе для его близких. Они застигнуты врасплох, растеряны, не понимают реальности произошедшего, не понимают, что делать, как быть дальше. И, наоборот, долгое угасание — часто невыносимая тяжесть для человека, но его смерть воспринимается близкими как нечто естественное, к ней они готовы, все взвесили и рассчитали…

На том же совещании в МДМ выяснился еще один факт: Михаил Сергеевич Горбачёв хотел бы попрощаться с Андреем Дмитриевичем, но не в общедоступных местах, в ФИАНе и МДМ. Посему предлагается по дороге из ФИАНа в Московский дворец молодежи завезти гроб ненадолго в здание Верховного совета для прощания обрадованной номенклатуры с главным политическим оппонентом. Ничего себе!

Наши встали стеной. Такому «по улице слона водили, как видно, напоказ», такому унижению памяти — не бывать. Вставил свое лыко в строку и я: «Что уж там, может быть сразу в Кремль, в кабинет генсека для удобства завезти?! Нельзя превращать похороны великого человека в фарс. Нет, пусть все к нему идут, а не он к ним». В конце концов, нашли компромисс: гроб с телом привезут из ФИАНа в то самое старое здание Президиума АН СССР на Ленинском проспекте, митинг у которого год назад (всего год!) дал начало нашему движению. Туда приедут члены Политбюро ЦК КПСС и прочие, чтобы «отдать последний долг».

Говорят, при прощании в Президиуме АН СССР на вопрос Горбачёва: «Что я могу для вас сделать?» Елена Георгиевна ответила: «Освободите всех политических заключенных».

В суете и хлопотах день пролетел незаметно.

На следующий день в МДМ тек людской поток. Сменялись почетные караулы, приезжали делегации, журналисты, работало телевидение.

На второй день неплохая с утра погода к началу траурного шествия испортилась совершенно. При нулевой температуре пошел мокрый снег с дождем. Нести гроб на руках, как планировалось, не получилось: дорога покрыта льдом, мог случиться конфуз. Так что шли за катафалком. Долгий путь, траурный митинг. Десятки тысяч людей шли — в полной тишине, под дождем и мокрым снегом. Еще больше приехал в Лужники. Понимали: кончается эпоха, и эта смерть драматически повлияет на будущее страны.

Уход Андрея Дмитриевича из жизни и по своей остроте, и по отдаленным последствиям стал пусть и не катастрофой, но большим несчастьем для тех, кто его окружал, да и для всего народа (пусть очень многие этого не понимали тогда и не понимают сейчас). Смерть Сахарова означала радикальное изменение баланса двух политических направлений революции — либерального и бюрократического (его сторонники еще любят называть себя «государственниками») — в пользу последних. В по-настоящему прогрессивном, либеральном антибюрократическом направлении революции лидеры остались (Афанасьев, Попов, Собчак) — иконы не стало. Потеря Сахарова, как вскоре выяснилось, означала и потерю возможности самоорганизации этих сил.

Нетрудно было догадаться, что Ельцин в силу своего общественно-политического генезиса станет все больше опираться на поддержку госаппарата в центре и на местах, игнорируя тех, кто помог ему прийти к власти. Что выстраивание вертикали власти закрепится еще одной особенностью нашей политической жизни — строительством автократии.

Так и случилось: не прошло и десяти лет, как верх взяла адаптированная к новым условиям бюрократия, нацеленная на подчинение общества государству. Более того, появились существенные признаки превращения автократии в тоталитаризм: цензура, нарастающая регламентация всего и вся: «Что не разрешено — то не позволено».

Вспоминал немногочисленные беседы с Андреем Дмитриевичем. Последняя — месяц назад, когда я помогал организовать его встречу с участниками Всесоюзного студенческого форума (его проводили в МГУ по инициативе Григория Казанкова) и сам в ней участвовал. А. Д. только что подготовил свой вариант новой Конституции СССР (как «мягкой» федерации), рассказывал об этом проекте, о работе МДГ, съезда, сути текущего политического момента — быть или не быть власти компартии. Об условной поддержке Горбачёва, о надвигающейся экономической катастрофе, о необходимости срочного внедрения рыночных отношений в экономике. Ну и традиционно — о пути в науке, о Бомбе (в меру дозволенного).

Помню восторг студентов от общения с настоящим гением и свое ощущение, что, пожалуй, и его взгляды начинают отставать от бурно развивающихся процессов. Впрочем, может быть, он просто не считал своевременным говорить о необходимости полного демонтажа социализма и о неизбежности распада СССР, который тогда уже просматривался все яснее. Поговорить об этом после встречи не успели. И вообще — не успели.

В те дни не обошлось и без фарса. В Дом ученых к нам пожаловали два нежданных гостя, хорошо известных в московских политических кругах и имевших у нас твердую репутацию провокаторов: Владимир Жириновский и Владимир Воронин. Неприятная обязанность общаться с ними досталась мне.

Жириновский выпалил: «Мы предлагаем создать Союз Демократических Сил имени Сахарова». Опешив от такой наглости (с призывом создать такой союз на траурном митинге выступил Афанасьев. Ясно, что ни того, ни другого в качестве учредителей он не имел в виду), я сказал, что для использования имени Андрея Дмитриевича нужно для начала хотя бы получить согласие Елены Георгиевны Боннэр, чего уж точно не будет. А создавать какие угодно союзы они могут, но только без нас. С тем оба и удалились. Воронин все-таки создал летом такую карликовую партию, сразу утонувшую в дележе наличных денег. А Жириновский приватизировал наше «либерально-демократическое» название и создал национал-империалистическую партию ЛДПСС (Либерально-демократическая партия Советского Союза).

Тогда, на рубеже 89 и 90 годов, во всем мире происходили события, которые и сейчас, много лет спустя, поражают размахом. Зримым символом этих процессов стало разрушение Берлинской стены, которой Восточную Германию пытались закрыть от свободного мира. К чертовой матери полетели мрачные коммунистические диктатуры Гусака в Чехословакии и Кадара в Венгрии, Хонеккера в ГДР и Живкова в Болгарии. В Румынии Чаушеску, лютовавшего больше других и незадолго до того залившего кровью шахтерский городок Тимишоару, расстреляли вместе с женой Еленой.

Несмотря на масштаб, те события — все-таки производное от того, что происходило в нашей стране. Во многих случаях нечаянным инициатором этих переворотов был Горбачёв, ясно обозначивший свою (в первую очередь — свою личную!) позицию: СССР больше не будет силой навязывать социализм никому.

Мы в то время организовывали многочисленные митинги и демонстрации, постоянно подталкивая Горбачёва в сторону реформ, оказывая «давление улицы» на весьма консервативные Съезд народных депутатов СССР и Верховный Совет. Там ведь тон задавала и подстрекала «агрессивно-послушное большинство» реакционная компартийная верхушка во главе с секретарем ЦК Егором Лигачевым и председателем Верховного Совета Анатолием Лукьяновым.

А параллельно — занимались своими избирательными кампаниями. Учтите, что организационная деятельность, наши собрания-обсуждения проходили вечерами и ночами, в выходные дни, так как у всех была еще и основная работа. И потому наши дети неделями нас не видели.

Конечно, страдала от этого и моя семья. Мало того, что сыновья с отцом практически не общались (Кириллу было 9 лет, Алексею — 5), что Юле приходилось разрываться между работой (по моему настоянию она закончила бухгалтерские курсы и сменила эстетское времяпрепровождение в Московском городском Доме учителя на работу рядовым бухгалтером), так еще моя мохнатая лапа периодически забиралась в скромный семейный бюджет, выгребая оттуда деньги для выборной компании и авральных поездок. К счастью, и мои, и Юлины родители никогда не отказывали в просьбах побыть с внуками. Честно говоря, и старшее, и младшее поколения от этого были только счастливы, особенно моя мама, во внуках буквально растворявшаяся. Как потом стала растворяться во внуках Юля.

Грандиозный успех первого митинга в Лужниках показал, какую важную роль могут сыграть массовые уличные акции и как могут выйти в политические лидеры их организаторы. Поэтому на первых порах инициаторами протестных акций хотели стать Московский народный фронт, МОИ, «Щит»[51], КИАН, «Московская трибуна» и много кто еще.

После нескольких месяцев «борьбы за первородство» почти все согласились с центральной ролью Московского объединения избирателей. Эта структура возникла летом 1989 года, впитав оставшиеся без дела группы поддержки кандидатов в депутаты. В МОИ вошли представители многих организаций, для которых общими были антикоммунизм и в основном демократическая ориентация. Правда, цели и методы нашей борьбы каждый понимал по-своему, что не раз подводило наши споры к грани рукоприкладства.

Я был делегирован КИАНом в Координационный совет МОИ. Постепенно выработалась технология подготовки и проведения митингов и демонстраций. Запрос мог поступить от депутатов сформировавшейся к тому времени МДГ, мог быть чьей-то удачной инициативой или следствием громких событий. Первым делом — что включить в повестку. Тут зачастую начинались споры, а то и свары. Ор стоял невообразимый. Оппоненты обвиняли друг друга в провокациях и работе под диктовку КГБ[52]. Ведущим едва удавалось поддерживать хоть какое-то подобие порядка. Табачный дым висел густым облаком. Градус повышался при обсуждении маршрута и тем более списков выступающих, текста резолюции митинга. Идеи, аргументы, эмоции…

Обходил участников и раздавал тихие «указивки» мастер закулисного маневра Владимир Боксер. Порывался схватить оппонента за грудки Лев Шемаев. Рассудительный Дмитрий Катаев вносил мудреные формулировки, не всегда доходившие до участников. Более зрелые Александр Музыкантский и Лев Пономарев старались отсекать совсем уж радикальные предложения.

И вдруг все приходили к общей точке зрения, возникало согласие и возвращалось чувство единства.

Собрать на митинг 50–100 тысяч человек для нас тогда было несложно. На февральское шествие 1990 года по Садовому кольцу по разным оценкам вышло от 300 тысяч до миллиона человек! «Вы, нынешние, нут-ка!»

Нашими любимыми маршрутами были Садовое кольцо и Манежная площадь. Именно здесь проходили самые грандиозные в России до настоящего времени мероприятия, в которых участвовали сотни тысяч человек — 4 и 25 февраля 1990-го и 10 марта 1991 года.

Потом договаривались с ГУВД насчет милицейского сопровождения, позднее — о, роскошь! — о передвижных туалетах и радиоусилительных установках.

Сотни добровольных помощников (их координировала рано ушедшая Вера Кригер) писали, печатали и расклеивали в переходах, на остановках общественного транспорта объявления о времени, месте и теме митинга. И все — без денег, без спонсоров, без поддержки из-за рубежа. Когда 20 лет спустя, в эпоху «цветных революций», я слышал рассуждения об «иностранном влиянии», всегда вспоминал те годы и понимал: если народ спит, никакая иностранная сила его не разбудит. Так же, как не сыграет никакой роли, если народ проснулся и восстал.

Мы могли гордиться, что при всем размахе наших мероприятий ни один сотрудник правоохранительных органов не пострадал (если не считать загубленных выходных дней). Нам иногда доставалось, но не чересчур.

И никого не подавили, не потоптали. Во время шествий и митингов царил дух какой-то трогательной предупредительности и взаимопомощи. Достаточно было попросить в микрофон: «Товарищи, пожалуйста, пять шагов назад», и десятки, сотни тысяч людей спокойно выполняли просьбу. А ведь ситуация порой бывала очень напряженной. Например, когда на битком набитую Манежную площадь входила новая колонна, спускавшаяся по улице Горького (Тверской).

Это было время, когда москвичи показали себя людьми, достойными самого высокого выбора и самого прогрессивного будущего. С годами это их свойство пропало, а без москвичей и в других местах люди впали в оцепенение.

Бывали, конечно, и моменты совершенно фантасмагорические. Так, на одном из митингов на Манежной площади весной 1991 года разгорячившийся не в меру Игорь Чубайс (старший брат известного всем Анатолия Чубайса) вдруг сказанул, что здесь нас достаточно, чтобы захватить Кремль с сидящим там Горбачёвым. После на вопрос «Что это ты такое сморозил?» сконфуженный Игорь признался: «Сам не знаю, ребята. Понесло».

Этот ляп имел несоразмерно серьезные последствия. По линии КГБ Горбачёву немедленно подсунули дезинформацию, что демократы запасаются крючьями, веревочными лестницами (у Вальтера Скотта, что ли, нахватались?) и готовятся идти на штурм цитадели. На следующей демонстрации нас встретили уже и тяжелой техникой, и плотными рядами военных и милиции.

Главные темы митингов задавались ходом бурной внутриполитической жизни. Формирование Межрегиональной депутатской группы и ее переход в оппозицию «красному», в основном, съезду, силовые акции против антикоммунистических сил в Грузии и Литве, проект сахаровской конституции, выборы народных депутатов РСФСР, антигорбачевский заговор твердолобых в КПСС и другие события отражались по принципу «Утром в залах, вечером — на улицах Москвы». И не раз наша буйная и уже неукротимая, как показал август 91-го, активность склоняла чашу весов на сторону революции в острой аппаратной и политической борьбе.

Каждый митинг заканчивался объявлением времени и места проведения следующего.

Тот, кто эти страстные годы и месяцы прожил не в столице, не видел и потому не может понять, насколько сильно давление «улицы» влияло на развитие событий, ограничивая консерваторов и вдохновляя революционеров.

Этими незнанием и непониманием рожден и поддерживается унизительный для народа миф, что свобода ему была подарена сверху. Глубоко раненное кровавым прошлым общественное сознание не всегда может принять бескровные победы. Для многих и сейчас «героическое» значит «кровавое». И чем больше крови, тем «героичнее». Наш идеал был не просто свершить революцию, но и закончить ею гражданскую войну, начатую национал-предателями — коммунистами в 1905 и 1917 годах.

На память о тех «славных походах в пределах Садового кольца» остался придуманный мною «новый дорожный знак» — перечеркнутая цифра «6». Его несли на манифестациях и митингах, пока 6-ю статью Конституции СССР (о ведущей и направляющей роли КПСС) не отменили в феврале 1990 года. Будете смотреть на архивные снимки тех лет — обязательно увидите перечеркнутую шестерку.

Основные политические итоги 1989 года:

● на фоне «революции сверху», инициированной Горбачёвым, все влиятельнее становилось революционное движение снизу;

● народу впервые во всеуслышание сказали о системном крахе внутренней политики КПСС (в первую очередь, в экономике и в области межнациональных отношений);

● была разрушена сакральная неприступность власти КПСС, а сама она на глазах всего народа подвергнута бичеванию в телевизионных трансляциях съезда;

● констатирована количественная и качественная деградация экономики: заводы штамповали ненужные танки и ракеты, выпускали ужасного качества одежду и обувь, люди уже не стояли в бесконечных очередях — они в них жили;

● сформировалась и накачала мускулы массовая оппозиция — МДГ и различные движения, стачечные комитеты в центре и на местах, национальные движения в республиках и регионах;

● резко выросли влияние и авторитет Бориса Ельцина — на фоне очевидного снижения популярности Михаила Горбачёва и смерти Андрея Дмитриевича Сахарова.

Еще одним важным результатом 1989 года была явная стагнация политических институтов, породивших большие общественные ожидания — Съезда народных депутатов СССР и… Межрегиональной депутатской группы, МДГ.

После того как прошел Первый, а затем и Второй Съезд, стало ясно, что в стране, по сути, не меняется ничего. Не было и намека на четкую программу выхода из экономического кризиса. То же относится и к сфере межнациональных отношений. Так и не решили вопрос о переходе власти от КПСС к представительным органам, хотя намерение провести выборы депутатов по всей вертикали показывало, что Горбачёв определился и с диктатом партаппарата готов в будущем расстаться.

Причина лежала на поверхности. Даже лучшие из советских руководителей не понимали: коммунистический эксперимент, отбросивший развитие страны на столетие назад (не в технологиях — технологии СССР покупал, крал и получал в качестве репараций), погрузивший народ в унизительную скудость, оплаченный десятками миллионов жизней замученных в лагерях, заморенных голодом, казненных, убитых на полях внутренних и внешних войн — этот эксперимент провалился и подлежит списанию в архив с надписью: «Не повторять!»

Съезды все больше перенимали характерное свойство своего председателя: много слов и никаких реальных дел — сплошная говорильня.

В беседах с гостями из других республик почувствовал и еще одну тенденцию: Москва в глазах жителей Средней Азии и Кавказа теряла образ мудрого центра, где обладают неким сокровенным знанием. Спустя короткое время все поняли, что Центр их проблемы решать не может, что выбираться из кризиса каждой республике придется самостоятельно. Это, в свою очередь, укрепило позиции местных руководителей — коммунистов-интернационалистов, многие из которых в одночасье стали националистами.

На Втором Съезде в декабре 1990-го обсуждали несостоятельные экономические предложения премьер-министра Николая Рыжкова, запятые в проекте новой Конституции — как дети, которые играют на дороге, не замечая мчащийся на них самосвал.

Но и МДГ как-то сдулась и к концу 1989 года являла собой скорее совокупность громких имен и звучного бренда (тогда, правда, и слова такого не знали), чем живой политический организм. Общее нежелание ее членов быть марионетками в руках партаппарата и предложенное Сахаровым требование отказа от 6-й статьи Конституции оказались совершенно недостаточными для серьезной политической деятельности и тем более — формирования на основе МДГ оппозиционной протопартии.

Бессменный секретарь МДГ Аркадий Мурашев в марте 1990 года в «Вестнике Межрегиональной группы народных депутатов СССР» честно и точно констатировал: «Общий итог — МДГ представляет собой дискуссионный депутатский клуб».

Ее потенциал (громкие имена, звучный бренд) был использован при подготовке к выборам народных депутатов РСФСР, запланированным на март 1990 года. Значение выборов росло буквально не по дням, а по часам[53] по мере того, как таяли надежды людей на союзные структуры. Там был тупик. Здесь оставалась хотя бы надежда. Все, что связывалось с СССР, уже ощущалось «в прошедшем времени». Что на российском уровне, оставалось неясным, но все верили, что это — «из будущего».

МДГ приняла очень важное, как оказалось, решение: наиболее узнаваемые союзные депутаты — Борис Ельцин, Гавриил Попов, Анатолий Собчак, Михаил Бочаров, Сергей Станкевич, Николай Травкин баллотировались на российский съезд и в региональные Советы, среди которых главными были обе столицы. Им предстояло повести за собой демократов. В развернувшейся кампании еще раз пригодился актив Клуба избирателей Академии наук, отработанные им технологии. В свою очередь, такое развитие событий дало второе дыхание КИАН и вернуло нашей цитадели, Дому ученых, статус центра общественной жизни. Вокруг него сложился штаб общественного содействия временной координационной группе блока «Демократическая Россия» (Гавриил Попов, Александр Музыкантский, Сергей Станкевич с незримым присутствием Ельцина).

Сразу после Нового года в Доме ученых начались регулярные заседания представителей МДГ, клубов и объединений избирателей, профсоюза военнослужащих «Щит», партийных организаций (кадетов, социал-демократов), «Мемориала» и других. В центре работы был КИАН. Руководство взяли в свои руки Александр Собянин и Аркадий Мурашев, которым энергично помогали остальные наши коллеги, не связанные как, например, Шабад, Шейнис и я, собственными избирательными кампаниями.

Я же включался в работу штаба, как правило, уже вечером, придя с избирательного участка. Любимое место дискуссий — буфет, где можно было сочетать приятное с полезным. Впрочем, мы проникали в любую свободную комнатушку, пока нас не разгоняли вечерние уборщицы.

Заседания начинались обычно в 9 вечера и прекращались только перед закрытием метро.

Пошел многодневный мозговой штурм, завершившийся решением сформировать кандидатский блок, назвать его «Демократическая Россия», одобрить в основном предвыборную программу блока (авторы — Виктор Шейнис и Евгений Хелимский) и подготовить предложения блока по повестке работы съезда, а также некоторые другие документы.

С этим периодом связан эпизод, который тогда чуть не вышел мне боком. Однажды задал мучивший меня вопрос: «Ребята, у нас вроде бы есть серьезная возможность взять власть. А не рано ли? Ведь страна будет еще какое-то время лететь вниз. Люди будут жить все хуже. Ведь коммунисты, которые все разрушили и во всем виноваты, отскочив в сторону, будут на нас показывать пальцем и сваливать всю ответственность. Может быть, подождать с приходом к власти до той поры, когда страна окажется на дне? И тогда с нами будут ассоциировать движение верх».

Еле дали договорить. То, что услышал, комплиментами не назовешь. Так мысль и сгинула. Отстаивать ее не решился, тем более что сам был не до конца уверен в своей правоте. Главный контраргумент: «Сейчас есть возможность прийти к власти мирно, а через те два-три года, о которых ты говоришь, все полетит к черту, и страна утонет в крови».

Жизнь показала, что я крепко ошибался только в оценке продолжительности падения экономики, выстроенной по коммунистическим лекалам. День, когда падение достигло дна, хорошо известен: 17 августа 1998 года. В сущности, социалистическое народное хозяйство разваливалось десять лет, пока нащупало точку отскока. Но в остальном…

Наш штаб, кроме упомянутых уже документов, согласовал технологию избирательной работы. В общих чертах она включала следующие основные элементы:

● через сформировавшуюся в регионах контактную сеть на базе депутатов МДГ, их групп поддержки, стачечных комитетов, объединений избирателей, КИАНа и других организаций подбирались кандидаты, обозначившие свою лояльность общему делу. Под ним мы понимали провозглашение суверенитета РСФСР, отказ от однопартийной системы и особой роли КПСС, свободу печати, уход от планово-распределительной экономики (правда, куда конкретно уход — об этом не говорили). Во многих случаях добавлялись и совсем уж простые критерии типа: «Ты за Ельцина?», «Ты за Гдляна — Иванова?[54]», «Ты за МДГ?».

Подобранных таким образом кандидатов сравнивали, собирали отзывы, оценивали шансы и, наконец, представляли к поддержке, достигая сразу нескольких целей:

● помощь близким по духу кандидатам;

● препятствие их конкуренции друг с другом;

● возможность в случае победы на выборах обоснованно предъявлять депутатам требования о соблюдении «партийной дисциплины» — из солдат сделать войско.

Только на этих условиях наш кандидат мог получить заветный «пропуск» — листок с призывом лидеров МДГ к избирателям голосовать за него (в моем случае — Ельцина, Попова и Бочарова, шедшего в Калининском районе кандидатом в народные депутаты РСФСР). Иногда — участие кого-нибудь из лидеров в предвыборных мероприятиях.

Так обеспечивалось формирование группы, узнаваемой для избирателей, которым в один день нужно было участвовать в нескольких выборах сразу (в Москве — на Съезд народных депутатов РСФСР, в Моссовет, в райсоветы). Кроме того, каждый кандидат низшего уровня автоматически помогал продвижению кандидата верхнего уровня, подписавшегося в его поддержку. Опубликовать списки всех наших кандидатов на соответствующей территории планировалось накануне выборов.

20 января 1990 года, через месяц после похорон Сахарова, в Московском Дворце молодежи начала работу Учредительная конференция избирательного блока «Демократическая Россия». Прошла она не совсем гладко. Например, стало заметно стремление Николая Травкина поставить под сомнение безоговорочное лидерство Ельцина. Утвердили программу:

1. Переход от поддержки Горбачёва к самостоятельной политической линии.

2. Передача всей полноты власти в РСФСР Съезду российских народных депутатов.

3. Отмена статьи 6 Конституции СССР.

4. Восстановление государственного суверенитета РСФСР.

Была изложена хотя и слишком общая, но в целом прогрессивная социально-экономическая программа.

Этот документ обозначил главное: «Демократическая Россия» обязывалась покончить с коммунистическим экспериментом, называемым «развитым социализмом». Такая Россия была совершенно несовместима и с моделью «совершенствования социализма», которую на союзном уровне продвигал Горбачёв. В случае нашего успеха на выборах обособление России становилось неизбежным и прежнего СССР уже быть не могло.

Наш кандидатский блок стал центром антикоммунистических сил. Партаппарат КПСС получил очевидного главного противника. Эта поляризация немедленно нашла отражение и в средствах массовой информации. Но первую реакцию сильно затушевали трагические события, на фоне которых проходила Учредительная конференция избирательного блока «Демократическая Россия».

За два года до того мои армянские родственники, приезжавшие в Москву, стали все чаще говорить о необходимости поднять борьбу за свободу Карабаха (Нагорно-Карабахской автономной области Азербайджана, НКАО; по-армянски — Арцах).

Края эти мне не чужие. Побывав там в прежние годы, воочию увидел, как под красивым ковром официальной дружбы народов живет затаенная вражда армян и азербайджанцев. Карабах этнически был преимущественно армянским регионом в составе Азербайджанской ССР. Детей пугали: «Будешь плохо себя вести, азербайджанцам отдам».

Однажды вечерком в Ереване с Юлей и троюродной сестрой Милой пили чудесный кофе в уличном кафе (эти столики на улице казались какой-то зарубежной экзотикой — в России такого тогда вообще не было). Вдруг видим: милиционер, окруженный гневно галдящей толпой, тащит за руку женщину. Ее задержали за попытку продать книгу с рук. Тогда это называлось спекуляцией и считалось административным нарушением или даже уголовным преступлением. Мила со словами «сейчас отобьем» бросилась на улицу. Но внезапно толпа рассыпалась, испарилась, и милиционер потащил женщину уже без всяких помех. Вернувшаяся к столу Мила кратко разъяснила: «Турка!» То есть азербайджанка, и, следовательно, за нее биться не стоит. Вот такая «дружба народов».

Родственники, радостно говорившие о грядущем освобождении Карабаха, на мой вопрос: «Зачем?» — объясняли, что дороги разбиты, хлебозавод практически не работает, телевидения почти нет, детей не принимают в бакинские вузы. На мое осторожное суждение, что, может, лучше бороться за ремонт дорог, строительство нового хлебозавода и телевышки, за квоту в бакинских вузах, что, начав борьбу, можно начать и войну, с упреком отвечали: живя в Москве, ты не понимаешь, что здесь реально происходит, как вдохновлены замыслом объединения армяне по обе стороны границы Армении и Азербайджана. Что я и представить не могу воодушевления, с которым десятки тысяч демонстрантов в Ереване скандируют: «Арцах! Арцах!» Действительно, не мог. В Москве в 1988 году еще так не шумели.

Это воодушевление приобретало все более агрессивный характер и в конце концов вылилось в повальное бегство азербайджанцев из Армении. Их, затем осевших в крупных городах, таких, как Баку и Сумгаит, стали звать «еразами» — ереванскими азербайджанцами, пародируя сокращенное название автобусов «ЕрАЗ» — Ереванский автозавод.

Предсказуемой реакцией стали акты насилия в отношении армян, живших в этих городах, в первую очередь, в Сумгаите («Сумгаитская резня»). НКАО объявила о суверенитете и выходе из Азербайджана. В общем, в 1988 году армяно-азербайджанский конфликт предельно обострился.

На этом фоне в Армении грянуло мощное землетрясение с эпицентром в Спитаке. Эта временная связь заставляет предположить, что какие-то природные процессы, предшествующие землетрясениям, погодным аномалиям и т. п., воздействуют на умы людей и выводят их из равновесия. И когда они происходят, создается впечатление, что они обусловлены поведением людей: «Воздается нам за грехи наши».

Тогда же Армению и Азербайджан посетили члены общественной делегации во главе с академиком Сахаровым. В ее состав входил и мой двоюродный брат Андрей Зубов. Они предложили: на уровне районов и сельсоветов провести референдумы о вхождении в ту или другую республику. Позднее Андрей Дмитриевич стал горячим поклонником этого подхода. И действительно, скольких кровавых конфликтов удалось бы избежать при распаде таких государств, как СССР и Югославия, если бы людям дали самим определить, где им жить. Увы, здравость идеи стала и главной ее слабостью. Для государственной бюрократии она была неприемлема из-за того, что решение ключевых вопросов уходило от властей к простым жителям. Радикальным националистам — из-за принципа «Землю не дарят. Ее завоевывают» (слова тогдашнего лидера Азербайджана Абдурахмана Везирова, цитирую по «Воспоминаниям» Сахарова).

В течение 1989 года конфликт разбудил уже нескрываемую ненависть многих (но, конечно, не всех) армян и азербайджанцев друг к другу. И сразу после того, как советский народ отгулял Старый Новый год, в Баку начался армянский погром, апофеозом которого стали убийства жителей так называемого «армянского квартала». Слухи шли про несколько сотен убитых. Силами самих азербайджанцев, в том числе активистов демократической части Народного фронта Азербайджана, погром остановили. Обстановка, казалось, стала нормализоваться, если это слово здесь вообще уместно, но тут в Баку с трех сторон ворвались подразделения Министерства обороны СССР и Внутренних войск МВД СССР, огнем и мечом прошедшие по городу. Начались массовые аресты активистов Народного фронта и просто под руку попавших. Это была акция устрашения, в ходе которой погибли 134 бакинца и 20 военнослужащих.

На собрании кандидатского блока «Демократическая Россия» решили направить на место событий делегацию. Я вошел в ее состав. На следующий день утром мы прилетели в Баку, где я впервые был в 1971 году. Моментально возникло ощущение, что попал не только в другой город, но и в другую страну. Повсюду военные патрули. Не те, что за год до того появились в Москве по инициативе Горбачёва — под предлогом борьбы с преступностью и поддержания общественного порядка. Там по паре худосочных солдатиков со штык-ножами растерянно брели за милиционером и выглядели явно подавленными провинциалами в столице.

В Баку 1990 года патрули были хорошо вооружены, на многих перекрестках стояли БТР. Фасады домов покрыты выбоинами от пуль. Выбитые окна и крошево из кирпича, бетона и стекла. Озлобленные и одновременно напуганные люди.

В первый день мы встретились с руководством противостоявших сил. Запомнилась беседа с командующим внутренними войсками СССР Юрием Шаталиным. Перед нами сидел заслуженный командир (шаталинская дивизия первой вошла в Афганистан), которого бросили на передовую линию тяжелейшей политической борьбы. Нужно сказать, что военным в те и в последующие годы неоднократно приходилось заменять политиков, «нырнувших в тину» от страха, от непонимания, от неспособности. Политики-то нырнуть могли, а военные — нет, присяга не позволяла. Вот и приходилось им отдуваться и за партии, и за парламенты, и за министерства с ведомствами. Последний раз я наблюдал это в 1999 году в Карачаево-Черкесии.

Трудно сказать, насколько искренен был в тот момент Шаталин. Азербайджанцы из Народного фронта обвиняли его в необъективности, причиной которой, по их словам, была его жена-армянка. В целом позиция генерала сводилась к следующему: в Азербайджане вакханалия насилия, мирных людей, армян, убивают, грабят, насилуют. Мы вынуждены были войти и восстановить порядок, защищая простых граждан от обезумевшей толпы.

Пока он говорил, я ясно представлял себе, как примерно 100 лет назад спасалась бегством из восточной Турции моя прапрабабушка. Бежала с детьми на руках, оставив тело зарезанного мужа-священника на алтаре армянского храма. Как-то не поворачивается язык сказать, что люди со временем умнеют…

Но ясно и другое. Да, армянский погром, многочисленные убийства. Но войска вошли в Баку почти через неделю после того, как насилие остановили. Вошли, решая совсем другую задачу: спасти власть сложившегося в компартии Азербайджана «везировского клана». Четко выразил это один из членов нашей делегации (кажется, Евгений Кожокин, цитирую по памяти): «Вы, генерал, пытаетесь спасти власть, которую ненавидят. Потом все отскочат в стороны и свалят всю ответственность на вас. И отвечать за пролитую кровь будете лично вы».

Годом раньше в подобную ловушку угодил в Грузии генерал Родионов. Чувствовалось, что это сходство Шаталина угнетало. В дальнейшем он действительно постарался обстановку не обострять.

Мы попросили дать возможность ознакомиться с материалами следственных действий по фактам убийства армян и, конечно, получили отказ. Но вмешался заместитель министра внутренних дел Азербайджана Виктор Баранников — и материалы нам дали. Картина вырисовывалась ожидаемо ужасная. В то же время неожиданным оказалось то, что основное насилие и все убийства армян произошли в двух многоэтажных домах. Погибли, по нашим поименным подсчетам, 48 человек. Потом толпа частью образумилась, частью была остановлена силами дружинников НФА, частью — рассеяна местной милицией.

Мы встретились с лидерами Народного фронта Азербайджана, не арестованными, оставшимися на воле. Они испытывали чувство вины за разгул насилия, спровоцированный такими их соратниками, как Неймат Панахов, гордость за то, что сделали немало для прекращения насилия и спасения армян, возмущение действиями Москвы, армии. Было понятно, что Горбачёву и всему союзному руководству здесь уже не простят эту кровь и эту демонстративную жестокость.

Поехали в городской морг, узнать реальное число погибших при вводе войск — более 130 человек. Через четыре года, в октябре 1993-го в Москве погибнет примерно столько же… Ночью на улицах постреливали — действовал комендантский час. Опять-таки, как в Москве четыре года спустя. Тогда, правда, обошлось практически без стрельбы.

Утром город прощался с погибшими. Мы пришли в парк имени Кирова (сейчас — аллея Шахидов). Царила атмосфера глубокой молчаливой скорби и гнева. Десятки тысяч проходили, прощаясь, мимо рядов свежих могил.

По возвращении в Москву в одной из наших газет опубликовал статью со своими впечатлениями и выводами. Ее положительно оценили и армяне, и азербайджанцы.

Тем временем в СССР продолжалась подготовка к выборам. Судя по предварительным данным, «Демократическая Россия» могла рассчитывать на 30–40 процентов мест на Съезде. А уж в Москве и Ленинграде наш перевес был подавляющим. Партруководители в столицах шли на выборы, как на заклание. Достаточно сказать, что главный московский коммунист, первый секретарь горкома партии Юрий Прокофьев подался за МКАД, за Московскую кольцевую автомобильную дорогу — в нынешнее Бутово, где, правда, свои выборы выиграл.

Размышляя об отдаленных последствиях грядущих побед, я написал в одной из наших полуподпольных многотиражек: «Низверженье коммунизма — не самая сложная из стоящих перед нами задач. С ней мы как-нибудь справимся. Гораздо тяжелее будет преодолеть многовековую традицию несвободы русского народа».

Как в воду глядел! Ведь демократия, в первую очередь, — ответственность и терпимость. Когда человек к себе строг, а к другим — терпим. Когда полагается на себя, а не на государство, партию, барина, царя. А посторонним старается не навязывать ограничений, давая им такую же возможность ответственно строить жизнь по их лекалам, а где нужно — помогать.

У нас и с тем, и с другим как было плохо, так и осталось.

К выборам мы запланировали две манифестации: 4 и 25 февраля. С заметно различимым подтекстом.

5 февраля начинал работу пленум ЦК КПСС. Мы знали, что там будет обсуждаться и принципиально важный для нас вопрос об отмене 6-й статьи сталинско-брежневской Конституции СССР. И решили мобилизоваться и надавить на участников пленума массовой акцией, которая минимизировала бы возможности наиболее реакционных сил в руководстве КПСС. Думаю, Горбачёв был заинтересован в нашей поддержке, и поэтому нам согласовали митинг в самом центре Москвы, у стен Кремля.

Организатором, как всегда, выступило Московское объединение избирателей. Маршрут — от Октябрьской (ныне Калужской) площади до Манежной площади. В акции участвовало около 200–250 тысяч человек. В целом масштаб стал понятен, когда колонна миновала Крымскую площадь, изрядно пополнившись новыми участниками. На ходу поменяли план: часть участников свернула с Садового кольца на проспект Калинина (ныне — Новый Арбат) и успела к месту митинга первой. Остальные прошли до улицы Горького (ныне — Тверская). Когда колонна по улице Горького выходила на Манежную площадь, там уже собралось более ста тысяч человек, встретивших товарищей восторженными кликами и… перспективой нешуточной давки. Избежать ее удалось очень просто: ведущие попросили сделать пять шагов в сторону Кремля, сопровождая просьбу шутками типа «Пойдемте на Кремль» (вскоре эта шутка нам аукнулась). И люди спокойно и аккуратно сдвинулись вправо. Потом еще раз. Потом еще, освободив пространство для вновь пришедших.

Главным, пожалуй, стало выступление Юрия Афанасьева, народного депутата СССР:

«Да здравствует мирная демократическая февральская революция 1990 года!»

Начавшийся на следующий день пленум ЦК КПСС принял решение — рекомендовать съезду исключить из Конституции 6-ю статью, что и было сделано уже через полтора месяца. Так была достигнута основополагающая цель, одержана важнейшая победа!

25 февраля. Неделя до выборов. Последняя возможность мобилизовать своих, склонить сомневающихся, удержать публичную политическую инициативу. Мероприятию решили придать общероссийский размах.

Сразу после митинга 4 февраля мы разослали своим единомышленникам в регионах телеграмму с призывом дать список республиканских кандидатов, стоящих на платформе «Демократической России», и наладить сотрудничество с народными депутатами СССР — членами МДГ для поддержки кандидатов. Просили также проинформировать о намерении участвовать в акции 25 февраля.

Трехнедельной давности шутки насчет «похода на Кремль» и грандиозный размах того митинга в Москве напугали власти, и снова согласовать Манежную площадь они отказывались наотрез. Вероятно, сыграло свою роль то, что пленум ЦК КПСС завершился и Горбачёв больше не нуждался в столь интенсивной поддержке «улицы». Напугавшись, власти решили запугать и москвичей. Об опасности участия в демонстрации объявили и ЦК КПСС, и Верховный Совет СССР, и Совет Министров, и даже Фонд восстановления Храма Христа Спасителя. В действительности получилось, что они нам рекламу сделали.

Мы, полагая, что придет еще больше народу, после жарких прений решили не рисковать и провести мероприятие на Садовом кольце.

Результат этой не заказанной и бесплатной для нас рекламы стал ожидаемым: количество участников по нашим (завышенным) оценкам — до миллиона человек. Как любой болельщик, регулярно бывавший на стадионах (БСА, Большая спортивная арена в Лужниках вмещала тогда 105 тысяч зрителей), я мог на глаз определить, сколько примерно людей собралось. На пространстве от Октябрьской площади до Нового Арбата, плотно заполняя всю ширь Садового кольца, было никак не менее «пяти БСА», то есть 500–530 тысяч человек.

Транспаранты, флаги, в основном — ныне государственные бело-сине-красные, триколоры. Видны имперские черно-желто-белые, роза социал-демократов и даже черный флаг анархо-синдикалистов. А также национальные флаги Армении, Литвы, Украины, Белоруссии. И повсюду — моя перечеркнутая «шестерка».

Мероприятие проходило в три этапа:

1. Митинги на Октябрьской и Смоленской площадях;

2. Шествие в сторону Зубовской площади;

3. Общий митинг. Никогда не старался вылезти на первый план, но случай был особый: через неделю — выборы. Значит, пора показать свое лицо широким народным массам. Взял на Смоленской площади микрофон и огласил некоторые тезисы-лозунги:

● Ленинская утопия стоила 50 миллионов человеческих жизней. Может быть, хватит экспериментов?

● Конституцию Сахарова!

● КПСС, верни народу, что украла — власть, землю, свободу!

● Чтоб из перестройки вышел прок, давай рынок и левый блок!

● Ельцина — в президенты РСФСР!

● Советы без коммунистов!

Последние лозунги требуют комментариев.

«Левый блок». Мы спорили, кто мы: «левые» или «правые». В сложившихся демократиях коммунисты являются «левыми», а их оппоненты всегда правее. С другой стороны, революционеры (в данном случае — мы), в общем-то, всегда «леваки». Мы обсуждали это в гостинице «Москва», когда вошел Ельцин и сказал, как отрезал: «Мы — левые. Наши люди так привыкли, что «левые» — хорошие. Нельзя отдавать коммунистам такой козырь». Подумали, поспорили и согласились.

«Ельцина — в Президенты РСФСР». Стало известно, что в марте на всесоюзном Съезде предполагается учредить пост президента СССР — под Горбачёва. Этим на уровне СССР решались две задачи: декоммунизации и десоветизации, о которых писал в своих статьях Гавриил Попов. И ненавистная КПСС, и аморфный высший советский орган — Съезд народных депутатов одним ходом задвигались на второй план. Отсюда и возникла идея: «А мы чем хуже? Даешь и России Президента». Кому быть президентом России? После смерти Сахарова альтернативы Ельцину у демократов не было. Самовыдвигался Николай Травкин, но каких-либо доводов в свою пользу не имел. Анатолий Собчак решил, что на данный момент единство важнее.

И, наконец, «Советы без коммунистов». Лозунг означал намерение нанести сокрушительное поражение партноменклатуре на выборах, навсегда отодвинуть коммунистов от власти. Несколько месяцев спустя, после одной из наших демонстраций, мы с Владимиром Боксером возвращались в Моссовет, где тогда уже работали. Володя спросил:

— Как думаешь, они могут еще нам скрутить голову?

— Да, — ответил я. — Если полные идиоты, обязательно скрутят. Но мы — их последний шанс на мирный уход из власти. Следующая волна, которая их сметет, будет такой кровавой, что и подумать страшно.

В сущности, это было главное положение резолюции митинга 25 февраля, принятой сотнями тысяч дружно вскинутых рук: «Московские избиратели — за переход власти к Советам, за преодоление монополии КПСС на власть, за отделение органов и организаций КПСС от любых государственных учреждений, включая армию, за ликвидацию монополии КПСС на средства массовой информации».

Не могу не упомянуть еще об одной резолюции, принятой митингом: о необходимости раскрыть причины смерти Сахарова:

«Требуем от правительства срочно опубликовать медицинское заключение о смерти А. Д. Сахарова, снабдив его всеми необходимыми данными, с тем, чтобы специалисты во всем мире смогли оценить надежность и достоверность этого заключения».

25 февраля демонстрации прошли в Москве, Ленинграде, Свердловске, Новосибирске, Омске, в областных центрах поменьше, а всего — почти в семидесяти городах.

28 февраля — день рождения, мне исполнилось 38. Много поздравлений. Звонил Игорь Галкин, с обещания которому провести Сахарова в депутаты поменялась моя жизнь. В шутливом разговоре я отчитался, а он поздравил меня, сказал, что я «стал большим политиком».

В самом деле, для меня это был потрясающий год. Из «кухонного» диссидента-созерцателя превратился в активного публичного политика, «широко известного в узких кругах» не только Российской Федерации, но и СССР. Начав с нуля, влился в демократическое движение и стал в нем достаточно заметной фигурой, сопредседателем Клуба избирателей Академии наук СССР, секретарем академической депутатской группы Съезда народных депутатов СССР, помощником народного депутата СССР Гавриила Попова. Первые дни марта, как и несколько предыдущих, ушли на то, чтобы, смущаясь, еще раз обойти подъезды и дворы 108-го избирательного округа Калининского района Москвы — в попытках увлечь людей на избирательные участки, убедить их проголосовать за меня. Думал, мое превосходство очевидно. Но — проиграл.

Тут бы услышать голос судьбы и на этом прекратить депутатские потуги. Но Гавриил Попов, предложивший мне перейти на работу в Моссовет, посоветовал снова пойти в поход за мандатом: предстояли выборы по 33 округам, в которых они были признаны несостоявшимися. Аргумент Попова: у депутатов возникло головокружение от успехов, на прочих смертных они начинают смотреть не просто свысока, а как через перевернутую подзорную трубу. Работать в Моссовете, говорить с ними будет намного проще, имея в кармане собственный мандат.

Я почесал затылок и согласился. Выбрал ближайший к формальному месту жительства округ № 444 в Тушинском районе — окрестности метро «Тушинская» между железной дорогой и летным полем.

В этот раз к делу подошел серьезнее. Выпустил листовку, украшенную моим фото рядом с Андреем Дмитриевичем Сахаровым. Обзавелся еще и листовкой с призывом Ельцина, Попова и Бочарова голосовать за меня. Мы запихали ее во все почтовые ящики, пришпилили на все деревья. Будущий президент России, будущий мэр Москвы и избранный депутат России агитировали за Савостьянова. Была и полноценная группа поддержки, в которой неугомонностью и коммуникабельностью выделялась Лилия Тарасова. Были митинги на площадях и даже встреча избирателей с Поповым, который, несмотря на колоссальную занятость (ведь 20 апреля открылась первая сессия Моссовета, и он был избран председателем), нашел возможность приехать и поддержать меня.

Но опять не выиграл — всего 80 человек не хватило до явки избирателей в 50 процентов. Выборы признали несостоявшимися. Осенью снова ткнулся на выборы — и опять неудачно.

Так закончилась моя избирательная страда, в которой я выступал в качестве чеховской собачки Каштанки, которой мальчик Федюшка давал привязанный за ниточку кусочек мяса, «потом же, когда она проглатывала, он с громким смехом вытаскивал его обратно из ее желудка». Четыре раза я заглатывал ниточку с депутатским мандатом, а жизнь вытаскивала его… Сказать откровенно, чем дольше наблюдал работу депутатов разных уровней, тем меньше об этом жалел — не мое это.

Календарный и политический годы обычно не совпадают. Политический 1989 год закончился только в марте 1990-го — с подведением основных итогов выборов в России. И закончился нашей большой победой. Таланта автора явно недостаточно для описания настроений, охвативших нас после мартовских выборов. Их итоги дали демократам власть в Москве, Ленинграде, ряде других крупных городов и открывали реальные возможности получения власти на республиканском уровне.

Эта мирная победа имела еще одно — символическое значение. Как и 72 года назад, на первых же честных и конкурентных выборах народ отверг большевиков-коммунистов как правящую структуру и таким образом отмежевался от ее злодеяний, творившихся на протяжении этих лет от имени народа. Народ мог теперь сказать: «Мы заложники и жертвы коммунистического режима, и мы, наконец, освободились от него. И не отвечаем за его злодеяния».

Забавно: откровенно антикоммунистическое движение состояло в основном из… коммунистов (86 %) — доказательство, что компартия давно уже из ордена единомышленников превратилась в средство карьерного роста. Обыкновенная история для всех прогнивших режимов.

Бурная радость была общей. Лишь у немногих она сочеталась с осознанием свалившейся ответственности. У некоторых добавлялось чувство мести, у других — ощущение «из грязи — в князи». Но доминировало чувство воли и власти — то, что, наверное, было характерно для «понизовой вольницы» Стеньки Разина.

Думаю, именно этот момент стал для «Демократической России» высшей точкой ее деятельности. Потом начались расколы, склоки, неспособность найти независимое от вождей направление, неоправданные надежды активистов и разочарование избирателей. И, как результат, — быстрая потеря авторитета, популярности.

Еще большим, но далеко не последним успехом стали итоги выборов для Ельцина: фактически он пристегнул «Демократическую Россию» к себе. Как и я, многие ее кандидаты использовали «прелестные письма» за подписью Ельцина и других лидеров МДГ. Не сказать, чтобы мы клялись на Библии в верности этим людям, но, что там ни говори, негласные обязательства таким образом на себя брали.

Поэтому все последующие разговоры об ответственности Ельцина перед «Демократической Россией», о том, была ли у нее своя политическая дорога, — от лукавого. Пойдя по пути наименьшего сопротивления и легкого успеха, мы заложили фундамент персонифицированной пирамиды будущей структуры власти. Скорее можно обвинить в жульничестве тех, кто потом перешел в оппозицию к Ельцину, к месту и не к месту прикрывая свой оппортунизм и корысть «волей избирателей».

Положив в основание не столько идеологию, сколько персону вождя, демократическое движение потеряло свое лицо и приобрело лицо пусть мятежного, но все же члена ЦК КПСС. Здание, возведенное на таком фундаменте, не могло не перекоситься в будущем.

Весна 1990-го была временем великих надежд. Депутатов встречали аплодисментами в салонах самолетов и вагонах поездов. В надежде, что уж у этих, новых, можно найти справедливость и понимание, в Москву потянулись сотни и тысячи обиженных, уязвленных, «униженных и оскорбленных». Немало среди них было откровенно душевнобольных. Но много и тех, кого государственно-бюрократическая машина перемолола и выплюнула на помойку.

Успешное выступление «Демократической России» на выборах 1990 года стало важным, но лишь очередным шагом на пути к российской демократической революции.

Каков первый вопрос успешной революции? Вопрос о взятии власти и организации власти.

Каков второй вопрос? Вопрос об удержании власти.

Разве мы взяли власть по итогам выборов? Лишь отчасти. Власть в основном оставалась у союзных партийных и государственных органов. Но, победив в Москве и в Ленинграде, получив значительное количество голосов на российском съезде, мы получили шанс резко усилить свои информационно-пропагандистские, экономические и политические возможности в борьбе с коммунистами.

Вопросом об организации власти в России и Москве нам и предстояло заниматься сразу после выборов.

Но мне для начала следовало определиться со своим местом в строю.

В Москве появились сразу две полноценные властные структуры под влиянием «Демократической России» — российская и столичная. Нужно решать, куда податься.

Российский парламент важнее, столичный конкретнее.

Работа на городском уровне сильно сужает мой уже сформировавшийся круг общения и отделяет от решения государственных проблем.

Но… Моссовет уже наш, а вот кто будет доминировать на республиканском уровне, еще вопрос.

Попов (он заранее планировался кандидатом на роль городского главы) мне намного симпатичнее Ельцина, и, кроме того, я уже состою в ранге его помощника, пусть и на общественных началах.

Классическая дилемма синицы и журавля. Поговорил с Поповым, который:

а) предложил мне работу в аппарате Моссовета, когда таковой будет заново сформирован;

б) указал еще на одно важное преимущество работы «в Москве».

В ближайшее время предстоит ожесточенная борьба за симпатии новоизбранных депутатов России и вообще — за симпатии элит. Что может им предложить российский парламент? Почти ничего. А вот московские власти могут помочь и с жильем, и с трудоустройством жен/мужей, и с детскими садами, и со школами, и с поступлением в вузы. Так что работа в аппарате Моссовета открывает даже лучшие перспективы.

Подумав денек-другой, определил для себя следующую траекторию: иду в Моссовет, но одновременно продолжаю активничать и в тех общесоюзных и республиканских структурах, к которым уже прикипел за прошедшие 15 месяцев: «Демократической России», КИАН, МДГ и МАДО.

На союзном уровне моя работа вскоре сошла на нет. Особенно жалко, что снизил свое участие в КИАНе. Правда, и без меня там оставались такие великолепные организаторы и идеологи, как Саша Собянин, Люда Вахнина, Давид Бериташвили, Андрей Пионтковский.

По понятным причинам, в московские дела я был вовлечен значительно больше.

Хотя «Демократическая Россия» и получила полный контроль над Моссоветом, очевидной нашей слабостью оказались относительно плохие результаты выборов в 33 районных советах, где у коммунистов было большое преимущество. Сказалась элементарная нехватка кандидатов у только что родившегося демократического движения. Поэтому для нас основным бастионом стал Моссовет.

Организационное собрание новоизбранных депутатов Моссовета началось 19 февраля в Московском государственном университете на факультете журналистики — в 20:00.

С программной речью выступил Гавриил Попов (уже без пяти минут — председатель Моссовета) — на тот момент несомненный интеллектуальный лидер «Демократической России», старавшийся смотреть на несколько ходов вперед.

В этих «мартовских тезисах» он остановился на базовых вопросах:

а) организационных: депутаты должны взять в свои руки всю подготовку к началу работы Моссовета, не позволяя аппарату перехватить инициативу;

б) политических: депутаты от «Демократической России» должны активно работать с другими депутатами, не допускать самоизоляции. Нужно придерживаться курса на политику «круглого стола» с привлечением всех политических сил;

в) кадровых: нужно избавиться от экстремистских мыслей о массовой чистке кадров в большевистском духе;

г) программных: необходимо разработать долгосрочную и краткосрочную программу деятельности.

Следует отметить практические задачи, которые Попов выдвинул в качестве первоочередных и которые характеризуют обстановку тех лет:

● предотвращение продовольственного кризиса. К товарному голоду в стране добавлялось обоснованное опасение, что советско-партийный аппарат начнет саботировать нужды столицы, где к власти пришли явно антисоветские и антипартийные силы. (Опасения быстро подтвердились.) Попов поставил цель — добиться выделения недалеко (20–30 минут езды) от города от 100 до 500 тысяч земельных участков площадью около 10 соток, чтобы помочь москвичам самостоятельно обеспечить себя необходимым минимумом запасов. Предстояло также провести ревизию московских ресурсов, чтобы понять, что может Москва предлагать в обмен (позднее появилось выражение «по бартеру») более обеспеченным продовольствием регионам;

● противодействие растущей нищете значительной части горожан. Весной 1990 года у мусорных баков стали все чаще появляться пожилые прилично одетые люди;

● борьба с властями СССР и РСФСР за выплату субвенций Москве, выполняющей столичные функции. Мне-то всегда казалось, что наоборот: Москва должна платить за право быть столицей — ведь благодаря этому львиная доля финансов страны прокручивается через ее учреждения. Но, положа руку на сердце, сознаемся, что субвенции есть плата за спокойную жизнь руководства страны;

● борьба за столичное имущество. 6 марта был принят закон СССР «О собственности в СССР». В нем — ряд весьма ядовитых положений, по которым имущество государственных предприятий переходит в их полное хозяйственное ведение. Таким образом, начальники получали возможность распоряжаться предприятиями по своему усмотрению. С этого момента началась так называемая «номенклатурная приватизация», когда начальники переводили наиболее ценные активы — станки, линии, цеха, здания — в уставной капитал фирм со своим участием. Для Москвы это было чревато потерей контроля за потенциальными бартерными ресурсами, которые можно задействовать в кризисный период. Главное же — предстоял большой передел. Вопрос — у кого в руках окажутся рычаги управления при передаче бывшей общегосударственной собственности в частные руки. Отдельный пункт — вопрос о возвращении Москве зданий райкомов партии, стремительно переданных им в собственность бывшим городским руководством в связи с отменой 6-й статьи Конституции.

Выступивший следом Сергей Станкевич, номинированный в заместители председателя Моссовета, обратил внимание на необходимость резко сменить настроение депутатов и перейти от психологии бури и натиска к кропотливой работе. Он предложил разбить первую сессию Моссовета 21-го (и, как оказалось, последнего) созыва на два этапа:

● первый этап (2–3 дня). Утвердить структуру Моссовета и регламент его работы, избрать председателя Моссовета и председателя Мосгорисполкома, сформировать профильные комитеты и комиссии;

● второй, основной этап. Аттестация и перегруппировка кадров Мосгорисполкома, упорядочение городской финансовой системы и формирование Московского банка реконструкции и развития, принятие решений по муниципальной собственности, подчинение Моссовету городского теле- и радиовещания, газеты «Вечерняя Москва».

В общем, как говорил Никита Хрущев, руководитель КПСС и Советского государства в 1953–1964 годах: «Цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи!»

Однако настроения в кулуарах меня насторожили. По окончании заседания депутаты, в основном, обсуждали два вопроса: как взять всю власть и… какие зарплаты себе установить. Скоро стало ясно, что второе революционное поколение (1990 года) заметно отличается от первого (1988–1989 годы) прагматизмом и интересом к решению личных задач.

23 марта на собрании депутатов от «Демократической России» представитель Мосгоризбиркома Александр Музыкантский сообщил, что в Моссовете будет 281 депутат от «Демократической России» из 463 уже выбранных — 56 %. (После повторных выборов число возрастет до 286 из 472.) Народными депутатами РСФСР из 65 возможных москвичи выбрали 57 кандидатов от «ДемРоссии». Стало окончательно ясно, что мы в ближайшие годы — власть в столице, если только не разбежимся во все стороны. А признаки этого появились быстро.

За пару дней до открытия первой сессии Моссовета мне позвонил депутат Сергей Черняк и радостно прокричал в трубку:

— Женя, мы завтра объявим о создании социал-демократической фракции в Моссовете и будем выступать как фракция по всем вопросам!

Хотелось долго ругаться. Вместо этого попросил подождать хотя бы до выборов председателя Моссовета. Объяснил: вы-то умные и просвещенные, но, глядя на вас, сразу начнут формировать фракции другие, менее грамотные люди. В этом мельтешении можем проиграть борьбу за пост председателя. И вообще, создание полноценного Моссовета затянется, мы себя дискредитируем. Еле уговорил.

В те дни многие из депутатов просто не понимали величия выпавшей на их долю миссии и грандиозности проблем при ее выполнении.

Низвержение коммунизма, направление последующего развития (не изоляционно-националистического, а демократического) и являлись сутью нашей исторической миссии. Нам суждено было стать первой ступенью ракеты-носителя: оторваться от притяжения предыдущей системы, задать траекторию, набрать необходимую скорость и… быть отстрелянными из политической жизни, когда эти задачи будут решены.

В начале 1990 года, когда старый режим еще действовал, а революция только начиналась, переходить к играм в многопартийность было рановато. Но — увы! — именно это и стало одним из основных трендов.

Первая сессия Моссовета 21-го созыва начала работу 16 апреля 1990 года в здании на улице Горького (Тверской), 13.

Повороты судьбы. 14 декабря 1989 года я впервые оказался в этом здании в связи с организацией похорон Сахарова. И был тогда нежеланным пришельцем с улицы, представителем малопочтенных антисоветских кругов, и пугали меня, и давили на меня… А сейчас чувствую себя по-хозяйски, мы теперь — ВЛАСТЬ. И ловлю на себе испуганные взгляды тех же людей.

Для них, привычных к формальным моссоветовским сессиям прошлых лет, к аккуратным, смирным, безгласным депутатам, происходящее казалось, наверно, дурным сном. Обычная для нас аудитория — нервная, растрепанная, много курящая, много кричащая — плохо вписывалась в интерьер Мраморного зала бывшего дворца московского генерал-губернатора.

В соответствии с решениями, принятыми на упомянутых депутатских оргсобраниях, президиум заседаний возглавили Гавриил Попов и Сергей Станкевич. Но все их усилия направить работу в заданное русло разбивались о тягу депутатов к самовыражению. Казалось, для многих нет ничего важнее, чем подойти к микрофону и сказать: «По поручению моих избирателей…»

После первых же заседаний Попов сильно занервничал, и заседания в дальнейшем, как правило, вел Станкевич, терпеливый и сдержанный. Длительные прения начались по основополагающим документам, регламенту и структуре.

Будет ли Моссовет аморфной структурой, демократичной и малоэффективной или в нем появится своя, пусть и неявная, вертикаль управления: президиум, комиссии и т. п. — так стоял вопрос. Почти все депутаты метили в «генералы» и понимали, что в такой системе их отдельный голос будет малозначим, а перспективы не ясны.

Одновременно несколько депутатов вели интенсивную борьбу с традиционным бюстом Ленина и работниками аппарата Моссовета во главе с прикрепленным сотрудником КГБ. Депутаты ежедневно уносили бюст со сцены за кулисы, а те столь же регулярно возвращали его к началу утреннего заседания, что вызывало гнев первых.

Все-таки Попову и Станкевичу при поддержке костяка «Демократической России» удавалось продавливать намеченные решения, постепенно закладывая основы будущей работоспособной структуры. Заметна была роль Боксера. Высокий, сутулый, немного похожий на грифа, с могучим голосом, он координировал разношерстное сообщество депутатов, плавно перемещаясь по залу, выбирал кого-то, кто ему казался наиболее полезным в данную минуту, и трубным шепотом, слышным метров за пять, убеждал его выступить в нужном ключе.

После трех дней споров подошли к решению главного вопроса: выборам председателя Моссовета.

Выдвинули 7 кандидатов, в том числе двоих, Сергея Станкевича и Эрнеста Бакирова — с явной целью расколоть голоса демократов. Они сняли свои кандидатуры и лишили коммунистов, ставших впервые за 73 года оппозицией, каких-либо шансов.

20 апреля, получив подавляющее большинство голосов, Попов стал председателем Моссовета. Также бесспорно его первым заместителем избрали Станкевича. Этот день, когда в столице была свергнута гегемония КПСС, положил начало смены власти в России.

К сожалению, затем организованная работа демократического большинства в Моссовете начала давать сбой.

Первый повод — предложение Попова о пропорциональном распределении мест в руководстве Моссовета между «Демократической Россией» (302 голоса), фракцией КПСС «Москва» (98 голосов) и независимыми (около 50 голосов). Такая форма разделения власти и ответственности традиционна и приемлема. Но мы и слушать не желали о необходимости делиться с теми, кто 73 года убивал, сажал в тюрьмы и лагеря, отправлял в «психушки» своих оппонентов. «Замести этот мусор под ковер» — таков был лейтмотив наших обсуждений и в кулуарах, и на заседаниях Моссовета.

Кстати, кулуары представляли собой зрелище крайне живописное. Всегда до синевы прокуренные, с «бычками», валяющимися рядом с урнами, с разгоряченными взлохмаченными депутатами и гостями (я был из их числа), яростными громкими спорами обо всех проблемах мира, с флиртом молодых мужчин и женщин, переполненных адреналином — они, эти кулуары, заставляли думать о стилистическом единстве революций. И немедленно встал вопрос о работоспособности новой власти.

С каждым днем становилось понятнее, что структурировать Моссовет еще долго не удастся. Но в стране и в городе, продолжавшем жить в советской распределительной экономике, невозможно оставаться без исполнительного органа. Все увязло бы в бесконечных дискуссиях, если бы Попов не сыграл весьма искусно на потаенных чаяниях большинства депутатов. Он предложил избрать пока только председателя Мосгорисполкома, дать ему сформировать «Временное правительство», а осенью, когда станут понятны и эффективность «временных министров», и потенциал депутатов, вернуться к обсуждению структуры и персонального состава правительства Москвы.

Предложение приняли, и в центре внимания оказался вопрос о будущем московском премьере.

Через день после своего избрания Попов, уже в новом кабинете, познакомил меня с исполняющим обязанности председателя Мосгорисполкома, заменившим ушедшего в отставку Валерия Сайкина. Его фамилия — Лужков — была уже, разумеется, на слуху, но видел я его впервые.

В 1987 году Юрия Лужкова, директора НПО «Химавтоматика» и депутата Моссовета, представил новому «партийному хозяину Москвы» Ельцину глава всего московского строительного комплекса Владимир Ресин (как и я, выпускник МГИ). Ресин был вхож «наверх» с тех пор, когда ему поручили строить дачу заместителю министра внутренних дел СССР Юрию Чурбанову, мужу Галины Брежневой, «дочери № 1» в СССР. Доверительным отношениям бывшего главного строителя Свердловска Ельцина и главного строителя Москвы Ресина сам бог велел сложиться. Так Лужков стал первым заместителем председателя Мосгорисполкома Сайкина.

Лужков проявил себя нешаблонным руководителем (именно такие нравились в те годы Ельцину). В СССР типовой формой применения интеллектуального потенциала было использование студентов, работников вузов и НИИ, управленческих организаций на погрузочно-разгрузочных и сортировочных работах на овощных базах. Доля отбракованных продуктов достигала, по мнению Лужкова, трети от всех запасов. Пойдя на риск в лучшем случае — позорной отставки, в худшем — тюремного срока, он внедрил в столичном агропромышленном комплексе эффективную систему стимулирования, результатом которой стало радикальное снижение потерь и освобождение городской интеллигенции от «картофельной барщины».

Репутация не просто «крепкого хозяйственника», но новатора в методах управления была у него вполне заслуженная. И когда встал вопрос, на чьи плечи взвалить махину управления московским хозяйством, выбор Ельцина пал на Юрия Лужкова. Попов согласился, тем более, что предвидел: продовольственное снабжение Москвы будет в ближайшие месяцы важнейшей и тяжелейшей задачей.

Оба не ошиблись: Лужков стал выдающимся руководителем Москвы. Если бы ему хватило реализма уйти с этого поста в 2000 году, в памяти он остался бы как великий мэр, который провел мегаполис сквозь штормы переходного времени и превратил Москву в крупнейший и блистательный европейский центр.

Тогда же, при первой нашей встрече, передо мной сидел кряжистый человек, слегка подавшийся вперед, с выдвинутыми и сведенными плечами, выражавшими некоторую напряженную боевитость.

Представив нас, Попов сказал:

— Евгений Вадимович, Борис Николаевич хорошо знает Юрия Михайловича и рекомендовал назначить председателем Мосгорисполкома. Поработайте, пожалуйста, в этом направлении с депутатами.

— Кто еще этим занимается?

— Владимир Оскарович (Боксер) и Василий Савельевич (Шахновский).

— Наверное, основные претензии будут по работе в «сайкинском» Мосгорисполкоме. Вы же знаете, депутатам хочется убрать всех из старого аппарата.

Попов засмеялся:

— У Юрия Михайловича — алиби. Его Ельцин в исполком пригласил.

Умный, храбрый, волевой, властный Лужков при желании мог быть обаятельным. Выдающийся администратор, человек разносторонний и не боявшийся ставить себя перед новыми вызовами (порой — и химерическими). Как всегда бывает с такими крупными личностями, рядом с ним постоянно вился рой подхалимов и авторов завиральных идей, которым он нет-нет да и покровительствовал.

Но это все проявится потом. Тогда же нам, Боксеру, Шахновскому и мне, предстояло уговорить депутатов, которые с подозрением отнеслись к «представителю старой номенклатуры». В основном, противились представители научно-технической интеллигенции, их было более 40 процентов.

Работа шла трудно. Многие с подозрением относились к попыткам уговорить их голосовать за «представителя старой номенклатуры». Будет Лужков выбран или нет — решится в последний момент, в зависимости от произведенного им лично впечатления.

Попов понимал, что в таком деле стремительный натиск — самая полезная тактика. Поэтому на слушаниях, состоявшихся 26 апреля, уберег Лужкова от необходимости делать пространный доклад и дать депутатам повод цепляться за второстепенные детали. Со своей стороны, подчеркнул, что Лужков — его выбор, но — согласованный с Ельциным.

Лужков уверенно отвечал на вопросы о состоянии городского хозяйства, а кульминацией стал его ответ на вопрос:

— Вы из какой партии? Вы демократ или коммунист?

Он не стал ни уклоняться, ни подлаживаться:

— Я — из партии хозяйственников.

И был избран большинством почти в две трети голосов (коммунисты, похоже, проголосовали против). Впрочем, весной 1990 года мало кто сказал бы, что человеку счастье привалило. Уж слишком тяжела ситуация в городском хозяйстве. Еще тяжелее — ближайшие ее перспективы. И вовсе непонятен исход продолжающейся борьбы за власть.

В те же дни Попов написал письмо в мой родной ИПКОН с просьбой «откомандировать Е. В. Савостьянова для работы в Моссовете». Была в те годы такая форма. Взять в штат нельзя, поскольку ни структуры, ни штатного расписания еще нет. Правда, уже решили создать отдельный секретариат Моссовета. Руководство института было радо спровадить меня — моя несанкционированная общественная деятельность доставляла дирекции немало неприятностей.

С ребятами из лаборатории попрощался как-то на бегу, без приличествующей «отвальной».

И с 15 мая, когда, наконец, закончились мои избирательные мучения, активно включился в работу Моссовета, где власть на пятом, «командирском» этаже перешла к новым людям. Рядом с кабинетом Попова размещалась комната, выделенная под его секретариат, где уже работали Михаил Шнейдер, Ирина Дорошенко, сотрудники общественной приемной Лидия Брежнева и Владимир Бунин. В маленькой комнате рядом — кабинет Владимира Боксера.

Отдельным и почтенным объектом в кабинете-зале Попова был настольный компьютер с черно-белым дисплеем — редкость по тем временам. Я уже говорил, какую роль подобное чудо почти невиданной в СССР техники, стоявшее в нашей комнатке в Доме ученых, сыграло в работе КИАН и, можно сказать, в развитии демократического процесса в СССР. Благодаря терпеливым наставлениям Константина Куранова и Алексея Головкова я хоть в какой-то степени освоил работу с ним: не только включал и выключал, но и набирал, редактировал и распечатывал тексты! Об интернете, электронной почте и т. п. в те годы никто у нас и понятия не имел. Так что мои убогие умения позволили стать по-своему незаменимой фигурой в секретариате председателя Моссовета.

Вход в здание был практически свободным, зайти мог любой желающий. Коридоры забиты не только депутатами и их помощниками, не только участниками многочисленных совещаний и переговоров, но и людьми, обиженными предыдущей властью, не нашедшими ответа на свои просьбы и мольбы. Встречались и откровенные сумасшедшие, проходимцы. Помню, один попросил поддержать его в развитии «выдающихся экстрасенсорных способностей». (Тогда начиналась болезненная мода на экстрасенсов — от Джуны Давиташвили до Алана Чумака.) Он сказал мне: «Видите облачко на небе? Я сейчас взглядом за минуту его разгоню». В ответ на мой смех набычился и стал, не мигая, смотреть на «объект воздействия», который… через минуту исчез. Я его, конечно, выставил, но подумал: «Однако!» Вскоре и сам этому фокусу научился.

Основная масса просителей жаловалась на жилищные условия (стесненность, дома-трущобы), на проблемы социального обеспечения (места в детских садах, школах). Эти вопросы мы передавали на рассмотрение соответствующих депутатских комиссий и отделов Мосгорисполкома. Немало было обращений по поводу несправедливых судебных решений. Но это уже не наша компетенция. Несколько человек появлялись постоянно, рассказывая «о происках КГБ», сотрудники которого «облучают их невидимыми лучами» или «влезают ночью в квартиры и перекладывают с места на место вещи в шкафу». В общем, у каждой дочки свои заморочки.

Да что там Моссовет. На Красной площади и Васильевском спуске возник стихийный табор, странный и живописный палаточно-бивачный лагерь ходоков со всех краев страны. Его обитатели выставляли самодельные плакаты с изложением своих мытарств. Как правило, либо от природы неуравновешенные, либо доведенные до грани глухотой власти к их бедам. Но люди смирные, до буйства практически никогда не доходило. Они перехватывали депутатов СССР и РСФСР по дороге из гостиницы в Кремль. Получив от них росчерк на своей жалобе, шли «по инстанциям», и многих дороженька приводила в Моссовет.

Сотрудники старого аппарата Мосгорисполкома злорадно направляли этот поток в общественную приемную председателя Моссовета. Так что к моменту моего появления работа с посетителями стала одной из двух основных задач обитателей нашей комнаты. Второй (а формально — и первой) задачей было обеспечение деятельности председателя Моссовета Гавриила Попова, то есть обработка его почты, материалов выступлений и встреч, график и т. д. Но этим занималась почти исключительно Ирина Дорошенко, которой Попов привык доверять и которая к тому же умела различать его крайне неразборчивый почерк. Дела приемной вели давние кадровые сотрудники Мосгорисполкома — Лена Стоянова и Ольга Ивановна (фамилию не помню). Стилистически более всего эпохе соответствовал Михаил Шнейдер. Его привычка лузгать на работе семечки, сопутствующая гора шелухи на рабочем столе и частично на полу были совершенно в пандан революционному времени.

В общем, работу за короткое время отладили. Жалобы и предложения направляли в соответствующие подразделения Мосгорисполкома, подчиненные Юрию Лужкову. И только в случае повторных жалоб, вызванных невнимательным или формальным реагированием, приходилось подключаться к рассмотрению вопросов. Нужно сказать, что многие из них и не могли быть решены, поскольку либо отражали нереалистические запросы ходоков, либо выходили за пределы компетенции московских властей. Последнее чаще всего случалось с жалобами на правоприменительную систему.

Понятна значимость этой рутинной работы: мы не могли и не должны отгораживаться от людей, которые поддерживали демократов не столько из-за программ и деклараций, сколько в силу того, что видели в них здоровую альтернативу обрыдшему коммунистическому режиму громких лозунгов и невнятных дел. Но, наблюдая будни 21-го Моссовета со стороны, я понял, с какой скоростью дискредитирует себя новая власть. «Господа депутаты», завидуя своим союзным коллегам, ежедневно демонстрировавшим лица в телетрансляциях со Съезда СССР или Верховного Совета, добились обязательной трансляции заседаний Моссовета на 3-м, московском канале. И выставили себя на всю Москву — свои дебаты, изрядно сдобренные глупостью и самолюбованием. Часами обсуждались, но не решались вопросы, которые при отлаженной процедуре проскакивали бы за десять минут. Каждый депутат как хотел, так и голосовал. Если бы «Демократическая Россия» сохранила монолитность, не было бы так пагубно своеволие и вольнодумство остальных. Но «Демократическая Россия» стремительно рассыпалась на фракции. Социал-демократы, социалисты, христианские демократы и другие, чьи партии в 1990 году появлялись, как вспышки на небе в метеорном потоке, начинали претендовать на особую роль в принятии решений.

Поэтому, выйдя уже официально на службу, я решил создать совет фракций Моссовета. Чтобы использовать в благих целях их стремление к самоутверждению. Предполагалось все намеченные к рассмотрению вопросы предварительно обсуждать на совете, доводить до перспективного состояния и лишь потом выносить на пленарное заседание.

Предложил идею Попову. Он согласился, но с заметным скептицизмом: прошедшие дни убедили его, что такой Моссовет не может быть эффективным ни при каких условиях. Тем не менее работа постепенно наладилась и какое-то время приносила пользу. Моссовету — не мне. Я же натолкнулся на агрессию: «А что это какой-то аппаратчик (то есть не депутат) начинает нами, депутатами, руководить?» И это говорили люди, еще недавно просившие поддержать их на выборах! Не будь этих претензий, не полез бы в сентябре на повторные выборы в Тушинском районе ни при каких обстоятельствах.

Совет фракций очень скоро оправдал худшие сомнения Попова. Их лидеры внимательно и боевито рассматривали вопросы предстоящего заседания. Мне удавалось вырулить на взаимоприемлемые формулировки. Но на следующий день все проваливалось — депутаты голосовали по принципу «кто в лес, кто по дрова». Руководители оправдывались: депутаты отвечают только перед своими избирателями и не обязаны подчиняться фракционной дисциплине. А вот коммунисты выступали сплоченно, их лидер Валерий Шанцев всегда мог сказать: если мы что-то пообещали — сделаем.

Спустя какое-то время совет фракций отказался от моих услуг, и я с удовольствием избавился от докуки. Тем более, что через несколько дней вопросы управления работой Моссовета отошли на второй план — Москву стал захлестывать кризис снабжения. Так уж совпало (случайно ли, начался он после решения Моссовета «О нежилых помещениях», принятого в конце июня. В решении были два принципиально важных момента.

Во-первых, Москва объявляла «коммунальной собственностью все нежилые отдельно стоящие здания и строения, в том числе строящиеся и реконструируемые». То есть открыла «войну законов» за собственность с ведомствами и организациями СССР и РСФСР.

Во-вторых, «все ранее выданные ордера на данные помещения аннулируются». Это был камень в огород КПСС, получившей из рук бывшего председателя Мосгорисполкома Сайкина все используемые ей помещения. Таким образом, и новая союзная (и российская) номенклатура, и старая городская бюрократия понесли потери и в отместку позаботились о создании трудностей демократам.

Кризис снабжения отражал развал народного хозяйства СССР. Вся торговля — государственная, и притом остродефицитная, поскольку именно в спекуляциях дефицитным товаром заключалась основа процветания советского торгового сословия. Частный продавец мог найти себе место только на «колхозных рынках», где товар продавался уже по другой, реальной цене. Полупустые прилавки стали характерной чертой московских магазинов уже в начале 80-х, и совершенно пустые — в середине 80-х. А когда в продажу изредка «выбрасывали» какие-нибудь продукты или спиртное, покупатели — москвичи и гости столицы — после многочасового выжидания товара превращались в первобытных дикарей, сражающихся за еду — за колбасу, сыр, масло, чай, сахар. Это если повезло и товары на прилавках появились. Москвичам было проще, а вот иногородние занимались поисками в столичных магазинах только по выходным, во время «культурных поездок по музеям “образцового коммунистического города”».

Плохо и голодно было. Таковы были результаты десятков лет власти коммунистов. А тут еще союзный премьер Николай Рыжков объявил о повышении цен на хлеб и другие продукты. Люди бросились скупать их, а заодно вообще все, что можно. Советский обыватель, как только появлялись признаки очередного кризиса, норовил не экономить деньги, а немедленно их превращать в натуральный товар. Пушкинское «Не нужно золота ему, когда простой продукт имеет» оказалось нашим национальным экономическим укладом.

Яркий пример — «сахарный кризис». В результате антиалкогольной кампании, начатой Горбачёвым, народ стал массово варить самогон из сахара, 2 килограмма которого давали литр самогона и стоили гораздо меньше литра «казенки». Спрос на сахар превысил все разумные пределы.

Затем последовали кризисы табачный и хлебный — то есть ни сигарет, ни хлеба.

Мы собирались у Попова, искали выход. Обычные участники совещаний — Юрий Лужков, Альберт Рывкин (давний и чрезвычайно креативный помощник Попова), Владимир Карнаухов (руководитель московской торговли), кто-нибудь из депутатской комиссии по торговле.

Наметили меры:

а) введение соответствующих визиток и талонов, чтобы ограничить доступ иногородних к московским магазинам;

б) создание депутатских групп по выявлению скрытых запасов в торговых сетях;

в) поиск источников дополнительного снабжения;

г) поиск дополнительных экономических и административных мер (пример — введение свободных цен на «сверхнормативные» сигареты в свободной продаже)

д) обращение к москвичам с разъяснениями и уговорами.

Находясь в рамках советской административно-распределительной системы, Москва не могла вводить радикально иные правила. Легче стало после формирования руководства Верховного Совета РСФСР во главе с Ельциным — мы могли рассчитывать на политическую и административную поддержку российского руководства.

Депутатские группы вместе с обозленными жителями днем и ночью проверяли магазины и продовольственные базы. Был создан депутатский антикризисный комитет. Попов и Лужков «кнутом и пряником», лестью, посулами и угрозами добивались поставок продовольствия в Москву по утвержденным разнарядкам, преодолевая где явный, где скрытый саботаж республик, областей, союзных властей, угрожая обрушить гнев москвичей на их головы.

Они же, Станкевич и другие депутаты, использовали весь кредит доверия у москвичей, чтобы разъяснить ситуацию и сбить панику. Каждый отдельный кризис удавалось погасить в течение двух — трех недель. Это, понятно, отнимало энергию и время, необходимые для решения долгосрочных задач.

В разгар «табачного кризиса» ко мне пришел соратник по КИАН, сотрудник института вирусологии Ше Мидон. Сын одного из руководителей коммунистической революции в Китае и немецкой коммунистки, он предложил поставить в Москву китайские сигареты. «Гадость, конечно, — сказал Ше Мидон. — Но сейчас и такие брать будут». Так в Москве появились дешевые китайские сигареты. Сильно помогли и правительство России, и правительство СССР, поскольку быстро заключили договор с болгарами о значительных поставках сигарет «Родопи», «Варна», «Тракия», вполне по тем временам приличных, и с руководством Краснодарского края, обеспечившим доставку больших объемов табачного листа на московские фабрики «Ява» и «Дукат».

Еще один пример. Как-то осенним поздним вечером Гавриил Попов созвал очередное чрезвычайное совещание. Ему позвонил председатель Ленсовета Анатолий Собчак: в Ленинграде закончились дрожжи, и завтра, впервые с блокадной зимы 1941–1942 годов, городские булочные останутся без хлеба. Выход нашел Лужков: две цистерны жидких дрожжей прицепили к пассажирскому поезду Москва — Ленинград и вовремя доставили на место.

И все это — под упреки «правильных рыночников» вроде Ларисы Пияшевой, обличавших «социалиста Попова» в использовании административно-командных методов, которые он сам же раньше критиковал. Правда, однако, состояла в том, что до исчезновения СССР других методов снабжения гигантского мегаполиса просто не существовало. Еще яростней — нападки коммунистов. Происходило именно то, чего я опасался: они получили возможность встать в позу обличителей, упрекать в невзгодах новую власть и начинать навязывать мысль: «При нас было лучше».

К счастью, москвичи на этот трюк тогда почти не поддавались. Даже когда стало ясно, что Московская область провалит уборку урожая, и Попов, скрепя сердце, вынужден был просить москвичей, как в прежние годы, поехать «на картошку», москвичи поворчали и поехали. Со следующего года уборкой урожая уже на вполне коммерческой основе занимались солдаты и студенты. Попытки партаппарата свалить на демократов ответственность за кризисы — провалились.

Мы извлекли важный урок: во времена яростного противоборства любой кризис идет на пользу той стороне, которая встречает его, обладая большим ресурсом доверия. Это немедленно отразилось в готовности москвичей принять участие в массовых мероприятиях.

В первую очередь нужно отметить акцию «Демократической России» 1 мая 1990 года. Традиционная первомайская демонстрация проводилась КПСС. Как обычно, заранее опубликовали так называемые «Призывы ЦК КПСС» — утвержденные лозунги. Мы, как власть демократическая, решили не запрещать коммунистам их демонстрацию, но вслед за ней провести марш «Демократической России». Лозунги, понятно, никто не утверждал, полагались на креативность наших сторонников.

Шествие пытались запретить. Вышел даже указ Президента СССР о запрете на проведение в пределах Садового кольца Москвы массовых мероприятий без разрешения Правительства СССР. Но Моссовет поддержал идею демократической демонстрации. И тут проявилось возникшее двоевластие: московская милиция подчиняется Мосгорисполкому и потому не может нам препятствовать.

Итак, 1 мая, когда — впервые в истории! — должны были пройти альтернативные демонстрации на Красной площади, Горбачёв пригласил Ельцина и Попова постоять вместе с союзным руководством на трибуне Мавзолея. Ельцин предпочел улететь в Испанию, так что постоять над мумией Ульянова-Ленина от имени демократов выпала Попову, Лужкову и, почему-то, еще одному Попову — Сергею, молодому и малоизвестному депутату Моссовета.

Выйдя на Красную площадь и увидев наших лидеров, устроившихся на Мавзолее рядом с нашими политическими противниками, мы в колонне «Демократической России» разозлились. Наша реакция быстро приобрела характер, хорошо известный из народной песни про Стеньку Разина: нас на Горби променял. Крики «Долой», свист, улюлюканье, массовое протестное скандирование. Парадные улыбки стоявших на Мавзолее сменились растерянными, они попереглядывались, поперешептывались и… гуськом ушли прочь.

Это стало уроком: мы можем играть самостоятельную роль даже в пику своим же признанным авторитетам. После праздников только и говорили, что «Демократическая Россия» показала независимость от вождей.

В этих разговорах родилась идея сделать «Демократическую Россию» из неформального блока кандидатов формальным движением и создать свои СМИ. Городские телеканалы, радиостанции, газеты, существовавшие к моменту нашего прихода к власти в Москве, находились под контролем КПСС. И, хотя многие из главных редакторов вырвались из-под диктата партаппарата, надо было от малотиражек типа газет «Позиция» и «Голос избирателя» переходить к полноценным свободным СМИ. Большую роль в этом сыграла комиссия Моссовета по печати во главе с Олегом Орловым. Он подготовил предложение о создании городской «Независимой газеты». Кандидат в главные редакторы — Виталий Третьяков. Тогда же с идеей газеты «Куранты» к нам обратился депутат Моссовета журналист Анатолий Панков. Какой вариант выбрать? По предложению Попова учредили сразу два издания: ориентированные на городскую проблематику «Куранты» и общенациональную «Независимую газету».

Одновременно решили разделить имущественные комплексы «Вечерней Москвы» и «Московской правды» между двумя официальными хозяевами — Моссоветом и московским горкомом КПСС. 9 июня 1990 года приняли предложение Ассоциации «Радио», журнала «Огонек» и факультета журналистики МГУ о создании радиостанции «Эхо Москвы», назначив главным редактором Сергея Корзуна.

Предприниматели и ученые, директора производства и артисты, военачальники и клирики — со многими свела меня за полтора года работа в должности помощника председателя Моссовета. Помогал открытию новых бизнесов и запуску новых телеканалов (в частности, «TV-6 Москва», который транслировал в русском синхроне новости CNN), решению застарелых частных вопросов и новых околорелигиозных конфликтов. Среди них — передача РПЦ изгаженных коммунистами церковных зданий, в частности, Верхне-Петровского монастыря. Там, кстати, на фуршете Алексей Ридигер (Патриарх Алексий II), заметив, что не крещусь, спросил о причине.

— Да я, Алексей Михайлович, не крещеный.

— Это неправильно, давайте я вас окрещу.

— Спасибо, но я не разделяю вашу концепцию.

Так и разошлись[55].

Итак, мы взяли власть в Москве, но толком не могли многого сделать, поскольку советская экономика продолжала пикировать, старые распорядительные механизмы действовали все хуже, а новые в условиях двоевластия СССР и РСФСР не созданы. Все, что оставалось демократам в Москве, — бороться за выживание мегаполиса и готовиться к новому раунду схватки. Он предстоял через несколько дней после той первомайской демонстрации — на Первом Съезде народных депутатов РСФСР.

Несмотря на трудности, настроение было праздничное. Проходивший III Съезд народных депутатов СССР одно за другим принимал решения, воплощавшие наши программные установки:

● отменена 6-я статья Конституции о руководящей роли КПСС;

● из Конституции исключено положение о социалистической (то есть государственной и внеэкономической) собственности как основе экономической системы СССР.

Кроме того, Съезд учредил пост Президента СССР и избрал Михаила Горбачёва президентом. Компартия оказалась на обочине политических процессов. У Горбачёва появилась возможность вывести на первый план людей, в поддержке которых в противостоянии с партаппаратом он был уверен. С другой стороны, теперь он отвечал за все лично, и давление на него и слева, и справа нарастало с каждым днем. Тогда же Горбачёв заявил о необходимости повышения «статуса автономных республик, других национально-территориальных образований». Это как на войне зайти в тыл противника: автономные республики и области могли создать союзным республикам те же проблемы, что создавали союзные республики — ему. Фактически, это стало открытием второго фронта против Ельцина, против лидеров Украины, Грузии, Азербайджана. Уже в начале апреля был опубликован Закон о порядке выхода республик из СССР, где оговаривалось право автономий отмежеваться от союзной республики и остаться в составе Советского Союза. И до сих пор этот вопрос — источник конфликтов. Пример тому Нагорный Карабах, Южная Осетия, Абхазия.

В марте — апреле «Демократическая Россия» провела два собрания депутатов, на которых решили внести в повестку дня Первого Съезда базовые вопросы из программы избирательного блока: о суверенитете РСФСР, о внесении изменений в действующую Конституцию РСФСР и подготовке новой Конституции.

И два важных тактических предложения. Первое — придать профессиональный статус всем депутатам съезда. В СССР такой статус был только у депутатов Верховного Совета. Это давало возможность привлечь на свою сторону не определившихся депутатов, для которых возможность осесть в Москве по уважительной причине не могла не быть соблазнительной.

Второе — поставить «Обсуждение кандидатур и выборы Председателя Верховного Совета РСФСР» в конец повестки, после отчета предыдущих Верховного Совета и правительства РСФСР. Расчет на то, что после обсуждения результатов правления последних лет, да еще при всероссийской телетрансляции заседаний, можно будет склонить на сторону «ДемРоссии» значительную часть колеблющихся. Ведь защищаться аппарату особенно и нечем. И дело не только в общей стремительной деградации всех сторон жизни СССР.

СССР была инверсной империей, в которой квазиметрополия (Россия) не жила за счет колоний (остальных 14 республик), а наоборот — республики больше получали, чем отдавали в «общий котел». Истинной метрополией была коммунистическая партноменклатура. Поэтому Россия беднела быстрее окраин, и счет за это должен быть выставлен предыдущему руководству, в том числе республиканскому.

Анализ показывал: у «Демократической России» не менее 310 твердых сторонников из общего числа 1060 депутатов. Аппарат КПСС мог так же твердо рассчитывать на поддержку 410–420 депутатов[56]. Еще около 300 человек колебались.

Арифметически расклад — не в нашу пользу. Но у «Демократической России» — единство и яркий, харизматичный, чрезвычайно популярный в народе лидер. У КПСС на Съезде нет такого лидера и такого единства. Наоборот, заметен раскол (почти поровну) между сторонниками обновленческой линии Горбачёва и консерваторами-«лигачевцами». Их взаимная неприязнь почти не уступала общей неприязни к демократам.

Нужно было добиться поддержки позиции «Демократической России» на Съезде большинством депутатов и, главное, обеспечить избрание Бориса Ельцина Председателем Верховного Совета РСФСР, то есть главой республики. На это, на переговоры, бросили все наши силы.

Львиный объем работы выполняли, конечно, Ельцин и его команда: Геннадий Бурбулис, Юрий Скоков, Гавриил Попов, Михаил Полторанин, Михаил Бочаров и другие. Депутаты и актив «Демократической России» играли вспомогательную роль. На мою долю пришлось не больше десятка встреч, проходивших, как правило, по одному сценарию. «Предложения, от которых нельзя отказаться», делались либо в гостинице «Россия», где размещались приехавшие со всех концов России депутаты, либо в кулуарах Большого Кремлевского дворца, где проходила работа съезда.

Вначале — разговор о взглядах Ельцина, его отношении к соответствующему региону/отрасли. Затем депутат спрашивал о возможности личной встречи с Ельциным. Этот запрос переадресовывался обычно помощнику Ельцина — Льву Суханову. Потом следовали вопросы бытовые: какие школы, какие детские сады в Москве получше, как жене устроиться на работу. Вот тут моя должность помощника председателя Моссовета была важна: собеседнику становилось ясно, что у демократов в Москве действительно есть властные ресурсы. Иногда мне и рта открывать не требовалось: содержательную часть переговоров вели другие. И только в нужный момент меня представляли: вот, дескать, Евгений Вадимович из Моссовета здесь именно для того, чтобы брать такие вопросы «на карандаш». А я, приняв глубокомысленный и важный вид, кивал: ну, это мы, конечно, решим. И, кстати, не сразу, но решали.

С кем вели переговоры? С военными, работниками органов внутренних дел, областными руководителями второго эшелона. Естественно, встает вопрос о нравственной стороне таких торгов. Говоря в целом — роль идеализма в российской политике быстро сокращалась, а личных бытовых и деловых интересов — возрастала.

Нужно только помнить, что такую обработку депутатов вели обе стороны. Поэтому решающую роль играла, конечно, открытая политическая борьба на Первом Съезде народных депутатов РСФСР, который начался 16 мая в Большом Кремлевском дворце (БКД). Почему там? Пастухи знают, как трудно разобрать два перемешавшихся стада. Так что Кремлевский Дворец съездов (КДС) оставили союзным депутатам, а российским отвели БКД.

В кулуарах кипели споры и переговоры. С каждым днем, особенно после каждого выступления Ельцина, крепло ощущение: берем верх. В интеллектуальном и организационном плане сторонники «Демократической России» — на две головы выше деградировавшего партаппарата. На улице этот оптимизм резко усиливался: Красная площадь, куда выходили депутаты по дороге в гостиницу «Россия», была запружена нашими сторонниками. Они аплодировали нашим и кричали «Позор!» сторонникам партаппарата. Конечно, это не могло не воздействовать на колеблющихся.

Но приходишь домой, видишь на трех каналах телевидения прямую трансляцию дискуссий депутатов — союзных, российских, московских — и понимаешь, что это опасный перебор. Людям не хватало хлеба, а «говорящие головы» — лучший способ вызвать стойкое отвращение к демократическим процедурам, демократии и демократам.

23 мая перешли к главному вопросу — выборам Председателя Верховного Совета.

В первом туре компартия выдвинула против Ельцина руководителя краснодарских коммунистов Ивана Полозкова. Он представлял наиболее реакционные силы в КПСС.

К тому моменту колеблющиеся стали переходить на нашу сторону. 25 мая в первом туре Ельцин набрал 497 голосов, а Полозков — 474.

Но для победы необходимы 50 % голосов плюс 1. То есть — 531.

По результатам второго тура, 26 мая, у Ельцина — уже 503 голоса, у Полозкова — 457. Значит, предстоит третий тур? Здесь важно отметить, что у Ельцина добавилось 6 голосов, а Полозков 17 голосов потерял.

И тогда, понимая, что время на нашей стороне, что каждый час и день добавит голосов Ельцину из лагеря колеблющихся, Горбачёв ввел в действие «план Б». Вопреки регламенту съезда (где ничего подобного не предусматривалось) было предложено провести новые выборы, но — исключив из списка кандидатов тех, кто не прошел в первых двух турах. Дескать, мы жертвуем Полозковым, вы — Ельциным.

Поскольку наблюдал все воочию, то хорошо помню, какого накала достигли страсти в зале заседаний. Депутаты от «Демократической России» не отходили от микрофонов, рвались в президиум, даже сходились с оппонентами в рукопашной, угрожали акциями протеста по всей стране.

Тут взял слово Борис Ельцин. Жестко, спокойно и уверенно потребовал от главы Центризбиркома Василия Казакова, который, как положено по закону, вел заседания, соблюдать установленный регламент. Казаков испугался персональной ответственности, вслед за ним как-то сникли, надломились и самые агрессивные противники Ельцина. Решили регистрировать всех желающих депутатов. Но Полозков взял самоотвод — вместо него выдвинули кандидатуру Александра Власова, председателя Совета министров РСФСР.

За стенами Кремля продолжала бурлить Красная площадь. «Демократическая Россия» организовала депутатам «коридор позора» от Спасской башни Кремля до гостиницы «Россия». Каждый из них знал, что дома, в своих городах и весях, им несдобровать, если пойдут против Ельцина.

28 мая на съезде выступил президент СССР Михаил Горбачёв. По общему мнению, слабо, уклончиво, хотя очевидно, что он желал предотвратить избрание Ельцина. Тон и смысл его речи настолько не попадали в нерв времени («дальше так жить нельзя»), что после его выступления наших сторонников прибыло.

29 мая Борис Ельцин, набрав 535 голосов, стал Председателем Верховного Совета РСФСР.

Так к двум опорам демократов власти в обеих столицах, Москве и Ленинграде, добавилась третья, главная — пост № 1 в Российской Федерации.

Борьба на съезде этим не закончилась. Партаппарату удалось перехватить инициативу при выборах Верховного Совета РСФСР (постоянно действующий орган из 255 человек) и его руководства (заместители Председателя, председатели палат — Совета Республики и Совета Национальностей), в формировании Конституционной комиссии. Многих представителей «Демократической России» забаллотировали, в частности, Татьяну Корягину, Льва Пономарева, Сергея Шахрая. Это ясно показало: съезд, не успев родиться, уже стал отставать от развития революции.

Желая заполучить «железобетонно своего» первого заместителя, Ельцин предложил на этот пост ничем не примечательного профессора экономики Руслана Хасбулатова. Его избираемость была обусловлена национальностью (чеченец), почти автоматически принесшей ему голоса многих депутатов из национально-территориальных субъектов — республик и областей. Шахрай, правда, сразу предупредил: «Вы еще с ним горя нахлебаетесь» — и оказался прав.

Председателем правительства стал Иван Силаев, давний знакомый Ельцина и опытный руководитель старой формации, крупный авиастроитель и председатель правительственной «чернобыльской комиссии».

Вторым по значимости после избрания Ельцина решением Съезда стала почти единогласно принятая 12 июня «Декларация о государственном суверенитете», которая устанавливала «верховенство Конституции РСФСР и Законов РСФСР на всей территории РСФСР… исключительное право народа на владение, пользование и распоряжение национальным богатством России… право свободного выхода из СССР».

День принятия декларации стал государственным праздником и не случайно в первые годы назывался «День независимости»: Россия обрела независимость от коммунизма. В России своей компартии не было, а союзной она с той поры не подчинялась. Потом этот великий смысл стал затираться…

Почему коммунистический по составу российский Съезд так проголосовал?

Во-первых, депутаты не могли не ощущать, чего хотело огромное большинство людей.

Во-вторых, они видели в суверенизации личные кадровые перспективы (это очень скоро подтвердилось).

В-третьих, оппозиция Горбачёву позволяла аппаратчикам отмежеваться от перестройки.

Со съезда начался закат «Демократической России». «Мавр сделал свое дело — мавр может уходить». Получив доступ к мощному властному ресурсу, Ельцин и его окружение, с одной стороны, все больше отрывались от протестного по своей сути объединения разнородных политических сил, дробили его на части и все меньше считались с ним. С другой стороны, расширяли свою политическую базу за счет перетока бюрократии под новые знамена. В свою очередь, «Демократическая Россия», сформированная как «объединение всех, кто против КПСС», в борьбе за победу Ельцина на съезде, стала в общественном мнении «партией Ельцина», что лишало ее политического маневра и закрепляло ее сервильную роль.

В результате дело и идеи «Демократической России» набирали силу, а ее активисты всё чаще заменялись людьми старой номенклатуры, вчера «боровшимися за социализм», а теперь, уловив новые возможности, в одночасье ставшими под знамена демократии.

Сыграла свою роль и концепция Попова о «коалиции аппарата и демократов», в которой демократам отводилось целеполагание и контроль, а аппарату — исполнение. Она оставляла демократам мало шансов стать основой посткоммунистического государственного менеджмента. Цену этой «коалиции» определило время: после бегства Попова из московских мэров вся власть в городе сконцентрировалась в руках чиновников, притом, что многие новые претенденты были сильнее прежних, хотя и не имели аппаратной школы.

По контрасту, Ленинград, где Анатолий Собчак не боялся активно выдвигать новых людей, правда, связанных не с демократическим движением, а с молодыми, прогрессивно настроенными учеными, бюрократами, силовиками, — оказался для Российской демократической революции и последующих реформ кузницей кадров. И хотя шишек питерцы набили, пожалуй, побольше нашего, социологическое исследование, проведенное в апреле 1990 года, показало, что Собчак стал — в Москве! — стал самым популярным политиком, опередив Горбачёва и Ельцина.

А «питомцы Собчака» — от Анатолия Чубайса и Алексея Кудрина до Владимира Путина — взяли верх в дальнейшем.

То, что выдвинул их Собчак и что они были отобраны по соответствию новым веяниям, породило укоренившуюся путаницу — таких, как Чубайс и Гайдар, стали называть демократами. Ни Гайдар, ни Чубайс (всех перечислять не буду) демократами ни секунды не были. Либералами — да. Но взятый ими курс не просто на приватизацию, а на ускоренную концентрацию капитала в назначенных руках (ваучеры, залоговые аукционы, размещение бюджетных средств в банках близких людей и т. д.) демократическим, конечно, не был.

Нередко это умышленная путаница: таким хитрым приемом ответственность за неудачи тех лет во внутренней и внешней политике переносится на демократическое движение в целом.

По завершении работы Первого Съезда народных депутатов РСФСР в центре политической жизни ненадолго оказались вопросы партийного строительства. На базе блока «Демократическая Россия» было создано одноименное движение. А наиболее решительная и реакционная часть российских коммунистов учредила Компартию РСФСР. Коммунисты-горбачёвцы провели учредительную конференцию «Демократической платформы в КПСС».

Состоялся и последний, 28-й съезд КПСС — в уже очевидно смердящее и разлагающееся тело компартии пытались вдохнуть жизнь на 92-м году ее существования. Как ни странно, меня, далекого от внутрипартийных дел коммунистов, это событие затронуло.

На черно-белом снимке — что-то вроде чаепития на пленэре. Участники — Ельцин, Попов, Афанасьев, Собчак, Станкевич и я. За кадром остались Ирина Дорошенко и начальник президентской охраны Александр Коржаков, которым достались хлопоты по обеспечению «чаепития». Фото тоже делали они. Время — суббота, 7 июля 1990 года.

Все началось рутинно. «Евгений Вадимович, зайдите, пожалуйста», — вызвал меня в среду Попов.

— Где мы можем провести небольшое совещание без лишних ушей?

— Небольшое — это сколько человек?

— Не больше десяти.

Подумав, предложил:

— Можно взять в аренду «речной трамвайчик».

Идея Попову понравилась, но потом произошло нечто совершенно противоречащее витавшему духу конспирации. Взяв трубку внутренней связи, Попов позвонил Лужкову:

— Юрий Михайлович, нам на субботу нужен речной трамвайчик, чтобы поговорить без свидетелей. Поручите, пожалуйста, подготовить к 10 часам утра.

«Так, — подумал я, — во-первых, это означает, что встреча, если и будет, то уж точно не там. Подобный способ подготовки не сильно отличается от объявления в газете “Московская правда” типа: “Для проведения секретной встречи демократов срочно нужен речной трамвайчик”. Во-вторых, это проверка меня на вшивость, на стукачество. По-видимому, у Попова есть возможность отследить возможную утечку. Хотя, с другой стороны, если у него есть такая возможность, он должен знать, что в этом плане я чист».

В пятницу Попов сказал мне прийти завтра в Моссовет пораньше. В субботу в машине Попова приехали в Серебряный Бор — на роскошную по тем временам дачу, закрепленную за Научно-промышленным союзом СССР (НПС)[57], созданным за несколько дней до того постановлением Правительства СССР. Дачу НПС получил от московских властей, и Попов смог предложить для встречи место, еще не «освоенное» подразделениями наружного наблюдения и оперативно-техническими службами КГБ СССР.

Когда съехались все участники совещания, узнал, что темой обсуждения будет тактика дальнейших действий на проходящем уже неделю 28-м съезде КПСС.

Ельцин подробно рассказал, что происходило на съезде. Было интересно слушать его размышления о том, что Горбачёв не может решительно перейти на сторону реформаторов и порвать с реакционным крылом, уже в открытую ставшим его — не противником, нет! — врагом. Горбачёву важнее сохранить управление партией, чем ее дееспособность в новых условиях. Разработанное в МДГ и «Демократической платформе в КПСС» предложение о преобразовании КПСС в Партию демократического социализма (другой вариант — Объединенную социалистическую партию) отклонили без обсуждения. Нет надежды использовать КПСС во главе с Горбачёвым для радикальных преобразований в СССР. В то же время существует опасность, что после разрыва демократически настроенных членов партии с КПСС она сдвинется в сторону крайней реакционности.

С некоторыми оговорками все высказались в том смысле, что фактический бойкот съездом Ельцина и его сторонников, которых неизбежно «прокатят» при формировании руководящих органов, ЦК и Политбюро, ставит крест на перспективах борьбы за демократическое обновление КПСС и делает неизбежным уход Ельцина и его сторонников из партии.

Когда Ельцин спросил мое мнение, я сказал, что большинству его сторонников вообще непонятно, почему он еще остается в КПСС. В стране нарастает антикоммунистическое движение, фактическим вождем которого является Ельцин, и его участие в работе партийного съезда людей дезориентирует[58].

Разговор шел неспешный. Чай, бутербродики, конфеты. Спиртного — ни капли.

Ельцин слушал внимательно, пристально вглядываясь в каждого из выступавших. И, одновременно, выглядел как-то отрешенно, словно все время думал о чем-то своем.

Мне, всегда окруженному людьми, насмешливо относившимися к КПСС, подумалось: а ведь для него партия — нечто большее, чем инструмент выстраивания карьеры, каковой она была для столичной интеллигенции. Ему действительно очень тяжело идти на разрыв.

Часа через два Ельцин резюмировал:

— Я выступлю на съезде и объявлю о выходе из КПСС. Но как это сделать? Они не дадут мне слова.

Прервав наступившее молчание, я предложил:

— Когда начнутся выборы ЦК, вас непременно выдвинут кандидатом. Возьмите слово «по мотивам голосования». Отказать в этом случае не имеют права[59].

Ельцин надолго уперся в меня взглядом и — согласился. Попов и Собчак сказали, что тоже немедленно заявят о выходе из КПСС. К ним присоединились и остальные. Я же в КПСС никогда и не состоял.

Заговорили на вольные темы. Ельцин рассказал о поездке в Испанию. Все посетовали, что для Запада Горбачёв остается единственным партнером. Говорили о быстром ухудшении экономической ситуации в СССР и в России, о том, что реальных механизмов влияния у российских властей почти нет. Попов и Станкевич представили домашние заготовки касательно московских нужд (в Москве только объявили о переходе к торговле по паспортам и прочим административным мерам защиты внутреннего рынка) и попросили поддержки Верховного Совета в «боданиях» с Союзным правительством.

Среди прочего, затронули борьбу прибалтийских республик за выход из СССР. Все были согласны, что это необратимо, что полувековую оккупацию надо заканчивать и что все будет непросто. Во-первых, Горбачёв просто так не отступит, во-вторых, нужно что-то делать, чтобы защитить интересы русскоязычного населения при таком разводе.

Я напомнил, что Литва требует восстановления государственности с признанием незаконности последствий пакта Молотова — Риббентропа[60]. То есть восстановить status quo ко времени заключения пакта. Это значит, что Вильнюс с окрестностями и Клайпеда не должны оставаться в составе Литвы. И опять Ельцин надолго уперся в меня взглядом. Попов поспешил перейти к другой теме, и больше мы к этому вопросу не возвращались.

Назад я ехал в машине Станкевича, который рассказал об увлекшей его идее, подсмотренной в одной из загранкомандировок: создать в Москве систему мобильной телефонной связи.

— Что это такое?

— Ставится приемо-передающая антенна, через нее люди, у которых есть специальные переносные телефоны, могут звонить друг другу. Ну вот, у нас в машинах есть телефоны. А это — что-то похожее, но меньше размерами. Пытаюсь получить разрешение на использование Останкинской башни — не дают.

Так я впервые услышал о появлении и распространении мобильной связи. Предложил попробовать договориться с руководством МГУ, ведь, учитывая высоту Ленинских гор[61], шпиль Университета не так уж сильно уступает по высоте расположения передающим антеннам в Останкино. Мысль Станкевичу понравилась, но, судя по всему, в практическую плоскость не перешла, да и само наше тогдашнее понимание технических аспектов проблемы было, мягко говоря, упрощенным[62].

У меня первый мобильный телефон появился в 1993 году во время работы в Министерстве безопасности. (Раньше «мобилами» обзавелись крупные российские предприниматели. Один экземпляр с подключением стоил, кажется, около шести тысяч долларов. Сам аппарат весом в три килограмма носил за боссом помощник. Моя первая «трубка» была и меньше, и легче.) А до того обходился стационарными телефонами и телефоном спецсвязи в машине. Ну, а если ни того, ни другого под рукой нет…

Как-то поехали с женой по грибы в Серпуховской район Подмосковья. Зашли в лес. Ходим-бродим. Она в «тихой охоте» намного успешнее и всегда посмеивалась над моим «туннельным зрением», мешающим увидеть подосиновик прямо под ногами. А я — вроде почетного эскорта (пара сотрудников местного райотдела — тоже, бродили рядом). И вдруг зычные крики: «Евгений Вадимович, Евгений Вадимович!» Рассыпавшись цепью, по лесу идут сотрудники Серпуховского райотдела, оглашая лес моим именем. Похоже на охоту загоном, где матерым — я. Оказывается, в Москве очередное ЧП, без меня — никак. Дозвонились до машины, а меня в ней нет. Единственный способ в подобных случаях давно уже отработан. Позвонили в райотдел, подняли всех наличных сотрудников и направили в розыск-погоню.

А 28-й партсъезд закончился избранием Политбюро из каких-то малоизвестных и совершенно не влиятельных людей. Горбачёва выбрали Генеральным секретарем прямо на съезде, в обход ЦК, что сделало его совершенно независимым от «друзей по террариуму». Все было бестолково и походило на последние вздохи умирающего. То, что мы «отсалютовали» съезду митингом на Манежной, было даже перебором: он такого внимания уже не заслуживал. Впрочем, борьба еще не закончилась, и нужно было использовать каждый повод для продолжения нашего наступления.

Идея создания одноименного с возникшим в январе 1990 года популярным депутатским блоком демократического движения стала обсуждаться среди активистов МОИ, кандидатского блока «Демократическая Россия», КИАНа, ряда других организаций сразу после блестящего успеха на выборах. Импульс придал ряд конкретных обстоятельств.

Прежде всего, понимание, что впереди еще решающие бои. Восточная Европа уже прошла путь от борьбы за демократию до устранения компартий или хотя бы (как в Венгрии и Болгарии) их названий и программ. Революция требовала движения вперед, охвата всей гигантской страны. А ее главный носитель, российский съезд, оставался инертным собранием депутатов, большинство которых никак не могло определиться на первом этапе революции и выжидало, чья возьмет. На них нужно было постоянно давить. Наша первомайская демонстрация доказала, что «Демократическая Россия» и ее сторонники могут сами влиять на съезд — без поддержки и лидерства признанных вождей. Эффект тех самостоятельных действий был оглушительным и болезненно переваривался некоторыми из председателей МДГ и иными нашими «предводителями».

Кроме того, уже начало работы российского съезда, Моссовета и Ленсовета показало, что организационное единство депутатов «Демократической России» стремительно улетучивается. На первый план выходили личные мотивы. Быстро формировалась новая, оторванная от избирателей номенклатура. По точному суждению Владимира Боксера: «И тогда демократические активисты — “полевые командиры” — решили взять дело в свои руки. Вместе с ними было и то меньшинство депутатов, которое вышло из их же среды и дорожило связями с ней».

После месяца оживленных дискуссий пришли к следующим выводам:

1. Нужно придать революционной энергии народа регулярный и организационно крепнущий характер.

2. Создать нужно именно движение, поскольку эта юридическая форма допускает и персональное, и коллективное членство[63], и потому — широкую коалицию демократических сил. Создание более централизованной организации (партии) признали преждевременным, хотя с этого нужно было начать.

3. Управление организацией — коллективное, она не должна строиться как вождистская партия или быть на побегушках у депутатов, а должна говорить с ними на равных.

24 июня 1990 года в Москве по инициативе МОИ прошла конференция клубов избирателей России. На ней решили создать движение «Демократическая Россия».

Я вошел в число десяти учредителей одноименного общественного фонда — для решения организационно-финансовых вопросов — вместе с Мурашевым, Комчатовым, Боксером, Шнейдером и другими. Нам и выпала честь стать формальными авторами первой заявки о регистрации «Демократической России». Учредительный съезд движения состоялся 20–21 октября 1990 года в Москве, в кинотеатре «Россия»[64].

Со дня решения о создании движения «Демократическая Россия» до Учредительного съезда прошло всего три месяца. Но в революции у времени свой метроном, и день идет не за три — за десять.

В эти три месяца стало ясно, что СССР, а вместе с ним и Горбачёв, уходят в прошлое.

Началось вроде бы все вполне конструктивно. 27 июля по результатам соглашения Горбачёва и Ельцина создали совместную группу по выработке стратегии экономических реформ — во главе со Станиславом Шаталиным. Заместитель — Николай Петраков. А мотором рабочей группы был Григорий Явлинский, к тому моменту заместитель Ивана Силаева, председателя правительства России. За основу приняли элементы программы «400 дней доверия» Григория Явлинского, Алексея Михайлова и Михаила Задорнова, написанной после прихода Ельцина к власти.

Но параллельно свои предложения по экономической реформе готовило правительство премьер-министра СССР Николая Рыжкова, причем ее главный разработчик академик Леонид Абалкин был важным членом обеих конкурирующих групп, сам с собой конкурировал. Основное их отличие в том, что в программе «400 дней» прочерчен в общих чертах путь в капитализм с приватизацией имущества, свободой ценообразования, сокращением роли государства в экономике. Программа Рыжкова — Абалкина — корректирование административно-распределительной системы с государственным ценообразованием, с сохранением главной роли союзного правительства в экономической жизни страны.

Нам предстояло пройти путь, который никто никогда не проходил[65] и который, как можно было надеяться, никому проходить и не придется. Преобразование страны, где к 1990 году все от мала до велика выросли в коммунистической диктатуре. В отличие от нас, в Восточной Европе и в Китае к началу реформ еще были живы (хотя и изрядно прорежены) люди, знавшие на практике, что такое капитализм, инициатива, свободный рынок, акции. Северная Корея и Куба, когда дело там дойдет до посткоммунистической трансформации, могут рассчитывать на поддержку собратьев с юга и сплоченной кубинской диаспоры в США, соответственно.

В СССР в 1990 году таких людей не было. А разрозненная русская диаспора предпочла остаться вне игры. На кого же было опереться при разработке новой экономической политики?

Естественно, при создании программы рыночной трансформации единственная возможность заключалась в том, чтобы адаптировать к местным условиям какой-нибудь зарубежный аналог. И это было сделано группой Шаталина — Явлинского в подготовленной к концу августа программе, ставшей широко известной под названием «500 дней». Но председатель правительства СССР Рыжков выступил резко против конкурирующей инициативы.

Поскольку мандат группы Шаталина — Явлинского исходил от Ельцина/Силаева и Горбачёва/Рыжкова, выдвигая альтернативное предложение, Рыжков, как один из «отцов-основателей» этой группы, повел себя в высшей степени неправильно. Но это — форма. Сущностная проблема состояла в принципиальной неготовности Рыжкова руководить сменой экономической формации — от советского социализма к постиндустриальному капитализму.

Выступая в декабре 1989 года на 2-м Съезде СССР, он сказал, имея в виду предложения, «с которыми правительство не могло согласиться»: «введение частной собственности, в том числе и на землю; денационализация государственной собственности в широких масштабах, включая продажу мелких и средних предприятий…» (цитируется по газете «Известия»). Понятно, что противоречия между «рыночниками», позицию которых поддержало соглашение Горбачёва и Ельцина, и главой союзного правительства были объективно неустранимы. Горбачёв должен был с ходу отмести его предложения, распустить союзное правительство и ставить на обсуждение только один вариант.

А Горбачёву, как часто с ним бывало, не хватило решимости идти напролом — сломить сопротивление союзной коммунистической номенклатуры.

В результате он внес в сентябре в Верховный Совет СССР на обсуждение оба проекта (Ельцин и Верховный Совет РСФСР поддержали программу «500 дней»), и там после двух недель обсуждения постановили… не принимать решение, а поручить руководителям групп подготовить объединенные предложения.

Этот саботаж вызвал у нас возмущение. На митингах мы потребовали отставки правительства Рыжкова, пикетировали Кремль. В ответ в Москву ввели подразделения воздушно-десантных войск, которыми командовал генерал Владислав Ачалов, будущий активный участник путча в августе 1991 года.

Для воздействия на Кремль необходимо было лекарство посильнее митингов.

Тогда-то члены рабочей группы Шаталина — Явлинского, представители шахтерских стачечных комитетов Кузбасса, выдвинули идею снова поднять производственные коллективы на забастовку протеста. На этот раз — с требованием отставки правительства Рыжкова.

Ну а кому «от демократов» ехать в Кузбасс, как не мне?

Вдвоем с депутатом РСФСР и Моссовета Георгием Задонским мы вылетели в Новокузнецк. К нашему прилету все мероприятия уже подготовил местный стачечный актив, в котором выделялись Анатолий Малыхин (будущий представитель президента России в Кемеровской области), Михаил Кислюк (депутат РФ, будущий глава администрации Кемеровской области), Бэла Денисенко (депутат РФ и будущий заместитель министра здравоохранения), Вячеслав Голиков (председатель совета рабочих комитетов Кузбасса).

В течение двух дней мы выступили на шести угольных шахтах, поставив их «на стопора», то есть введя в забастовку. Встречи проходили и в актовых залах шахтоуправлений, и на площадях. Разговор шел в основном о том, куда идти России. Стало совершенно очевидно: ни Горбачёву, ни Рыжкову люди не верят. А вот тема хозяйственной самостоятельности и права самостоятельно распоряжаться добытым углем им очень близка — продукт-то экспортный.

В то же время не ощущалось жестокой озлобленности. Была гордая готовность не выпрашивать блага, а взять свою судьбу в свои руки. Претензий к власти у шахтеров хватало[66], и нас с Задонским они дружно поддержали. Шахты встали.

Последующая судьба Кузбасса оказалась, по нашим меркам, относительно благополучной. Закрыли самые опасные и одновременно самые малопроизводительные шахты. Смертельный травматизм снизился в 4,5 раза. Произошла массовая переподготовка шахтеров, развились новые виды занятости.

Но в общероссийскую стачку инициатива кемеровчан не переросла, и вода ушла в песок: ни одну программу экономических реформ не приняли за основу, вопрос отложили. Неспособность Горбачёва соблюдать договоренности с Ельциным и решительно двигаться вперед, бессмысленность расчетов на какое-либо сотрудничество с ним стали очевидны. Не потому, что Горбачёв — был наш враг. Все мы (кроме Сахарова), от Ельцина и других сопредседателей МДГ до рядовых участников уличных демонстраций — в какой-то мере «птенцы гнезда Горбачёва». Не было бы его отчетливого понимания безнадежности и глубины краха попытки «построении коммунизма в одной отдельно взятой стране», его искреннего желания осуществить серьезные преобразования в СССР и в системе международных отношений (в первую очередь, за счет отказа от тупого антизападничества), его нежелания (может быть, и душевной неспособности) пускать народу большую кровь — не обошлась бы победа народов СССР в борьбе с коммунизмом относительно малой кровью. Его волей 11 марта 1985 года в СССР началась классическая «Революция сверху». Она взволновала народ, вызвала брожение умов, однако… не требовала личной вовлеченности. (Полагаю, впрочем, у предпринимателей первой волны на этот период свой, ностальгический взгляд. Как и у бандитов…)

Но через полгода-год после начала «революции снизу» именно ее влияние стало преобладающим, именно к нам перешла политическая инициатива. А «сверху» остались контрреволюция и Горбачёв, метавшийся между «верхами» и «низами». Мы поддерживали его и боролись с ним (вернее, не с ним, а с его нерешительностью в продвижении реформ — за это я как-то назвал его «гений неделания»[67]) — и никто, включая, наверно, и его самого, не понимал всемирно-исторического значения его курса на перестройку, скорых и отдаленных результатов его деятельности. Разве что автор изречения-пророчества «Сначала перестройка, потом перестрелка, потом перекличка». Найти бы этого человека!

В отличие от нас, технарей и естественников, для гуманитариев роль Горбачёва была еще важнее. Знакомый литератор Сергей Баймухаметов, читавший эту книгу в рукописи, говорил мне: «После первых заявлений Горбачёва о застое, о гласности и перестройке мы удивлялись, не верили, гадали: “Это просто обычное ниспровержение политики предыдущего генсека? Или это осознанный курс? Неужели? Не может быть!” А поверив, уже ничего не боялись, писали, что думали, зная: Горбачёв с нами и за нас».

А в политике тогда… Чем дальше развивалась демократическая революция, которую сам бог, казалось, ему велел возглавить, тем больше становилось очевидно: он неспособен на решительный разрыв с прошлой системой взглядов, со средой, его взрастившей. Для Горбачёва демократическое движение было поначалу оружием в борьбе с прогнившим партаппаратом, а потом стало проблемой, быстро переросшей в угрозу. Оно же (демократическое движение), стремительно структурировавшись вокруг Ельцина и Сахарова, сначала вело борьбу за Горбачёва с партаппаратом (до осени 1990 года). Но с осени 1990 года стало ясно: Горбачёв — не с нами, мы — не с ним.

Другим признаком грядущего прощания с СССР стала резко усилившаяся в июле — сентябре активность граждан и организаций Грузии, Армении, трех республик Прибалтики и Украины по утверждению собственной независимости, вплоть до обустройства государственных границ с соседями. У нас это не вызывало враждебной реакции. При всей нелюбви к марксизму формула Энгельса «Не может быть свободен народ, угнетающий другие народы», была в нашей среде одной из наиболее популярных.

Не все, правда, думали о том, что формула эта должна в полной мере применяться к русскоязычному населению в республиках. Про себя могу сказать: не то чтобы игнорировал эту проблему, но явно не числил ее в первой десятке важнейших. Ради разрушения коммунистической системы важнее было сотрудничество с национальными движениями, нежели с русскими общинами, созданными по планам русификации окраин империи и настроенными более лояльно по отношению к руководству компартии, олицетворявшему нерушимость СССР и их собственного пусть и скудного, но налаженного бытия.

Прощание с прибалтийскими республиками виделось неизбежным. Прощание со среднеазиатскими республиками — желанным. Отношение к республикам Закавказья и Молдавии сводилось к «может быть так, может быть эдак». Но казалось самоочевидным: уж с Белоруссией и Украиной мы — «на вечные времена». А поскольку новый лидер Казахстана Нурсултан Назарбаев лично олицетворял силы, ратующие за сохранение СССР, то представлялось, что в этом-то своем ядре, где ¾ населения и 90 % валового внутреннего продукта, Союз сохранится. Мы недооценивали активность сил, выступающих за государственную независимость Украины. Но до весны следующего года, думаю, там процесс отделения и не был необратимым. С представителями шахтерского движения Донбасса, в частности с Владимиром Болдыревым, мы говорили о том, что сторонники полного развода — «западенцы», РУХ — не являются главной силой, а скорее придают политической жизни Украины богатства красок.

Вернувшись из Кузбасса, включился в подготовку к учредительному съезду. Идеологическая сторона вопросов не вызывала. В основе — программные положения кандидатского блока «ДемРоссия» с поправкой на время:

● рыночная экономика, программа «500 дней»;

● декларация о государственном суверенитете Российской Федерации;

● ликвидация любых партийных ячеек на предприятиях и в организациях.

Сложнее — вопросы о принципах делегирования на съезд и особенно о формировании руководящих органов движения. И на стадии подготовки, и на самом съезде решительно отклонили попытки выстроить жесткую управленческую вертикаль. Создавать движение «под Ельцина», «под Гдляна», «под Травкина» и т. д. мы не собирались.

Решили часть Координационного совета и Совета представителей избрать на съезде, часть отдать организациям — коллективным членам для самостоятельного принятия решений о представительстве.

При этом для депутатов «Демократической России» зарезервировали лишь по одному месту в КС и СП, чтобы подчеркнуть: демократическая общественность, создавшая новое движение, не будет массовкой на побегушках у вождей, а претендует на то, чтобы принимать участие в выработке стратегии на равных с выдвинутыми ею же политическими лидерами. Что, кстати, усилило их ревность. Было крайне неприятно слышать: «Это все Юра для себя затеял». Имелся в виду Юрий Афанасьев, который придавал созданию «Демократической России» большое значение. Считал, что децентрализованная организация снизит риск нарастания авторитарных наклонностей Ельцина.

В день открытия съезда в «Вечерней Москве» вышла моя статья «Кого объединяет “Демократическая Россия”» — с попыткой как-то сгладить противоречия вождей и основной массы демократического движения, которые мне, как штатному помощнику Гавриила Попова, председателя Моссовета, были виднее.

Замечу: с середины лета я начал становиться узнаваемой, медийной фигурой, выступая в прессе и на телевидении. У моих родителей каждый такой случай вызывал неподдельный восторг. «Женя, — радостно говорила мама, придя к нам в гости (прежде всего — к любимым внукам), — а я тебя вчера по телевизору видела!». «Мама, — каждый раз отвечал я, — ну ты же меня чуть ли не каждый день живьем видишь».

В статье сделал упор на необходимости создать площадку для согласования мнений левых партий, выражения интересов населения и обеспечения обратной связи и влияния особенно в регионах, где демократов во власти еще не было. Другая задача — консолидация лидеров. Опасность их публичных конфликтов (в основном между Ельциным, Поповым, Травкиным, Афанасьевым) становилась заметна. Надо свести их личные противоречия к дискуссиям внутри «Демократической России», что автоматически увеличит возможности и роль общественности в выработке политического курса, принятии основных решений.

И, наконец, была еще одна цель:

«Развитие событий в последние недели свидетельствует, что консерваторы стараются взять реванш — не у демократов, одержавших победу на выборах, нет, у объективного развития событий, диктующего неизбежность краха административно-командной системы, их системы. Будем реалистами: сейчас у них достаточно сил, в основном связанных с машиной принуждения, чтобы затормозить перестройку, а то и повернуть ее вспять. Этот реванш будет, конечно, недолгим, но и к такому развитию событий нужно быть готовым. Речь идет, конечно, не о подготовке к каким-то насильственным действиям, к которым призывают нас политические проходимцы из «Демократического форума»[68], но о создании силы, способной ясно дать понять консерваторам, каково отношение людей к их деятельности, и взять власть после окончательного банкротства реваншистов от политики».

Сам удивляюсь, как точно прописан сценарий будущих событий августа 1991 года.

В связи со съездом вспоминаются несколько эпизодов.

Эпизод 1. За день до открытия съезда — телефонный звонок.

— Евгений Вадимович, вас беспокоит начальник Фрунзенского отдела КГБ СССР Манушин. Вы проводите съезд в кинотеатре «Россия», а это подведомственная нам территория. Надо встретиться и обсудить взаимодействие.

— А какое у нас с вами может быть взаимодействие?

— Будет много людей, пресса, депутаты. Нужно обсудить вопросы безопасности.

— У нас будет своя охрана.

— Думаю, что все-таки познакомиться смысл есть. Событие значительное, и возможны провокации.

Ну, черт с тобой, почему бы и не познакомиться. Коллеги поддержали. В день открытия встретились с сотрудником отдела Евгением М., обменялись несколькими формальными фразами, плюс он дал мне телефон для связи. А Виктор Манушин потом стал моим заместителем в Управлении КГБ СССР по Москве и Московской области.

Эпизод 2. Я решил, что, как любая армия, мы нуждаемся в стяге, то есть в зримом символе организации. Подумал-подумал и решил, что хорошим визуальным образом будет наполненный ветром парус (как символ энергии и движения), окрашенный в бело-сине-красные цвета флага Российской империи (как символ отрицания коммунистической эпохи). Набросал эскиз. Коллегам из оргкомитета рисунок понравился. Решили изготовить к съезду значки по утвержденному образцу. Организовал изготовление значков корреспондент газеты «Труд» Андрей Насонов.

Мы не захотели строить движение под лидеров, а они не захотели участвовать в работе Учредительного съезда движения. Такая получилась «гармония».

Съехавшиеся со всей России делегаты интересовались первым делом: «Где Ельцин?» и не скрывали разочарования, узнав, что Ельцина не будет. Что не будет Собчака, Попова.

Положение выглядело и вправду двусмысленным. При всем уважении к выступавшим (Мурашев, Боксер, Травкин, Бочаров, Пономарев, Филатов, Астафьев, Якунин), не на них слетались люди издалека. Возможно, если бы этот съезд проходил в январе, при формировании кандидатского блока, и завершился бы подписанием неких личных обязательств кандидатов перед движением, инициатива оказалась бы более успешной в смысле формирования единой организации с ясной политической программой и тактикой действий. Но в январе это было чревато спорами и раздорами и могло принести больше вреда, чем пользы.

Появление в первой половине 1990 года сразу десятка новых партий обескровило «Демократическую Россию». Не участвуя непосредственно в выборах, не выдвигая своих кандидатов и не влияя на своих депутатов, «Демократическая Россия» сохраняла в своем инструментарии в основном демонстрации, все больше становясь «массовкой на подхвате».

Ветераны движения во главе со Львом Пономаревым и Глебом Якуниным попытались исправить положение, создав впоследствии партию «Демократическая Россия». Но было поздно: на авансцене возникли уже другие герои, вынесенные на поверхность с участием движения, но чуждые ему внутренне — либеральные бюрократы, как Егор Гайдар и его команда.

Развод основной демократической массы, стоявшей «за рынок, но по справедливости», и лидеров реформ, ориентированных на ускоренную концентрацию капитала в пределах узкого круга, предопределил хроническую болезнь реформ — игнорирование интересов тех, кто их поддерживал, в пользу тех, кто ими воспользовался. В свою очередь, эти бенефициары, понимая взрывоопасность такого распределения и опасаясь возможного «раскулачивания», отъема неправедно полученных активов, старались значительную, если не большую часть доходов не реинвестировать, а выводить за рубеж.

Съезд закончился принятием декларации общепрогрессистского содержания. Но был и один принципиально новый и важный тезис. Съезд высказался за то, чтобы в случае, если действия союзного руководства будут тормозить реформы, Россия вышла из состава СССР.

Это был ультиматум Горбачёву: либо — вперед, либо — прощай.

Через несколько дней после окончания съезда, когда были оформлены протоколы, явочные листы и т. п., решили это дело отметить. Собрались в ресторане Центрального Дома литераторов. Когда расходились, на площади Восстания[69] увидели колонну танков, идущих по Садовому кольцу — техника возвращалась после репетиции военного парада в честь годовщины большевистского переворота 7 ноября. Поскольку одной из главных застольных тем в ресторане был переход борьбы с коммунистами и Горбачёвым в решающую фазу, и возможность прямого силового столкновения обсуждалась как один из наиболее вероятных вариантов, вид бронемашин вызвал у нас бурную реакцию. Как всегда, яростней и последовательней остальных повел себя Лев Шемаев, бросившийся на проезжую часть и упавший на асфальт прямо перед одним из танков. Как потом шутили, невысокий Лев перекрыл одну полосу, его борода — еще две. Пока поднимали Льва, орали друг на друга с военными и милиционерами, вокруг, несмотря на поздний час[70], собралась толпа, и образовался нечаянный митинг, мы требовали запретить ввод войск в Москву под любым предлогом и уж тем более не придавать военным парадом статус главного государственного праздника годовщине захвата власти большевиками.

Так началась короткая, яркая и бескорыстная жизнь движения «Демократическая Россия», которому предстояло в течение ближайших трех лет быть основной силой в боях с коммунизмом, за реформы сначала в советской России, а потом уже — в России постсоветской.

Первая громкая акция движения случилась через две недели.

С места на место, из офиса в офис, потом — домой за мной кочует фотография неизвестного автора[71]: 7 ноября 1990 года. 73-я годовщина того, что коммунисты, начиная с конца 20-х годов, называли «Великая Октябрьская социалистическая революция» — главный, иконный праздник компартии. По Историческому проезду[72] на Красную площадь входит колонна демонстрантов «Демократической России». В первом ряду — известный в те годы экономист Татьяна Корягина, Борис Ельцин, Гавриил Попов. За ними, дружно вскинув руки, я и Александр Коржаков, чуть сзади — Владимир Боксер.

Надписи на плакатах:

УПРАЗДНЕНИЕ ПРАВИТЕЛЬСТВА СССР;

7 НОЯБРЯ — ТРАУР РОССИИ;

КПСС — ЧУМА ХХ ВЕКА. РКП ХУЖЕ ЧУМЫ;

ПРЕКРАТИТЬ ЭКСПЕРИМЕНТЫ КГБ НА ЛЮДЯХ.

Предыстория фотографии такова. Традиционно в тот день проходил военный парад, а за ним — «демонстрация трудящихся» под лозунгами — «призывами ЦК КПСС». После уже описанного нарушения установившегося порядка во время первомайской демонстрации, страсти в связи с ноябрьским мероприятием накалились не на шутку.

Попов и Собчак, председатели Моссовета и Ленсовета, парламентов двух столиц, 8 сентября провели пресс-конференцию, на которой призвали к отказу от любых массовых мероприятий 7 ноября — кроме военного парада. И взамен заняться в эти дни общественно-полезными делами — «посвятить 7 ноября подготовке наших городов к зиме» и «если погода позволит — произвести массовые осенние посадки кустарников». Как объяснял Попов, неизбежное жесткое противостояние участников двух демонстраций — КПСС и «Демократической России» — может сильно навредить и неустойчивому альянсу демократов с Горбачёвым, и решению повседневных хозяйственных проблем города. Поэтому — черт с ними — нужно дать коммунистам провести традиционную ходку без помех.

После ожесточенных дискуссий МОИ и оргкомитет «Демократической России» решили, что откажутся от проведения ноябрьской демонстрации, если коммунисты откажутся от своей. Аналогичную позицию заняли наши ленинградские коллеги.

Как и следовало ожидать, коммунисты от компромисса отказались. Соответственно, и «Демократическая Россия» заявила о намерении провести 7 ноября свою манифестацию на Красной площади. Власть в Москве в наших руках, настроение депутатов Моссовета от «Демократической России» столь единодушно, что нечего и думать о том, чтобы пойти на односторонние уступки. К тому же и положение в стране в корне изменилось. Ситуационный союз Ельцина и Горбачёва развалился, скреплявшую его программу «500 дней» похоронили, надежды на реформирование союзного центра исчезли. Теперь речь шла о необходимости нанести необратимое поражение руководству СССР, доказавшему свою неистребимо-коммунистическую сущность.

Горбачёв, потеряв надежду на союз с Ельциным и демократами, явно стал смещаться в сторону консерваторов. Для него год сложился исключительно неудачно: Ельцин и демократы отняли власть в России, в столицах, в доброй половине союзных республик возникли сепаратистские настроения, появилась неподконтрольная Российская компартия, экономика продолжала крутое пике[73]. В этих условиях отдать безропотно еще и главный символ, и праздник партии, которую он по-прежнему возглавлял, было бы публичным унижением. Горбачёв пошел на столкновение.

В бой вступила тяжелая артиллерия. Вышло Постановление Президиума Верховного Совета СССР:

1. Признать нецелесообразным проведение 7 ноября 1990 года в городе Москве параллельных либо альтернативных демонстраций и митингов.

2. Рекомендовать общественным объединениям, выступившим с инициативой проведения параллельных или альтернативных демонстраций и митингов, перенести указанные мероприятия на любое иное время, не связанное с празднованием 7 и 8 ноября 1990 года годовщины Великой Октябрьской социалистической революции.

3. Президиуму Московского городского Совета народных депутатов и исполнительному комитету Московского городского Совета довести данное Постановление до сведения лиц и организаций, выступивших инициаторами параллельных демонстраций и митингов, подчеркнув при этом необходимость проведения главного государственного праздника в обстановке спокойствия, консолидации и сотрудничества всех общественных сил страны.

Председатель Верховного Совета СССР А. ЛУКЬЯНОВ

Мягко выражаясь, плевать мы хотели на то, что считали целесообразным и нецелесообразным товарищ Лукьянов и иже с ним. Тем более плевать мы хотели на их рекомендации. И уж конечно, мы не считали годовщину большевистского переворота «главным государственным праздником».

Решение о проведении манифестации «Демократической России» 7 ноября было единогласным. Развели демонстрации по времени: наша начиналась сразу после коммунистической.

Собираясь с утра на Манежной площади (тогда там еще не было статуй и фонтанов Церетели), мы нервно посылали лазутчиков к «конкурентам», чтобы сравнить, у кого шествие многочисленнее и креативнее.

Наше превосходство выглядело подавляющим.

Прошел военный парад, на Красную площадь двинулись колонны коммунистической демонстрации.

Колонна «Демократической России» завершала построение и уже готовилась начать движение, когда ее возглавили Ельцин и Попов. В нервно-агрессивно-веселом настроении двинулись вперед. В тот момент мы не знали, что несколько минут назад некий уроженец Ленинграда 1952 года рождения, житель поселка Простоквашино (!) Шмонов пытался застрелить Горбачёва, стоявшего на трибуне Мавзолея.

Едва пройдя Исторический музей, Ельцин и Попов неожиданно повернули направо и в непременном сопровождении начальника ельцинской охраны Коржакова пошли к Мавзолею. Через несколько минут они стояли на трибуне рядом с Горбачёвым, Лукьяновым, Рыжковым и Лужковым.

Мы оказались в совершенно дурацком положении и как-то вяло продолжили движение, все злее комментируя такой вот альянс вождей.

И тут мне вспомнился эпизод из далекого прошлого.

В декабре 1970 года в Москве хоронили Николая Шверника — партийного функционера, побывавшего и номинальным президентом СССР, и главой советских профсоюзов[74], и главным партийным контролером. Как было принято в те годы, на Красной площади состоялся траурный митинг. Для изображения народной скорби к Кремлю по разнарядке согнали людей с предприятий и организаций столицы, чтобы присутствовали при зачитывании траурных речей. Шел мокрый снег, дул ветер, все быстро озябли, а деться некуда. Смотрю, мои товарищи по второму курсу Московского горного института совсем впали в уныние. «Надо, — думаю, — как-то людей взбодрить». Достал из кармана пятикопеечную монету, «пятачок», служивший в те годы универсальным инструментом оплаты в метро и автобусах, где в часы пик пассажиры, набитые до не вздохнуть, направляли пятачки к кассе друг через друга и так же получали взамен билет. Технология простая: похлопаешь ближайшего соседа по плечу и просишь: «Передайте за проезд». Он берет монетку и так же просит следующего пассажира, и так далее. Достал я свой пятачок, похлопал мужика перед собой и, когда он обернулся, передал ему монетку и попросил: «Передайте за проезд». Он совершенно автоматически взял медяшку, похлопал следующего, произнес заветные слова и только потом начал понимать абсурдность происходящего. Обернулся, несколько секунд смотрел на меня и… засмеялся. И вот движется мой пятачок к Мавзолею с Брежневым, Сусловым и прочими, а за ним, как волны за катером, расходится хохот. Последним стоял солдатик оцепления. Когда его попросили «передать за проезд», он взял монетку, откозырял, ответил: «Есть. А кому?» — и невольно посмотрел наверх, на трибуну. А там — Леонид Ильич… Когда тот митинг, наконец, закончился, и мы, злые, промерзшие и промокшие, добрались до станции метро, я платить за проезд не стал. Перепрыгнул через турникет и сказал обалдевшей от такой наглости контролерше: «Я там уже оплатил».

Вспомнил и решил: просто так с площади уйти нельзя.

После правого поворота Ельцина и Попова (на Мавзолей) мы с Корягиной и Боксером оказались ведущими колонны. Когда дошли до Лобного места, я обернулся и громко скомандовал: «Стой. Повернулись. Пошли назад».

Люди поблизости команду послушно выполнили (сказалась изрядная натренированность наших сторонников в десятках демонстраций последних двух лет). А от Исторического музея на площадь продолжали входить все новые и новые демороссы. Понятно, буквально через несколько секунд перед Мавзолеем образовалась плотная пробка под стать стихийному митингу.

И тут я завопил: «Позор!».

Толпа есть толпа, в ней эффект подражания играет огромную роль. Биологи, например, хорошо знают, что поведением и косяков рыбы, и птичьих стай управляет именно подражание — делай, как все.

Началось массовое скандирование: «Позор! Позор!»

Повторилась ситуация 1 мая. Начальственно-благодушные улыбки становятся растерянными. Вожди в смятении смотрят друг на друга, поворачиваются и гуськом уходят прочь.

С тех пор больше никто и никогда на трибуну Мавзолея не вставал[75].

В конце 2022 г. в стране дуют такие стылые ветра, что не удивлюсь, если снова увижу на трибуне вождей — уже новой формации.

Но ведь речь шла о двух фотографиях. Где же вторая? Вторую я увидел в книге Горбачёва «Наедине с собой»[76].

Тот же день, 7 ноября 1990 года. По Красной площади ладной шеренгой идут председатель Совета Национальностей ВС СССР Рафик Нишанов, Анатолий Лукьянов, первый секретарь МГК КПСС Юрий Прокофьев (в книге он почему-то обозначен как «В. А. Ивашко»), Николай Рыжков, Михаил Горбачёв, Борис Ельцин, Гавриил Попов, Иван Силаев. На заднем плане угадываются министр обороны СССР Дмитрий Язов, министр иностранных дел СССР Эдуард Шеварднадзе и человек, которого называли архитектором и идеологом перестройки, — Александр Яковлев. Здесь он — в ранге члена президентского совета, а до того — член Политбюро ЦК КПСС.

На этой фотографии радостно улыбается только Ельцин, недавно вышедший из партии, шествие которой сейчас возглавляет. Формальные улыбки — у Горбачёва и Рыжкова.

Прокофьев обозначился карикатурно-лакейским жестом: «Барин, а вот сюда пожалуйте».

Остальным явно не до улыбок. Да и у тех, кто сзади, непраздничный вид.

Пара этих фотографий запечатлела уникальную политическую подвижность Ельцина и Попова — они в тот день успели поучаствовать в двух демонстрациях. Сначала прошлись с коммунистами, а потом быстро вернулись к нам. И еще штришок. С коммунистами Ельцин — в традиционной партийной шляпе (как Горбачёв, Рыжков, Нишанов). С нами Ельцин идет уже без нее. Стиль, понимаешь… Попов, кстати, обошелся без переодевания.

С осени и левые (демократы), и правые (по сути, сталинисты) все яростнее нападали на Горбачёва, позиции которого слабели с каждым днем. К концу года он стал поддаваться давлению сталинистов, готовился применить силу в республиках Прибалтики, допустил отставку своих ближайших сторонников в руководстве страны, в том числе замену премьер-министра Рыжкова на более жесткого администратора Валентина Павлова[77].

Поэтому все чаще и в публичных выступлениях, и в кулуарных беседах мы говорили, что 1991 год станет последним годом существования СССР в его нынешней форме, что решающая схватка за власть не за горами. Либо вправо (но ненадолго), либо влево (уже навсегда), но государство, созданное в результате захвата власти большевиками, рухнет.

Как и многие, я терял интерес к событиям в союзных верхах. Ощущение, что для нас центром политической жизни является Российская Федерация, а структуры СССР превращаются в опасный и надоедливый тормоз, становилось общим. Все, что исходило от руководства СССР, в том числе, к сожалению, от Горбачёва, казалось в лучшем случае бессмысленным, в худшем — вредным.

Ясно, что путь вперед — безусловное прощание с коммунистическим экспериментом и возвращение (вероятнее всего — России) в сообщество демократических стран с рыночной экономикой. Уже малоинтересно, что происходит в союзных республиках, если только события эти не связаны с контратаками центра, массовыми беспорядками или могли непосредственно отразиться на судьбе формирующейся российской демократии.

1990-й — год-предтеча. Отмена 6-й статьи и победа демократов на важнейших выборах, появление «Демократической России» определили будущую смену строя. Появилась в легальном обороте иностранная валюта, люди получили возможность без оглядки на начальство выезжать за рубеж. Обозначился бурный рост негосударственной экономики. Тут, впрочем, минусов хватало — чаще всего в основе нового предпринимательства главной была старая советская формула «хватай, что плохо лежит». А в СССР уже очень многое лежало не просто плохо — скверно.

Появились и самоутвердились люди, поверившие в свой шанс обеспечить будущее. Новоиспеченные банкиры и уже поднаторевшие в бартерных операциях коммерсанты становились заметными фигурами. В тот период я познакомился с Михаилом Ходорковским и Леонидом Невзлиным, Артемом Тарасовым и Константином Боровым, Владимиром Гусинским и Александром Мамутом, Владимиром Виноградовым и Артуром Богдановым, Иваном Кивелиди, Марком Массарским и другими. Не всем удалось пережить те бурные годы: одновременно множились и крепли бандформирования, занимавшиеся рэкетом новых экономических структур. Оказывая поддержку демократам как своим естественным союзникам, предприниматели помогали «Демократической России» материально — деньгами, оргтехникой. Многие из них приходили в Моссовет с теми или иными коммерческими проектами, «глубина» которых как-то заставила меня спросить у Попова: «Неужели все бизнесмены так поверхностно мыслят? Только купить, перепродать, договориться с начальством?». Попов засмеялся и сказал: «Да». А потом добил, отметив, что то же самое можно сказать и про многих крупнейших зарубежных магнатов.

Союзные республики и РСФСР в первую очередь все активнее урезали полномочия союзного центра и наращивали свои полномочия. Автономные республики норовили сделать то же самое, но уже за счет союзных республик. По всей вертикали власти шла борьба нижних этажей с верхними — за полномочия, но без ответственности. Партии и движения нападали на КПСС, которая то вяло, то подчеркнуто агрессивно огрызалась. Депутаты воевали с исполнительной властью.

Старая власть деградировала, в ней появились первые «отступники»: Вадим Бакатин, Эдуард Шеварднадзе, Николай Лемаев[78] — с союзного уровня, Борис Федоров[79] и Григорий Явлинский — с российского.

На фоне управленческой анархии рассыпалась система административного снабжения. В провинции к пустым прилавкам давно привыкли, а теперь и Москва всё больше привыкала. По многим направлениям действовала товарная блокада, организованная коммунистическим партаппаратом.

Городская власть действовала по принципу затыкания дыр. С первого декабря ввели карточки москвича, отсекавшие приезжих, кроме жителей Московской области, от прилавков столичных магазинов. Каждому москвичу гарантировалась возможность купить ежемесячно 1,5 килограмма мяса, 200 граммов масла, 500 граммов муки. Остальные товары из городских фондов пошли в свободную продажу, где цены на них выросли сразу в 3–10 раз. Потом появились талоны и на другие товары, включая спиртное[80].

Некоторое время эта схема работала, потом начались перебои. Уже и по талонам не удавалось купить то, что нужно.

Попов и Лужков форсировали продажу на аукционах аренды некоторых принадлежащих городу зданий. На них немедленно нашлись покупатели — представители начавших набирать силу негосударственных уже банков, кооперативов, предпринимательских сообществ. Полученные средства пошли во внебюджетный фонд помощи малоимущим гражданам, из него выплачивались дотации самым бедным семьям. Контроль осуществляла общественная комиссия. Некоторые депутаты впали в истерику, обвинив исполнительную власть и Попова в воровстве. Имена этих профессиональных скандалистов были широко известны из телерепортажей о работе Моссовета.

Заградительные меры, конечно, не улучшили отношения к демократическим властям Москвы в ближайших регионах и стали пропагандистским подспорьем местному партаппарату. И сам Моссовет стремительно деградировал. Вторая сессия благодаря телетрансляциям запомнилась москвичам перебранками, скандалами и кулачными боями. С огромным трудом удалось решить важный организационный вопрос — формирование президиума. Многие другие вопросы зависли в бесконечных прениях. В этих условиях Попов вернулся к идее отхода от советской модели управления и прямых общегородских выборов главы исполнительной городской власти в Москве и Ленинграде.

Первый же вариант соответствующего документа (в нем фигурировало название должности «губернатор», которое Анатолий Собчак пытался ввести в Ленинграде[81]) попал еще в июле к депутатам Моссовета, по-видимому, из аппарата Верховного Совета СССР. Скандал поднялся изрядный. Ведь при новой структуре городской власти их полномочия и их статус резко понизятся. «За что боролись?!» Эту первую волну Попов сбил, переложив ответственность на своего заместителя Станкевича. Но тема оставалась актуальной, Попов от этого предложения отказываться не собирался, несколько раз озвучивал его публично и, в конце концов, довел своих противников до точки кипения. Началась кампания по отзыву его с поста председателя Моссовета. Аппарату Попова, в том числе мне, и депутатскому активу «Демократической России» пришлось немало потрудиться, чтобы заблокировать эту попытку. В ней с идейными оппонентами — коммунистами объединилась небольшая, но безумно активная группа обделенных чинами депутатов «Демократической России». Упор мы сделали, как водится, на сочетании угроз (возможность полной потери власти демократами в Моссовете) и соблазнов (должности в будущей системе исполнительной власти).

Бурю вызвал и третий вопрос — о новом главе столичной милиции. Для закрепления власти в столице к имеющимся рычагам — административному и информационному — необходимо было добавить и силовой. Милиция — в структуре МВД СССР. Но само название — Главное управление внутренних дел Мосгорисполкома — говорило о формальной подчиненности городской власти.

Начальник ГУВД Петр Богданов оказался в сложном положении. Ему приходилось демонстрировать чудеса изворотливости, чтобы спасти милицию от прямого вовлечения в политические конфликты демократов и коммунистов. Занятая им позиция формально скрупулезного следования закону в других обстоятельствах не вызывала бы нареканий. Но в тот период от него требовалось другое — однозначно встать на сторону формального работодателя, Мосгорисполкома, и следовательно — демократического Моссовета.

Мне не раз приходилось беседовать с Богдановым, и каждый раз я чувствовал его отчужденность, касалось ли это проведения демонстраций, совместных рейдов по контролю торговых точек, привлечения общественности к борьбе с преступностью и охране общественного порядка. Тем не менее Попов относился к нему доброжелательно. Но когда среди депутатов началась кампания по замене руководства ГУВД (ее лидером был Юрий Седых-Бондаренко, председатель комиссии по законности и правопорядку), вначале держался от нее в стороне. Тем более что это было время недолгого союза Горбачёва и Ельцина, которому чересчур уж демонстративная борьба за милицейскую власть могла навредить. Когда же союз Горбачёва и Ельцина распался и стало ясно, что предстоит уже самая настоящая борьба за власть, вопрос о начальнике ГУВД приобрел очевидную остроту.

Депутаты настаивали, комиссия, возглавляемая Седых-Бондаренко, выдвинула на пост начальника московского ГУВД милицейского генерала Вячеслава Комиссарова. Попов согласился. На несколько дней в Моссовете воцарились мир и спокойствие. Комиссарова утвердили в январе 1991 года. Но воспротивилось МВД СССР, там настаивали на кандидатуре Богданова. Борьба продолжалась долго и закончилась при моем непосредственном участии в сентябре — назначением на эту должность Аркадия Мурашева, одного из организаторов демократического движения.

В конце 1990 года в Россию и другие республики СССР стала поступать гуманитарная помощь из США, ФРГ, Франции и других стран — от простых граждан, общественных организаций и бизнесменов. Они помогали государству, которое еще несколько лет назад воспринималось ими как главная угроза и «империя зла» — по оценке президента США Рональда Рейгана, ставшей крылатой. Год спустя в рамках масштабной операции США Provide Hope («Подари надежду») продовольствие доставляли по воздушному мосту более 500 рейсов тяжелых транспортных самолетов ВВС США. Пошла помощь от правительства ФРГ (продовольственные пайки германского бундесвера) и ряда других государств.

А в 90-м только отрабатывались способы приема и распределения гуманитарной помощи. В основном использовались городские торговые сети, школы, отделы социального обеспечения под контролем городских и районных депутатов[82]. Последних к концу года сплотил энергичный и эксцентричный председатель Краснопресненского районного совета Александр Краснов, прославившийся тем, что объявил собственностью района воздушное пространство над ним. Созданный им координационный совет районных советов стал еще одним центром «антипоповской оппозиции».

1990-й внес существенные материальные изменения и в жизнь нашей семьи. В отличие от большинства москвичей — благоприятные. К началу перестройки Юля работала методистом в Московском городском Доме учителя. Ее задачей была организация концертов и лекций для преподавателей и учащихся педагогических училищ Москвы — этакое воспитание воспитателей. Она должна была просматривать концерты артистов, лекторов, и, приходя с работы, я часто заставал жену сидящей перед телевизором. Однажды возмутился и услышал в ответ: «Это моя работа». Было завидно, особенно когда возвращался из долгих «подземных» командировок. Но в 1988 году понял, что этой «богадельне» скоро придет конец — если не закроют, то финансировать будут совсем скудно. И велел супруге идти учиться на бухгалтера, благо заканчивала она Московский экономический институт им. Г. В. Плеханова[83].

Поупиралась, но послушалась. Окончив бухгалтерские курсы, Юля потребовала: «Ты меня на это подбил, ты меня и устраивай на работу». Гроза разразилась, когда я отправил ее в районное бюро трудоустройства: «Это ты любимую жену на биржу труда выпихиваешь, такой-разэтакий?!» В бюро ей подобрали работу бухгалтера в объединении художественных мастерских, где она и проработала год, набравшись необходимого опыта. В тот период фирмы возникали с частотой необыкновенной, кадров не хватало и проблем с трудоустройством не было. Так что летом 1990 года Юля пошла работать[84], как тогда говорили, «в коммерческую фирму» уже главным бухгалтером с окладом в 3,5 раза больше моего в Моссовете. В доме появились первые накопления, а то даже в пресловутых распродажах жена участвовала только как представитель интересов своих более зажиточных коллег.

Неудачная первая попытка введения в Москве должности «городского головы», избираемого прямым голосованием (в разных вариантах фигурировали названия «глава городской администрации», «городской голова», «губернатор Москвы», «мэр города Москва» и, наконец, «мэр Москвы»), не остановила Попова. Он понимал, что после краха временного альянса Горбачёва и Ельцина большие потрясения неизбежны, и за своей спиной нужно иметь мандат от москвичей, опору на голос народа, а не на стихийно митингующую депутатскую братию.

Он стал энергично проталкивать проекты документов «О Статусе Москвы», «о Мэре Москвы», «О Порядке избрания Мэра».

Не тут-то было. Поскольку Москва — одновременно столица СССР и РСФСР, нужна поддержка и Горбачёва, и Ельцина (а формально — еще и Лукьянова, позднее к ним добавился и Хасбулатов). Подозреваю, при всех разногласиях союзного и российского руководства самостоятельный и независимый мэр столицы не устраивал ни тех, ни других.

И начали «гонять зайца». Выглядело это так. Попов ехал на встречу, например, с Горбачёвым. Возвращался злой и отдавал мне бумажки с наспех внесенными правками по замечаниям Горбачёва: мол, надо предварительно согласовать текст, например, с Ельциным. И так метался Попов от Горбачёва к Ельцину, от Ельцина к Лукьянову, от Лукьянова к Хасбулатову, закипая все больше (иногда в качестве ходока приходилось выступать мне). Помню, какое впечатление произвела первая встреча с Хасбулатовым, красиво курившим трубку. С одной стороны, умен и эрудирован. С другой, когда в человеке постоянно замечаешь позу, понимаешь, что с ним всегда нужно держать ухо востро.

С убогими навыками, приобретенными в Доме ученых (включить компьютер, набрать, сохранить, отредактировать, распечатать текст) я был на фоне остальных сотрудников Попова, и того не умевших, «гигантом мысли». И был торжественно утвержден в качестве монополиста на работу с единственным компьютером, стоявшим в дальнем углу его большого кабинета.

С трудом, постоянно прибегая к помощи Ирины Дорошенко, я снова и снова разбирал каракули Попова, переделывая письма и проекты постановлений и указов. Коллеги из Кремля и Белого Дома на Краснопресненской набережной говорили: конца этому бегу по кругу не будет.

И вот как-то в ноябре на слова Попова: «Они опять сделали кучу замечаний. Нужно переделать документы с учетом этих правок и потом снова представить на рассмотрение…» — я ответил:

— Нет, Гавриил Харитонович, не нужно больше этим заниматься. (Вопросительный взгляд Попова.) Нужно перестать бегать к ним за разрешением и обратиться напрямую к москвичам с вопросом, нужен ли им мэр. Сто процентов, что москвичи скажут: «Да». И никто тогда не посмеет нам помешать. Давайте проводить городской референдум.

По-моему, пока я заканчивал фразу, Попов уже просчитал все pro et contra:

— Отлично, готовьте необходимые документы по проведению городского референдума.

— А я их уже приготовил, Гавриил Харитонович.

Передал ему проекты решения Моссовета о проведении городского референдума и пакет сопроводительных документов, чтобы не дать возможности после референдума утопить нас в поправках и замечаниях. На следующий день Попов вернул проект решения с минимальными правками и дал добро на подготовку. Но, начав работу с комиссиями Моссовета и юристами Мосгорисполкома, сразу наткнулся на барьер. Выяснилось, что законодательство не предусматривает проведения городского референдума. Не страшно — предложил провести городской опрос общественного мнения. Пусть он и не имел формальной силы, но тогда, в 1990 году, игнорировать мнение политически активных москвичей никто бы не посмел[85]. Нужна была лишь поддержка новорожденной «Демократической России». На заседании Координационного совета провели лаконичную резолюцию, дававшую в наши руки мощный политический рычаг:

1. Поддержать инициативу Г. Попова по введению поста мэра.

2. Требовать проведения городского опроса.

3. Поддержать кандидатуру Г. Попова (тут мы, конечно, забежали вперед, но в рамках разумного).

Вскоре мне позвонил Государственный секретарь РСФСР Геннадий Бурбулис, «правая рука» Ельцина. С ним мы познакомились еще во время подготовки к Первому съезду народных депутатов СССР:

— Говорят, вы какой-то референдум затеяли?

— Ну да, по мэру. Через вас же пройти просто так не получается.

— Подошли ваши наработки. Мы, может быть, тоже что-нибудь такое сделаем.

А я что, мне не жалко. Наработанный материал ушел к Бурбулису, и вскоре Попов рассказал мне о двух рекомендациях Ельцина:

1. Городской опрос — провести.

2. С проведением городского опроса не спешить, чтобы синхронизировать его с российским референдумом по введению поста Президента России (Бурбулис сказал — Бурбулис сделал).

Спустя еще несколько дней — очередной сюрприз. Зашевелился Кремль. Узнав о наших планах, Горбачёв понял, что референдум резко усилит позицию Ельцина в противостоянии с союзными властями. И решил сыграть на опережение. По его инициативе Съезд народных депутатов СССР, который к тому времени уже серьезно потерял и в значимости, и в самостоятельности по отношению к исполнительной власти, принял решение провести союзный референдум о сохранении СССР. Точная формулировка была выработана несколько позднее.

Такая получилась заразительная идея с референдумами.

Первые дни 1991 года словно предопределили переход политического противостояния в силовую фазу, завершившуюся августовским путчем.

2 января появилось новое имя нарицательное — «Рижский ОМОН». Бойцы дислоцированного в Риге батальона ОМОН во главе с Чеславом Млынником захватили местный Дом печати. Аналогичную акцию провели в Вильнюсе, где омоновцы заняли здание республиканской компартии и помещения центральных и республиканских СМИ. Поводом послужил только что опубликованный Указ Президента СССР о защите союзной собственности, в данном случае — собственности КПСС, и обращения местных коммунистов о защите «принадлежащего им» имущества.

В Прибалтику ввели подразделения воздушно-десантных войск и группы «А» КГБ СССР (позднее ставшей известной как «Альфа»), а для общего руководства силовой операцией прибыли аж два заместителя министра обороны СССР — Валентин Варенников и Владислав Ачалов. Они организовали атаки на недавно созданный департамент охраны края Литвы и Вильнюсский телецентр, в ходе которых более двадцати человек были убиты и ранены, в том числе один сотрудник группы «А», что неумело и постыдно попытались скрыть.

В Латвии[86] рижский ОМОН превратился в эффективное и слабо контролируемое вооруженное формирование, которое вплоть до августа 1991 года боролось с национальными властями уже суверенных прибалтийских республик, особенно «отличившись» в нападениях на таможенные посты. Горбачёв пошел по пути, к которому его еще на первом союзном съезде настойчиво призывали некоторые прибалтийские депутаты, например, Алкснис и Коган[87] (занятно, что они были одними из первых гостей антикоммунистического штаба в Доме ученых перед Первым съездом народных депутатов СССР). Суть их позиции: сохранение СССР важнее реформ. Наша позиция была прямо противоположной — реформы важнее Союза. По сути, выбор-то был несколько другой: «КПСС важнее реформ» или «реформы важнее КПСС».

Поэтому в возникшем кризисе выбор «Демократической России» был предопределен.

14 января «Демократическая Россия» провела один из крупнейших своих митингов (никуда, оказывается, активность москвичей не пропала) на Манежной площади. На этот раз в руках у собравшихся были транспаранты: «Сегодня Литва — завтра Россия. Не допустим!!!», «Свободу народам!», «Слишком красного много!», национальные флаги прибалтийских республик. Но главный лозунг: «Горбачёва — в отставку».

На первый взгляд может показаться, что митинг запоздал. Накануне Горбачёв уже дал «задний ход», военные стали выводиться из центра Вильнюса, а в Таллин прилетел Ельцин и провел совещание с руководителями трех республик. Он призвал российских военнослужащих «не стрелять в мирное население», «не участвовать в вооруженных конфликтах, затрагивающих суверенитет других стран». Было оглашено совместное с тремя лидерами прибалтийских республик заявление, в котором стороны признавали друг друга суверенными государствами и осуждали нападение на Вильнюсский телецентр.

Думаю все же, что наряду с другими факторами[88] активность «Демократической России» сыграла немалую роль: Ельцин ощущал мощную общественную поддержку, а Горбачёв чувствовал столь же мощное общественное осуждение. В день проведения митинга произошло еще одно важное событие. Так же как после Тбилиси в 1989-м и Баку в 1990-м, Горбачёв отмежевался от действий военных в Вильнюсе: «Я узнал о случившемся рано утром. Сообщение о трагедии всех застало врасплох». Потом, в августе 1991 года, эта склонность Горбачёва уходить от ответственности за действия военных сильно повлияла на поведение офицеров ВДВ и «Альфы», отказавшихся подставлять себя вместо путчистов.

Тогда на периферии нашего внимания остался еще один, в долгосрочной перспективе — важнейший аспект этих событий.

Именно эти дни стали временем рождения русского воинствующего национализма с претензией на панславянский размах. Раньше мы наблюдали аналогичные процессы в коренном населении Узбекистана, Армении, Азербайджана, Грузии, Молдавии. В более мягких формах — в Прибалтийских республиках. Во всех случаях русское население, расселенное в этих республиках в рамках целевой политики русификации и одновременно в интересах индустриального развития, было в лучшем случае сочувствующим, но пассивным наблюдателем погромов и бесчинств, в худшем случае — объектом травли и гонений. Но с января 1991 года постепенно стала нарастать готовность русских/русскоязычных сообществ (общин) отстаивать свои интересы в самой жесткой форме. Наиболее ярко это проявилось в Крыму и восточной части Молдавии (Приднестровье). Эволюционируя под влиянием внешних и внутренних событий, это настроение превратилось в идеологию агрессивного русско-имперского реваншизма, сторонники которого стали активными участниками военных действий в Югославии, Приднестровье, Украине.

16 января Верховный Совет СССР определился, наконец, с проведением общесоюзного референдума, назначив его на 17 марта. Формулировка вопроса отражала неуверенность союзного руководства в способности влиять на стремительно развивающиеся события:

«Считаете ли вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновленной федерации равноправных суверенных республик, в которой будут в полной мере гарантироваться права и свободы человека любой национальности?»

Прочитав текст, посмеялся: «Ведь взрослый же человек Михаил Сергеевич. Неужели он действительно думает, что, похитрее выстроив некую последовательность слов, можно остановить мощный исторический процесс». Не говоря уж об очевидных противоречиях («сохранение — обновленный») и неопределенности (каких республик, какие права). Предположение, что республики должны быть социалистическими, выглядело в январе 1991 года нереалистично: чего-чего, а социализма с коммунистами впридачу наш народ за 74 года наелся так, что лебеда вкуснее. А вот обещание «прав и свобод» потом сыграло важную историческую роль при отмене СССР: введение союзным руководством чрезвычайного положения в августе 1991 года сделало итоги референдума ничтожными.

Однако с проведением опроса о введении поста мэра Москвы и референдума о посте Президента РСФСР случилась заминка. Тому были три основные причины:

а) просчеты демократов (например, к сбору подписей депутатов РСФСР под требованием о проведении референдума приступили поздно; намудрили — к вопросу о прямых выборах президента России попытались добавить вопросы о собственности на землю и о сохранении РСФСР как единого государства в составе обновленного Союза);

б) политическое противодействие коммунистического лобби;

в) «павловская денежная реформа».

Через несколько дней после Нового года, когда я пришел с работы, жена спросила, не слышал ли я о каком-то обмене денег. Ответил, что слышу в первый раз. Но вскоре узнал, что в банках получены запечатанные конверты из Центрального банка с предписанием вскрыть по дополнительному указанию. Видимо, кто-то его проигнорировал: так и распространился слух о лимитированном обмене самых крупных советских купюр — в 50 и 100 рублей.

Стало ясно, что разразится большой скандал, дискредитирующий союзное руководство и компартию. С размыванием уже не только их политической, но и экономической власти, их влияния в СМИ, поскольку в пострадавших должна была в этот раз оказаться и значительная часть советской элиты.

22 января вышел указ Президента СССР «О прекращении приема к платежу денежных знаков Госбанка СССР достоинством 50 и 100 рублей образца 1961 года и ограничении выдачи наличных денег со вкладов граждан».

Купюры достоинством 50 и 100 рублей использовать в платежах больше было нельзя. Их можно поменять на сумму до 1000 рублей на новые или более мелкие купюры. Снимать деньги с банковских вкладов — только в переделах 500 рублей в месяц.

Смысл решения был троякий:

● конфисковав или заморозив денежные накопления населения, частично снять «денежный навес», смягчив инфляционный шок и скачок цен при переходе к свободному ценообразованию. Эта задача могла быть решена лишь частично, поскольку беднота, которая всегда сильнее страдает от инфляции, указанных купюр и крупных накоплений (а по тем временам 500 рублей — сумма приличная) почти не имела. Следовательно, в ее товарном сегменте реформа не могла сильно сказаться;

● обнулить криминальные деньги — запасы в воровских «общаках», хранившиеся в «дипломатах» коррупционные средства и т. п. Но и здесь успех весьма сомнителен — «правильные» люди уже хранили деньги в основном в иностранной валюте и к тому же быстро выстроили схемы обхода «павловских» ограничений, используя, среди прочего, финансовые учреждения союзных республик;

● нанести удар по негосударственному сектору экономики. Здесь результат был более эффективен, хотя и не знаю о больших экономических потрясениях или криминальных «разборках», вызванных разрывом денежных цепочек.

При этом в оценке экономической целесообразности операции, ставшей позднее известной под названием «Павловская реформа» (по имени нового союзного премьера), мнения были разные. Я считал, что реформа может быть полезна, хотя и понимал, что это — адресная атака на тех, кто вырвался «за флажки» государственной экономики. В мероприятии была некоторая нравственная логика: народ вместе зашел в тупик — всем вместе, солидарно, на равных условиях нужно из него выходить. Впрочем, мне-то было легко: особых накоплений в семье нет и терять нечего. В «Демократической России» отношение к реформе было категорически негативным: все сразу согласились, что нетрудно раскрутить шумную протестную кампанию, используя как мучения большей части людей при обмене, так и потери меньшей части по его результатам.

Дальнейшие события показали, что ни одну из поставленных задач в полной мере не решили. Через легальный обмен прошли купюры на сумму около 40 миллиардов рублей из общего объема около 48 миллиардов. Но и оставшиеся 8 миллиардов (вместо 20 миллиардов по наметкам премьер-министра СССР Павлова) в последующие месяцы частично легализовали через «левые» схемы. Больший эффект дало частичное замораживание вкладов, но правительство начало поднимать цены, выплачивать компенсации, и к концу года упомянутый «денежный навес» только увеличился, что проявилось в первой половине 1992 года. В целом, «визгу много — шерсти мало».

На неделю работу Моссовета парализовал поток ходоков[89], требовавших разрешить им обмен больших сумм. Депутаты заседали в многочисленных комиссиях, где подобные заявки рассматривались. В коридорах крутились разного рода дельцы, предлагавшие воспользоваться их возможностями и провернуть крупную обменную аферу.

Все эти события привели к тому, что к рассмотрению вопроса о российском референдуме Верховный Совет РСФСР приступил только 7 февраля, да и то с конкретными вопросами не определился. Москва, в свою очередь, в соответствии с негласной договоренностью ждала Россию.

19 февраля, накануне сессии Верховного Совета РСФСР, на которой должны были быть утверждены вопросы российского референдума, Ельцин выступил по Центральному телевидению (ему такую возможность предоставляли очень редко), обвинил Горбачёва в уступках консерваторам и потребовал отставки Горбачёва с поста президента СССР с передачей власти Совету Федерации СССР.

В ответ при открытии сессии Светлана Горячева, заместитель Ельцина в Верховном Совете, зачитала письмо шести руководителей Верховного Совета[90] (мы их сразу назвали «бандой шести» по аналогии с «бандой четырех» в Китае[91]). В нем, в частности, говорилось: «Стремительно теряя авторитет и поддержку в депутатском корпусе России, Председатель Верховного Совета РСФСР предпринял попытку опереться на российский референдум, назначенный некорректно, с многочисленными нарушениями… Исходя из чувства долга, стремясь предотвратить дальнейшее сползание к развалу и хаосу, мы считаем назревшим вопрос о безотлагательном созыве внеочередного Съезда народных депутатов РСФСР с повесткой дня: отчет Председателя Верховного Совета РСФСР».

Смысл демарша заключался в том, чтобы не дать Верховному Совету утвердить вопросы референдума. Скандал начался отчаянный. Обсуждение не сорвалось лишь благодаря виртуозному мастерству Хасбулатова, председательствовавшего на заседании. Отбросив лишние предложения, он сумел продавить одно — 17 марта в России будет проведен референдум по вопросу: «Считаете ли вы необходимым введение поста Президента РСФСР, избираемого всенародным голосованием?»

Теперь уже ничто не сдерживало и Моссовет. 28 февраля президиум Моссовета принял решение в дополнение к референдумам СССР и РСФСР провести 17 марта еще и опрос общественного мнения москвичей на тему: «Считаете ли вы необходимым провести прямые выборы мэра Москвы жителями города?»

И закипела предвыборная работа. По вопросу союзного референдума позиция «Демократической России» впервые разошлась с позицией Ельцина, который публично призвал ответить «Да» на вопрос о сохранении СССР. После долгого и горячего обсуждения «ДемРоссия» решила сказать Союзу — «Нет».

Подготовка к референдуму свелась в РСФСР к противостоянию КПСС и «Демократической России», на которую легла вся тяжесть агитационной работы: встречи с избирателями, выступления в малодоступных тогда СМИ, распространение листовок и, конечно же, митинги. Главный состоялся в Москве 10 марта. За день до того был опубликован первый проект Союзного договора, парафированный, как утверждалось, девятью союзными республиками (без Армении, Грузии, Латвии, Литвы, Молдавии, Эстонии). Горбачёв надеялся «забетонировать» союзным референдумом эту версию, в которой Союз сохранялся, а полномочия союзного центра не сильно отличались от существующих.

В тот же день мы собрались в Доме кино, который вслед за Домом ученых стал еще одной цитаделью демократической общественности Москвы — для встречи с Ельциным. Участвовали активисты «Демократической России», депутаты, представители стачечного комитета Кузбасса, где шахтеры снова «встали на стопора» в защиту Ельцина. Вел собрание Попов. Ельцин грипповал — на этот раз, по-настоящему[92]. Но, несмотря на очевидное недомогание, выступил решительно, по-боевому:

— Давайте… объявим войну руководству страны, которое ведет нас в болото.

От проекта Союзного договора отмежевался:

— В очередной раз… президент [Горбачёв] всех обманул, сказав, что на девять десятых проект согласован. Со стороны России руководитель рабочей группы Хасбулатов не подписывал его, это подтасовка… На сегодня к этому договору у нас несколько десятков очень серьезных замечаний.

Прозвучали в его речи и конкретные предложения: создать на базе «Демократической России» мощную партию и подготовить к 15 марта (!) экономическую программу на базе «500 дней». Сказано это было больше для красного словца, словами и осталось.

Итоги референдума 17 марта были предопределены: СССР привычен большинству. И все-таки 26 % в РСФСР и 46 % в Москве сказали Союзу «нет», как мы и призывали. Понятно, что голосовали не против Союза как такового, а против его социалистическо-коммунистического образа, изменить который было невозможно: красного кобеля не отмоешь добела.

И против ограбления России в пользу союзных республик.

В общем и в целом 17 марта «да» обновленному Союзу сказали 78 % голосовавших[93]. В России учреждению поста Президента РСФСР — 71 %. В Москве учреждению поста мэра Москвы — 81 %.

Начался этап осуществления воли избирателей. В Москве, казалось, проще. Не было сомнений, что Моссовет назначит выборы мэра и утвердит соответствующий пакет документов. Но в парламенте РСФСР позиции коммунистов намного прочнее, и получение результата не гарантировано. Об этом сказал и Ельцин на встрече в Доме кино: «После референдума — съезд. На нем тоже может решиться вопрос, победит демократия или она проиграет… Проигрыш заставит нас вернуться не только к 85-му году, а к еще более худшим временам».

Так что на 28 марта, день открытия III внеочередного Съезда народных депутатов РСФСР, «Демократическая Россия» запланировала очередной митинг на Манежной площади. За несколько дней до него Попов пригласил меня на совещание, где среди большинства хорошо знакомых увидел усатого человека в мешковато сидевшем костюме со звездочкой Героя Советского Союза и флажком депутата РСФСР на пиджаке. Попов нас познакомил: «Александр Владимирович Руцкой. У него тут идеи по поводу создания новой фракции на съезде». Руцкой начал торопливо излагать замысел раскола коммунистов на съезде, рисуя квадратики и стрелочки на листе бумаги.

Высказанные им предложения — раскол внутри КПСС на «горбачевцев» и «реакционеров» очевиден, Горбачёву не на кого опереться, поэтому он все время дрейфует вправо, а появление фракции «Коммунисты за демократию» даст Горбачёву отдушину — были вполне разумны год назад. Сейчас, в условиях ожесточенной борьбы Ельцина с Горбачёвым, попытка «подыграть» Горбачёву будет воспринята Ельциным крайне негативно. О чем я позднее сказал Попову. Но тот яснее видел, что Горбачёв больший демократ, чем Ельцин, который от успеха к успеху все больше демонстрировал черты вождя. Поэтому Попов счел возможным способствовать инициативе Руцкого. Однако фракция «Коммунисты России» Горбачёву особо не помогла, зато на российской политической сцене ненадолго появился недалекий амбициозный политик, вознесенный почти на вершину власти.

Но это будет позднее, а в марте 1991 года произошло первое прямое столкновение демократов и реакционеров. Возникло своего рода deja vu прошлого ноября, но на этот раз — с солдатами и бронетехникой на улицах Москвы.

Теперь уже не Верховный Совет, а Кабинет Министров СССР принял 25 марта постановление «О временном приостановлении в г. Москве проведения митингов, уличных шествий и демонстраций» с 26 марта по 15 апреля. Формальным предлогом послужила жалоба ряда депутатов-коммунистов на то, что они подвергаются давлению и запугиванию по пути из гостиницы «Россия» в Кремль. Повлияла и записка КГБ СССР об угрозе штурма Кремля. Родилась она из уже упоминавшегося эпизода, когда после митинга Игорь Чубайс заявил, что «здесь нас достаточно, чтобы захватить Кремль с сидящим в нем Горбачёвым».

Но главное в другом — реакционная часть руководителей СССР приняла решение «ни шагу назад» и была готова силой подавить протестное антикоммунистическое движение.

Мы опять-таки плевать хотели на постановление союзного Совмина, а московская милиция, находившаяся в состоянии управленческой неопределенности, не могла нам мешать. Противная сторона это прекрасно понимала, и на следующий день, несмотря на категорические возражения Ельцина и Попова, Горбачёв подписал Указ о создании Главного управления МВД СССР по Москве и Московской области. Это передавало московскую милицию из подчинения городским властям союзному руководству. Руководить главком должен был Иван Шилов.

Началась кампания давления и запугивания активистов «Демократической России». Союзных депутатов Афанасьева и Мурашева, которые подали заявку на демонстрацию, и Лужкова, который согласовал ее, вызвали к вице-президенту СССР Геннадию Янаеву. На самом деле главными запугивателями на той встрече были шеф КГБ СССР Владимир Крючков и министр внутренних дел Борис Пуго. Похоже, персональный костяк будущего ГКЧП начал складываться именно в то время.

Нам предложили провести митинг подальше от Кремля, на площади Маяковского, ныне — Триумфальная. Мы не согласились.

Поскольку, несмотря на переподчинение ГУВД, рядовые сотрудники московской милиции силовым разгоном заниматься явно не желали, в Москву ввели части внутренних войск и бронетехнику — с задачей заблокировать подходы к Кремлю. В этот раз все могло кончиться большой кровью.

На Координационном Совете «Демократической России» столкнулись две позиции:

● аморально подставлять москвичей под дубинки и, возможно, даже пули. Нужно согласиться и уйти туда, куда велит союзное начальство;

● аморально уходить туда, куда велит союзное начальство, предав таким образом свои принципы, российскую и московскую власти.

Несмотря на естественные сомнения и опасения, приняли решение:

● митинг на Манежной площади не отменять, но честно предупредить москвичей, что в этот раз миром дело может не кончиться;

● стараться уходить от прямых столкновений, на провокации не поддаваться.

28 марта открылся III Съезд депутатов РСФСР.

Коммунисты разработали сценарий: устроить Ельцину политическую обструкцию, добиться его и Хасбулатова отставки. Но наша демонстрация и нарочито-показная подготовка к ее разгону сорвали этот план и перевернули течение съезда — в первый день его работы обсуждалось драматическое противостояние в центре Москвы.

Съезд приостановил действие запрета Кабинета министров СССР от 25 марта (большинством всего в один голос) и поручил Хасбулатову провести переговоры с Горбачёвым. Горбачёв на разговор с Хасбулатовым согласился, хотя мог бы и отклонить, сославшись на несоответствие статусов (пусть, мол, Ельцин сам мне звонит). Но отменять запрет отказался, хотя и подтвердил, что на следующий день военные будут выведены из Москвы.

Узнав об этом, возмущенные депутаты объявили перерыв в работе съезда, и многие из них решили присоединиться к демонстрантам.

Почти весь аппарат Моссовета, состоявший из активистов «Демократической России», готовился к демонстрации. Мы решили встать впереди колонн. Мне поручили вести колонну, которая должна была собраться на Арбатской площади, пройти по Знаменке и Моховой улице и выйти на Манежную площадь. Погода стояла теплая, солнечная, скорее похожая на конец апреля. Количество людей на Арбатской площади росло с каждой минутой. Но вместо обычного веселого добродушия — ожесточенность и решительность. Пьяных и вооруженных не было (или не видел).

В этот раз управлять шествием будет непросто. Родилась мысль…

Начали движение вниз по Знаменке. Впереди — цепочки дружинников и депутатов. Метров через пятьсот нас уже поджидали — дорогу наглухо перекрывали плотные ряды военных, милиция со щитами и дубинками. В непривычном молчании огромный людской поток подходил все ближе, и, когда до солдат оставалось метров десять, я громко скомандовал: стой!

Колонна, как вкопанная, встала — еще раз надо подчеркнуть высочайший уровень ответственности и дисциплинированности московских демонстрантов той поры.

— Дружинники, кругом!

Это было сюрпризом для всех, но дружинники, а вслед за ними и депутаты повернулись спиной к заслону.

Через несколько секунд растерявшийся старший офицер выдвинулся вперед и спросил:

— Это что значит?

Ответил:

— Это мы охраняем.

— Кого?

— Вас!

Важно добавить, что в первых рядах с нами было много журналистов и операторов, которые фиксировали все происходящее. В таких условиях нападать на демонстрантов со спины было совсем уж непристойно и недостойно. Проще говоря — позор несмываемый.

Мы начали митинг-экспромт, втайне надеясь, что солдаты, наслушавшись страстных, ярких и правдивых речей, будут частично распропагандированы и в следующий раз это может пригодиться. Примерно то же самое происходило на Тверской. Но когда люди уже расходились, началась небольшая и ненужная потасовка с милицией — она пыталась задержать некоторых демонстрантов. В это время я возвращался в Моссовет на запланированное итоговое совещание и стал вытаскивать одного из таких активистов. Тут-то и получил по спине дубинкой, явив образец политического двуличия: на груди — «корочка» от власти, на спине — рубец от власти.

Знал бы солдатик, что «угостил» палкой («изделием РП-72») будущего зампреда КГБ СССР, подскочил бы и попросил оставить на ней автограф.

Горбачёв, к счастью, не захотел причащаться кровью мирных людей и становиться заложником ультрареакционных сил. Его положение стало трагическим: правые его возненавидели за то, что он не пошел на кровопролитие, за мягкотелость и нерешительность, а левые — за то, что ввел войска и готовился к расправе. Справа от Горбачёва стал формироваться костяк будущего путча, слева все отчетливее становилась неподконтрольность России во главе с Ельциным. По Москве поползли слухи о предстоящей отставке Горбачёва с поста генсека на ближайшем пленуме ЦК КПСС, замене то ли Павловым, то ли Янаевым, то ли Лукьяновым.

Ельцин и фракция «Демократической России» использовали изменение обстановки в своих интересах и перехватили инициативу. Когда на следующий день III Съезд возобновил работу, стало понятно, что изначальный замысел — потребовать Ельцина к ответу по инициативе «банды шести» — не имеет никаких шансов на успех.

Ельцин выступил с яростной программной речью, а в последний день съезда потребовал предоставления дополнительных полномочий себе, правительству России, Верховному Совету и Президиуму Верховного Совета на период до вступления в должность Президента России. То есть поставил вопрос о власти на переходный период. И получил желаемое. Так съезд, собранный для снятия Ельцина, завершился его усилением. Причем часть крупной коммунистической фракции даже проголосовала за дополнительные полномочия Ельцина.

Главное решение съезда — назначение выборов первого президента России на 12 июня. Эти выборы предопределили развитие России на долгие годы вперед, положив начало четвертой правящей династии в истории страны — Борисовичам, как я их называю, после Рюриковичей, Романовых, Ленинцев. Были приняты также постановления о Союзном договоре (подтверждалась решимость РСФСР подписать договор, который, однако, так и не был подписан) и Федеративном договоре (подписан только в 1992 году, после распада СССР).

2 апреля сильно повысились цены — по инициативе правительства СССР. Самые резкие обвинения в его адрес со стороны демократов были не столько объективным анализом, сколько подрывом позиций союзного руководства и своеобразным алиби, чтобы гнев избирателей России не пал на наши головы.

Механическая индексация выглядела заведомой глупостью и окончательно подорвала репутацию союзного руководства. Республики и отдельные регионы замораживали цены и вводили запреты на вывоз продукции, разрывая сложившиеся производственные цепочки, или, наоборот, осуществляли либерализацию цен по отдельным группам товаров, что приводило к быстрому притоку этих товаров от соседей. Рублю переставали доверять, Центр уже не мог субсидировать менее развитые регионы, поскольку республики-доноры, например РСФСР, вводили ограничения на перечисление средств в союзный бюджет. Между союзным и российским руководством шла «война законов»: каждая сторона принимала акты о подчинении налоговой системы, предприятий, банков и, соответственно, изъятии их из ведения другой стороны. Все вместе вело к полному хаосу в экономике.

В Москве мы почти ежедневно слышали либо призывы помочь и спасти, либо угрозы устроить забастовку или выйти на митинги. Ярким примером и одновременно апофеозом «войны законов» стала «битва за Москву».

17 апреля был опубликован проект Закона СССР «О статусе столицы СССР и РСФСР». Претензия союзной власти определять статус столицы РСФСР вызвала негодование Ельцина и всех нас. А положение о том, что «Глава города может быть смещен Президентом СССР в случае невыполнения им… законов СССР… указов Президента СССР…» делали законопроект для нас совершенно неприемлемым.

Реакция последовала незамедлительно. Все документы, подготовленные Поповым и уже почти год мариновавшиеся в коридорах российской власти, немедленно согласовали, и уже через день, 19 апреля, Президиум Верховного Совета РСФСР утвердил Положение «О статусе и структуре органов управления города Москвы — столицы РСФСР». И назначил выборы мэра на 12 июня. Учитывая, что ранее решением III Съезда Москва перешла в юрисдикцию РСФСР, согласования и переговоры с союзной властью стали ненужными.

СССР остался без своей столицы! Конечно, ввод танков в Москву сыграл тут свою роль…

С другой стороны, с этого момента нам стали (и резонно) говорить: «Вы теперь к нам [союзным властям — Е. С.] не обращайтесь, решайте все с Ельциным и Силаевым». А тут еще и другой уровень «суверенитетов». Районные и даже сельские советы Московской области саботировали решение правительства России о выделении москвичам земельных участков (это был шанс хотя бы частично решить продовольственную проблему). А это уже серьезно, и москвичи предъявляли претензии городской власти за невыполнение обещаний.

В таких условиях мы начали готовиться к выборам.

Для меня уже с начала года горизонт событий сузился до столичного региона, за пределы которого я почти не выбирался вплоть до 1994 года. С одной стороны, это определялось служебными обязанностями. Но важно и другое — революции свершаются в столицах.

В аппарате председателя Моссовета я постепенно выдвинулся на лидирующие позиции. В мае мы торжественно переместились с пятого этажа в новые комнаты на втором этаже. У «великого переселения» забавная предыстория. По решению Горбачёва (1989 год) о проведении открытых выборов первые секретари комитетов КПСС должны были возглавить соответствующие советы. Таким образом, само собой предполагалось, что первый секретарь Московского горкома, член Политбюро ЦК КПСС Лев Зайков возглавит Моссовет. Горком приказал: для обеспечения его будущей работы выделить средства и оборудовать помещения в здании Моссовета (ул. Горького, 13). Обустроили кабинеты для Зайкова и его помощника на втором этаже, поставили индивидуальный поршневой лифт, стены отделали ореховым деревом и шелковыми обоями — невиданная для тех времен роскошь, обустроили персональную столовую, соединенную с кабинетом этим самым персональным поршневым лифтом.

Но вот ведь незадача: по итогам выборов хозяином кабинета стал не партийный вождь Зайков, а его главный оппонент Попов, и, соответственно, все остальные помещения достались нашей демроссийской братии, причем за счет МГК КПСС. Воистину, с паршивой овцы — хоть шерсти клок!

Не скрою, нас особо интересовало, кто займет кабинет помощника. Его обитатель автоматически наделялся статусом главного человека в аппарате. Попов выделил его мне, и, таким образом, я получил ясное для разбирающихся в аппаратных тонкостях чиновников подтверждение весомости моего поста. Потом этот кабинет занимали заместители руководителя московского правительства Бакиров, Толкачев, Швецова и другие.

Если не считать персонального места в угольном забое на шахте и в будке гидромониторщика на прииске, то, кажется, это был первый в моей жизни личный кабинет. Так что до сих пор испытываю определенную ностальгию, когда, проезжая по Тверской, смотрю на угловые окна дома 13 с левой стороны фасада на втором этаже. Впрочем, те же чувства испытываю, глядя на окна пятых этажей зданий на Большой Лубянке, дом 20, и на Старой площади, дом 4.

До выборов оставалось два месяца, и если организационные вопросы беспокоили нас меньше — они отработаны при подготовке к референдумам, — то политическая борьба развернулась с новой силой. Нам помогли и соперники. КПСС пошла по формально-номенклатурному пути, который за последние полтора года показал полную несостоятельность — выдвинула по шаблону людей статусных, но заведомо непроходных. Кандидатом в президенты России от КПСС стал только что уволенный с поста министра внутренних дел Вадим Бакатин, кандидатами в мэры Москвы — бывший председатель Мосгорисполкома Валерий Сайкин, бывшие секретари райкомов Алексей Брячихин и Владимир Клюев. Словно бы для того, чтобы еще больше повысить шансы кандидатов «Демократической России» и запутать своих сторонников, по «коммунистической линии» кандидатами в президенты РСФСР стали бывший премьер-министр СССР Николай Рыжков и командующий Приволжско-Уральским военным округом Альберт Макашов. А также яркий региональный лидер, и тогда, и позднее возглавлявший Кемеровскую область, — Аман Тулеев.

Отдельный сюжет и сенсация — восхождение на политическом небосводе звезды Владимира Жириновского. Презираемый в нашей среде, он выдвинулся кандидатом в президенты, заручившись поддержкой 477 депутатов России при минимуме в 213 голосов. Тогда мы понимали, а позднее я точно узнал, какие силы его так эффективно поддерживали, но бессмысленно отрицать и его незаурядные политические таланты.

Что касается кандидатов «Демократической России», то с Ельциным никаких вопросов не возникло. Движение сформировалось «под Ельцина». Ельцин от «Демократической России» зависел меньше, чем «Демократическая Россия» от него. За это потом мы заплатили высокую цену, но тогда многие не понимали, насколько губительна для политической организации персональная зависимость.

Гораздо сложней оказалась ситуация с Поповым. Это был первый за время нашего знакомства случай, когда он сам себя перехитрил. В разговоре со мной, словно бы размышляя вслух, он вспомнил пример Бориса Годунова, который несколько раз отказывался от царства, побуждая боярскую знать снова и снова просить его возложить на него бармы, и, когда, наконец, согласился, он уже никому ничем обязан не был — сами, дескать, напросились.

Попов стал тянуть с согласием на выдвижение и неожиданно, за неделю до завершения регистрации, объявил, что в мэры просто так идти не хочет, что ему нужен мир с Моссоветом и что поэтому Моссовет должен рекомендовать ему выдвинуться в мэры. Мы не ожидали такого подвоха, перспективной запасной кандидатуры, альтернативы у нас не было. Но депутаты Моссовета такой зависимости не испытывали и Попову отказали. Теперь уже Попову надо было искать варианты. Пришлось провести слегка истерическую блиц-кампанию в его поддержку. К нему обратились российские депутаты-москвичи, представители ряда партий и организаций демократической направленности. Решающую роль сыграло мнение Ельцина, которому эти местечковые московские страсти были не нужны. Завершилось все несколько театрально.

Вечером 21 мая на Манежной площади проходил митинг в честь 70-летия Андрея Дмитриевича Сахарова, венчавший работу I Международного Конгресса памяти Андрея Сахарова «Мир, прогресс, права человека». Мы организовали его так, что одним из пунктов сбора участников стала Советская площадь[94], аккурат под окнами Моссовета. Когда сторонники «Демократической России» собрались, Попов, выйдя на маленький балкончик[95], объявил, что будет баллотироваться в мэры. «Ура!», — восторженно откликнулась площадь. Через день Попов на пару с Лужковым зарегистрировался кандидатом, и вопрос был закрыт.

Тут будет весьма кстати остановиться на выборе «вице-». У нас отвисли челюсти, когда Ельцин выбрал своим «вице-» Александра Руцкого. К этому кадровому вольту Ельцина подтолкнуло появление у Рыжкова напарником популярного генерала Бориса Громова[96], руководившего выводом советских войск из Афганистана. Возможно, Ельцин решил, что без своего бравого военного ему победу не одержать. К тому же Руцкой — человек в политике слабый, беспомощный, следовательно — не опасный. И президент СССР, и первый президент России в своих «вице-» ошиблись, в чем потом очень раскаивались.

Удивил и Попов. Он в это время регулярно возвращался к идее коалиции демократов с аппаратом, в каковой за демократами должно было оставаться стратегическое руководство, целеполагание и контроль. Поэтому вроде бы само собой разумелось, что естественно подбирать вице-мэра, исходя из того, что он мог бы стать преемником Попова. И кандидат готовый имелся — Сергей Станкевич. Молодой, умный, энергичный, популярный.

Дело прошлое, но тогда я и про себя думал: «А Савостьянов-то чем плох?».

Но Попов выбрал Лужкова. И тоже без совета Ельцина не обошлось.

Так, «под ковром», без открытого обсуждения с депутатами от «Демократической России», с активом, «вожди» приняли решения, суть которых проста: демократическое движение полезно им для действий по принципу «подай, принеси, организуй митинг». Это нужно было принять и смириться. По крайней мере, до лучших времен, когда над нами не будет висеть логика холодной гражданской войны: «или-или». Нужно, забыв об обидах, включаться в предвыборную кампанию и компенсировать свое унижение причастностью к приближению не вполне своего триумфа.

Предвыборные встречи мы использовали не только для собирания голосов, но и для налаживания мостиков и мосточков с теми, чье знакомство могло оказаться полезным в будущих столкновениях. Я, в частности, провел встречи с руководством внутренних войск, которыми командовал Юрий Шаталин, и Главного штаба военно-морского флота (начальник — Константин Макаров). Сопровождал Попова во время его поездки в Таманскую дивизию, где нас встречал Владимир Топоров, исполнявший обязанности командующего войсками Московского военного округа. Не то чтобы встречи завершались заверениями в дружбе (хотя обещания строительства жилья для военнослужащих Московского гарнизона проходили на ура), но снимались взаимные настороженность и недоверие, и в будущем при необходимости (она наступила скоро) появлялась возможность позвонить, встретиться, поговорить как знакомым людям. Внес посильный вклад в «массовую агитацию и пропаганду», опубликовав ряд статей, причем старался избегать лобовой агитации. Название одной из них, в газете «Вечерняя Москва», — «Кого выберем, то и выберем», кажется наиболее удачным и показательным.

На фоне предвыборной кампании «наверху» происходили действия, которые тогда вызывали большой интерес, но так ничем и не завершились: началась подготовка к заключению нового[97] Союзного договора девятью[98] республиками плюс Горбачёвым уже чуть ли не в личном качестве. Называлось — Ново-Огаревский процесс, по загородной президентской резиденции. Горбачёв хотел таким образом окоротить агрессивную консервативную оппозицию в КПСС[99], а «товарищи по партии» то пытались отстранить его и ввести в СССР чрезвычайное положение, то, испугавшись встречного демарша Горбачёва, пригрозившего уходом из генсеков, бежали к нему с воплями «лама савахфани»[100] — просьбами не оставлять их. Складывались и распадались альянсы, целью которых было не то чтобы заручиться поддержкой Горбачёва, но главное — не дать противникам заполучить его в свой лагерь. Вожди девяти республик использовали ситуацию для своих внутриполитических целей: брать на себя ответственность за развал СССР никто из них не хотел, отдавать Горбачёва правым — тоже. Все они понимали, что ослабленный и изолированный Горбачёв выгоднее какого-нибудь нового агрессивного лидера.

Под конец сбора подписей в поддержку Ельцина и Попова в здании «Демократической России» в Старомонетном переулке произошел взрыв, наполовину его разрушивший. К счастью, незадолго до него наши активисты со значительной долей собранных подписей приехали к нам на Тверскую. Звонок о взрыве очень напугал: не было уверенности, что в здании никого не осталось. К счастью, все обошлось[101].

В мае учредили КГБ РСФСР и Конституционный Суд РСФСР. Помню, как в коридоре Белого дома ко мне обратился молодой и стройный депутат Сергей Степашин, рассказавший о перипетиях борьбы за создание КГБ РСФСР и возможных его руководителях. Претендентов было двое — сам Сергей и кадровый сотрудник КГБ Виктор Иваненко. И ведь не шелохнулось, да и не могло даже шелохнуться, тогда в душе подозрение, что речь идет о событии, которое ко мне непосредственно относится. Поинтересовался, велики ли штаты. Оказалось — 14 человек. Ну, думаю, бутафория. Что ее обсуждать. Если все сложится в нашу пользу, не о таком комитете нужно думать.

К концу мая предвыборная ситуация стала вполне понятной. Сомнений в победе Ельцина и Попова практически не осталось. Это сказалось на работе IV Съезда России. Противники Ельцина начали «переодеваться в прыжке», противодействие ему резко ослабло, что позволило принять важные для будущего решения.

В то время стало уже рутиной внесение в Конституцию РСФСР очередных изменений едва ли не каждым Съездом народных депутатов. Я шутил, что пора издавать еженедельник «Конституционные новости». IV съезд внес в Конституцию главы и статьи о Президенте и Вице-президенте РСФСР, о Совете Министров РСФСР, о Конституционном Суде и Верховном Арбитражном Суде. Из названий республик в составе РСФСР исключили понятие «автономная» — в связи с попытками Горбачёва использовать автономии для подрыва позиций Ельцина. Взамен они стали «республиками в составе РСФСР».

Для московских властей принципиально важными стали три решения:

● перевод Москвы в юрисдикцию РСФСР;

● Конституция теперь предусматривала специальный закон, определяющий статус столицы РСФСР, структуру и компетенцию органов власти и управления г. Москвы;

● в Конституции закреплялся статус местных исполнительных органов власти не как исполнительных комитетов местных Советов, а как администраций, этим Советам подотчетных, но не подчиняющихся. Это большая победа на пути к «десоветизации» России, о необходимости которой давно говорил и которой так упорно добивался Попов. Соответственно, легко представить гнев противостоящих ему депутатов Моссовета.

В эти же дни я начал готовить первый набросок новой структуры управления Москвой. Основная идея заключалась в том, чтобы выделить две параллельные команды:

а) ответственную за текущее хозяйственное управление городом — правительство Москвы;

б) ответственную за разработку стратегии городских реформ и контроль их осуществления — департамент мэра.

Модель соответствовала логике переходного периода: правительство будет тяготеть к неторопливому уточнению существующих практик, но не к коренной ломке жизни города, которая неизбежна в свете предстоящих в России изменений. Правда, суть их была по-прежнему не очевидна. В ответ на утвержденную III Съездом РСФСР радикальную экономическую программу в духе известных «500 дней» союзный премьер Павлов выступил со своей, более консервативной программой.

Попов, в принципе, с такой структурой согласился, внес свои замечания и передал в Мосгорисполком на доработку.

Тут началось наше с Лужковым перетягивание каната. Опытный Лужков настаивал на том, что правительство — орган коллегиальный и на него возлагается коллективная ответственность за принимаемые решения. Я, в свою очередь, добивался включения положения о персональной ответственности членов правительства.

После того как бумаги раза три полетали между вторым и пятым этажами — моим и лужковским кабинетами, — Попов устроил нам «очную ставку». Теоретически ему ближе мой подход, тем более, что он сам в предыдущие годы много говорил о недостаточной ответственности аппарата, развращающей чиновников. Но он также отдавал отчет, что в условиях острейшего противоборства в стране, да еще при таком агрессивном депутатском корпусе, велик риск, что министров правительства затаскают по прокуратуре и судам.

И Попов поддержал Лужкова — принцип коллегиальной ответственности восторжествовал.

Затем мэр сформулировал еще одну задачу. Начал с рассказа о реальных причинах внедрения Хрущевым в 1957 году совнархозов (советов народного хозяйства) — территориальных органов управления в противовес отраслевым министерствам. По его словам, кроме явной причины создания совнархозов — желания приблизить стратегическое управление к объектам управления (предприятиям), была и скрытая причина — изменить баланс сил в ЦК КПСС, введя в ЦК новых людей по линии совнархозовской номенклатуры. Поскольку события последнего года показали, что из 33 районных советов большинство по-прежнему контролируется компартией и служит инструментом в противоборстве с нами, надо изменить состав московской управленческой номенклатуры — обеспечить подчинение нижестоящих исполнительных органов (райисполкомов) правительству Москвы и мэру. Для этого он предложил изменить административно-территориальное деление Москвы, перейти от двухзвенного (город-районы) к трехзвенному (город-округа-муниципальные округа/районы). Попутно это могло трудоустроить часть самых дееспособных депутатов с прицелом на будущее. И, конечно, важным результатом такой реформы стало бы повышение качества управления. Во-первых, на вышестоящие управленческие звенья теперь будет замыкаться не 33, а 10–12 нижестоящих структур. Во-вторых, руководители округов, назначаемые мэром, не будут склонны к фронде и оппозиции.

Этой работой он поручил руководить мне с условием, что до завершения выборов она будет вестись без огласки.

Ночью 12 июня, уже через час-полтора после закрытия избирательных участков в Москве, мы открывали бутылки шампанского и водки. Победа была абсолютная. В первом же туре Ельцин получил 57,3 % голосов, Попов — 65,3 %.

Бакатин, которого поддерживал Горбачёв, провалился: он уступил не только Рыжкову, но и Жириновскому с Тулеевым. В сущности, это был общероссийский вотум недоверия Горбачёву[102].

Сайкин, основной соперник Попова, набрал лишь 16,3 %.

Ночью с Лужковым и Шахновским поехали на дачу к Попову. Просидели до утра. Настроение у всех чрезвычайно, до озноба, взволнованное: мы были уже в другой стране. Теперь начавшийся два с половиной года назад бег революции стал неостановим. Говорили о большой политике, о задачах реформирования городского управления, об объединении с Московской областью (москвичи проголосовали и за это[103]).

Поражение Бакатина (а фактически — Горбачёва) обострило ситуацию. От президента СССР отшатнулись и правые консерваторы, позиции которых при нем лишь слабели, и левые демократы, усилившиеся настолько, что теперь он им стал не нужен. Горбачёв остался один — на вершине горы. И столкнуть его, занять его место хотели и слева, и справа. Наши противники ощущали, что время работает против них, и решили действовать немедленно…

К полудню 17 июня мой кабинет был битком набит взволнованно курившими (тогда это не только не пресекалось, но даже считалось стильным) друзьями-демократами. Только что премьер Павлов в Верховном Совете потребовал чрезвычайных полномочий: право законодательной инициативы через голову Горбачёва, централизацию (с изъятием у России и других республик) налоговой и финансовой/банковской систем. Он уже ставил этот вопрос, когда его финансовая реформа с треском провалилась[104]. Но важен контекст…

Он несколько раз отмежевался от Горбачёва, а Лукьянов пропустил эти выпады и вел все к тому, что решение будет быстренько принято. А уж депутаты, особенно члены реакционной группы «Союз», вообще разбушевались, требуя Горбачёва к ответу. Важно и то, что на сессии ВС СССР выступили министр обороны СССР Язов и председатель КГБ СССР Крючков, и это при обсуждении вопросов сугубо хозяйственных! Злобная и агрессивная риторика правых депутатов не оставляла сомнений — это организованная борьба за захват власти силами, желающими повернуть время вспять. А Ельцин находился в США[105] и вмешаться не мог.

Собравшиеся у меня в кабинете были встревожены и разозлены: Павлов с Лукьяновым готовятся вводить чрезвычайное положение, а не чрезвычайные полномочия. Я же, наоборот, говорил: сейчас Горбачёв им наваляет. Понятно же, что при такой смычке правительства и Верховного Совета президент станет фактически фигурой церемониальной. Всё это его игры, чтобы надавить на республиканских лидеров и подтолкнуть их к подписанию Союзного договора (финальное редактирование его текста в тот же день проходило в Ново-Огарево).

Я не учел одного: работа над Союзным договором неумолимо превращала не только президента СССР, но и все союзное руководство в фигуры чисто протокольные уже не фактически, а законодательно.

Наш спор прервал звонок прямой телефонной связи с Поповым.

— Евгений Вадимович, зайдите.

Вхожу и, как обычно, останавливаюсь недалеко от сидящего за столом Попова. Вдруг он каким-то очень интимным жестом подзывает подойти поближе. Делаю пару шагов. Попов опять же жестом просит наклониться и шепчет прямо в ухо:

— Готовится переворот.

По спине пробежал холодок: «Началось». Попов, я знал, иногда получает из КГБ значимую и точную информацию. Но все же спросил, тоже в ухо:

— Это точно? Павлов с Лукьяновым?

— И Крючков с Язовым. Нужно срочно сообщить Борису Николаевичу. Как это можно сделать?

Отошел к окну. Попов в это время для конспирации стал рассуждать вслух о каких-то пустяковых текущих задачах. Мысли помчались. Попов прав. Нужно, чтобы Горбачёв знал: в случае чего занять любимую им позицию, мол, я был не в курсе, недоглядел, — не удастся. Ельцин, как только об этом узнает, сразу лишит его такой возможности. Есть, конечно, возможность и самим в открытую обратиться к Горбачёву, но это не так эффективно и может быть лишь запасным вариантом.

Как сообщить? Мобильных телефонов в те годы в стране не было. Звонок по открытой связи может быть заблокирован, а может быть перехвачен и использован для дискредитации. Звонок через наше посольство невозможен — наш посол в Вашингтоне сначала станет выяснять в МИДе, как реагировать на такую просьбу. Или… Остается один вариант.

Стоя у окна, говорю нарочито громко: «Гавриил Харитонович, так вы сегодня обедаете у Мэтлока[106]?»

Впервые увидел, как Попов буквально подскочил от радости. Он схватил трубку и, позвонив Мэтлоку, договорился о срочной недолгой беседе, связанной с предстоящим визитом президента США Буша (еще того, старшего) в Москву.

Вернулся к себе в кабинет и слушал кипятившихся друзей уже отстраненно. Понятно, на выходе было наше, родное: нужно срочно созывать москвичей на митинг.

Меньше чем через час Попов вернулся и снова вызвал меня. Его довольный вид говорил сам за себя. Так же, по-заговорщицки, прошептал:

— Все в порядке. Они сообщат Борису Николаевичу.

Это все происходило во время дневного перерыва в работе сессии Верховного Совета СССР. Когда же она возобновилась, выяснилось, что ни Лукьянова, ни Павлова в зале нет — они уехали в Ново-Огарево к Горбачёву, на процедуру парафирования проекта Союзного договора, но уже не Союза Советских Социалистических Республик, а Союза Суверенных Государств[107]. С правом свободного выхода и весьма ограниченными функциями Центра. То, что даже руководители СССР признали — нынешнему государству долго не протянуть, сняло у многих психологический запрет на обсуждение вопроса о ликвидации СССР. Как в 1916 году участие в убийстве Распутина члена императорской фамилии (Дмитрия Павловича) лишило многих сакрального трепета перед династией.

Похоже, Горбачёв устроил им порку и заставил дать отбой. На следующий день Лукьянов вел заседание Верховного Совета совершенно иначе, пресекал антигорбачевскую риторику. Потом был двухдневный перерыв. 21 июня на сессии появился Горбачёв. И он, и Павлов говорили об отсутствии противоречий между президентом и правительством, об успешном развитии «ново-огаревского процесса», как стали называть все, связанное с подготовкой Союзного договора.

Так и не знаю до сих пор, была ли тревога ложной или сработал звонок Попова. Впоследствии выяснилось, что Мэтлок, как и положено послу, звонить Ельцину не стал. Приведу пространную цитату из книги Попова «Снова в оппозиции»:

«Мэтлок сразу же позвонил в Вашингтон и передал шифрограмму. Президенту Бушу все было тут же доложено, несмотря на ночное время. А он, вместо того, чтобы выполнить мою просьбу и тут же передать информацию Ельцину, сразу же позвонил Горбачёву. [Не столь уж наивен Попов, чтобы думать, что Мэтлок или Буш станут по его, Попова, поручению звонить Ельцину. То, что произошло, было единственно возможным развитием событий. — Е. С.] А Ельцину о моем звонке сообщили уже после выступления Горбачёва… Горбачёва звонок Буша очень взволновал… Он, конечно, понял, что после звонка Буша ему не удастся отмежеваться от чрезвычайных акций. Свалить их на кого-то будет уже нельзя, ведь его предупредил сам Буш… Нельзя связывать имидж Нобелевского лауреата с планом чрезвычайных мер. На это Горбачёв пойти не мог. Он понимал, что консерваторы “терпят” его только из-за его международного авторитета и из-за его внешних связей. Если он растеряет этот капитал… то он не станет нужным и консерваторам в СССР».

Такой момент наступил ровно через месяц.

Мизансцена 18 июля была той же: мне позвонил Попов и попросил зайти. На этот раз не было никакого шепота. Попов сказал:

— Мне только что позвонили из Лондона. Горбачёву отказали в кредитах[108]. Что это может значить?

В течение всего времени моей работы с Поповым мы никогда не пользовались ненормативной лексикой, которой, как и все русские люди, владели свободно[109]. Но значимость этой новости была такова, что я не удержался:

— Это значит, что Горбачёву — п…ц.

— Почему?

— Пока он привозил деньги из-за границы, все вставали к нему в очередь с протянутой рукой. А теперь он — король без денег. «Когда король без денег, то он плохой король. Зачем служить такому королю?»[110].

Стало ясно: пошли последние дни пребывания Горбачёва на посту президента, и надо готовиться к решающей схватке. И все равно — через месяц путч застал нас не то чтобы врасплох, но, скажем так, неотмобилизованными. И не только нас. Неожиданным он стал и для Горбачёва. Не предполагали такое развитие событий и за рубежом. В сущности, и сами организаторы путча были к нему не готовы. Подобное случается не впервые. «Мене, текел, упарсин»[111] уже все заметили, но прочесть будущее за этими словами дано не каждому.

Вернусь к делам московским. Апрельское постановление Президиума Верховного Совета РСФСР «О статусе и структуре органов управления города Москвы — столицы РСФСР» наделяло мэра важнейшими полномочиями. В том числе правом принимать «распоряжения, обязательные для всех городских и районных (муниципальных) органов управления…» и представлять в Президиум Верховного Совета РСФСР предложения «по изменению административно-территориального деления города Москвы, установлению и разграничению компетенций и функций органов власти и управления в городе Москве». Попов добился централизации власти в городе (в частности, теперь райисполкомы замыкались на него и Лужкова, а не на райсоветы) и создал для себя возможность вести в дальнейшем диалог по коренным вопросам не с Моссоветом, а с Верховным Советом РСФСР.

Став мэром, Попов начал немедленно действовать в соответствии с новыми полномочиями, уже без оглядки на Моссовет. Первым актом ввел бесплатный проезд пенсионеров в общественном транспорте. Обычный символический популизм.

А затем началась большая работа. Мои предвыборные наброски после работы многих людей под руководством Попова и Лужкова превратились в новую структуру исполнительных органов власти, в которой основными элементами были правительство Москвы и департамент мэра. Возглавить департамент мэра Попов предложил мне. У меня появился служебный автомобиль — «Волга» с Виктором Пряхиным за рулем. А главное — появились масштабные и интересные задачи, из множества которых выделю две: доработка административно-территориальной реформы и приватизация жилья.

Группу по изменению административно-территориального устройства Москвы при департаменте мэра возглавил разносторонне талантливый человек — Георгий Васильев, председатель Октябрьского райисполкома. Ушел оттуда из-за многомесячного паралича работы райсовета — депутаты хотели снять председателя Илью Заславского, известного в демократических кругах депутата союзного Съезда и райсовета, а его сторонники торпедировали кворум. Васильев хорошо известен и как бард из дуэта с Алексеем Иващенко[112], их песенку «Приходи ко мне, Глафира» («Лучше быть сытым, чем голодным, лучше жить в мире, чем в злобе») с удовольствием мурлыкал тогда каждый второй. В группу входили российские и московские депутаты (Владимир Гефенидер, Сергей Друганов, Дмитрий Катаев, Кемер Норкин, Владимир Плотников), работники управлений Мосгорисполкома, ответственных за архитектуру, транспорт и коммунальное хозяйство.

Почти сразу мы установили основные принципы, часть из которых напрямую вытекала из указаний Попова.

1. Город будет разделен на 10 основных объектов территориального управления — административных округов: Центральный, в котором сосредоточатся основные объекты, связанные со столичными функциями, 8 секторальных округов, промышленные зоны и жилые кварталы, и город Зеленоград. (Вы и сейчас видите эти округа на карте города.)

2. Муниципальные округа/районы/супрефектуры (тогда еще к единому названию мы не пришли) не должны покрывать всю территорию города, а быть привязаны к зонам массового проживания (отсюда рабочее название схемы «клёцки в бульоне»). Всего их набралось 124 с населением около 100–120 тыс. человек в каждом. В Центральном округе их поначалу не было. Оставшаяся часть города (по площади — около половины) должна находиться в подчинении мэрии Москвы через правительство и администрации 10 округов (префектур). Логика проста: самоуправление должно распространяться на места проживания горожан. Промышленные зоны, общегородские территории (трассы, крупные парки и т. д.) не должны входить в ведение того или иного района.

3. На первых порах префектуры должны быть «приводным ремнем», обеспечивая исполнение решений правительства и отдельных городских министерств. Впоследствии префектуры становятся более ответственными и самостоятельными структурами не в ущерб интересам города как единого хозяйственного механизма.

4. Префектуры должны замкнуть на себя руководство работой райисполкомов, сведя к минимуму воздействие на них соответствующих районных советов.

5. Представительным органом власти Москвы становится муниципальный совет. В Моссовете каждого десятого депутата переводят в муниципальный совет. (Это реализовать не удалось. Понимая, что разгон Моссовета может раньше или позже стать прецедентом для разгона Верховного Совета, в ВС эту часть московской реформы заблокировали.)

Когда мы определили границы округов (основные автомагистрали и железные дороги, Москва-река), граница Центрального округа оказалась близка к границам Москвы 80-летней давности. История и география, как видим, строго нами руководят.

В последующие годы в эти документы внесли значительные изменения, но общая логика управления, заложенная в них, выдержала проверку временем. Параллельно шло согласование документов в Верховном Совете РСФСР, где наши наработки приводил в юридически божеский вид Сергей Шахрай — в ту пору председатель комитета ВС по законодательству. Узнав, что надвигается заслушивание подготовленных предложений в Моссовете, Шахрай, к моему удивлению, выразил намерение в них поучаствовать. Многие на его месте предпочли бы «уйти в тину». Обсуждение в Моссовете прошло шумно, но было заметно, что большинство уже поняло: Моссовет превратится в представительный орган с ограниченными, хотя и важнейшими полномочиями. Или же и вовсе будет замещен новым органом представительной власти. Разумеется, депутаты Моссовета, профессиональные обличители «диктатуры Попова», испытывали к нам далеко не лучшие чувства. Справедливости ради нужно сказать, что в потоках хулы, обрушивавшихся на нас, нет-нет да и мелькали разумные и полезные критические замечания. По логике борьбы они немедленно отбрасывались, но на следующий день, когда эмоции остывали, к рассмотрению этих замечаний мы возвращались. Иногда приходилось разъяснять депутатам вещи элементарные. «Создавая новые органы власти, префектуры, вы нарушаете Конституцию!» — кричали мне. Отвечал: «Префектуры — не органы власти, а органы управления. Такие же, как отраслевые министерства. Только территориальные».

Новый председатель Моссовета Николай Гончар сумел в конце концов довести заседания до вразумительного завершения. Думал, что после этого мы быстро завершим работу. Но вдруг почувствовал, что Хасбулатов начинает ее притормаживать. Не то, чтобы глухой блок, но…

Подумал, что он держит паузу в связи с приближающимися выборами нового Председателя Верховного Совета РСФСР — взамен Ельцина. Но Попов оценил ситуацию по-иному. «Руслан начинает свою игру», — сказал он с усмешкой.

У Хасбулатова и вправду были свои резоны для обид. На V внеочередном съезде, после инаугурации Ельцина, развернулась схватка за пост его сменщика. Демократы не поддержали Хасбулатова[113]. Он не только не был избран Председателем ВС, но и отстал от главного конкурента, представителя новой политической волны (организационно — коммунистической, идейно — национал-империалистической) Сергея Бабурина. Тот, правда, не набрал требуемого абсолютного большинства голосов и на V Съезде Председатель ВС так и не был избран.

«Руслан, — говорил Попов, — настоящий кавказский человек. Он абсолютно предан своему начальнику. А Ельцина он считал своим начальником и всегда был ему предан. И ожидает такой же абсолютной преданности от тех, кого считает своими подчиненными, от депутатов. Он не простит этого унижения». — Так и случилось.

Пакет основных документов об административной реформе в Москве утвердили в августе — сентябре. Но борьба Моссовета с мэрией не прекратилась и стала одной из причин кризиса, связанного с первой попыткой Попова уйти в отставку. Об этом — в следующих главах.

Другая большая проблема, которой пришлось заниматься в недолгие два месяца руководства департаментом мэра, — приватизация жилья. Летом 1991 года именно приватизация и Союзный договор стали главными политическими темами.

Союзный договор меня, признаюсь, мало интересовал. Был абсолютно уверен, что уход республик не остановить. Бесконечные компромиссы с Горбачёвым, по-прежнему преданным социалистической идее, приведут к торможению и неизбежному краху реформ.

Другое дело — приватизация. Наряду с демократией это краеугольный камень всех наших представлений о достойном будущем. Я написал об этом еще в своем «Наказе представителям ИПКОН» перед выборами депутатов Съезда СССР от Академии наук. Как идея это было очевидно, и в Восточной Европе примеры уже появились. Но как пройти этот «путь назад» в стране, где частная собственность была «заметена под ковер» на 74 года?

Мы много обсуждали этот вопрос в своем кругу и не могли прийти к единому мнению. Были четыре основных пункта расхождений во взглядах:

● приватизация платная или приватизация бесплатная (простая раздача или продажа за деньги);

● приватизация по справедливости (всем примерно поровну) или приватизация для эффективности (с перспективой быстрейшей концентрации капитала);

● приватизация «для своих» или открытая внешнему миру;

● приватизация в Москве — по общим правилам или наособицу.

У каждого подхода свои достоинства и недостатки.

Платная (возмездная) — аукционная или конкурсная — приватизация, как и приватизация с быстрой концентрацией капитала в руках руководителей предприятий и вообще сильных мира, привлекательна тем, что не только позволяла найти общей (значит — ничьей) собственности хозяина, но и обеспечивала эффективное управление, привлечение сколько-нибудь существенных инвестиций. Но платой за быстрый разбор бывшей «общей» собственности узким кругом лиц (номенклатуры, наиболее предприимчивых людей, бандитов) должна была стать… их неуверенность в завтрашнем дне. При смене власти или ее курса все лукаво присвоенное может быть так же легко у них изъято. Отсюда стремление вывозить капитал за рубеж и не заботиться об инвестировании в развитие легко доставшейся собственности. И согласится ли российский народ признать такую раздачу справедливой и необратимой?

Наоборот, бесплатная и равномерная раздача собственности не порождала немедленного недовольства. Но… когда важнейшие решения принимаются хуралом множества собственников, эффективное управление предприятиями невозможно. Инвестиций они не привлекут, а без денег нет и модернизации. Тут, как показал опыт введенных Горбачёвым выборов руководителей предприятий, либо профанация — либо управленческий ступор. До тех пор, пока все равно не образуется слой основных владельцев-акционеров.

Где-то посередине была версия с передачей предприятий (в первую очередь общественного питания и коммунально-бытовых) трудовым коллективам. Вроде бы поровну. Но как быть с военными, госслужащими и другими? Мои коллеги по КГБ потом говорили: «Тогда дайте нам приватизировать пистолеты и “корочки” (служебные удостоверения) — и мы в накладе не будем». Фактически так оно спустя много лет и случилось. Да и недолго трудовые коллективы были хозяевами — все перешло к директорам или к бандитам.

И, наконец, допуск к приватизации иностранцев. Оптимальный вариант — только при этом возможно быстрое привлечение новых технологий и денег. Но он неизбежно даст политическим кликушам аргумент: «Родину, гады, врагам продаете!» С другой стороны, если раздавать собственность только своим, они все равно постараются продать ее иностранцам, положив деньги уже в собственный карман.

Понятно, что в конце концов этот выбор будет делать лично Ельцин. Но то — в России. В Москве же выбор предстояло сделать Попову, с учетом городской специфики.

В России склонялись к смешанному варианту: открытие именных приватизационных счетов, на которые предполагалось зачислить «приватизационные деньги» (всем поровну) для использования только на приватизационных аукционах. В основном, акции предполагалось продавать за «живые» деньги с тридцатипроцентой льготой для сотрудников приватизируемых предприятий.

Эффективность такой схемы в Москве вызывала у Попова большие сомнения, и мы начали работать над альтернативным вариантом — для московского применения.

Лужков убедил, что нельзя Москву равнять с другими: главный капитал столицы — ее недвижимость и земля. Раздать «за так» — город останется без средств к существованию (напомню, в то время деньги в стране мало что значили, бал правил бартер). Конкретная опасность — возможность массовой переделки магазинов под офисы (тогда в Москве, как грибы, открывались новые компании и представительства, а помещений для них не хватало). Москва, особенно ее центральные районы, могла попросту остаться без магазинов. Нужно всюду учитывать столичную специфику.

Первым оселком должна была стать приватизация жилья.

К июлю проработка этой темы зашла в тупик, хотя обсуждалась давно.

Еще в июне 1989 года исполком Моссовета принял решение «О продаже гражданам квартир в личную собственность и оплате расходов на их содержание и ремонт». Предлагалось выкупать у города жилье по цене, назначенной оценочными комиссиями исполкомов, с возможной рассрочкой до 10 лет. Заведомый абсурд: не государство зарабатывало деньги, на которые построены квартиры, а люди и семьи. И заставлять их снова платить могла предложить только самая дремучая бюрократия.

Ровно через год, в июне 90-го, первый (и последний) демократический Моссовет принял по инициативе Попова решение «О передаче государственных квартир в собственность граждан». На добровольной основе и бесплатно. Но… в пределах социально гарантируемых норм и с соблюдением принципов социальной справедливости. А как это понимать?

Поначалу все казалось просто: давайте раздадим каждому по 18 квадратных метров плюс 12 квадратных метров на семью (таков существовавший в Москве норматив выделения жилья).

А остальные метры? А остальные — пусть выкупают. По какой цене? Н-да, вопросец. Ну ладно — по нормативной.

Какой такой нормативной? Ну вот мы учтем в каком районе — и установим цену.

А метро? А экология? А состояние дома?

И пошло-поехало. Мы вводили все новые коэффициенты, распространяя их, кстати, и на те самые 18+12 квадратных метров.

Потом пришли к пониманию, что усреднять нужно не метры, а стоимости жилья. Каждому — исходя из 18 квадратных метров (плюс 12 метров на семью) по 203 рубля за метр (такие тогда были цены!) — всего на 40 тысяч рублей. Но опять-таки — как же стоимость конкретных метров посчитать. Я предложил выпустить для этого квазиденьги, «жилищные деньги». Поначалу все согласились, но сразу поняли, что проблем с оценкой это не снимает.

Мы с каждым днем яснее понимали, что жонглирование коэффициентами (а практически на каждом новом совещании кто-нибудь обращал внимание, что забыли что-нибудь важное, и предлагал еще один коэффициент) превращает нас в параноиков. Отдать оценку на откуп специальным комиссиям — провоцировать поборы и взятки, которые станут неотъемлемой частью приватизации.

В конце концов, Попов принял решение: просто всем все раздать. У кого что есть, тот то и получит. Решение получилось быстрым, простым, эффективным и… несправедливым.

«Быстро» возобладало над «качественно». Вообще при принятии решений по приватизации очень часто повторялась мысль: главное — как можно быстрее создать класс собственников, ибо только он может стать надежной страховкой от возврата коммунистов к власти.

Но был, наверно, и еще один источник такого подхода: все-таки Попов сам тяжело расставался со своим относительно комфортным советским бытием. Потому у него часто проскальзывало непонимание, что заслуги перед СССР вовсе не обязательно должны идти «в зачет» при новой власти. Выходить из болота нужно так же вместе, как вместе в него и заходили. Потому и дворник, и профессор могли претендовать на одно и то же.

В восторге от такой приватизации — представители старой номенклатуры: партийной, советской, силовой, научной, творческой. Основная же масса, те, кто, собственно, и был демократическим движением, осталась где-то вблизи «средней температуры по больнице».

Обделенными стали вчерашние «лимитчики», работники промышленных и строительных предприятий, сферы услуг — то самое «молчаливое большинство».

Впрочем, в допущенной несправедливости есть один смягчающий ее момент: определенная корреляция между сроком проживания семьи в Москве и ее обобщенными жилищными условиями. Не всегда, но довольно часто, чем дольше жила семья в Москве, тем большей жилой площадью располагала.

Весьма болезненной стала тема репрессированных. К нам обращались сами репрессированные или их близкие родственники с упреком: мы ютимся в коммунальной квартире (в малогабаритной квартире), а наше бывшее жилье занимают ветераны-чекисты, которые и отправляли нас в лагеря. И крыть нечем. Часто, правда, жертвы (или их наследники) сами были палачами предыдущих владельцев[114]. Но мы так и не смогли найти верное решение.

Время от времени появлялись и занятные локальные задачи. В конце июня упразднили Совет Экономической Взаимопомощи — организацию, которая координировала экономическое взаимодействие СССР со странами «социалистического лагеря». Советский Союз из своего нефтяного кармана субсидировал их, а они изображали верность марксизму-ленинизму. Как только появилась возможность «побега» из этого лагеря, они таким шансом немедленно воспользовались. Выскочив из-под советского политического пресса, эти страны решили немедленно развернуть свои экономики на Запад, и СЭВ при таком выборе стал не нужен. Летом 1991-го, на 43-м году жизни, организацию распустили. Сотрудники секретариата СЭВ, руководящего органа, во главе с секретарем (высшим должностным лицом организации) Вячеславом Сычевым заявили претензию на сохранение за ними знаменитой «Книжки», здания на Новом Арбате, 36. Если учесть, что в состав комплекса входила и гостиница «Мир», небольшая группа ответственных товарищей на всю жизнь обеспечила бы себя, своих детей и внуков. Их мотивировка была проста: мы организация международная, следовательно, не подпадаем ни под юрисдикцию СССР, ни под юрисдикцию РСФСР. И уж тем более к Москве никакого отношения не имеем. По ходу дела выяснилось, что большая часть помещений уже сдана ушлыми сэвовскими работниками в субаренду по весьма мутным схемам. Попов рассвирепел и предъявил им ультиматум: либо комплекс передается на баланс Москвы, либо власти Москвы потребуют его снести, а счет за работу предъявят «наследничкам». Те дрогнули и отступили. Так к Москве отошел комплекс зданий, в котором разместились городские и коммерческие организации и с которым связаны некоторые драматические события осени 1993 года.

К тому же времени относится и попытка создания неподконтрольной Ельцину партии, способной стать значимым игроком на советской политической сцене и выражать интересы реформистских сил в КПСС. Инициатор, Попов, хотел подвигнуть Горбачёва на окончательный разрыв с консерваторами, доминировавшими в аппарате КПСС, чтобы президент СССР, став политически сильным и независимым, был противовесом Ельцину.

На совещании с участием Николая Травкина, Алексанра Руцкого, бывших членов Политбюро ЦК КПСС Александра Яковлева и Эдуарда Шеварднадзе, экс-членов ЦК КПСС Аркадия Вольского и Вадима Бакатина разговор шел о том, что «Демократическая Россия» уже не способна ни на что, кроме митинговщины, что нужна эффективная политическая организация, способная выступать в качестве значимой парламентской силы — дисциплинированная и управляемая. О том, что Горбачёву нужно уходить из КПСС, где он остался без поддержки.

Уже собирались расходиться, когда я спросил, а что же дальше. Увидев «смятение во взорах», предложил: давайте набросаю план дальнейших действий. Все радостно согласились.

План составил, но после отставки Горбачёва в дальнейшей работе по созданию Движения демократических реформ участвовал лишь эпизодически, до учредительного съезда его преемника — Российского движения демократических реформ. Понимал, что судьба его не может быть счастливой — оно опоздало как минимум на год, что в тех условиях равносильно эпохе.

К лету 1991 года поляризация в политически активном мире зашла так далеко, что «центристы» стали аутсайдерами, способными только на округлые и потому уже бессмысленные формулировки. В декларации инициаторов было много правильных, но совершенно общих слов. Конкретикой можно назвать лишь упоминание о «парламентской республике» и «сохранение исторического ядра нашего государства (СССР — Е. С.) как союза свободных и суверенных народов»[115]. Все это уже отстало от жизни. Ну а поскольку через полтора месяца грянул путч, и идея обновленного Союза оказалась окончательно похороненной, то июньское заявление «девятки»[116] о создании ДДР оказалось холостым выстрелом. Впрочем, сколько их, холостых выстрелов, в ту пору раздавалось в сферах политики. Не только люди — целые организации появлялись, привлекали внимание и моментально исчезали из виду. Интересно, что иная судьба оказалась у протогосударств, возникших в то время (Абхазия, Нагорный Карабах, Северная Осетия, Приднестровье): почти все они продержались до написания этих воспоминаний, то есть более четверти века, исчезла только Чечня-Ичкерия, да и то, исчезла ли?

Если бы указанные товарищи заявили о своем присоединении к «Демократической России», тем более что половина их и так была «демороссами», толку могло быть больше. Но сидеть в одной лодке с «демшизой», как презрительно называли основную массу демократического движения «видные государственные деятели», было ниже их достоинства. Что ж, уже через год они превратились в «невидимых государственных деятелей».

Собственно, процесс этого превращения уже начался. Попов попросил меня взять под опеку Александра Яковлева, «идеолога перестройки» и бывшего члена Политбюро ЦК КПСС, который тем летом остался не у дел: вышел и из КПСС, и из горбачевского президентского совета. А людям такого типа без кабинета, служебного авто и без «вертушек»[117] — никак. Вот Попов и принял его на работу в аппарат Моссовета со всей этой атрибутикой впридачу.

Помню огромное впечатление, которое произвела на меня первая долгая беседа с Яковлевым.

Хотел бы быть правильно понятым. И к Горбачёву, и к Яковлеву я испытываю большое уважение и симпатию, если говорить об их человеческих качествах, особенно в их жизни после ухода с государственных постов. Но в политической деятельности это были наши противники. Поэтому мои критические и даже резкие характеристики этих ярчайших людей относятся только к их деятельности во главе СССР и КПСС.

Так вот, слушая Яковлева, я был совершенно поражен… своим разочарованием. Все-таки сказывалась какая-то привычка, свойственное русским людям постыдное почитание власти[118], и где-то в подкорке сидела мысль, что они, стоящие на вершине государственной пирамиды огромного государства — «люди выдаюшшегося ума», как говорил гравер Савва из фильма «Покровские ворота».

Увы, эта иллюзия разрушалась почти с каждой минутой нашего разговора. А ведь это был едва ли не умнейший член Политбюро. Я часто потом вспоминал это впечатление, когда, руководя кадровой работой администрации президента России, слышал от оппонентов упреки: вот-де при коммунистах кадровая работа была здорово поставлена. Увы, руководители компартии не производили сильного впечатления способностью к анализу и, тем более, предвидению. Сильнее других были Гейдар Алиев (Азербайджан) и Нурсултан Назарбаев (Казахстан). Ну так и результаты в этих странах соответствующие… И далее по вертикали вниз все хуже и хуже.

Это разочарование Яковлевым нужно иметь в виду, чтобы оценить всю меру моего идиотизма, когда я в начале 1995 года согласился участвовать в создании его Партии социальной демократии. Ведь в июне 1991 года уже было ясно, что лидеры КПСС — и прогорбачевцы, и антигорбачевцы — персонажи заканчивающегося спектакля.

А персонажи начинающегося представления готовились к новому торжеству — вступлению Ельцина в должность первого президента России (тогда еще — РСФСР).

Своеобразный «съезд победителей» прошел в Доме кино, где перед активом «Демократической России» выступили Ельцин, Попов, Собчак. В затемненном зале раздался первый аккорд, и я встал. За мной встали и остальные: впервые «Патриотическая песня» Глинки исполнялась публично в качестве государственного гимна России. Ему ни тогда, ни потом не придумали достойного текста. Варианты предлагались, соответствующая комиссия их отвергала, и Россия петь свой гимн не могла. А в президентство Путина и вовсе вернулись к советскому гимну Михалкова — Эль Регистана — Александрова, выполнив очередную перелицовку. Сначала из текста выпал «Сталин великий», потом — «Союз вековой». Зато помянули бога в гимне светского государства!

Вообще к символической части нашей революции мы отнеслись спустя рукава. Еще пример. Уже работая в Администрации Президента, предлагал превратить 12 июня в главный государственный праздник разрыва с советско-коммунистическим прошлым и проводить военный парад именно в этот день. Не заинтересовал… В результате со временем люди вообще забыли смысл события.

Настроение было приподнятое. Но… первый звонок прозвучал уже через несколько дней, когда Ельцин, приехав в Новосибирск, отказался от встречи с местным активом «Демократической России» и предпочел «представителей общественности», подобранных для него местной номенклатурой во главе с губернатором. (К 1996 году почти все присутствовавшие на собрании в Доме кино оказались от власти отторгнуты.)

Конец июля и начало августа запомнились двумя событиями, оставившими неоднозначное впечатление.

20 июля Ельцин издал указ, запрещающий политическим организациям создавать ячейки на предприятиях и организациях. С одной стороны, это должно было подорвать влияние КПСС, особенно в силовых структурах. С другой, чувствовалось, что это будет еще одной причиной снижения влияния и роли «Демократчиеской России».

В те же дни Горбачёв и лидеры девяти республик закончили согласование нового Союзного договора о создании Союза суверенных государств.

На Совете представителей «Демократической России» начался ожесточенный спор, в котором Афанасьев, Баткин и ряд других, начав с осуждения проекта Союзного договора, быстро перешли на критику уже очевидного отрыва Ельцина от демократического движения, нарастающего авторитаризма его действий пока еще не в сфере государственного управления, но в выработке идеологии и политики реформ. Им оппонировала умеренная, в значительной мере уже «ономенклатуренная» часть демократов, которая от Ельцина дистанцироваться не собиралась, потому что неизбежное столкновение с коммунистами и их аппаратом требовало сплоченности демократического движения. Среди них и я. «Вы думаете, мы уже победили? Да ничего подобного. Мы сейчас начнем осуждать Ельцина, а завтра останемся без генерала в решающей схватке», — говорил я. (До сих пор стыжусь, насколько резко оборвал весьма уважаемого мной Баткина.) Все понимали: Союзный договор — больной компромисс, в первую очередь, Горбачёва и Ельцина, договор, который ни тот, ни другой соблюдать не смогут. Горбачёв впоследствии говорил: «Я думал: подпишем, а потом я постепенно вожжи подтяну». Да и ключевые зарубежные партнеры до провала августовского путча старались иметь дело только с Горбачёвым и настаивали на сохранении СССР: мысль о возможности распада крупнейшей ядерной державы на части, из которых четыре[119] станут ракетно-ядерными государствами, приводила их в ужас. А Ельцин понимал, что Горбачёв «не тянет», что разрыв с ним неизбежен, и с каждым днем укреплял свои позиции в России и за рубежом.

Но лето — сезон отпусков, и после 5-го Съезда и инаугурации Ельцина наступило затишье. Перед бурей.

Новые российские, московские, петербургские власти занимались вопросами строительства новой государственности. Старая советская власть готовилась к перевороту.

Это были самые «подходящие» условия для предстоящей поездки в США. Первой в моей жизни поездки за рубеж.

Постсоветским поколениям не дано пережить остроту чувств, которые испытывали советские люди, впервые оказавшиеся «там». Из «продовольственной проблемы» — к полным прилавкам. «Свободный мир» потрясал абсолютно всех, кто приезжал туда из-за «железного занавеса», как назвал границу социалистического лагеря британский премьер Черчилль.

При Академии наук СССР действовал Центр научно-технической деятельности, исследований и социальных инициатив (ЦЭНДИСИ). Тогда его возглавлял Владимир Свирский. Он и организовал поездку на конференцию URISA — Американской ассоциации развития муниципальных и региональных информационных систем, которая проходила в Сан-Франциско с 12 по 16 августа и была посвящена использованию цифровых технологий в региональном и муниципальном управлении.

Мой английский далеко не совершенен, и предстояли неизбежные проблемы с пониманием. Но это — полбеды. Главная проблема — у меня не имелось ни малейшего представления, что это за хитрость такая — цифровые технологии. Ну, думаю, на месте разберемся.

Жена поставила кардинальную задачу: во что бы то ни стало купить электрический утюг. Наш старенький все время ломался. В московских магазинах их найти было невозможно, пользоваться «административным ресурсом» — недопустимо, и мне приходилось все время ремонтировать вышедшую из строя технику, чтобы являться на работу в отглаженных брюках и сорочке. В чемодан сверху Юля положила листок бумаги, на котором размашисто написала: «УТЮГ!!!»

Оформление необходимых документов, получение загранпаспорта (большой в те годы редкости) и американской визы меня не обременяло: все сделал отдел международных связей Моссовета[120].

И вот наступило 11 августа. Теплое солнечное утро. Вещи собраны, все готово. Приподнятое настроение, хотя и с ощущением легкого мандража. Впервые в жизни предстоял выезд из СССР. И сразу — в США. Да еще больше, чем на неделю, обратные билеты — на 19 августа…

Стою перед зеркалом, бреюсь и думаю: «А хорошо все-таки, что возвращаться предстоит именно 19-го, в понедельник. Уж если они (руководство СССР) и начнут переворот, то сделают это наверняка в ночь с пятницы на субботу или с субботы на воскресенье. Ну не полные же они идиоты, чтобы начинать переворот в ночь на понедельник, когда люди уже вернутся с дач в город. Так что у меня будет время на обратном пути оценить ситуацию и принять оптимальное решение».

Забегая вперед, отмечу, что я сильно ошибся: они таки оказались полными идиотами и начали переворот именно в ночь на понедельник. А вот в главном, в ожидании переворота, ошибки не было, поскольку к этой грани партийно-государственное руководство СССР уже подходило, и не раз. И в марте 1991 года, во время «танковой демонстрации», и в июне, когда Попову пришлось передавать информацию о подозрении на заговор американскому послу в Москве.

Такие вот «веселые» мысли на дорожку.

«Заграница» началась уже в самолете. Привыкнув летать по стране в тесных самолетах внутренних авиалиний[121], сразу оценил размашистость рядов, ширину кресел и вкусные ароматы международного рейса по маршруту Москва — Хабаровск — Анкоридж — Сан-Франциско. Летели втроем — префект Центрального округа Александр Музыкантский, советник мэра Сергей Трубе и я. Кажется, только для меня это было первое путешествие за границу.

Проводница, лучезарно улыбаясь, спросила: «Что будете пить?» — и назвала длинный ряд совершенно незнакомых напитков. К счастью, Музыкантский радостно протянул: «А-а, 7-Up! Давайте 7-Up». Стараясь изобразить бывалую невозмутимость, попросил «того же.

В Хабаровске самолет стоял долго, было время познакомиться с городом, в котором я не раз бывал и который мне очень нравится. Тут уже я выступал знатоком и рассказчиком.

Следующая остановка — Анкоридж на Аляске. Я работал на Чукотке, Таймыре, бывал в Тикси, Амдерме, Хатанге, Дудинке и хорошо представлял, как должен выглядеть «нормальный» заполярный населенный пункт: покосившиеся почерневшие бараки и балки[122], куча брошенной сломанной техники, зимники и снежные проулки, в лучшем случае засыпанные шлаком, запах мазута от местной котельной, на мужиках — грязные спецухи и бушлаты, пьянь на улицах. В общем, как положено.

А тут — чистые опрятные домики, расчищенные асфальтовые дороги, свежепокрашенная техника, красиво одетые люди. Внутри аэропорта и даже в туалете запах хорошего парфюма.

Прилетели в Сан-Франциско, поехали в гостиницу «Мариотт». По дороге удар следовал за ударом. Дороги широкие и ровные (сейчас, кстати, они стали хуже и грязней). Машины — сплошь иномарки, красивые и чистые! Пешеходов не просто пропускают: не сдвинешь американскую машину, пока пешеход не перейдет дорогу! Дома — чистые, а витрины — хоть брейся! Реклама — красивая. И ни слова про «Планы партии — планы народа» или «Перестройку — в жизнь»! А главное — ни одной очереди у магазинов!! Вообще — ни одной!!!

В гостинице — полный караул. Чемоданы из рук вырывают, чтобы отнести в номер. Все такое красивое и чистое, как в кино. Все улыбаются. Нет очереди командированных, бьющихся за подселение в уже занятый номер.

В номере окна, красиво тонированные в золото, опять же запах пьянящий. Наволочки и полотенца — не влажные и протертые до дыр, а как… даже не знаю откуда. В магазинах у нас таких уж точно не было. Техника непонятного назначения. Пузырьки и тюбики непонятного содержания.

В общем, чувствую, влип. Но это оказалось лишь невинной прелюдией к настоящим проблемам.

Первой из них была сама тема конференции: цифровые технологии в муниципальном и региональном управлении. Как я уже говорил, до 1990 года компьютер в нашей стране был громаден, редок и малодоступен. С появлением кооперативов и ЦНТТМ в страну хлынул поток более или менее современной электронной техники, что, между прочим, убило совершенно неконкурентоспособную советскую радиоэлектронную промышленность. Но использовались мудреные электронные изделия исключительно в качестве пишущих машинок с функциями редактирования и архивирования. Ни о каких сетях и базах данных коллективного пользования у нас тогда никто и не слышал. Конечно, еще в конце 70-х годов во всю мощь и немощь советского пропагандистского аппарата продвигалась тема АСУ (автоматизированных систем управления) и АСУ ТП (автоматизированных систем управления технологическим процессом). Но, во-первых, к муниципальному управлению это имело мало отношения, во-вторых, не использовалось для выработки решений, и, главное, тут вообще речь шла о другом.

Вторая проблема — УТЮГ! На второй же день пошел в магазин. От волнения, обусловленного важностью поставленной задачи, забыл, как сказать по-английски заветное слово. Стал энергично шипеть и пыхтеть, исполняя рукой возвратно-поступательные движения. Продавец, начальный испуг которого неадекватным поведением посетителя постепенно прошел, робко спросил: «Iron?»[123] «Yes, yes, — радостно закивал я — Have you an iron?» «Sure, we have irons»[124], — сказал зловредный американец. Вот же гадство, у них, оказывается, в продаже есть разные утюги! А уж когда я увидел целые ряды самых разных утюгов (сейчас-то у нас точно так же) мне наступил конец. Ну не было при коммунистах такой проблемы, чтобы простой советский человек стоял перед выбором, какой товар купить. При коммунистах вопрос стоял просто: найти хоть что-нибудь. Ну, коммунисты — ладно. А вот что родная жена в точности не описала, какой утюг ей привезти, — это был удар неожиданный. В общем, потрясение вкупе с фрустрацией были такими, что так я утюг и не купил.

На конференции на нас обрушился сокрушающий поток информации. Доклады разработчиков, создателей и пользователей, красочные буклеты, поездки по организациям, на практике внедряющим новые технологии — от округа Напа до местного отделения ФБР. И всюду мы видели эти самые цифровые технологии в действии — от планирования территорий и налогового учета до поиска преступников и организации дорожного движения. Впечатление, что мы — троглодиты на приеме в Академии наук.

Главным было очень болезненное понимание, что нужно срочно развивать, внедрять и догонять. Что будь у нас в Москве подобные системы, гораздо проще было бы осуществлять приватизацию жилья по справедливому принципу, с учетом реальной стоимости жилья во владении граждан, а не по принципу «чем владеешь, то и получаешь». Что под эгидой департамента мэра эту работу нужно поставить на одно из первых мест. И не жалеть на это денег, сколь бы скуден московский бюджет в то время ни был.

В разговорах между собой мы, однако, делились и сомнениями: можно быстро подтянуться в части программирования, постановки задач, внедрения. Но вот по «железу», по технологическому обеспечению такого рывка нам своими силами не одолеть.

Во время поездки произошел еще один поучительный эпизод. Мэр одного из городов пригласил меня на ужин. Небольшой итальянский ресторан «на горах» с прекрасным видом на море. Кроме нас с мэром еще то ли свадьба, то ли помолвка, несколько пар, но, понятное дело, хозяин ресторанчика — маленький, полный, усатый итальянец — от нас не отходит, восторженно сияя весь вечер. Сам наливает вино, сам объясняет, что за блюда подают. Даже сам играет на гитаре и поет милые итальянские песенки. Даже неудобно.

Мы говорили в основном о делах в СССР, куда все может пойти. Обсуждали возможный приезд мэра в Москву. Ну и обычная застольная беседа.

Ужин окончился, хозяин проводил нас до мэрского лимузина, и мы тронулись в обратный путь. Мэр спросил, как мне понравился хозяин ресторана. Совершенно искренне ответил, что очень понравился, что его радушие и любезность — выше всяких похвал.

В машине наступила натянутая тишина. Мэр молчал, словно я брякнул какую-то бестактность. А я сидел и пытался отгадать, какие дефекты моего английского вызвали эту внезапную отчужденность. Машина ныряет вниз, взлетает вверх и снова валится вниз (таковы особенности рельефа тихоокеанского побережья в тех местах). А мэр молчит.

И, наконец, выдавливает то, что — заметно — давно носил внутри и не мог ни с кем разделить: «Вот этот человек и решает, кто будет следующим мэром города».

По окончании конференции, 17 августа, мы полетели в Вашингтон, для встречи с известным политологом Германом Пирчнером (Herman Pirchner), президентом American Foreign Policy Council, партнером Свирского и его коллег из AFPC по развитию ряда проектов в сфере политического анализа и консультирования.

Меня напрямую спросили, возможен ли в Москве переворот. В Вашингтоне был вечер 17-го, в Москве начиналось 18-е, воскресенье. Отсутствие драматических новостей в соответствии с моим предположением перед вылетом могло означать лишь одно. Я уверенно ответил: «В ближайшее время — нет». Теперь-то мы все знаем, что в эти часы началась практическая реализация путча. Прав, ох как прав был «папаша Мюллер» из популярнейшего в те годы телесериала «Семнадцать мгновений весны»: трудно иметь дело с непрофессионалами. Добавлю только, что с глупыми профессионалами дело иметь еще труднее.

Ночевал дома у Пирчнера, в паре километров от Лэнгли — штаб-квартиры ЦРУ. Не покидало ощущение нереальности происходящего: куда меня занесло?!

На следующий день Пирчнер повез нас в Нью-Йорк. Я предвкушал знакомство с Восточным побережьем США, но не сложилось: автострада, по которой мы ехали, проложена так, что ничего вокруг не видно. Где-то вдали слева увидели Нью-Йорк, Герман тыкал пальцем в дымку и говорил, что там — статуя Свободы. Оставалось верить на слово.

Тепло распрощались с Пирчнером и вылетели в Москву, где в это время был час ночи 19 августа 1991 года. По пути нам предстояла еще посадка для дозаправки в аэропорту «Шеннон» в Ирландии.

В «Шеннон» самолет прилетел около 6 утра по московскому времени 19 августа. Пошел в аэропорт с вялой надеждой купить утюг. Да еще позвонить в Москву.

Я забрался в телефонную будку — названивать в Москву, чтобы проверить, будет ли меня встречать машина. В это время Музыкантский и Трубе пошли осматривать аэровокзал с его телеэкранами. Дозвониться не удавалось, что меня ничуть не обеспокоило и не насторожило: качество советской телефонии было таким, что я всегда твердил: «Следующую войну мы проиграем из-за связи» (что, кстати, подтвердилось позднее, во время Первой чеченской войны).

Подошли Музыкантский и Трубе:

— Ну что, летим или остаемся?

— Остаемся. Вот сейчас все бросим и останемся, — сострил я, ничего не подозревая.

— Ты что, не знаешь? В Москве — переворот!

— Да все уже давно перевернули, — продолжал я острить.

— Да мы серьезно, идем к телевизору!

До меня, как до верблюда, стало потихоньку доходить, что ребята вовсе не шутят. Подошли к телеэкрану и… танки, БТРы, грузовики с солдатами — все в реальном времени, в реальной Москве. Картина — нереальная.

Что делать? А в зале звучало все настойчивей и потому особенно неприятно: «Пассажиры Музыкантский, Савостьянов, Трубе, срочно пройдите на посадку». Это «на посадку» звучало особенно зловеще и казалось прямым намеком на незавидное будущее.

Наконец, решаем: отсиживаться в кустах — последнее дело, наше место — в Москве, рядом с товарищами. В самолете, по договоренности с экипажем, поочередно запираемся в туалете и сжигаем записные книжки (начитались про шпионов, понимаешь). В глазах окружающих — сочувствие.

А потом вдруг приходит понимание: если путч (ярлык придумал я) всерьез, то граница закрыта, в Союз нас не пустят, и будет еще время, чтобы принять осмысленное решение. А если в Союз нас пустят, то путч — опереточный, дольше нескольких дней канитель не протянется, и чего тогда особенно бояться.

В Союз влетели, к Шереметьево-2 подлетели, всматриваемся изо всех глаз и… ничего необычного не видим. Ни машин, ни танков — ничего настораживающего.

Погранконтроль проходим обычным порядком (если честно — не совсем обычным: шли-то через VIP-зал. А как же, новая номенклатура демократической закваски).

Первые, кого мы видим на родной земле, — наши жены, Юля Савостьянова и Мила Музыкантская. Как предполагает обстановка — вполне зареванные. Тут же — мой друг, а теперь полноправный гражданин США Герман Рылов, наши водители, в том числе — мой, Виктор Пряхин (я ведь уже сказал — новая номенклатура).

Первый вопрос: работает ли телефон в машине? Все телефоны работают, никто никому не мешает. Это успокаивает — путч и в самом деле опереточный. Дети с моими родителями едут с дачи домой. Это тоже успокаивает — можно все взвалить на умного и надежного Германа.

Садимся в машины и едем в Москву. Уже около 11 утра, движение оживленное. Но тут следует сделать оговорку. Машин тогда в Москве было раз в 6–7 меньше, чем сейчас. Поэтому хотя военная техника и создает определенные проблемы, пробок не видно. По дороге узнаем новости. Мэра Москвы Попова в Москве нет — отдыхает в Киргизии. На хозяйстве в Москве — Лужков. У Белого Дома на Краснопресненской набережной (резиденции Президента РСФСР и Верховного Совета РСФСР) собираются десятки тысяч москвичей для защиты своей власти. Факт изоляции заговорщиками законного президента СССР Михаила Горбачёва подтверждается, что еще больше ухудшает их (путчистов) положение.

Позвонил Александру Николаевичу Яковлеву. Оказывается, они сидят с Шеварднадзе в гостинице «Минск» (странно: у Яковлева есть кабинет на Тверской) и обсуждают сложившуюся ситуацию. А мы как раз проезжали мимо. Оставив Музыкантского в машине, заскочил к ним. Узнал, хотя и с определенными оговорками, главное: Горбачёв в этой затее не участвует, может быть, даже осуждает ее. Это определяет правовую сторону дела: действия ГКЧП абсолютно незаконны, это уголовные преступники, узурпаторы, банда заговорщиков.

Приехали на работу, в Красный дом Моссовета и мэрии Москвы. Зашел к Лужкову вырабатывать тактику действий. Потом ее надо согласовать с Белым Домом, чтобы действовать в унисон.

Главные соображения:

Ни в коем случае не провоцировать войска на применение силы. Наоборот, обеспечивать им безопасность, питание (по возможности — горячее), вести разъяснительную работу. Этим должны заниматься депутаты, активисты «Демократической России», все желающие москвичи, ну и, конечно, работники продовольственных служб города во главе с Владимиром Карнауховым;

Использовать все имеющиеся контакты с руководителями силовых структур для изоляции ГКЧП, недопущения силовых акций, постепенного перетягивания этих руководителей на свою сторону;

Использовать все имеющиеся возможности для международной изоляции гэкачепистов, разъясняя ситуацию работникам диппредстави-тельств и зарубежной прессы;

Для поддержания духа защитников демократии организовать строительство баррикад с привлечением возможностей городского строительного комплекса (Владимир Ресин) и столичного общественного транспорта (Алексей Пешков);

Как можно активнее выводить народ на улицу, оказывая нарастающее политическое давление на ГКЧП.

В разгар совещания в кабинет Лужкова вошел дежурный и сказал, что к зданию подошла танковая колонна, ее командир добивается встречи с Лужковым. Вошедший генерал-майор ВДВ представился: «Генерал-майор Зимин»[125] — и доложил, что колонна прибыла на охрану Моссовета.

— А ты мне тут на х… не нужен со своей охраной, — заявил ему Лужков, — в Москве и так полный порядок. Так что разворачивайтесь и у…те отсюда.

— Есть — ответил генерал, взял под козырек, развернулся и… ушел «исполнять приказание».

Через несколько минут ушла и колонна танков. Этот эпизод хорошо характеризует общий раздрай, непонимание ситуации, неопределенность целей и стремление подстраховаться на всякий случай, не проявляя излишнего рвения, столь характерные для всех тех, кто был вовлечен в авантюру ГКЧП помимо собственной воли.

Перелом в настроениях случился, когда с одного из танков, подошедших к Белому Дому, выступил Ельцин, объявивший путчистов вне закона и призвавший к сопротивлению действиям ГКЧП и защите законной власти. Ельцин со своим окружением (Бурбулис, Хасбулатов, Шахрай, Скоков и другие) играл главную роль в сопротивлении ГКЧП. Они регулярно выпускали указы и другие документы, дискредитирующие решения ГКЧП, но главное — позволявшие удерживать в своих руках информационную инициативу и сообщать всем и вся, что ГКЧП не победил. Каждый новый текст, каждое новое выступление Ельцина и его команды вселяли уверенность и оптимизм — в сторонников, сомнения и неуверенность — в колеблющихся и врагов. Президент России был и душой, и центром, и символом воли россиян, символом сопротивления наглому мятежу.

Нам в Красном доме выпали задачи менее масштабные, но все-таки немаловажные: город должен нормально жить и работать. Характерной чертой Моссовета (так по традиции москвичи чаще называли Красный дом) был нервический ажиотаж набежавших туда сотен депутатов (в Моссовете того времени было около 450 депутатов), активистов демократического движения и просто тянувшихся сюда москвичей. Кто-то постоянно прибегал с сообщениями о новых армейских колоннах (иногда реальных, а чаще вымышленных). Кто-то предлагал новые заявления или митинги. В общем, параллельно существовали рутинная работа и предчувствие гражданской войны.

Вместе с депутатом Моссовета Александром Соколовым набросали схему размещения баррикад, создание которых обеспечили строительными блоками, автобусами и троллейбусами.

Вечером с Шахновским поехали в аэропорт «Домодедово» встречать прилетавшего из Фрунзе[126] Попова и потом вместе отправились в Белый Дом. По дороге еще раз обратили внимание на отсутствие каких-либо режимных мер, вроде бы обязательных при чрезвычайном положении. И снова, теперь уже вместе с Поповым, обсуждали, как же это все неумело. Но понимали и то, что в своем неумении организаторы могут совсем потерять голову и пойти на кровопролитие, которое неизбежно кончится их провалом, но горюшка много может принести.

Высказал опасение: если гкчписты догадаются организовать по партийной линии митинги в поддержку своих действий — пусть силком, пусть по разнарядке, — они смогут вывести на улицы немало людей. И это позволит им если не перехватить политическую инициативу, то, во всяком случае, значительно укрепить дух привлеченных военнослужащих и обеспечить некоторую моральную поддержку возможных силовых акций. Попов со злым сарказмом сказал, что если бы они могли работать с людьми и не бояться «улицы», у них был бы «свой» президент РСФСР, и они до сих пор имели бы большинство в Советах.

Собравшиеся у Белого Дома люди стали для меня живым воплощением возвышенного и героического, которое так часто проявляется у народов в эпохи великих перемен.

Самоотверженность и боль за судьбу страны, отвага и бескорыстие, ощущение подлинного братства — вот что было характерно для подавляющего большинства стоявших под дождем людей.

Сегодня совершенно очевидно: главное, что мы потеряли за прошедшие 30 лет, — не территории, не политическое влияние, не киловатты и тонны производимой продукции.

Главная наша потеря — вера и энтузиазм людей, свергнувших в том уже далеком году один из самых кровавых, преступных режимов в мировой истории.

Нельзя было не понять, на чьей стороне будет победа. Наверное, когда протест народа против власти становится таким решительным и непреклонным, но в то же время спокойным и свободным от истерик, — власть обречена. Люди восторженно приветствовали Попова, который был чрезвычайно популярен как один из лидеров демократического движения и, как мэр Москвы, известен и любим.

В то же время вся страна видела по телевизору пресс-конференцию трясущихся (в прямом смысле) от страха руководителей ГКЧП, испуганных и пьяных недотеп, заваривших кашу и не способных ее съесть. А уж когда Татьяна Малкина из «Независимой газеты» в лоб спросила: «Скажите, пожалуйста, понимаете ли вы, что сегодня ночью совершили государственный переворот?» — эти «вожди» растерялись настолько, что мы покатились от хохота. Важнее всего было то, что в этот момент многие силовики поняли: эти — не командиры.

После того как Попов закончил свою беседу с Ельциным, мы вернулись в Красный дом.

Там продолжалась работа по сбору информации, но, в общем-то, делать было особо нечего, и я поехал по ночной Москве проверять, как идет строительство баррикад. Одной из них, на Садовом кольце под Новым Арбатом, суждено было сыграть ключевую и кровавую роль в тех событиях. Останавливаясь поочередно у каждой, подражая традиционно-парадному стилю, «нарекал» баррикады именами Крючкова, Павлова, Язова и других членов ГКЧП. Та самая, под Новым Арбатом, кажется, получила имя «товарища Пуго». Шутку понимали правильно — смеялись и не пытались побить.

С утра вторника (20 августа) обстановка начала ощутимо меняться. Стало ясно, что гэкачеписты инициативу полностью утратили, в республиках и регионах их поддержка если и существует, то только на словах, а на Украине президент Леонид Кравчук прямо осудил ГКЧП. Начинает подниматься волна забастовочного движения — с перекрытием основных магистралей. Одобрения или согласия от Горбачёва они не получили. Призывы Ельцина и его штаба (в том числе к силовым структурам) находят все большую поддержку, все большее число политических, административных, хозяйственных и военных руководителей отмежевываются более или менее категорично от действий заговорщиков.

Днем под стенами Моссовета прошел митинг сторонников российской власти, которых мы приветствовали с верхнего балкона «Моссовета». А затем — демонстрация по улицам Москвы. Изюминкой ее стал сшитый по инициативе Российской товарно-сырьевой биржи[127] длиннющий, метров этак в 30, российский триколор, который последние два с половиной года был неофициальным флагом большинства антикоммунистических сил.

После митинга, понимая, что наступает решающий час, и кто его знает, как оно все повернется, я поехал домой к родителям на Пречистенку — вроде бы перекусить. А на самом деле — попрощаться с ними, с женой и с детьми.

Глаз резанула огромная очередь у новомодного «Макдональдса». Так обычно и бывает в эпоху революций — большинство современников не сразу их замечает. Вот и сейчас: ты готовишься умирать за народное благо, а народу вместо этого нужен бигмак. Настроение на несколько минут ухудшилось.

Пообедал с родителями, жену и сыновей обнял, поцеловал, погладил и попрощался.

К вечеру стало ясно, что готовится штурм Белого Дома. Тревожная информация и тревожные ожидания достигли максимума к 22 часам.

Примерно в это время Попов и Лужков перебрались в Белый Дом — необходимо сформировать единый центр выработки решений. К тому же и все митингующие перебазировались поближе к нашей главной цитадели. Ну и островок, на котором в крайнем случае можно искать спасения — посольство США — рядом.

Оставшись за главного на Тверской, 13, сразу же пресек намерения некоторых его обитателей обзавестись хоть каким-нибудь огнестрельным оружием. Нашим оружием всегда были ненасильственные действия. Какие бы многочисленные митинги и демонстрации мы ни проводили, за все годы от наших рук не пострадал ни один сотрудник правоохранительных органов. Позаботился об удалении из здания всех женщин. Осталась Люда Стебенкова, позднее — депутат Мосгордумы.

После этого — только ждать.

Около полуночи раздались звуки отдаленной стрельбы. Где стреляли, непонятно, но где-то возле Белого Дома. Неужели штурм? Но стрельба редкая, да и прекратилась очень быстро.

Что-то непонятное.

Через несколько минут — шквал звонков. В тоннеле Садового кольца, на пересечении с Новым Арбатом (а точнее — под ним), группа защитников Белого Дома вступила в бой с колонной техники, шедшей на Белый Дом. Есть погибшие, несколько машин сожжено.

Итак, рубеж перейден, «дерево свободы полили кровью патриотов». Сейчас все начнется.

Но… опять тишина. И неожиданный гость. В мэрию приехал заместитель начальника управления КГБ по Москве и Московской области Евгений Карабанов. По его словам, сотрудники группы «А» КГБ СССР, руководство Воздушно-десантных войск, Московского управления КГБ отказались исполнять команды на штурм Белого Дома, а новые дивизии, идущие в Москву вместо распропагандированных, на самом деле стоят и тянут время на МКАДе (тогда, напомню, МКАД был узеньким и для быстрого движения плохо приспособленным). Если это на самом деле так, то, похоже, перелом.

Около часа ночи 21 августа раздался гул моторов, лязг гусениц — несомненно, к мэрии приближалась военная техника. Через несколько секунд по Столешникову переулку, из-за памятника Юрию Долгорукому, показались БМП. Ну, вот и все: пришли за нами. Вдруг головная машина резко повернула направо и на полной скорости помчалась по Тверской… ПРОЧЬ ИЗ МОСКВЫ!!! Это была ПОБЕДА!!! Они отступили!!! Сразу позвонил Попову — для него это была радостная новость.

Телефонные звонки, в том числе из министерства обороны и министерства внутренних дел СССР, подтвердили: путчисты лишились поддержки военных, команд на применение силы нет, у них раздрай и паралич власти. Главный звонок был от Николая Калинина, коменданта МВО, сообщившего, что в Моссовет сейчас прибудет офицер связи для отслеживания вывода воинских подразделений из Москвы. Офицер приехал через пятнадцать минут и подтвердил: войска выводятся. Заговор провалился. Осталось только убрать политический мусор.

Утром 21 августа новости посыпались одна за другой. Войска выведены, гэкачеписты арестованы, Пуго застрелился, Горбачёв летит в Москву.

В последующие годы высказывались разные мнения о возможной причастности Горбачёва к ГКЧП. Исходя из собственного опыта работы в высших структурах, могу предположить, что инициаторы заговора во главе с Крючковым, узнавшие о предстоящей своей отставке из «прослушки» разговора Горбачёва с Ельциным и Назарбаевым, решили: «Ах, гад (это — про Горбачёва), о себе позаботился, а нас — за борт?! Тому не бывать».

И перед отлетом Горбачёва в Форос высказали ему свою «озабоченность»: «А ну как Ельцин и другие откажутся подписывать Союзный договор, нужно ведь и к такому варианту готовиться?». «Действуйте», — возможно, сказал Горбачёв. Эта безликая формулировка «действуйте» вообще очень популярна у руководителей: ты вроде бы команду дал, но всегда можно от исполнителей отмежеваться, не так, мол, поняли. Те и стали «действовать», попытались ультимативно поставить Горбачёва перед фактом и заставить к ним присоединиться, повязав кровью. Не на того напали — и воли, и ума у Горбачёва было куда больше. И быть у них на поводу президент СССР категорически отказался. Они растерялись и оказались неспособны взять на себя всю ответственность, в том числе и за большую кровь.

«Настоящих буйных мало — вот и нету вожаков», — как пел Высоцкий. И слава богу!

Подводя итог событиям тех трех дней, отмечу, что основной формой противостояния незадачливым, но опасным заговорщикам стало непослушание. Сопротивления, как такового, было меньше: трудно сопротивляться тому, что неподвижно (а именно так вели себя путчисты после ввода войск). Но тот факт, что сотни тысяч москвичей и петербуржцев, уральцев и сибиряков, украинцев и прибалтов не приняли покорно их волю, как к тому российская и советская власть их приучала веками, деморализовал большинство действующих лиц и исполнителей путча. Они-то надеялись, что после приказа: «Всем — в стойло» народ послушно побредет по предписанному адресу. Увидев же массовую непокорность, растерялись и впали в ступор (повторю: и слава богу, иначе последствия могли быть гораздо худшими).

Островками сопротивления были Горбачёв, Белый Дом во главе с Ельциным, журналисты, которые сломали благостное «лебединоозерское» описание дел в стране, военнослужащие, наотрез отказывавшиеся выполнять кровавые замыслы Крючкова и компании. И, конечно, те, кто своими телами заблокировал пути возможного наступления путчистов. В нашей памяти навсегда останутся имена погибших в тоннеле под Новым Арбатом — Илья Кричевский, Дмитрий Комарь, Владимир Усов.

21 августа собрались у Попова. Совершенно очевидно, что наступил исключительный по значимости и по стечению обстоятельств момент, когда может быть обрушена власть КПСС, прикончен, наверное, самый кровавый в истории режим. Наступает время «добить гадину», а с другой стороны — начать немедленное строительство новых государственных основ.

Попову позвонил мэр Парижа Жак Ширак, с которым он познакомился ранее в ходе официального визита. Сказал, что хочет немедленно, сегодня же прилететь. Я встретил его в Шереметьево около 15 часов. Главный политический соперник Ширака — президент Франции социалист Миттеран, в отличие от многих зарубежных лидеров, не осудил ГКЧП: «[Он] не видит причины не сотрудничать с ГКЧП как с руководством Советского Союза». Ширак же понял, что это наилучшая возможность сыграть на контрасте и набрать дополнительные баллы на будущее. Он сразу осудил ГКЧП и вот теперь прилетел в Москву на самолете знаменитого автогонщика Ники Лауда.

На пути из аэропорта сказал между делом:

— Мне кажется, что я еду с будущим президентом Франции.

Ширак расцвел, было ясно, что затронуто самое для него важное. Ну а через четыре года выяснилось, что я угадал.

Атмосферу тех дней характеризует ужин. Собрались в кооперативном кафе «У Федорова», в подвале дома 36 на Пречистенке. Внезапно меня вызвал водитель — к телефону. Сообщали, что на Москву идет танковая колонна, началась вторая волна путча. Начали проверять, разбираться. Сигнал оказался ложным. И только после рассказал парижским гостям…

Вечером на улицах радостное и более-менее трезвое гуляние.

Утром 22 августа — официальная встреча Попова и Ширака в Моссовете. Потом — торжественный митинг у Белого Дома. Митинг победителей. Символ наших демонстраций последних тридцати месяцев — российский триколор объявлен государственным флагом России вместо красного коммунистического полотна. Причем в постановлении Верховного Совета он был обозначен как бело-лазорево-алый и только на следующий год стал теперь уже привычным бело-сине-красным. На фоне общего торжества — страдания родителей ребят, погибших в ночном столкновении на Садовом кольце: Кричевского, Комаря, Усова.

На трибуне узнаем, что вместо главных «силовых» участников ГКЧП — министра обороны Дмитрия Язова, председателя КГБ Владимира Крючкова (министр внутренних дел Борис Пуго застрелился 22 августа, накануне ареста) Горбачёв назначил в минобороны, КГБ и МВД своих людей (Моисеева, Шебаршина, Трушина), что вызвало такое возмущение собравшихся, что уже назавтра под давлением Ельцина их заменили на тех, кто от ГКЧП отмежевался или прямо ему противодействовал. Министром обороны стал Евгений Шапошников, председателем КГБ — Вадим Бакатин, министром внутренних дел — Виктор Баранников.

Эта кадровая «рулетка» отразила главное — демократическая Россия победила коммунистический СССР, а Ельцин победил Горбачёва. После митинга собрались у Попова — обсудить развитие событий в Москве и заодно — как провести законодательное закрепление статуса Москвы, ее право идти вперед своим путем. В это время сообщили, что на площади Дзержинского, перед зданием КГБ, собираются толпы, намереваются снести памятник Дзержинскому[128] и, может быть, захватить здание КГБ.

— Сейчас все и начнется, — устало сказал Попов. — Все, кто отсиживался в кустах, начнут демонстрировать героизм. В Польше и Чехословакии первыми бросились громить архивы спецслужб их бывшие агенты, чтобы изъять свои дела. Поезжайте, Евгений Вадимович, посмотрите, что там.

Поехал на Лубянку, как всегда называли эту площадь коренные москвичи, вопреки советской топонимике.

У памятника собралось тысячи три — четыре, аплодисментами и свистом поддерживая энтузиастов-альпинистов, цеплявших петлю на шею статуи. На месте было много известных людей. Пытался хоть как-то управлять событиями Станкевич. Когда трос, наконец, накинули на шею «железного Феликса», его привязали к подогнанному грузовику и попытались памятник завалить. Работники мэрии и Моссовета бросились останавливать торопыг: мало того, что, рухнув, памятник мог кого-то задавить, но реальна была и опасность, что многотонная махина пробьет дыру к подземным переходам и линиям эскалаторов метро. С большими усилиями удалось взять ситуацию под контроль и убедить людей дождаться прибытия тяжелого крана.

Под восторженные крики и свист собравшихся истукан отправился туда, где ему самое место, — на задворки музея. Сбылось мое предсказание января 1990 года в Литве.

Объявившиеся, откуда ни возьмись, «московские казаки» успели еще до конца дня снести памятник Свердлову, одному из организаторов массовых репрессий казачества. На этом, к сожалению, снос памятников коммунистической наглядной пропаганды остановился. Библейская формула «Память о нем исчезнет с земли, и имени его не будет на площади. Изгонят его из света во тьму и сотрут его с лица земли»[129] до сих пор ждет в России своего осуществления. Прошли годы. Одна за другой страны бывшего СССР стряхивали с себя наносы и завалы коммунистического правления. В мае 2015 года уже и Украина объявила о полной декоммунизации.

И только Россия с Белоруссией цепляются за символы и лозунги ушедшего в прошлое преступного режима.

23 августа. Для меня — день исторический, главный день в моей жизни. Утром Лужков и я собрались у Попова для обсуждения злободневных тем — и рутинных, и стратегических, вытекавших из особенностей момента. Внезапно в кабинет вошел с хитрющей улыбкой Шахновский, управляющий делами правительства Москвы, и протянул Лужкову лист бумаги. Лужков прочел, хмыкнул и передал Попову. Попов прочел, хмыкнул и передал мне. Беру лист, а это — написанное печатными, вкривь и вкось буквами письмо Государственного секретаря РСФСР Бурбулиса на имя Горбачёва — о необходимости приостановки деятельности зданий ЦК КПСС на Старой площади. С одобрительной резолюцией президента СССР, последнего Генерального секретаря ЦК КПСС.

— Выполняйте, Евгений Вадимович, — ласково и весело сказал Попов.

И я пошел выполнять.

Телефоны правительственной связи — на столе, что, конечно, сильно облегчило работу. Первый звонок — начальнику городской милиции (ГУВД Москвы) генерал-майору Мырикову:

— Николай Степанович, направьте в мое распоряжение две роты ОМОНа к зданию ЦК КПСС на Старой площади. Старший офицер должен встретить меня на углу Ильинки и поступить в мое распоряжение. До моего приезда пусть выставят спаренные патрули у всех подъездов комплекса зданий ЦК КПСС.

— А с чем это связано, Евгений Вадимович? Чье это распоряжение? Да у меня сейчас и сил таких в наличии нету. На весь город готова только одна рота ОМОНа.

— По решению президента СССР, генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Сергеевича Горбачёва производится временная приостановка функционирования зданий ЦК на Старой площади. Мэр Москвы Гавриил Харитонович Попов поручил мне провести необходимые действия. Николай Степанович, вы будете выполнять распоряжение президента СССР?

— Конечно буду, Евгений Вадимович, только вы покажите нашему командиру распоряжение президента.

— Конечно, спасибо за помощь, Николай Степанович.

Следующий звонок — начальнику управления КГБ по г. Москве и Московской области Виталию Прилукову (он активнейшим образом поддерживал действия ГКЧП, так что его пребывание в должности до 23 августа было хорошей иллюстрацией царившей неразберихи):

— У меня есть поручение мэра Москвы выполнить решение президента СССР о закрытии комплекса зданий ЦК КПСС на Старой площади. Я сейчас туда выезжаю. Предупредите руководство охраны комплекса[130], чтобы встретили и оказали всяческое содействие.

— Я понял.

Подождал минут 30 и поехал, плохо представляя, что буду делать дальше. На углу Ильинки уже встречал Дмитрий Иванов, командир и создатель московского ОМОНа, удержавший ОМОН от поддержки ГКЧП и сыгравший два года спустя важнейшую роль в подавлении вооруженного мятежа пропарламентских сил в Москве. Он доложил, что все подъезды блокированы его сотрудниками, ожидающими дальнейших указаний. Мне показалось, что настроение у него радостное: похоже, что и ему, старому служаке, чертовски хотелось избавиться от партийного монстра.

Подошел рослый человек с умным симпатичным лицом и представился как комендант комендатуры по охране административных зданий ЦК КПСС майор Фролов. Смотрел со смесью любопытства и иронии: примерно так смотрел бы человек, который хотел сказать: мы, дескать, всегда успеем отвалить и вернуться, а вот сколько вы, ребята, тут дров наломаете?!

— Кто старший по зданию? — спросил я.

— Управляющий делами ЦК КПСС Николай Ефимович Кручина.

— Проводите.

— Вы все же покажите бумажечку.

Я предъявил все тот же «волшебный листок», майор хмыкнул почти так, как сделали это до него Попов и Лужков, и повел меня…

Входим в кабинет. Всё как положено: ковровая дорожка, стол у противоположной торцевой стены с портретом Горбачёва, длинный стол (для совещаний) параллельно стене, маленький приставной столик, за который я и уселся. Сопровождавший меня товарищ как-то неопределенно заметил: «Вот тут к вам, Николай Ефимович», ненавязчиво испарился.

Сидевший передо мной плотный широколицый человек лет 65 заметно волновался, но старался держать себя уверенно, как хозяин положения — сказывалась многолетняя привычка руководить большими коллективами, большими делами и… большими деньгами[131].

— Вы по какому вопросу?

— Вы знаете почерк и подпись своего руководителя?

— Какого?

— Вашего генерального секретаря, Михаила Сергеевича Горбачёва[132].

— Конечно, знаю.

— Тогда ознакомьтесь.

Протягиваю «волшебный листок».

Кручина берет его уже заметно дрожащими руками. Долго читает. Его лицо становится сначала розовым, потом — красным, потом — багровым.

— Вам все понятно?

— Да.

— Дайте приказ всем работникам очистить помещения ЦК. Мы возьмем его под охрану.

— Это невозможно. Здесь — значительные материальные ценности, секретные сведения, мы должны составить комиссию, провести инвентаризацию, передать все, как положено, на хранение.

— Все, что нужно, сделаем без вас. Понадобитесь — привлечем к работе.

— Я не представляю, как своевременно оповестить всех работников. Вот пусть рабочий день окончится, и, когда все уйдут, мы и очистим помещения.

— Насколько я знаю, именно сейчас здесь ведется уничтожение документов, говорящих о преступной деятельности КПСС. Мы, к сожалению, не закрыли вас раньше, но тянуть сейчас не будем. У вас есть радиосвязь системы гражданской обороны?

— Есть.

— Вот и сделайте необходимое объявление.

— Но это невозможно. Здесь — значительные материальные ценности, секретные сведения, мы должны составить комиссию, провести инвентаризацию, передать все как положено на хранение.

И пошло переливание из пустого в порожнее. Было ясно, что идет простое затягивание времени для решения каких-то неизвестных мне задач[133].

В кабинет вошел Шахновский, подошедший вместе с целой колонной демонстрантов, пришедших закрывать здание ЦК.

— Сейчас подъедет Саша Музыкантский, — сказал он.

Он подсел за «мой» столик, и продолжилось нудное препирательство по принципу «бог есть — бога нет». Меня такой ход событий вполне устраивал: было видно, что собеседник понемногу успокаивается и начинает чувствовать, что он снова контролирует ситуацию.

Когда стало ясно, что он уже не ждет никаких новых сюжетов в нашем диалоге и совсем расслабился, я сильно ударил кулаком по столу перед самым его лицом и рявкнул:

— Хватит дурака валять! Делай, что тебе сказано!

Кручина «сломался», обмяк, вспотел и снова побагровел. Пришлось налить ему стакан воды, чтобы он хоть немного успокоился и вызвал своего заместителя.

Им оказался бывший руководитель комсомола Виктор Мироненко.

— Проводите их, — сказал Кручина.

— Куда? — спросил Мироненко.

— Нам нужен радиоузел системы гражданской обороны, чтобы сделать объявление о закрытии зданий ЦК, — объяснил я.

Не могу сказать, что Мироненко удивила эта новость. Похоже, о принятом решении знали в этом здании если не все, то уже многие. И проверили, и перепроверили.

Втроем (Шахновский, Мироненко и я) мы двинулись по, как показалось, бесконечным коридорам, куда-то спускаясь и поднимаясь.

На одной из лестниц шедший чуть позади Шахновский предложил:

— Жень, давай бросим жребий, кто сделает объявление.

— Я уже бросил.

— И кто? — спросил Василий.

— Я, — ответил я.

Наконец, взлетев на лифте на какой-то этаж[134], мы вошли в кабинет, который оказался центром «распашонки», откуда был вход направо, неведомо куда, и налево — тот самый радиоузел. Он — ах, незадача, — оказался заперт. А радист — ох, какое невезенье — куда-то запропастился. В самой же комнате, в которую мы вошли, народу было уже немало. Среди них запомнился своей активностью и стремлением поговорить еще один бывший первый секретарь ЦК ВЛКСМ — Виктор Мишин.

Мы с Шахновским стали не столько участниками, сколько объектами небольшого митинга — с криками о беззаконии, произволе, угрозами и презрительным высмеиванием. Дав еще немного пошуметь, я зевнул, демонстративно посмотрел на часы и сказал:

— Ну вот, 15:15. Мне поручено арестовать всех находящихся в этом здании после 16 часов. Так что теперь ваше время пошло. А мне торопиться некуда.

Если бы кому-нибудь пришло в голову в этот момент поинтересоваться, кем мне это поручено, в какой процессуальной форме, на каком основании! Конфуз был бы изрядный!

Но нет!!! Вместо всех этих, казалось бы, естественных вопросов внезапно нашелся радист и при нем ключи. Как-то суетливо радист показал мне: вот на этот стульчик садитесь, вот на эту кнопочку нажмите, вот в этот микрофончик скажете.

И тут я испугался: как же я сяду в лужу, если сейчас от волнения у меня в горле пересохнет так сильно, что не смогу и слова сказать. Осрамиться в такой исторический момент!

Но все-таки сажусь, нажимаю, говорю. Бог миловал, голос оказался в порядке, пришлось только позаботиться, чтобы моя манера говорить очень тихо не проявилась в эти минуты. Сказанное помню очень отчетливо, словно это было вчера:

«Внимание, внимание! Говорит радиоузел гражданской обороны комплекса зданий ЦК КПСС!

В соответствии с решением президента СССР, генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Сергеевича Горбачёва и на основании распоряжения мэра Москвы Гавриила Харитоновича Попова сегодня, 23 августа 1991 года, с 16 часов прекращается работа в зданиях ЦК КПСС.

Все находящиеся в зданиях должны покинуть их не позднее 16 часов. Лица, оставшиеся в здании после этого времени, будут арестованы».

Нажимаю кнопку. ВСЕ!!! Уф, вроде бы вышло, как по писаному. И дались мне эти аресты. Хотя, с другой стороны, иначе ни на кого мои призывы не подействуют.

Сзади кто-то осторожно потрогал за рукав. Оборачиваюсь — Мироненко.

— А вы не могли бы повторить то же самое еще раз, но только представиться. А то непонятно, кто делает такое заявление, — попросил он.

— С огромным удовольствием.

И действительно, если бы не Мироненко, природная скромность не позволила бы запечатлеть себя в истории.

Снова нажимаю кнопочку и повторяю:

«Внимание, внимание! Говорит радиоузел гражданской обороны комплекса зданий ЦК КПСС!

У микрофона генеральный директор департамента мэра Москвы Евгений Савостьянов.

В соответствии с решением президента СССР, генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Сергеевича Горбачёва и на основании распоряжения мэра Москвы Гавриила Харитоновича Попова сегодня, 23 августа 1991 года, с 16 часов прекращается работа в зданиях ЦК КПСС.

Все находящиеся в зданиях должны покинуть их не позднее 16 часов. Лица, оставшиеся в здании после этого времени, будут арестованы».

Вышли из радиорубки. 15:23[135]. В общем-то, чувствовал себя неожиданно спокойно. Попросил проводить нас в кабинет Кручины. Придя туда, застали в кабинете Музыкантского. Кручина уехал. Начали осваиваться в роли новых хозяев, новой власти. Революция свершилась.

Через несколько минут вошел Мироненко:

— Ваши люди останавливают на выходе сотрудников, обыскивают их, отнимают у них вещи.

Да, это уже перебор. Вышли на улицу. Там действительно стоит толпа горожан, сквозь которую протискивается поток убегающих сотрудников цитадели компартии, да и всего мирового коммунистического движения. Толпа их действительно обыскивает. Кое-что, наверное, действительно отнимают.

Бывшего первого секретаря Московского горкома КПСС Юрия Прокофьева кто-то награждает пинком и подзатыльником. Надо все это прекращать.

— Друзья! Не мешайте эвакуации персонала из здания. Дайте закрыть эту лавочку побыстрее и навсегда.

Люди взрываются криками радости и… возмущения: «Так они не просто уходят. Они, вон, колбасу и рыбу копченую тащат!». (Напомню, что по милости коммунистов в 1991 году колбаса и копченая рыба были роскошью почти невиданной.)

Коллективное озлобление лучше всего снимать шуткой.

— Да, ладно, — говорю, — последний раз тащат. Пусть закусят напоследок.

Люди посмеялись и успокоились. Посвистели, конечно, однако больше выходящим из здания никто не мешал. А со своим прогнозом «Пусть закусят напоследок» я ошибся. Большая часть работников ЦК потом стала работниками Администрации президента РФ и продолжала закупать снедь во внутреннем буфете, в этом же здании.

Попросил подъехать депутата Моссовета Александра Соколова и представил его сотрудникам охраны как нового коменданта здания. Задачи — обеспечить опечатывание помещений, охрану, постепенную ревизию содержимого. Договорились с Музыкантским, что для предания Соколову хоть какой-то легитимности решение о его назначении будет оформлено распоряжением префекта Центрального округа.

К 16:00 все сотрудники разбежались, здание ЦК опустело. Советская коммунистическая лавочка была навсегда закрыта. В тот день впервые за многие десятилетия руководители разных рангов по всей стране, привыкшие обращаться в ЦК за разрешениями и указаниями, растерянно-многозначительно опускали трубки телефонов специальной связи: «ЦК молчит. ЦК не отвечает».

Тертые калачи, они поняли: всё, побитый склерозом и инсультами мозг умер. Теперь спасение — в отпочковании. Так закончилась история партии, виновной в гибели десятков миллионов людей.

И уже на следующий день началась «гонка выходов из СССР». До конца августа по решению коммунистических властей республик с империей расстались Украина, Белоруссия, Молдавия, Азербайджан, Узбекистан, Киргизстан (напомню: Латвия, Литва, Эстония, Грузия, Армения сделали это до ГКЧП), похерив заодно самоопределение «Советская Социалистическая».

Спустя много лет нашел ответ на интересовавший меня вопрос: почему хорошо образованный Бурбулис написал записку на имя Горбачёва столь корявым почерком? В первый момент подумал: «Страхуется, что ли, Геннадий?», а потом было недосуг. А дело было так. Бурбулис получил тревожный сигнал о том, что в зданиях ЦК уничтожаются документы, когда шел тяжелый разговор Ельцина и Горбачёва перед его встречей с депутатами России, закончившейся публичным унижением Горбачёва и торжеством Ельцина. Именно в ходе этого разговора Ельцин заставил Горбачёва снять только вчера назначенных Моисеева, Шебаршина и Трушина. Бурбулиса к президентам не пускали, и он надиктовал текст по телефону охраннику Ельцина — Коржакову, поджидавшему шефа в приемной. Коржаков продиктованное накарябал со всеми исправлениями Бурбулиса и, не переписывая, отдал Ельцину, выжавшему из Горбачёва подпись, хотя всего за два дня до этого Горбачёв на пресс-конференции заявил, что своей целью видит реформирование КПСС. Так что в некотором смысле именно записка, накарябанная бывшим сотрудником 9-го главного управления КГБ СССР под диктовку Бурбулиса, и резолюция Генерального секретаря ЦК КПСС, закрыли коммунизм в России! Этот парадокс упомянул в 20-летнюю годовщину закрытия КПСС, когда позвонил Горбачёву из кафе, расположенного рядом с местом главных событий, на Славянской площади, и мы повспоминали «дела давно минувших дней».

Начали первичный обход помещений и на 6-м этаже встретили одного из наиболее известных в московском правительстве людей — Евгения Быстрова. Вместе с группой сотрудников он быстренько сворачивал какую-то аппаратуру. На мой изумленный вопрос, что это он тут делает и почему не ушел из здания вопреки приказу, взмолился:

— Мужики (сложившиеся отношения такое обращение допускали), это узел специальной секретной связи генерального секретаря[136]. Здесь прямой телефон в Вашингтон. Еще 30 минут — и нас тут не будет. Обсудив нештатную ситуацию и пошутив: мол, жаль, что не успели позвонить Бушу в Вашингтон[137], пошли навстречу интересам государственной безопасности.

В коридорах порванные листы бумаги, на некоторых дверях оторваны ручки, кое-где сорваны и унесены телефонные аппараты. Шкафы распахнуты, вещи разбросаны в полном беспорядке. Налицо все признаки панического бегства[138].

Если 23 августа стало днем конца КПСС, то 24 августа вошло в историю как день фактического конца СССР: Верховный Совет Украины, состоявший, в основном, из коммунистов, принял Акт провозглашения независимости Украины. И понеслось: в течение недели о независимости объявили Белоруссия, Молдавия, Азербайджан, Киргизия, Узбекистан, чуть позднее — Таджикистан и Армения[139], причем всюду коммунисты были большинством. На Украине, например, группа коммунистического большинства объявила о самороспуске только 4 сентября.

Многие коммунисты опасались, что придется подчиняться демократам, все более осязаемо становившимся реальной властью в Москве, многие патриоты-националисты искали безопасности и восстановления чувства собственного достоинства и самобытности для своих народов, многие карьеристы — повышения собственного статуса до уровня международно признанных глав государств.

Факт остается фактом: как в 1917 году коммунисты убили Россию, так в 1991 году они убили СССР.

Мы крайне неоднозначно восприняли эти новости. Как-то привыкли к мысли, что инициатива — в наших руках. Да еще добавилось упоение от победы над ГКЧП. И тут вдруг выясняется, что дальнейшее развитие событий в СССР может и не зависеть от России и российских демократов. Нельзя сказать, чтобы это было совершенно неожиданно. Наши знакомые из украинского РУХа, из стачкомов Донбасса (некоторые участвовали в защите Белого Дома) прямо говорили в эти дни: «Да пошли вы на… Больше зависеть от вашей московской дури не хотим, своих мозгов хватает». Кстати, в этих разговорах заметна была взаимная неприязнь политиков Западной и Восточной Украины, но вот негатив к зависимости от Москвы демонстрировали и те, и другие.

Спонтанная и нервическая реакция демократов на украинский разворот проявилась 26 августа — в выступлении Павла Вощанова, пресс-секретаря Ельцина. Он заявил, что Россия признает межреспубликанские границы в качестве государственных только до тех пор, пока республики связаны союзными отношениями. В противном случае отношение России к этим границам может быть и пересмотрено. Этот запоздалый ревизионизм (Сахаров постоянно подчеркивал недопустимость автоматического признания административных границ государственными в случае «развода» республик) вызвал жесткую реакцию соседей, в первую очередь украинцев. В Киев вылетела делегация во главе с Руцким, которая отмежевалась от заявления Вощанова и такой ценой остановила конфликт России и Украины.

Одновременно, словно бы специально, для сравнения, стремительно развивались кризисные события в Югославии. Несмотря на настойчивые требования США и стран Европейского сообщества, Словения и Хорватия объявили о выходе из состава Югославии. Ее лидер Слободан Милошевич решил, что осуждение сепаратизма американцами и западноевропейцами дает ему carte blanche на силовое подавление сепаратистов и приказал армии наступать. В Югославии заполыхала растянувшаяся на восемь лет война. Думаю, если бы Ельцин попытался настаивать на позиции, объявленной Вощановым, последствия для России и всего постсоветского пространства были бы во много раз хуже.

24 августа хоронили погибших на Садовом кольце Кричевского, Комаря, Усова. Илья Кричевский (28 лет) — москвич, архитектор, еврей, «афганец». Дмитрий Комарь (23 года) — из Московской области, водитель, русский, «афганец». Владимир Усов (37 лет) — уроженец Латвии, экономист, русский, сын адмирала. Все трое — Герои Советского Союза (посмертно). Казалось, они символизируют собой новое поколение — непокорное, вольное, готовое погибнуть за свое право жить свободно. Кто бы мог тогда подумать, что через десять лет свобода станет не в чести…

После митинга на Манежной площади, где выступали Руцкой, Горбачёв, Попов, траурная колонна прошла к Белому Дому, где выступил Ельцин, и потом — к Ваганьковскому кладбищу, где и прошли похороны.

Печальное расставание затмило в этот день и уход Горбачёва с поста генсека ЦК КПСС, и его призыв к ЦК КПСС самораспуститься, и формирование вместо парализованного союзного правительства Комитета по оперативному управлению народным хозяйством СССР во главе с Силаевым и в целом укомплектованного людьми, лояльными Ельцину.

За всеми этими событиями как-то выскочило из головы, что 25-го мне нужно лететь в Швейцарию на философский семинар, организованный известным американским филантропом Полем Гетти-младшим, сыном крупнейшего нефтепромышленника. В другое время такой возможности только порадовался бы: общаться с умными людьми, говорить на отвлеченные темы. А тут — явная несуразица. В такие-то дни тратить неделю (столько времени должен был длиться семинар) на философские прения… Но не отказался и срочно стал готовиться к отъезду.

Ночью — неожиданный звонок от явно взволнованного Соколова, продолжавшего тянуть лямку коменданта комплекса зданий на Старой площади.

— Жень, тут какие-то люди бегают, что-то происходит.

— Сейчас приеду.

Услышав мой ответ, жена сказала решительно, да так, что возражать было невозможно:

— С меня хватит! Больше я одна находиться и ждать тебя в неведении не могу. Я еду с тобой.

Надела черную кожаную куртку. Я съехидничал:

— Ну прямо комиссар из ЧК. Тебе бы еще папиросу в зубы.

Приехали на Старую площадь. Вместе с Соколовым и сотрудниками охраны ходили по длинным коридорам. Людей не видели, но замечали мелькающие тени, а в кабинетах, куда заходили, ощущался запах только что сожженной бумаги. Понятно было, что тайная жизнь там продолжалась, полностью законсервировать комплекс не удалось, да при имевшихся у нас силах это невозможно, своей надежной гвардии у нас тогда не было. Обеспечить порядок и охрану сами мы не могли. Наверное, упустили момент привлечь активистов «Демократической России» к патрулированию помещений. Не было опыта пары-тройки революций за спиной…

Предупредил охрану, что руководству об упущениях будет доложено, сказал Соколову, чтобы срочно привлек к патрулированию помещений надежных ребят из защитников Белого Дома и первого в Москве частного охранного предприятия «Алекс» братьев Андрея и Валентина Косяковых, с которым мы взаимодействовали не раз.

Утром улетел в Цюрих.

Первое впечатление от Швейцарии: путч у нас, а БТР возле здания аэропорта — у них. Странно.

Встретивший меня наш высокопоставленный дипломат демонстрировал чудеса предупредительности (в МИДе ходили слухи о предстоящем изгнании всех, проявивших лояльность ГКЧП, а посольство в Швейцарии вполне попадало в этот список), довез до Санкт-Морица (примерно три часа — и полстраны позади). Я разместился в гостинице-шале и сразу почувствовал на себе отблески славы — оказался звездой местного масштаба. А как же — демократ, из тех, кто победил ГКЧП. Интерес был большой, рассказывать и объяснять приходилось так много, что основной теме семинара почти не уделял внимания.

Познакомился с этим престижнейшим курортом, поразился магазину военного снаряжения (все, вплоть до гранатометов, что естественно для Швейцарии с ее военным комплектованием по принципу ополчения).

Но на второй день все кончилось. Выйдя на кофе-брейк на балкон, заметил женщину, лежавшую топлесс в шезлонге балконом ниже. Перерыв продолжался час, и весь этот час она натирала себя кремом. Как по голове дубинкой — что я ТУТ делаю?! В Москве ТАКОЕ, а тут сиськи по часу кремом натирают!!!

Пошел к организаторам, извинился, обменял билеты и на следующий день, 28 августа — в Москву!

В аэропорту меня встретил Шахновский, сказал: «Жень, ты присядь».

— Зачем?

— Ну, ты присядь, присядь, у меня для тебя новость.

Интересно. Сажусь.

— Жень, пока тебя не было, ГХ (так мы между собой называли Попова) представил тебя на должность начальника управления КГБ по Москве и области.

Я, конечно, на следующий день при встрече с Поповым пытался отговориться, но наткнулся на обвинения в чистоплюйстве, на то, что «болтать вы все мастера, а как до дела доходит, то…» и… согласился.

Однако вопрос о назначении поначалу «подвис». Да и немудрено. Таких назначений система госбезопасности СССР еще не знала. Никогда за всю историю этой организации одним из ее руководителей не становился беспартийный чужак. Только коммунисты, да еще левые эсеры — до лета 1918 года. Сомневался даже Ельцин, а уж Горбачёв так и вовсе — сердцем оперативной работы КГБ будет управлять выходец из «Демократической России»?

В Москве, между тем, политическая обстановка была неспокойная. Через пять дней после путча начал работу Верховный Совет СССР, сформированный Горбачёвым из преданных ему (или предавших его) кадров. Активно проявляло себя реакционное крыло компартии, в том числе члены депутатской группы «Союз». Видно, что на внеочередном Съезде народных депутатов СССР, запланированном на 2 сентября, они попытаются сменить Горбачёва на посту президента СССР (его, напомню, избирал съезд, а не народ) и начать контрнаступление.

В те дни в Москве проходил Конгресс соотечественников, заявленный как демонстрация готовности вернуть культурную связь с эмиграцией и имевший скрытый подтекст: использовать ресурсы соотечественников за рубежом для преодоления экономических трудностей, приобретавших катастрофический характер. Нужно сказать, что применительно к России замысел не сработал: диаспора оказалась равнодушна к нуждам Родины-мачехи, зато куда как неравнодушна к возможности затребовать назад отнятое большевиками.

Ельцин выступил перед членами Конгресса и прямо заявил, что на съезде консерваторы намерены взять реванш, что и съезд, и Верховный Совет СССР нужно распустить.

Попов собрал политсовет Движения демократических реформ, чтобы определить позицию по отношению к съезду и Союзному договору. Я, хоть в политсовет и не входил, высказался, что движения как формы политической организации ушли в прошлое и если уж строить, то только партию, что, выиграв решающую схватку, мы не должны давать возможность все переиграть и дать съезду и Верховному Совету влиять на жизнь страны. О Союзном договоре промолчал, поскольку не мог понять, как столь опытные люди не видят: единого государства уже нет. И не будет. Ну, а пожелание политсовета восстановить работу компартии и вовсе заставило порадоваться, что я потихоньку от этого коллектива отделился.

И опять — очень многое зависело от Горбачёва, который и в этот раз был не столько субъектом, сколько объектом политической борьбы. Но в этот раз выбора у него не было: в силу своего скудоумия наши оппоненты категорически от него отмежевались. В последние дни перед съездом произошли некоторые знаковые события: закрытая встреча Горбачёва, Ельцина, президента Казахстана Нурсултана Назарбаева и президента Киргизии Аскара Акаева, предложение Акаеву стать вице-президентом, поездка Ельцина в Латвию, цель которой была неясна[140]. Но все это воспринималось как подготовка к съезду, на котором против агрессивного, но теперь непослушного большинства должны были выступить уже не депутаты из межрегиональной группы, а республиканские элиты в союзе с Горбачёвым. Именно для того, чтобы такой сплоченный демарш республиканских лидеров стал возможен, нужно было дезавуировать позицию Вощанова по межреспубликанским границам.

Пятый (и, как выяснилось, последний) Съезд народных депутатов СССР начался 2 сентября с сенсации. Выступая от имени руководителей 10 республик и примкнувшего к ним Горбачёва, казахстанский лидер Назарбаев фактически объявил депутатам: примите несколько основополагающих документов переходного периода и расходитесь, вы больше не понадобитесь. После чего объявили перерыв.

Вот это — по-нашему, по-революционному. Помню ощущение торжества, с которым смотрел на расходившихся депутатов-реваншистов: что, съели?

Следующие три дня некоторые депутаты пытались протестовать, некоторые — затягивать работу, остальные — вовремя перебежать на сторону победителей. Кончилось тем, что Горбачёв предъявил съезду ультиматум: «Если договоримся о чем-то — продолжим, а не договоримся — тогда на этом съезд завершит свою работу». Депутаты поняли: в этот раз Горбачёв опирается на поддержку республиканских лидеров, обладает достаточной волей и ресурсами, чтобы реализовать угрозу, и приняли проекта закона «Об органах власти и управления Союза СССР в переходный период». Только по вопросу о собственном статусе депутаты еще немного поупирались.

Формальный итог работы съезда таков:

1. Начало узаконенного демонтажа СССР при временном сохранении единых Вооруженных сил и единого управления оружием массового поражения под эгидой Содружества Суверенных Государств (ССГ).

2. Поддержка вступления республик в ООН в качестве субъектов международного права. Подтверждение территориальной целостности государств-членов ССГ, для остальных вопрос остается открытым.

Фактический же результат съезда состоял в том, что 5 сентября была констатирована клиническая смерть СССР. Подчеркну — констатирована. Сама кончина случилась раньше, 24 августа, когда Украина запустила череду деклараций о государственной независимости союзных республик. Украинская делегация и на съезде отмежевывалась от попыток навязать ей окончательные решения до референдума о государственной независимости, намеченного на 1 декабря.

Что же касается соглашения, подписанного в Беловежской пуще 8 декабря 1991 года — о прекращении существования Союза Советских Социалистических Республик, то там лишь было выдано свидетельство о смерти и заодно провозглашалось создание Содружества Независимых Государств уже без Горбачёва и всех иллюзий союзного центра.

Почему же так настойчиво внушается, что «демократы развалили СССР»?

Именно потому, что реальная кончина СССР случилась по воле или при непротивлении коммунистов, либо лояльных Горбачёву — в центре, либо лояльных региональным вождям — на местах.

И все эти годы коммунисты и те, кого с ними объединяет ненависть к демократам, стараются переложить на нас ответственность за распад СССР. Небезуспешно: миф закрепился в общественном сознании настолько, что утверждение «Демократы развалили СССР» стало чуть ли не аксиомой.

Спустя десятилетия половинчатость решений 5 сентября 1991 года очевидна. Но и тогда всем нам резала глаз искусственность выстроенной конструкции, в которой Горбачёв и прожекты общесоюзных управленческих структур выглядели явной натяжкой. Однако сразу по окончании путча взять и сказать, что СССР больше нет, было невозможно. Республикам необходимо время, чтобы подготовиться к самостоятельному плаванию. А за рубежом требовали ответственного отношения ко всем международным обязательствам СССР, гарантий нераспространения ядерного оружия и… уговаривали не выходить из СССР.

Съезд закончился, депутаты разошлись. А Ельцин совершенно неожиданно почти на месяц уехал отдыхать в Сочи! Может быть, Борис Николаевич убедился, что до окончательного развода с Горбачёвым движения вперед не будет? Но могло быть и проще — Ельцин иногда устраивал себе такого рода отгулы.

Все дни работы Пятого (последнего) Съезда я разрывался между Кремлем и мэрией, где продолжал исполнять свои обязанности генерального директора департамента мэра.

Уже 28 августа Ельцин указом «О полномочиях органов исполнительной власти города Москвы» положил конец длившемуся несколько месяцев противостоянию мэрии и Моссовета. Мэр был наделен правом самостоятельно формировать всю вертикаль исполнительной власти, включая административные и муниципальные округа, управлять городским бюджетом и внебюджетными фондами, вводить акцизы и регулировать цены. Ему также поручалось подготовить предложения по объединению Москвы и Московской области.

Понятно, что указ, существенно ограничивавший влияние депутатов Моссовета, вызвал у них взрыв негодования, поддержанный и частью представителей московского бизнеса во главе с Константином Боровым, которых обеспокоило право городских властей регулировать цены. Но страсти быстро улеглись. Боровой грозил вывести бизнес из Москвы, но мы посмеивались, зная весьма незначительное его влияние на предпринимателей, выстроившихся в очередь за возможностью работать в столице.

В пылу ликвидации последствий путча и наказания тех, кто его поддержал, произошел ряд курьезных эпизодов. Например, выселение Союза писателей РСФСР, опротестованное московским прокурором Геннадием Пономаревым. Этот кристально честный, несгибаемый в приверженности закону, умный и великолепно подготовленный специалист доставлял нам много проблем и неприятных минут своим нежеланием идти на компромисс во всем, что касается закона. Еще попытка отъема Поповым бизнес-центра «Зенит»[141] у его владельца Абела Аганбегяна. Скандал пришлось улаживать мне и Мурашеву в общении с представителем Аганбегяна, одним из наших академических народных депутатов СССР — Павлом Буничем.

Нужно было подумать и о преемнике на случай, если назначение в КГБ все-таки состоится. Если департамент мэра сохранит функции стратегического планирования, более всего подходил депутат Кемер Норкин, человек чрезвычайно креативный. Если же считать, что главные революционные задачи позади и департаменту нужно ограничиться функциями личного аппарата мэра, оптимальна кандидатура Ирины Дорошенко.

Попов поначалу выбрал второй вариант, но затем склонился к первому — задач стратегического реформирования городской жизни осталось немало. Но определил в генеральные директора не Кемера Норкина, а Эрнеста Бакирова.

Много лет спустя Бакиров рассказал, что вся история с моим назначением в КГБ — его рук дело. В поисках начальника столичного КГБ из демократов первым предложили его, Бакирова, — как геолог-нефтяник он был связан с разведкой ядерными взрывами и потому с КГБ был на «ты». Но он очень не хотел идти на эту должность, а с другой стороны, ему очень нравилась моя должность. Он пошел к Попову с отговорками: «Я человек в возрасте… мне это будет тяжело… а вот есть такой человек талантливый… но вам, Гавриил Харитонович, придется оторвать его от сердца…». И пока я три дня болтался по Швейцарии, Попов заручился поддержкой Бакатина, побывал у Горбачёва и Ельцина.

В потоке этих дел выделяется приезд Горбачёва в Моссовет.

Вернувшийся в Москву из «форосского заточения», Горбачёв отстал от жизни на целую историческую эпоху. Такой вот парадокс: изолированный и безмолвный, он был символом сопротивления путчистам, одновременно героем-мучеником и живым доказательством преступного характера их дел. А прилетев в Москву и заговорив о «социализме, которого мы еще и не видели», сразу стал политиком из прошлого.

Но это, конечно, не оправдывает глумления, учиненного над ним 23 августа на встрече с депутатами РСФСР. Как писал в «Гамлете» Шекспир: «Увидев это, каждый человек изверился бы в правоте фортуны…». Конечно, необходимость немедленно, без проволочек утвердить решения Ельцина в дни борьбы с ГКЧП была и политически, и исторически, и нравственно совершенно очевидна. Но как это было сделано?! Победоносно оглядывая зал, Ельцин чуть ли не в нос тыкал Горбачёву протоколом заседания правительства, в основном поддержавшего путчистов, и заставлял, как школяра у доски, читать его текст. Депутаты наскакивали на растерявшегося президента СССР и еще генсека ЦК КПСС. И когда Горбачёв пафосно и неумно встал на защиту КПСС и социализма, Ельцин у него на глазах подписал указ о приостановлении деятельности КП РСФСР на территории РСФСР. Правильно! Но чертовски некрасиво.

Вся страна, весь мир видели, что Горбачёвым теперь командуют, что он сломлен, что Союз во главе с Горбачёвым ничтожен. И кто в доме хозяин.

А ведь именно под Горбачёва срочно монтировали Движение демократических реформ.

Попов решил морально встряхнуть Горбачёва и пригласил его в мэрию для обсуждения насущных московских проблем, главными из которых были утверждение нового статуса столицы и надвигавшийся товарный голод. По окончании предложил выйти на тот самый балкончик, с которого он за три с малым месяца до того возвестил о согласии баллотироваться в мэры. Горбачёв забеспокоился: да стоит ли, да как москвичи на меня отреагируют? Но Попов его убедил.

Вышли на балкончик. Горбачёв был приятно удивлен, что москвичи его вполне доброжелательно и даже радостно приветствовали. Попов предложил:

— Давайте прогуляемся до Кремля.

Ужас, охвативший в первую секунду Горбачёва и его охрану, был такой, что мы чуть не рассмеялись. Но Горбачёв моментально взял себя в руки и согласился:

— А что, пойдем.

Вышли на Тверскую. Понятное дело, к живому Горбачёву сразу со всех сторон бросились прохожие, возникла толпа, которую его дюжие охранники принялись расталкивать с такой энергией, что вот-вот толпа могла сменить настроение.

Пришлось вмешаться и объяснить, что это делается не так.

— Товарищи, помогите нам пройти вперед. Отступите на пару шагов в сторону.

Люди расступились, образовав коридор, и мы спокойно двинулись: Горбачёв, Попов, Музыкантский и его жена Людмила, случайно оказавшаяся тут.

Дошли до Спасской башни, попрощались и пошли с Музыкантским назад.

Пройдя Красную площадь, Саша спохватился: «А Милка где?»

Смотрим налево, смотрим направо, вперед, назад — нет Людмилы. Чертовщина какая-то — был человек, и нету. Вернулись в Моссовет. Саша стал обзванивать все возможные адреса — жены нет. Час прошел, второй, третий — пропала, и все тут.

Уже за полночь Мила обнаружилась. Оказывается, у стен Кремля она потеряла Сашу из виду и в истерической атмосфере тех дней решила, что его обманом заманили в Кремль и бросили там в узилище. Рванулась вперед, прямо в караульное помещение, закричала:

— Где муж? Отдайте мужа!

Но в Уставе караульной службы ничего не говорилось о действиях караула при обращении женщины с требованием предоставить ей мужа, и пока разбирались, Людмила провела несколько часов в заточении.

Думаю, именно этот эпизод (прогулку с Горбачёвым, а еще и весь проект Движения демократических реформ) Попов имел в виду, когда написал: «К сожалению… демократы встречали Горбачёва так, как будто он теперь стал их лидером. Эта наша недальновидная позиция не могла не пугать Ельцина, обрекала его на декабрь 1991 года. [На подписание Беловежского соглашения. Попов неправ, на это повлияли более фундаментальные, нежели испуг Ельцина, причины — Е. С.] С другой стороны, мы дезориентировали и самого Горбачёва. Он уверовал в то, что страна именно его избрала для устранения последствий путча…»[142].

Да уж, и Горбачёва тогда дезориентировали, и Ельцина разозлили, и Людмилу чуть не потеряли.

В начале сентября союзный центр практически перестал функционировать. Общественная поддержка «Демократической России» была исключительно велика. Опрос ВЦИОМ, проведенный в те дни в Москве, показал: 36 % москвичей считают, что главную роль в победе над ГКЧП сыграл народ. Лишь 18 % назвали главным героем Ельцина. На местах и на предприятиях быстро возникали новые организации «Демократической России». Победа над путчистами, роспуск союзного съезда и фактический конец СССР создали исключительно выгодную ситуацию для того, чтобы решительно развивать политическое наступление в пределах России. А Ельцин неожиданно уехал отдыхать сначала в Юрмалу, потом в Сочи, остановив революцию в кульминационной ее точке. Этакий стоп-кадр. Вслед за ним из Москвы разлетелись депутаты, политики и министры. Все встало.

Много тогда говорили и писали о несуразности ельцинского эскапизма. Я лично до сих пор полагаю, что это был характерный для Ельцина «рекреационный загул», усугубившийся головокружением победителя. Впрочем, не видел, не знаю. Может быть, недели ушли на оценку возникшего положения и формулировку новых стратегических целей. В любом случае возникла странная, совершенно противоестественная для революционного процесса пауза, в которой ни одна из сторон не пыталась взять инициативу в свои руки.

Но именно в этот момент мы могли переломить ситуацию.

Для этого надо было решительно потребовать немедленного проведения в России новых парламентских выборов (союзные органы обречены, союзный съезд самораспустился, правительство распущено Горбачёвым, тратить на них время и силы бессмысленно) и выставить на них «Демократическую Россию» в качестве самостоятельного субъекта. В какой-то мере это могло показаться нелогичным: именно Верховный Совет РСФСР сыграл важнейшую роль в противостоянии путчистам. Но нельзя было забывать и то, что съезд и его Верховный Совет, выбранные еще во время действия 6-й статьи Конституции о ведущей роли КПСС, постоянно демонстрировали консерватизм, обусловленный той частью депутатского корпуса, которой «хоть чучелом, хоть тушкой» — лишь бы с начальством. Да, оппортунисты и приспособленцы сделали для себя выгодный вывод: сейчас лучше с Ельциным. Но, став теперь свободными от организационно-партийной дисциплины, в любой момент могли перебежать в стан наших противников.

Кроме того, проведение выборов с прямым участием в них «Демократической России» позволило бы покончить с мелкотравчатой многопартийностью в демократическом лагере. И вовсе не обязательно для этого ждать согласия или благословения Ельцина. Несколько крупных митингов с простым требованием: «Парламентские выборы — завтра», и дело было бы решено.

Конечно, пришлось бы пойти на лобовое столкновение с разнообразными партийцами в руководящих органах «Демократической России», но это и к лучшему. Главное, мы могли в этот момент взять инициативу в свои руки и сформировать в парламенте демократическое большинство, способное влиять на проводимую президентом политику реформ: где надо — поддерживать, где надо — корректировать. При этом — добиться лишения депутатского статуса за несоблюдение партийной дисциплины. (Эту противоречащую классическим демократическим принципам меру следует рассматривать в контексте времени — общего кризиса морали, стремления решить личные проблемы, а там — хоть трава не расти. В противном случае, как показал опыт моей работы с фракциями Моссовета, приходится выбирать между непродуктивным балаганом и системным подкупом депутатов.)

Такой парламент не стал бы вести с президентом войну на уничтожение, но мог бы, поддерживая радикальные реформы, смягчать их последствия.

Это была едва ли не единственная возможность перевода (а точнее — возврата) революции из номенклатурной фазы в подлинно демократическую. Возможность избежать кошмарной ситуации, при которой главные сторонники революции, городская интеллигенция, рабочие предприятий, шахтеры и другие понесли наибольший ущерб. Вместо этого демократы продолжили практику хождения за Ельциным — без особой благодарности с его стороны. Для меня последним эпизодом такого рода стала встреча актива «Демократической России» с Ельциным после его возвращения в Москву, когда момент для самостоятельного выступления демократов был уже упущен.

Из дневника:

11 октября. Вечером по телефону обсудил с Г. Х. кандидатуру премьера к завтрашней встрече: Собчак.

Предложение Поповым кандидатуры Собчака, соратника по Движению демократических реформ, было ожидаемо. Но — непроходимо. Собчака ценили и ревновали одновременно. Его начинавшийся опыт губернаторства в Петербурге виделся, мягко говоря, неоднозначно, и повышать его в звании после нескольких неудач было уж как-то сильно «по-советски». И, наконец (правда, мы тогда этого еще не знали), Ельцин решил выдвинуть не просто убежденного «рыночника», но также человека неизвестного, без какой бы то ни было собственной политической базы, которого можно легко отстранить при наличии необходимости. По этой причине, думаю, отпали такие обсуждавшиеся в те дни кандидатуры, как вице-премьер Григорий Явлинский, министр печати и массовой информации Михаил Полторанин, председатель Высшего экономического совета при президиуме ВС РСФСР Михаил Бочаров, министр экономики Евгений Сабуров, государственный советник по правовой политике Сергей Шахрай. По этой же причине предложения делались Рыжову.

Из дневника:

12 октября. Встреча с Ельциным. От «ДемРоссии»: Афанасьев, Пономарев, Якунин, Боксер и я. От депутатов: Сергей Филатов, Владимир Подопригора, Сергей Юшенков, Вячеслав Волков, Ирина Виноградова.

Открыл Афанасьев, с обвинений Б. Н.: «Вы отошли от дем[ократического] движения, вы забываете о российских проблемах, вы допускаете свару в окружении, вас обступили не те люди» и т. п.

Ельцин такой стиль, разговор в обвинительном тоне, решительно отверг.

Пономарев перевел все в русло дискуссии в соответствии с последним решением Координационного совета «Демократической России». Завязался полезный разговор. Я — про рЭволюцию и декретное право.

Итоги:

1. Поручить Евгению Сабурову, Михаилу Полторанину, Николаю Федорову и другим провести консультации по формированию Совета министров.

2. До открытия Съезда народных депутатов РСФСР 28 октября завершить парламентские слушания и подготовить почву для указа президента о ликвидации структур КПСС.

3. «ДемРоссии» выступить с инициативой введения непопулярных мер: собственные деньги, свободные цены, приватизация.

4. Ельцину выступить с обращением к народу по этим и другим вопросам.

5. Встречи сделать регулярными (это осталось только благим пожеланием).

Встретил Афанасьева. Объяснились: в годы революций власть должна быть поворотливой и быстрой. Представительная [власть] м. б. такой только при условии: выборы и отзыв по партийным спискам, нет барьера в 50 % для решений. Если будет принят такой закон, все — «за». Если нет — дать законодательные полномочия исполнительной власти.

Мы обсуждали необходимость немедленного проведения либеральных экономических реформ, недопустимость подписания Союзного договора в предложенной редакции (с чем Ельцин сразу согласился), взаимодействие «Демократической России» с президентом, другие вопросы. Что-то себе на память Ельцин записал, но на некоторые радикальные шаги не пошел.

Я сказал: нужно определиться, что за процесс мы осуществляем — революцию или эволюцию. Если революцию (а по значительности перемен, по вынужденной скорости их воплощения — именно революция является нашей миссией), то нигде и никогда революция не осуществлялась в соответствии с действующим законодательством и под диктат представительных органов. Нужно на год перейти к декретному праву, указами президента осуществить и подготовку конституционной реформы, и базовые экономические преобразования, и расчистку политического поля от институтов, связанных с сокрушенной политической системой. В противном случае у нас получится рЭволюция, возникнут противоречия между потребностями и возможностями преобразований, которые вскоре приведут к взрыву. С Афанасьевым, который поначалу мой авторитарный подход не поддержал, переговорив, сошлись на взгляде, очерченном в дневнике.

В то время идея «демократического Пиночета» была в нашем кругу довольно популярна. Это, конечно, мешанина понятий. Многие почему-то считали, что если либерал, то и демократ. Между тем и их Пиночет, и наши Гайдар с Чубайсом, будучи несомненными либералами, демократами себя явно не считали, к «охлосу» относились с несомненным пренебрежением. Впоследствии и Путин проделал путь от либерала и демократа к либералу, но не демократу, а затем — к нелибералу и недемократу. И меня, как видно из сказанного, можно упрекнуть в готовности временно поддержать недемократические процедуры ради формирования впоследствии либеральных и демократических институтов.

Помню изрядное удивление, с которым смотрел на меня Ельцин в начале долгой беседы. И понятно почему: к тому моменту я уже больше месяца как заместитель председателя КГБ СССР, и участвовать в делегации «Демократической России» мне вроде как вовсе не полагалось. Но нарушения формальной субординации в то переходное время были оправданы.

Не думаю, что тот наш визит к президенту имел какое-то решающее значение. Так, дали несколько советов, в чем-то совпавших с его собственным виденьем (в частности, по назначению Егора Гайдара председателем правительства России), в чем-то — нет.

«Демократическая Россия» упустила шанс остаться самостоятельным политическим игроком.

На том мое участие в работе «Демократической России» завершилось: начинался путь в загадочный и страшный мир спецслужб.

6 сентября на столе зазвонила «кремлевка».

— Евгений Вадимович, с вами говорит начальник управления кадров КГБ СССР Столяров. Подписан указ о вашем назначении начальником Московского управления. Когда бы вы могли подъехать для представления председателю КГБ Бакатину?

— А зачем представляться? Мы и так знакомы.

Собеседник был обескуражен столь неформальным ответом, но после паузы продолжил.

— Думаю, подъехать необходимо. Обсудить задачи, некоторые другие вопросы.

— Хорошо, в 18 часов буду.

(День получился примечательный: прекратил свое существование Съезд СССР; Ленинград переименован в Санкт-Петербург; объявлена независимость Латвии, Литвы и Эстонии…)

В 18 часов — на Лубянке. В КГБ СССР. По собственной воле — не под конвоем! Очередной невозможный поворот судьбы.

С Николаем Столяровым мы были поверхностно знакомы. Занятно, что его предыдущее место работы — центральная контрольная комиссия компартии РСФСР. И именно ему предстояло вписывать меня в органы госбезопасности.

Он показал указ, подписанный двумя президентами: Горбачёвым и Ельциным. Согласованный с Поповым и Бакатиным. Суть указа проста: назначить Савостьянова Евгения Вадимовича заместителем Председателя КГБ СССР — начальником Управления КГБ СССР по городу Москве и Московской области. Ввести Савостьянова Е. В. в состав коллегии КГБ СССР. (Так я стал одним из последних членов коллегии КГБ СССР — ни в сказке сказать, ни пером описать.)

Не затягивая, пошли к Бакатину.

И вот идем мы подземным переходом, лестницами и коридорами, и вижу я мужчин и женщин, спешащих, болтающих, курящих (тогда было можно), которые без особого интереса на меня посматривают (да и Столярова, похоже, многие еще не знали в лицо). И пришла мне в голову мысль: повернись эти августовские дни дела иначе, шел бы я этими лестницами и коридорами, мимо этих мальчиков и девочек, но не со Столяровым, а с конвоирами, и руки у меня за спиной были бы «в железах». От этой мысли настроение улучшилось: дела в эти августовские дни пошли, как надо.

Вхожу в кабинет Бакатина. Письменный стол, тумбочка с множеством телефонов, приставной столик для бесед тет-а-тет или на троих. Длинный стол для совещаний. Ближе к входу — журнальный столик с креслами. Карта СССР во всю стену. Стеллажи с тщательно подобранными собраниями сочинений.

Бакатин вышел из-за стола, поздоровался. Впоследствии он писал в мемуарах:

«Гавриил Харитонович Попов позвонил мне и попросил принять для беседы кандидата на пост начальника Московского управления [на самом деле встреча состоялась, когда указ уже был подписан — Е. С.]. Пришел бородатый красавец с мягкой интеллигентной манерой общения, явный интеллектуал, Евгений Вадимович Савостьянов.

Абсолютно гражданский человек, не имеющий никакого отношения к спецслужбам. Но я уже успел оценить его организаторские способности. Когда собирались несколько политиков и академиков, чтобы организовать Движение демократических реформ, было видно, что без хорошего администратора — Савостьянова — у них ничего не получится.

Конечно, я дал согласие и не ошибся, узнав его поближе в нашем недолгом общении. Савостьянов — большое приобретение для новых спецслужб, если они все-таки станут новыми… С появлением этого гражданского человека, представителя демократического движения, в ключевом, столичном управлении, пробивалась еще одна брешь в милитаризованной и консервативно-кастовой системе старого КГБ».

Бакатин коротко рассказал, как много проблем предстоит решать. Насколько система КГБ не готова работать в новых условиях. Как трудно ему дается реформирование организации, сколько негатива на него выливается.

Помедлив, заметил, что есть сложность: мне по должности положено воинское звание генерал-полковник. Я ответил, что мне погоны не нужны. Что как штатский пришел, как штатский и уйду. Было заметно, что Бакатину это принесло облегчение. На том и откланялся.

Выхожу в приемную, в думы погруженный, ничего не видя пред собой, и вдруг слышу:

— А ты что тут делаешь?

Передо мной — Игорь Голембиовский, возглавивший после путча опозорившуюся своей соглашательской позицией газету «Известия»[144].

— Игорь, ты не поверишь. Ты видишь перед собой нового начальника Московского управления КГБ. А я даже не знаю, где оно находится.

— Я тебе сейчас объясню, где оно находится, — раздался сзади знакомый, но неожиданный голос.

Оборачиваюсь. Передо мной — Владимир Буковский, знаменитый в 60–70-е годы диссидент, отбывший сроки в психбольницах и концлагерях СССР, особенно прославившийся тем, что именно на него советское руководство выменяло сидевшего в чилийской тюрьме тамошнего главного коммуниста Луиса Корвалана. (Гуляла по стране частушка: «Обменяли хулигана на Луиса Корвалана. Где б найти такую …, чтоб на Брежнева сменять!»)

Спустя четверть века Буковский опять оказался среди гонимых. По какому-то невнятному предлогу ему, решившему баллотироваться в президенты России, отказали в российском гражданстве. Потом и власти Великобритании вменили детскую порнографию.

Буковский мне объяснил, что здание Московского управления КГБ находится рядом — дом 20 по улице Большая Лубянка. Кому, как не ему, знать этот адрес.

С тем я вернулся на Тверскую — передавать дела, которых — лопатой не раскидать. Суббота 7 сентября была, как обычно, рабочим днем. Ко мне зашел Александр Перелыгин, советник управления делами Моссовета, ставший секретарем Государственной комиссии по расследованию деятельности КГБ, и предложил:

— Евгений Вадимович, хотите, расскажу про структуру КГБ и Московского управления?

— Конечно, Александр Станиславович.

Последовал ликбез. Я тщательно записывал номера управлений и служб, их функции, подчиненность и пр. Вдобавок Перелыгин дал мне минимальный запас базовых понятий.

Первое впечатление: организация следит за всем, все пытается анализировать и интерпретировать, «держать руку на пульсе», ни за что не отвечать. Но всегда иметь возможность вытащить папочку с компроматом и сказать: «А мы предупреждали». В отличие от КПСС, которая всем командовала, но тоже ни за что не отвечала. Как говорится, если бы проходил чемпионат по перетаскиванию чужих чемоданов, они бы там заняли второе место. В основе — работа с агентурным аппаратом, который в соответствии с многообразием задач наличествует во всех элитных стратах.

Оставшиеся полтора дня ушли на размышления: в чем будет состоять смысл моей работы в КГБ? Понятно, на первом этапе главная задача — не дать использовать организацию против демократической власти. А дальше? А дальше — посмотрим. Но ясно, что стране вроде России без спецслужб не обойтись. Большевики разогнали в свое время профессионалов и для созданного ими государства стали использовать сплошной террор. Неприемлемый вариант для защиты демократического государства. По-видимому, предстоит постепенно выстраивать работу существующего коллектива в соответствии с тем, что будет происходить в стране и вокруг. Но утро вечера мудренее.

Теперь же пора подводить итоги двух месяцев работы во главе департамента мэра. Неплохие итоги. Была в основном выстроена работа системы управления столицей в совершенно новых условиях, причем многие элементы ее продержались и доныне. Подготовлены предложения по приватизации, по социальной защите москвичей, ряд других. Правда, эти наработки, кроме приватизации жилья, прожили недолго.

Оказана адресная поддержка научным и творческим коллективам, религиозным и общественным организациям, новым СМИ, им помогли встать на ноги в тяжелейшей экономической ситуации.

И закрыта компартия.

С сожалением забрал вещи из полюбившегося мне «орехового кабинета» и был таков. В понедельник предстояло начинать новую жизнь.

В понедельник 9 сентября в 9:00 приехал в управление КГБ СССР по городу Москве и Московской области. (Далее просто Управление.) Это здание за известное внешнее сходство с популярной головоломкой называли «Кубик Рубика». Есть, конечно, и подтекст — непростая структура в нем обретается.

Собравшимся в зале сотрудникам меня представили Столяров и Музыкантский.

Законодательство в сфере охраны государственной тайны ограничивает детальность рассказа о работе Управления госбезопасности по Москве и Московской области. Остановлюсь только на общих проблемах, функциях и задачах, на некоторых наиболее интересных эпизодах. По тем же ограничениям кого-то из сотрудников приходится обозначать лишь инициалами.

Период, который охватывает эта глава, по историческим меркам невелик — три года и три месяца без трех дней, с сентября 1991 до начала декабря 1994 года.

Даже для Московского управления, как ни меряй его историю — от 20 ли декабря 1917 года, что привычнее большинству моих бывших коллег, или от 1 (13) февраля 1817 года, когда Указом Александра I был создан Московский жандармский дивизион[145], что исторически правильнее, — этот срок очень мал.

Но, конечно, это колоссальный по своей исторической значимости и насыщенности событиями период в истории нашей страны и всего мира. На это время приходится распад и исчезновение СССР, формирование и начало практической работы Содружества Независимых Государств. На этот период приходится мучительное, на грани гражданской войны, становление нового государства, Российской Федерации. На этот период приходится конец «Ялтинского мира» с его разделом Европы на западную и восточную сферы влияния, на два противостоящих друг другу военных блока (НАТО и Варшавский договор). На этот период приходится недолгая дружба России и стран Запада.

За этот период Управление входило в состав семи ведомств государственной безопасности, проходя при каждой перемене более или менее основательную ломку. В этот период Управление, как и вся страна, выступило из одной предвоенной ситуации, связанной с ГКЧП, прошло через другую предвоенную ситуацию, связанную с событиями сентября — октября 1993 года в Москве, и завершало в третьей предвоенной ситуации, связанной с решением о восстановлении конституционного порядка в Чечне. В этот период происходили полная смена экономического уклада и фундаментальные государственно-правовые преобразования, включая принятие Конституции Российской Федерации. Они повлекли декриминализацию одних и появление новых видов преступлений, усиление прямого и косвенного, в том числе через СМИ, общественного и парламентского контроля, прокурорского надзора за работой спецслужб. И, наконец, в этот период российские спецслужбы должны были работать в условиях серьезнейшей нехватки всего: правового обеспечения, внятной постановки задач заказчиком (президентом страны), поддержки общественных институтов.

Трудно найти аналогию столь неблагоприятным условиям. Тем более что Управление возглавил дилетант, политические взгляды и опыт которого были в лучшем случае отличны, а в крайнем случае — противоположны взглядам большинства сотрудников.

Драматургия переходных процессов была задана ликвидацией ГКЧП. В эти дни Управление сыграло важную роль, но не ту, которую им отводили режиссеры путча.

В. К-ко. В 1986–1996 годах руководил в Московском управлении разведывательной работой:

Утром понедельника 19 августа около 6 часов утра дежурный по Управлению сообщил о совещании у начальника в 10 часов. На мой вопрос о причинах столь экстренного вызова человека, находящегося в отпуске, было предложено слушать радио. Голос из репродуктора сообщил о болезни генсека Горбачёва и об образовании ГКЧП, принявшего на себя всю полноту власти. Несмотря на то что разброд и шатания в партии и проблемы в государстве секретом ни для кого не являлись, услышанное прозвучало как гром среди ясного дня. Неоднократно приходилось читать как открытую, так и специнформацию о государственных переворотах в различных экзотических странах, но ожидать что-либо подобное в нашей великой державе… То, что речь идет именно об этом, сомнений у меня почти не вызвало.

К назначенному времени в приемной начальника Управления Прилукова собрались руководители подразделений аппарата Управления и те, кто работал «на земле», в Москве и в области.

Начальник был в Центре. Напряжение, как говорится, висело в воздухе. Информации почти никакой. Наконец появилось руководство Управления, и всех пригласили в зал, где проводились заседания Коллегии и большие совещания.

Генерал Прилуков сообщил о задачах подразделений Управления в условиях правового режима чрезвычайного положения. Было предложено довести до личного состава подразделений, что оно введено в стране в соответствии с Законом «О правовом режиме чрезвычайного положения», принятом Верховным Советом СССР в апреле 1990 года, и рекомендовано проработать с сотрудниками основные положения этого союзного Закона.

Дальнейший ход совещания и развитие последующих событий позволю себе излагать, опираясь на текст объяснительной записки на имя Первого заместителя Председателя КГБ СССР [Анатолия] Олейникова, которую мне было предложено впоследствии составить дознавателем бригады сотрудников КГБ СССР, проводившей в соответствии с приказом Председателя КГБ СССР № 140 от 1.09.91 г. служебное расследование деятельности Управления КГБ по г. Москве и Московской области «с целью определения роли и места должностных лиц в период подготовки и попытки осуществления антиконституционного переворота в стране». Бригаду возглавлял представитель КГБ РСФСР [Сергей] Алмазов, впоследствии — руководитель ГУ по борьбе с организованной преступностью Агентства федеральной безопасности России и первый директор Федеральной службы налоговой полиции России. В составе бригады — руководители среднего уровня (подполковник-полковник) основных оперативных управлений, инспекторского и кадрового аппарата КГБ СССР. К работе были привлечены также сотрудники следственных отделов территориальных управлений Комитета, один из которых и беседовал со мной.

Вернусь к совещанию в Управлении 19 августа. Прилуков сообщил официальную информацию ГКЧП и выразил надежду, что введение чрезвычайного положения и другие меры, принимаемые руководством страны, позволят уберечь государство от развала и экономического краха. Основной целью создания ГКЧП была названа стабилизация экономического положения в стране. Перед сотрудниками Управления была поставлена задача использовать все возможности для охраны объектов, имеющих важное значение для жизнедеятельности города, усилить работу с агентурой, собирать информацию о реакции населения, членов трудовых коллективов, иностранных граждан на события в стране. Была подчеркнута необходимость усиления внимания к собственной безопасности в связи с возможностью «экстремистских проявлений» в городе. Начальник Управления объявил о создании оперативного штаба во главе с одним из своих заместителей, новоиспеченным генерал-майором [Виктором] Кучеровым, курировавшим работу по направлению “Защита конституционного строя”, для обработки поступающей информации и оперативного исполнения указаний КГБ СССР. В состав штаба были включены начальники подразделений Управления.

Совещание закончилось. Впечатление двоякое. С одной стороны, все — как обычно при подготовке и проведении в Москве общественно-политических мероприятий типа съездов КПСС и партконференций. С другой, внутреннее ощущение несоответствия важности момента и озвученных мер по усилению работы. Возникло чувство недосказанности и неизбежности обострения ситуации. Основания для этих предчувствий были…

Обстановка в стране и, в первую очередь, в столице накалялась уже не первый месяц по всем направлениям. Мы, оперативные работники, которых всю жизнь воспитывали на марксистско-ленинских идеях и истории КПСС, невольно осознавали, что в стране создается революционная ситуация, признаки которой, сформулированные «вождем», нельзя было не видеть. Вспомните: «верхи не могут, а низы не хотят жить по-старому», «значительное повышение активности масс» и т. д. С этим мы сталкивались почти ежедневно. Постоянные «усиления», дополнительные дежурства, рост негативных по отношению к действующей власти проявлений со стороны населения, не говоря уже о «колбасных» электричках и часовых очередях в магазины, где звучали речи, которые в «застойные» годы сразу же поставили бы «на уши» соответствующее подразделение, а сейчас воспринимались вполне обыденно. Многие из нас — по роду службы или просто желая понять протестующих — бывали на митингах, организуемых «демократическими силами». Нельзя сказать, что все, там говорившееся, вызывало внутренний протест. Я сам по личной инициативе был на митингах в Лужниках и на Манеже. Основной вывод: умные и опытные организаторы в нынешней ситуации могут повести народ куда угодно. Благо поводов всегда найдется достаточно, а какая-либо дискуссия на площади невозможна. Обострялся кризис в партии. Нельзя сказать, что на эти процессы закрывали глаза. Приведу несколько выдержек из проекта резолюции собрания партийного актива Управления КГБ СССР по г. Москве и Московской области, посвященного обсуждению февральского Пленума Центрального Комитета партии 1990 года и принятого на нем проекта платформы к XXVIII съезду КПСС:

«…актив считает необходимым выразить озабоченность тем, что в платформе не нашли подтверждения принципиальные положения, обеспечивающие гарантии социалистического пути развития, выражающие отношение партии к тенденциям, ставящим под сомнение социалистический выбор, сделанный нашим народом в октябре 1917 года, нет четкого политического анализа текущего момента, теоретических разработок, характеризующих современную стадию социалистического общества и пути его дальнейшего развития и преобразования, не дан анализ имеющихся идейных течений в партии, их оценка, а также вопросы совместимости членства в КПСС отдельных коммунистов, пропагандирующих и занимающих по сути антипартийные позиции.

В обществе, как бы в противовес провозглашенному лозунгу о правовом государстве, протекают процессы, не управляемые и не регулируемые законом, страна втягивается в атмосферу анархии и хаоса, отсутствия социальной справедливости, защищенности против насилия.

Расширяющийся процесс возникновения многочисленных кооперативов и совместных предприятий в условиях отсутствия четкой правовой регламентации их создания и деятельности может ослабить государственный сектор экономики и привести к фактической денационализации средств производства во многих отраслях народнохозяйственного комплекса.

Внешнеторговая деятельность ряда предприятий, учреждений и новых структур (ассоциаций, совместных предприятий, концернов) имеет тенденцию к перерастанию в прямое разбазаривание национального богатства и на размывание идеалов социализма.

В политической области, наряду со здоровыми силами общества, сплотившимися на демократической основе, сформировался целый ряд организаций, пропагандирующих широкий спектр идей антисоциалистической направленности, — от псевдодемократических до националистических и откровенно экстремистских. Серьезные сбои дает политика гласности, регулярно в средствах массовой информации отмечаются случаи тенденциозной направленности в информировании общества по различным вопросам, не выполняется полностью резолюция XIX партконференции “О гласности”. В самой партии обостряются противоречия между коммунистами и частью партаппарата, который отстранился от реальной жизни…»

Я не помню, был ли принят этот проект резолюции, но само его появление в недрах КГБ, всегда считавшегося «передовым вооруженным отрядом партии», на мой взгляд, симптоматично и характеризует «текущий момент».

Внутри «Конторы», как называли КГБ в народе, тоже не все было ладно. Несмотря на то что на службу принимали в основном членов партии, восприятие действительности у сотрудников было далеко не одинаковым. Люди-то работали разные. Были ортодоксальные коммунисты, в основном из числа т. н. партнабора, то есть бывшие обкомовские и райкомовские работники, прошедшие ускоренные курсы подготовки и направленные на руководящие должности в чекистские органы, в первую очередь для их идейно-политического укрепления, так как в оперативном плане им еще надо было учиться и учиться у своих подчиненных. С другой стороны, многие сотрудники симпатизировали демократическим идеям, догматизм партократии набил оскомину. К этому времени органы госбезопасности были уже департизированы (последние взносы я заплатил в июле 1991 года). Большинство сотрудников встретило это спокойно, некоторые — с облегчением: перестанут отвлекать на политсеминары и партсобрания, где можно было получить по полной программе за отсутствие результатов в работе или бытовые проступки.

Уже был создан и КГБ РСФСР. 6 мая 1991 года председатель Верховного Совета РСФСР Ельцин и председатель КГБ СССР Крючков подписали протокол об образовании в соответствии с решением Съезда народных депутатов РСФСР, Комитета госбезопасности РСФСР в статусе союзно-республиканского государственного комитета РСФСР. В этом качестве он получил двойное подчинение — КГБ СССР и органам власти РСФСР. Вопрос о его создании решался не один день. Еще в сентябре 1990 года Б.Н. Ельцин поднял вопрос об этом на заседании ВС РСФСР. Его советнику по вопросам обороны Д[митрию] Волкогонову приписывают тезис, что «КГБ России должно было бы ограждать Россию от посягательств центра… и подробно информировать Председателя ВС обо всем происходящем». Естественно, что подобный подход мятежных российских властей не был секретом для Лубянки, где отнюдь не спешили с решением вопроса. Характерно, что КГБ РСФСР после своего создания размещался в здании Верховного Совета РСФСР, насчитывал 14 человек штатного состава и не имел в своем подчинении территориальных органов. Однако сам факт его образования свидетельствовал об отсутствии во власти единого взгляда на систему обеспечения государственной безопасности страны. Для нас же, которым надо было решать эти задачи в Москве, столице и России, и Союза в целом, подобное двоевластие создавало дополнительные проблемы и расшатывало надлежавшее быть монолитным единство. Это отчетливо проявилось, в частности, в период противостояния ГКЧП и демократических сил во главе с Б.Н. Ельциным. Не случайно после подавления «путча» УКГБ СССР по городу Москве и Московской области первым из территориальных управлений было передано в ведение КГБ РСФСР.

Но вернемся в 19 августа. После совещания я незамедлительно прибыл в свое подразделение. Мы размещались в отдалении от здания Управления. В свое время было решено переместить подразделение разведки из главного здания Управления на ул. Дзержинского, д. 20, куда-нибудь подальше, исходя из соображений конспирации. Мотивировка довольно лукавая, но суть в том, что в главном здании помещений всегда не хватало. Решения о выделении дополнительных кабинетов всегда принимались со спорами. Не последнюю роль играло желание начальников подразделений иметь кабинет поближе к руководству Управления (возможность быстрее доложить полученную информацию, отреагировать на возникавшие слухи — подковерная жизнь, как и во всех властных структурах, никогда не замирала). Однако мы были довольны своей отдаленностью: разведывательное подразделение в контрразведывательном, в первую очередь, управлении, будучи, что называется, “под руками”, всегда рискует при очередном “пожаре” отдать часть своих сотрудников для решения общих задач. Мы относились к этому с пониманием, но, помню, пришлось решительно возражать, когда была попытка привлечь сотрудников к дежурствам на площадях во время митингов и т. п. Слава Богу, мои доводы убедили руководство, что это нецелесообразно.

Собрал личный состав и проинформировал всех о совещании у начальника Управления и поставленных там задачах. Потребовал продолжать текущую оперативную работу и начать сбор информации, отражающей реакцию москвичей и иностранцев на происходящие события. Организовал ночное дежурство руководящего состава. Следует отметить, что ни информация начальника Управления на совещании, ни другие ставшие в тот день известными сведения не позволяли сделать определенный вывод о конституционности ГКЧП и истинности распространяемых им данных, хотя сомнения в этом нарастали. Окончательно мнение о незаконности происходящего сложилось после пресс-конференции членов ГКЧП вечером этого дня, а также под воздействием поступавшей в этот и последующий день информации от сотрудников, поддерживавших контакты с народными депутатами, представителями КГБ РСФСР, из передач «Эха Москвы». Руководство Управления, к сожалению, держало нас на голодном информационном пайке.

Становилось все более очевидным, что основной удар ГКЧП намеревается нанести по законно избранным органам власти России, поддерживаемым значительным большинством народа республики. В коллективе окрепло мнение о невозможности участия в каких-либо акциях, направленных против законных структур власти и чреватых столкновениями с населением и кровопролитием. Я также разделял эти взгляды, как и другие руководители подразделения. Ночевал в своем кабинете. По телефону попытался успокоить жену. На душе было тревожно.

На следующий день, 20 августа, получил две шифротелеграммы за подписью начальника Управления. Одна из них в основном повторяла указания, полученные накануне на совещании. Другая касалась исполнения распоряжения председателя КГБ СССР о приведении личного состава подразделений в боевую готовность «повышенную». В соответствии с ним было установлено круглосуточное дежурство руководящего состава, ограничен выезд сотрудников из Москвы во внеслужебное время и выдано офицерам их личное оружие, до этого хранившееся в сейфах начальников подразделений (с указанием — держать его в своих сейфах). Других указаний и дополнительной информации о развитии событий в течение первой половины дня 20 августа нам не поступало, все работали по исполнению уже поставленных задач. Оперативный штаб, о создании которого говорилось на совещании 19 августа, признаков жизни не подавал (за все дни он так и ни разу не был собран). Необходимо учитывать, что я говорю о работе нашего подразделения. В других подразделениях и в руководстве Управления ситуация развивалась более стремительно, что можно понять из материалов служебного расследования, проведенного упомянутой мною ранее бригадой сотрудников КГБ СССР после провала «путча».

Обострение ситуации дошло до нас к концу дня. Около 18 часов из отдела кадров Управления поступило указание руководства уточнить наличие личного состава на рабочих местах и разбить его на «десятки», во главе которых поставить руководителей подразделений. Было приказано также задержать сотрудников на своих местах до особого распоряжения. Так как при этом не разъяснялось, чем вызваны эти меры, я позвонил по АТС-2 заместителю начальника Управления [Виктору] Алферову, который сообщил, что возможно использование сотрудников УКГБ в мероприятиях, связанных с захватом Белого Дома, однако наш личный состав привлечен к этому не будет. Складывающуюся ситуацию обсудил с руководителями структурных единиц нашего подразделения. Решили ни в каких акциях, чреватых столкновениями с народом, поддерживающим российские власти, и кровопролитием, участия не принимать.

Вечером, уже после 20 часов, позвонил мой бывший заместитель В. Сем-н, который возглавлял работу по обеспечению государственной безопасности на объектах транспорта и связи. Взволнованно сообщил, что вызван на совещание в Управление, где будет производиться инструктаж старших «десяток» для участия в работе с задержанными после штурма здания Верховного Совета РСФСР. Заявил, что откажется от выполнения такого приказа, основываясь на решении руководящего и оперативного состава своего подразделения. Я ответил, что наше мнение аналогично.

Хотя меня на предполагаемое совещание не вызывали, оставаться в стороне, являясь к тому же членом коллегии Управления, я не смог. К 21 часу был на пятом, «генеральском» этаже здания УКГБ. В коридоре встретил руководителя работ по направлению «контрразведка» Ю. Ст-ва, которого считал одной из самых светлых голов Управления. Он предложил потребовать до начала совещания обсуждения ситуации с руководством Управления и довести до него позицию оперативного состава. Такое совещание состоялось в кабинете заместителя начальника Управления Карабанова.

На вопрос начальства о морально-психологическом состоянии сотрудников первым пришлось отвечать мне. Заявил, что наш коллектив считает действия ГКЧП незаконными, обеспокоен возможностью кровопролития и отказывается участвовать в каких-либо акциях, которые могут привести к столкновениям с народом. Аналогичное мнение высказали Ю. Ст-в, В. Сем-н, поддержали в той или иной мере руководители некоторых других служб. Были, правда, и другие заявления: «готовы выполнить любые приказы руководства…» (я уже говорил о том, что о монолитном единстве чекистских рядов к этому времени говорить не приходилось, реакция на происходящие события была различной. Да и не все начальники учитывали в своих решениях мнение подчиненных). Карабанов выразил удовлетворение, что мнение руководителей служб совпадает со сложившимися у руководства Управления соображениями, и высказал намерение довести его до начальника УКГБ, находившегося в это время на совещании у заместителя председателя КГБ СССР [Гения] Агеева. При нас он позвонил последнему и передал ему (или Прилукову — было неясно) нашу позицию. Не покидая кабинет Карабанова, стали ждать результатов совещания в Центре.

Честно скажу, было весьма волнительно. Все понимали, что значит отказ от выполнения приказа в чрезвычайной ситуации. В зависимости от решимости комитетского начальства и хода событий можно было ждать чего угодно. Вскоре приехал заместитель начальника Управления [Александр] Корсак, который сообщил, что группа «Альфа» во главе с [Виктором] Карпухиным приняла коллективное решение о неучастии в силовых акциях. Стало легче: мы не одни.

После 23 часов начальник Управления вернулся, и до нас было доведено, что окончательное решение вопроса о штурме и нашем в нем участии будет принято на назначенном на полночь совещании у Крючкова. Как известно, нет ничего хуже ожидания, тем более когда от результата зависит очень многое. К чему могло привести решение о штурме Белого Дома и нашем в этом участии, не хотелось и думать. Семьи уже оповестили[146], чтобы не ждали ночевать.

Примерно к 2 часам ночи 21 августа стало ясно, что назначенный, по словам Корсака, на 3 часа штурм не состоится (по крайней мере, в названный срок). Около 5 утра вернулся Прилуков, и всем был дан отбой. Стало ясно, что «путч» провалился. Вышли на Малую Лубянку, стали расходиться. Чувствовали себя выжатыми. Навалилась усталость. Вчетвером зашли в старое здание, в кабинет одного из коллег. Выпили по стакану водки. Долго говорить ни у кого желания не было. Что ждет завтра, сказать никто не мог. Дома встретила жена: на лице, казалось, одни встревоженные глаза. Все. Пока все кончилось.

21 августа в 15:30[147] на совещании в Управлении Прилуков сообщил о фактическом прекращении деятельности ГКЧП, а во второй половине следующего дня была отменена “повышенная” боевая готовность.

Пришла пора оценки происшедшего, роли конкретных личностей и коллективов, соответствующих выводов. Процитирую выдержки из документов той поры, которые имеются в моем распоряжении.

Из моей объяснительной записки на имя первого заместителя Председателя КГБ СССР генерал-майора Олейникова:

«… Отмечая как положительный факт то, что Управление отказалось от участия в авантюристических акциях, планировавшихся ГКЧП, проведение которых привело бы к гибели многих людей и, как следствие, к гражданской войне, мне кажется, что руководство и коллегия УКГБ несут моральную ответственность за то, что не нашли в себе мужества сразу же отмежеваться от действий путчистов или хотя бы своевременно дать политическую оценку своей позиции в эти дни. Подобная нерешительность вызвала негативную реакцию в коллективе… и послужила причиной принятия 27 августа офицерским собранием… резолюции, в которой выражалось недоверие руководству КГБ СССР и Управлению по г. Москве и Московской области. Считаю также, что членам коллегии УКГБ надо было не 22 августа, а значительно ранее поставить вопрос об отставке начальника Управления Прилукова В.М., который ни по своему профессиональному уровню, ни по политическому кругозору не соответствовал требованиям, предъявляемым к руководителю столичного управления КГБ СССР.

Начальник…, член коллегии Управления по г. Москве и Московской области КГБ СССР полковник В. К-ко. 4.09.91 г.»

Приведу полный текст упомянутой в записке резолюции нашего офицерского собрания от 27 августа. Хотя я в целом разделял содержание, но был против ее принятия, так как считал, что в тот период это было уже похоже на «бить лежачего».

«Собрание коллектива … разведки Управления по г. Москве и Московской области КГБ СССР 27 августа с.г. обсудило ситуацию, сложившуюся в Комитете госбезопасности СССР и Управлении в период после провала попытки антиконституционного государственного переворота, и считает необходимым заявить следующее:

1. Руководство Комитета государственной безопасности в период событий 19–22 августа не выполнило своего конституционного долга по обеспечению безопасности государства. Своими действиями или бездействием оно фактически поддержало путч.

Мера ответственности каждого должна быть установлена в процессе объективного расследования в строгом соответствии с Законом. Тем не менее, мы считаем, что независимо от результатов расследования Руководство КГБ не имеет морального права оставаться во главе Комитета и, тем более, выступать с какими-либо заявлениями от имени всех сотрудников госбезопасности.

2. Особая ответственность легла в период путча на Управление по г. Москве и Московской области КГБ СССР, которое путчисты планировали использовать в конкретных действиях против демократических сил. Весь ход событий, отрывочная информация, доходившая до оперативного состава, несмотря на все усилия руководства Управления держать нас в полном неведении о развитии ситуации, показывают, что оно проявило нерешительность в критической ситуации, чем стало на путь попустительства путчистам. Мы считаем, что только принципиальная позиция ряда членов Коллегии Управления, опиравшихся на решение оперативного состава не участвовать в каких бы то ни было акциях на стороне ГКЧП, позволила предотвратить возможность активной поддержки организаторов переворота.

Коллектив… выражает недоверие руководству Управления, считает невозможным дальнейшее выполнение им должностных обязанностей.

3. Мы выступаем за коренную реорганизацию Комитета госбезопасности, в частности, вывод из его состава разведывательных подразделений.

4. Мы твердо уверены, что эйфория победы не должна породить новый “революционный” смерч. Необходимо решительно пресечь вандализм, доносительство, наклеивание ярлыков. В нашей недавней истории уже было “до основания…”, а затем мы получили то, что имеем. Это не должно повториться».

Заявление было адресовано Президенту РСФСР Ельцину, Председателю КГБ СССР Бакатину, мэру г. Москвы Попову.

Конечно, чувствуется, что резолюция писалась на эмоциях, с чувством горечи за то, что офицеры оказались в стороне от принимавшихся наверху решений, и потому, на мой взгляд, не вполне объективно оценивала действия руководства Управления. В той обстановке, которая существовала 19–21 августа и в которую я в определенной степени был погружен, принимать хладнокровные и взвешенные решения было чрезвычайно сложно. С другой стороны, на то оно и руководство.

Считаю необходимым в этой связи привести заключительную часть «Справки по результатам служебного расследования деятельности Управления по г. Москве и Московской области КГБ СССР накануне и в период антиконституционного переворота»:

«…Анализ полученных в ходе служебного расследования данных свидетельствует, что организаторская деятельность начальника УКГБ т. Прилукова В.М. в основном была направлена на выполнение указаний руководства КГБ СССР по реализации решений ГКЧП. Своими действиями он способствовал участию личного состава Управления в проведении противоправных действий по задержанию народных депутатов, ограничению работы некоторых средств массовой информации, разработке мероприятий по обеспечению режима чрезвычайного положения в г. Москве, в подготовке штурма здания ВС РСФСР.

Заместители начальника УКГБ тт. Алферов В.И., Карабанов Е.П., Корсак А.Б., Кучеров В.К. исполняли указания руководителя УКГБ и руководства КГБ СССР, принимали практические меры по их реализации, не доводили до сотрудников Управления поступавшие через офицеров связи документы, принятые российским и московским руководством, до вечера 20 августа не смогли дать принципиальной оценки действиям ГКЧП.

Первый зам. начальника Управления т. Коробов А.В. находился в отпуске. Зам. начальника УКГБ т. Н. П-тин активного участия в данных событиях не принимал. 20 августа на совещании с руководством [подразделений на территории Москвы и Московской области — Е. С.] он зачитал содержание шифртелеграмм, подписанных начальником Управления, без каких-либо комментариев.

Следует отметить принципиальность руководителей подразделений тт. В. К-ко, Ю. Ст-ва, Б. Добрушкина, В. Сем-на, которые, опираясь на мнение оперативного состава, заняли позицию на отрицание участия своих подчиненных в возможных акциях против народа и оказали давление на руководство УКГБ в принятии решения по отказу от активных действий.

В целом, личный состав… Управления…, за исключением вышеуказанного, не был осведомлен о действиях руководства УКГБ и активного участия в мероприятиях по реализации планов ГКЧП не принимал…»

В итоге после «разбора полетов» из прежнего руководства Управления в строю остались только [Анатолий] Коробов (опытнейший руководитель, чуткий и внимательный человек, сыгравший впоследствии одну из главных ролей во взаимной адаптации нового начальника Управления, представителя демократических сил, и кадровых офицеров-чекистов) и Н. П-тин, вскоре, однако, покинувший службу. Остальные руководители УКГБ — начальник Управления и четверо его заместителей — были уволены. Однако никаким репрессиям не подвергались и быстро нашли себе место в городских или коммерческих структурах.

В эти же дни был уволен и генерал Карпухин, командир «Альфы», во многом благодаря отказу которой от участия в штурме Белого Дома путч провалился. Процесс дошел до одного из обязательных этапов любой крупной операции: наказание невиновных. Очевидно, новое руководство КГБ осознало как силу спецназа, так и некоторую неуправляемость его командования и решило, глядя в будущее, на всякий случай его поменять.

В начале сентября 1991 года новым начальником Управления был назначен Савостьянов, генеральный директор Департамента мэра Москвы Попова. Знали, что он один из лидеров демократических сил, якобы руководил «закрытием» ЦК КПСС и сносом памятника Дзержинскому. Короче, человек явно не наш. Что ждет Управление и всех нас? В общем, начиналась новая глава в истории УКГБ СССР по г. Москве и Московской области.

В. Ч-в, отвечал за собственную безопасность УКГБ СССР по г. Москве и Московской области в 1989–1994 гг.:

Когда узнали, что власть меняется, и откуда новый начальник приходит, общее настроение было — ну, всё, ребята, до свидания. Смена власти. Человека прислали нас убивать. Когда была первая встреча, сидели и думали: кто первый, кто второй, что я буду завтра делать? Я-то понимал, что мне надеяться не на что. Когда новый начальник приходит, первый, кого меняет, — начальника собственной безопасности.

В начале сентября 1991 года коллектив Управления КГБ СССР по городу Москве и Московской области, как и всего КГБ СССР, находился в тяжелейшем психологическом состоянии.

Были утрачены и ценности, и цели.

Если об утрате ценностей можно говорить с известными оговорками (к августу 1991 года у ряда сотрудников уже сложилось понимание, что интересы государства и интересы коммунистической партии — далеко не одно и то же, то утрата целей и ощущение близящегося разгона были всеобщими. И тому две причины — объективная и субъективная.

Объективная причина очевидна: организация, созданная большевиками-коммунистами для защиты собственной власти (с 1959 года КГБ не только фактически, но и формально подчинялся и Совету министров СССР, и Президиуму ЦК КПСС), слывшая «карающим мечом партии», стала очевидцем краха коммунистической партии и государства. Не решив, таким образом, свою главную задачу — обезопасить от внешних и внутренних угроз коммунистическое государство. «Мы видим, что и момент организации, и ее деятельность определили ВЧК как орган непосредственной охраны диктатуры пролетариата. Эта основная задача ВЧК является и основной задачей ГПУ»[148].

Две другие главные задачи советских спецслужб — предупредить о нападении фашистской Германии на СССР (задача не выполнена[149]) и обеспечить СССР достаточной информацией о ракетно-ядерных разработках США (задача перевыполнена[150]).

Субъективная причина состояла в том, что именно Председатель КГБ Крючков был инициатором создания ГКЧП и его лидером. Неуемная и безалаберная активность Крючкова и его ближайшего окружения[151] потребовала чистки руководящих кадров КГБ: их ответственность за попытку государственного переворота была очевидна.

Была сформирована государственная комиссия для расследования деятельности органов госбезопасности, которую возглавил депутат Верховного Совета РСФСР Сергей Степашин. Подготовкой материалов занималась комиссия во главе с выходцем из Московского управления Олейниковым. Группу по Московскому Управлению возглавлял Алмазов. Свои трясли своих, да так крепко, что у причастных к ГКЧП не было шансов уйти от ответственности, а у непричастных был шанс под нее попасть.

Между тем заслуга в срыве планов путчистов принадлежит не только Горбачёву, твердо отказавшему им в сотрудничестве, не только Ельцину, ставшему организатором и символом сопротивления, не только десяткам тысяч москвичей, ставших «живым кольцом» на защиту Белого Дома.

Важнейшая роль в том, что большая кровь не пролилась на улицах Москвы в те дни, принадлежит командованию и офицерскому составу воздушно-десантных войск министерства обороны, группы «А» («Альфы») КГБ СССР и Московского Управления КГБ СССР. На них, по замыслу заговорщиков, должна была лечь основная работа по захвату власти и подавлению сопротивления. В решающий момент именно эти люди, которые, в отличие от гражданских лиц, в обстановке чрезвычайного положения за невыполнение приказов могли заплатить собственными жизнями, заняли мужественную и непреклонную позицию. Они не пошли проливать кровь своего народа, зная, что могут заплатить за это собственной кровью. И именно их воля сорвала в конечном счете путч.

До моего прихода от КГБ «отрезали» Службу охраны (9-е Управление) и специальные коммуникации — правительственная связь, радиоэлектронная разведка и криптография. Сказался опыт «Форосского заточения» Горбачёва, когда он с семьей был взят собственной охраной под домашний арест и изолирован от окружающего мира.

25 сентября 1991 года Московское управление указом Горбачёва передали в КГБ РСФСР. Союзные институты сразу потеряли для нас значение, хотя формально и было оговорено прямое взаимодействие с КГБ СССР.

22 октября КГБ СССР разделили на Межреспубликанскую службу безопасности (МСБ, Бакатин), Центральную службу разведки (Примаков) и Комитет по охране государственной границы СССР[152] (Калиниченко). Почти все оперативные функции на территории России передали в КГБ РСФСР, и теперь уже формально Управление с останками союзных структур дел напрямую не имело.

26 ноября указом КГБ РСФСР преобразовали в Агентство федеральной безопасности (АФБ) РСФСР во главе с Иваненко.

3 декабря официально упразднили КГБ СССР, существовавший к тому моменту на бумаге.

19 декабря МСБ и АФБ РСФСР упразднили. Структурные звенья МСБ и АФБ вошли в Министерство безопасности и внутренних дел (МБВД) РСФСР во главе с Баранниковым.

Из дневника:

«20 декабря 1991 г. Встреча с личным составом. Нападки из-за общего хаоса, передачи Бакатиным схем [“закладок” в здании американского посольства — Е.С.], объединения с милицией. Пришлось подавлять страсти.

17 января 1992 г. Баранников назначен ген. директором АФБ, Ерин — в МВД. Предстоит разгром.

Г. Х. [Попов] предупредил, что нас с Аркадием [Мурашевым] пошлют на… Ну, это мы еще посмотрим».

15 января 1992 года Ельцин в соответствии с решением Конституционного суда отменил указ о создании МБВД. В связи с переименованием государства АФБ было восстановлено уже как АФБ РФ.

24 января АФБ РФ преобразовали в Министерство безопасности (МБ РФ) во главе со знакомым мне по бакинским событиям Виктором Баранниковым.

И за каждой реформой — суета переименований и переназначений.

За этой чехардой скрывались, конечно, и важные, сущностные намерения Ельцина: подавить влияние коммунистического наследия на политическую спецслужбу, сделать ее безопасной для нового государства. Но вместо радикального решения «хвост отрезали по кусочкам». Как позднее метко заметил Баранников: «Все буквы перебрали. Осталось только ё-п-р-с-т» (он, впрочем, был активным участником этих «преобразований»). Задергали одних, рассмешили других, разозлили третьих. А в Управлении больше всего было тех, кого задергали, рассмешили и разозлили одновременно.

Мой дебют это, конечно, не облегчало, хотя нам (и мне, и моим новым коллегам) и так не просто было привыкать друг к другу. Характерный пример. Начиная работу, естественно, знакомлюсь с подразделениями Управления. На одной из первых встреч спрашиваю, какие есть ко мне вопросы. Встает один из оперработников и спрашивает:

— А вы понимаете, господин Савостьянов, что вам еще только предстоит заслужить наше доверие? (Подтекст: хрен мы что тебе расскажем, пока не поверим, что ты — свой в доску.)

Ответил:

— А вы понимаете, что говорите с начальником Управления, и это вам еще нужно заслуживать мое доверие? (Подтекст: а у вас может и не быть времени, чтобы в меня поверить).

Уши сразу поджались, народ понял, что «наезжать» на руководителя — себе дороже. Но вопрос о доверии, хотя больше публично и не обсуждался, никуда не исчез. С новой остротой он встал, когда началась кампания по раскрытию агентурных архивов КГБ.

Здесь был повод для долгих и мучительных размышлений — раскрывать агентуру политического сыска (так называемой линии защиты конституционного строя) или нет.

Из дневника:

«28 ноября 1991 г. Встреча с пресс-центром, комиссией по архивам (от Ю. Афанасьева) — рвутся к архивам».

По указанию Бакатина архивы КГБ открыли для работы комиссии по проверке деятельности КГБ в дни путча. Естественно, в прессу ушла информация о негласном сотрудничестве с КГБ политиков, деятелей культуры, высших иерархов Русской православной церкви. Многие мои друзья из «Демократической России» настаивали на аналогичном решении по Московскому управлению. И эмоционально я к такому решению склонялся: вывести на чистую воду «стукачей», как называли в народе негласных осведомителей, работавших по «пятой линии» (борьба с инакомыслящими), очень хотелось. Много был начитан и наслышан о том, как ломали судьбы деятелей культуры, священнослужителей, ученых лишь за то, что они раньше других увидели убогость советского социализма под руководством компартии. Через меня за время работы в Моссовете и мэрии прошли десятки пострадавших и их потомков — поломанных жизнью, потерявших здоровье в советских концлагерях, лишившихся жилья (занятого нередко сгубившими их доносчиками, совсем как Алоизий Могарыч в «Мастере и Маргарите» Булгакова).

Но, во-первых, трудно понять, кто отличит «неправильных» агентов от «правильных», сохранив конфиденциальность последним. Во-вторых, чистка негласного аппарата станет примером, который в будущем существенно осложнит агентурную работу. В-третьих, формально для такого разрыва обязательств, принятых на себя государством (пусть и тоталитарным), должна быть неубиенная правовая основа.

Поэтому решил до принятия соответствующего закона архивы Управления не открывать. Поскольку такой закон так и не приняли, архивы мы не раскрыли.

До сих пор не уверен на 100 процентов, что поступил правильно.

В первый же вечер, уходя около полуночи с работы, в вестибюле почувствовал густой запах табака и перегара, напомнивший дешевые пивнушки от Москвы до Дудинки на Енисее и Черского на Колыме.

Аки пёс рыскающий, вздернув нос, пошел на запах, а потом и на характерный неровный гул и оказался в столовой Управления. В клубах дыма колыхались багровые пьяные лица. Взрывы хохота перемежались истерическими выкриками. Постепенно сначала ближайшие из сидевших, затем те, кто был подальше, потом и остальные наконец заметили, что в дверях стоит ни много ни мало — заместитель Председателя КГБ СССР. Вид, думаю, у меня был несолидный. Я был просто обескуражен: уж чего-чего, а подобного от «рыцарей плаща и кинжала» никак не ожидал. Ну в шахтерских столовых такое, случалось, видел. В мячковском доме отдыха завода ЗИЛ — тоже. Но тут?!

Утром устроил «разбор полетов» и узнал, что мой предшественник Прилуков разрешил «расслабляться» в стенах Управления, дабы, занимаясь этим за его пределами, сотрудники не безобразничали и не попадали в неприятные ситуации во враждебной среде. Нужно сказать, что это были небезосновательные опасения. В первые же недели моей работы столкнулся с рядом крайне неприятных эпизодов.

То один сотрудник райотдела, «набравшись до изумления», фланировал в «костюме Адама» с табельным пистолетом Макарова по осевой линии крупной столичной улицы.

То два других в похожем состоянии устроили перестрелку с сотрудниками милиции.

Еще один пытался продать казенный автомат Калашникова (на его задержание в сквере у Большого театра пришлось выезжать самому вместе с руководившим собственной безопасностью В. Ч-вым).

С удивлением узнал, что существовала практика прикрытия подобных безобразий из стремления сохранить честь мундира.

Практику пришлось менять: в каждом подобном случае увольнения следовали незамедлительно. При наличии оснований материалы передавались в военную прокуратуру для рассмотрения вопроса о возбуждении уголовного дела. Затем отдельным приказом я ввел в Управлении «сухой закон».

Так что сначала нужно было восстановить нормальное психологическое состояние коллектива.

В первую очередь — решить вопросы структуры и кадров: «сохранять — ломать» и «увольнять — не увольнять», сформировать новую управленческую команду.

Затевать преобразования без понимания конечной их цели не хотел. Единственное исключение: будучи одним из авторов новой схемы территориального управления, сразу запустил процедуру приведения в соответствии с ней территориальных отделов. Заодно присматривался, кто начнет громче других протестовать против решения, подсекавшего возможность остаточного влияния компартии в городе.

Прибегать к массовым увольнениям и политической чистке рядов тоже не пришлось.

Во-первых, упомянутая комиссия, выяснявшая меру причастности московского Управления к путчу, представила к увольнению с дискредитирующей формулировкой руководителей Управления, хотя они (кроме Прилукова) не особо усердствовали в выполнении директив заговорщиков и больше транслировали и формально ставили задачи, нежели настаивали на безоговорочном исполнении. Но не уволить заместителей начальника Управления Алферова, Карабанова, Корсака, Кучерова было нельзя.

Во-вторых, поток рапортов об увольнении и так был весьма существенен.

В. К-ко:

Обстановка в Управлении в те дни напоминала, извините за банальное сравнение, растревоженный улей. Структура вроде бы сохранилась, задачи никто не отменял, но головы были заняты другим: уходы, перемещения по службе, предстоящие назначения. Все гудело: слухи, предположения, “верные” сведения, не выдерживавшие и часа. Наиболее предприимчивые “ковали” карьеру: откомандирования в другие структуры стали обычным делом. Наша служба тоже не была исключением. Кадры у нас были хорошие, поэтому пользовались спросом. Некоторые сотрудники успешно работали потом в Администрации Президента, аппарате Верховного Совета, Федеральной Службе охраны. Но сложилось не у всех. На память сразу приходит судьба одного опытного и честного офицера, который не выдержал обстановки в “коридорах власти” и через некоторое время выбрал стезю церковного старосты в одном из московских приходов.

В-третьих, усугубил ситуацию переход на окружную структуру отделов в Москве.

Е. Л-чев:

В 1991–1992 годах, когда шла реорганизация райотделов в окружные отделы, возникла еще одна проблема. Многие сотрудники, измученные бесконечными реорганизациями КГБ, отрицательно восприняли ликвидацию районных отделов и покинули службу. В некоторых отделах люди уходили, бросив сейфы с весьма серьезными документами и оружием, множительную и вычислительную технику.

В итоге пришлось ломать голову не над тем, чтобы разгонять сотрудников, а над тем, чтобы сохранить работоспособный кадровый костяк. Это, кстати сказать, мне и Степашину, чуть позже возглавившему Управление в Санкт-Петербурге, поставили в вину Литвиненко и Фельштинский в книге «ФСБ взрывает Россию»[154]: «Огромную роль в спасении КГБ от разгрома сыграли Евгений Савостьянов (в Москве) и Сергей Степашин (в Ленинграде). И тот, и другой пользовались репутацией демократов и… были сначала внедрены госбезопасностью в демократическое движение, а затем уж выдвинуты на руководящие должности… И хотя многочисленные штатные и внештатные офицеры КГБ — МБ — ФСК — ФСБ с годами ушли в бизнес или политику[155], структура в целом была сохранена именно благодаря Савостьянову и Степашину».

Замечу, что не «пользовался репутацией демократа», а был демократом по убеждениям и таковым остаюсь. А историю моего «внедрения в демократическое движение и выдвижения в новую спецслужбу» я подробно рассказал раньше. Тут авторы попросту соврали.

Важным козырем в рукаве было у меня и то, что заручился обещаниями Попова и Лужкова помочь в разумных пределах с решением социальных вопросов, главным образом, с выделением жилья из городских резервов. Об этом рассказал на первой встрече Музыкантский и позднее подтвердил я. Новость добавила сотрудникам эндорфина.

В наступающем призраке голодной зимы[156] мы смогли обеспечить продуктами семьи сотрудников Управления.

Е. Л-чёв:

Еще одним очень важным в то время аспектом работы хозяйственного отдела было обеспечение сотрудников продовольствием и промтоварами.

Для обеспечения мясом, сезонными овощами, растительным маслом, шампанским и винами к Новому году, А. Ф-сов и Е. К-цов регулярно отправляли “обозы”[157] из КАМАЗов и рефрижераторов в Воронежскую, Волгоградскую области и Калмыкию. За луком и мясом — Калмыкия, растительное масло и тушенка — Воронежская область, перец, помидоры, арбузы — Волгоградская область.

Потом большая часть распродавалась сотрудникам, меньшая шла в столовую и магазины.

В общем, напряженность среди сотрудников удалось ослабить.

Но, пожалуй, главное, что способствовало успокоению, было быстрое формирование руководства Управления, его коллегии.

Первым заместителем остался Анатолий Коробов. Его увольнения от меня тоже добивались, но тут я стоял намертво: мы превратим работу в постоянный хаос, если рядом первое время не будет человека, способного осуществлять повседневное управление коллективом, удерживать меня от ошибок и помогать принимать правильные решения. Как обычно бывает в подобных случаях, сработала формула: на твою ответственность.

Самого Коробова[158] долго упрашивать не пришлось. Когда попросил его поработать до лета (но не дольше, иначе опасного двоевластия не избежать), он сразу согласился.

Сразу условились: политику по возможности не обсуждаем, работаем на новую власть по-честному.

Помимо всего, Анатолий Васильевич был интересным собеседником. Однажды я поинтересовался, в каком качестве он попробовал бы завербовать меня. Посмотрев испытующе, Анатолий Васильевич сказал:

— В качестве доверенного лица[159].

— А на чем попытались бы привлечь к сотрудничеству?

— (После долгой паузы.) Сначала предложил бы поработать над решением какой-нибудь интересной вам задачи.

Заполнить вакансии в руководстве нужно было людьми не только профессионально грамотными, но и сильными характером, способными послать по известному адресу каждого, кто попытается попрекнуть их готовностью добросовестно работать с новой властью.

Хотел назначить на некоторые должности (скажем, на руководство архивной службой или техническим отделом) знакомых из «Демократической России». Увы, никто не хотел взваливать на себя эту ношу, как только упоминал о необходимости ограничить себя в выездах за рубеж (сам я впервые вольно оказался в иных странах только в 1998 году). «Демократическая Россия» вообще оказалась скудным кадровым источником. Летом ко мне как к генеральному директору Департамента мэра обратилась председатель Мосгорсуда Зоя Корнева: в судах Москвы образовалась нехватка народных заседателей. Попросил коллег из «Демократической России» объявить призыв активистов, но получил всего три-четыре кандидатуры. Пришлось пойти традиционным административным путем.

Так что опираться нужно было на сотрудников Управления.

Заместителями начальника Управления (а это «генеральская» должность) стали Ю. Ст-в (руководивший контрразведывательной работой), Анатолий Трофимов, на которого до того было возложено руководство Следственной Службой и Службой по борьбе с организованной преступностью, В. М-шин, с которым я заочно познакомился перед учредительным Съездом «Демократической России», Александр Сеин, выделявшийся своей ершистостью, мой первый «наставник» по работе спецслужб — А. П-гин, позднее — Николай Ковалев и Е. Л-чев.

В 1992 году, как мы и договаривались, Коробов ушел на пенсию и Первым заместителем начальника Управления стал Александр Царенко.

Начальниками служб были назначены и переназначены В. К-ко, В. С-чев, Фарид Шарапов, В. Сем-н, Виктор Захаров, Николай Ковалев, Борис Добрушкин, Л. К-бин, Валентин Власов, Сергей Балашов (следствие).

Так сформировалась коллегия Московского Управления.

Позднее, после перехода Балашова в центральный аппарат Министерства безопасности перешли Трофимов и Балашов и следствие Управления возглавляли Олег Добровольский и Владимир Жмячкин.

Почти все они были воспитанниками Управления, следовательно, их назначение было признанием приоритета профессиональных качеств и жестом уважения коллективу. Никто из них, разумеется, не был «тайным демороссом», хотя все они понимали, что значительные изменения необходимы, следовательно, никто не мог увидеть в этих назначениях политическую подоплеку.

Не прошло и двух недель моего сидения в новом кресле, как однажды зазвонил телефон прямой связи с Председателем КГБ.

Поздоровавшись, Бакатин спросил:

— Евгений Вадимович, могу я к вам сейчас подойти?

То, что я мгновенно не вывалился из кресла, можно объяснить лишь моей неосведомленностью о правилах, традициях и укладах КГБ. Был, конечно, удивлен (начальник, если уж заходит в кабинет подчиненного, делает это без спроса и часто с малоприятными для подчиненного последствиями), но подумал: почему бы и нет. Заподозрил неладное лишь тогда, когда вызванный помощник, которому была поставлена задача «накрутить хвоста» дежурным сотрудникам комендатуры, проверить чистоту вестибюля и лифта и своевременно предупредить меня о приближении Бакатина, впал в оцепенение, хватал ртом воздух, пучил глаза и тупо переспрашивал, кто и куда должен прийти.

Встретил Вадима Викторовича у входа.

Поднялись ко мне и прошли в комнату отдыха[160].

Небрежным жестом вынув из кармана свеженькое удостоверение, Бакатин вручил его мне. Начался дежурный разговор о том, как идут дела, как втягиваюсь, с какими проблемами сталкиваюсь. Но ясно — не за этим он пришел.

Вдруг Бакатин задал, было видно, важный для него вопрос:

— Евгений Вадимович, как вам удалось наладить отношения с коллективом? Знаю, что у вас с сотрудниками складываются нормальные отношения. А у меня не так[161]. Все время ощущаю их отчужденность.

— Вадим Викторович, ведь этим людям сейчас очень тяжело. Они чувствуют себя проигравшими, не знают, что их и их семьи ждет завтра. Мне кажется, вам нужно больше проявлять внимание к их болям, продемонстрировать ваше стремление поддержать и защитить их.

Бакатин заметно оживился:

— Вы так думаете?

— Уверен. Как только люди увидят ваш к ним интерес, их отношение начнет меняться.

Разговор шел уже почти час, когда в дверном проеме появился мой помощник.

Я понял: случилось что-то экстраординарное.

В поданной записке было: «Евгений Вадимович, в Москве готовится крупный теракт. Сотрудники в приемной».

Показал записку Бакатину. Он встал и пошел к выходу. Я надеялся, что он воспользуется случаем и поучаствует в совещании: как-никак у него за спиной было руководство МВД и намного больший, чем у меня, опыт работы в экстренных ситуациях. Да и ему самому это могло пойти на пользу. Но не сложилось… Бакатин разрешил его не провожать и ушел. Возможно, будь у него побольше времени, он бы выправил ситуацию и смог повести за собой спецслужбу, но вскоре (3 декабря) КГБ СССР был расформирован, а после ликвидации СССР исчезла и Межреспубликанская служба безопасности, созданная на месте КГБ, которой он поруководил совсем недолго.

Зато в Управлении неожиданно для меня началась почти паника. Утром следующего дня зашел сильно взволнованный Коробов и спросил, о чем у меня была беседа с Бакатиным. Удивленный столь неподобающей постановкой вопроса, я поинтересовался, в чем дело? Коробов объяснил, что по Управлению пошел слух, что Бакатин пришел требовать роспуска Коллегии и увольнения всего руководящего состава (видимо, кто-то из «доброжелателей» Бакатина вбросил эту дезу). Пришлось успокаивать и разъяснять, умолчав о психотерапевтической части беседы. По просьбе Коробова сцену с вопросом и ответом повторили во время обеда в отдельном столовом зале коллегии Управления. Волна эмоций улеглась.

Решение об объединении АФБ РСФСР и МВД РСФСР застало всех врасплох, хотя еще в последние дни СССР такая рекомендация была дана руководителями бывших союзных республик относительно Межреспубликанской службы безопасности и МВД СССР.

Загнать работу спецслужбы в нормы работы правоохранительных органов, действия которых подчинены уголовному и уголовно-процессуальным кодексам, значит выхолостить возможный инструментарий разведки, контрразведки, борьбы с терроризмом.

Сразу возник вопрос о судьбе агентуры КГБ/АФБ, работавшей по «милицейской» линии. Пришлось действовать по обстановке.

В этой терминальной для органов госбезопасности ситуации и проявились в полной мере их скрытые возможности. Словно по команде «Свистать всех наверх» были подняты депутаты и губернаторы, журналисты и конституционные судьи (здесь были не лишними и мои личные контакты со многими судьями КС, в том числе с Аметистовым, Зорькиным и Олейником).

Ельцин не любил, когда на него давят, но вынужден был уступить.

Понимая, что месть с его стороны будет скорой, ко мне пришли посоветоваться заместители директора АФБ Виктора Иваненко — Владимир Поделякин, Станислав Орлов, Валерий Ямпольский и руководитель Управления по борьбе с организованной преступностью Сергей Алмазов. В ответ на их опасения я предложил инициировать создание аналога итальянской финансовой гвардии. Новая налоговая система и служба только формируются, жульничества и опасностей там будет немерено. «Вам (себя я в число запланированных к чистке по ряду причин не относил) сам бог велел перейти на работу в эту организацию, где потребуется налаживать полноценную оперативно-розыскную деятельность».

Гостям предложение понравилось, и в марте 1992 года в ФНС было сформировано Главное управление налоговых расследований, преобразованное позднее в Департамент налоговой полиции и затем — в Федеральную службу налоговой полиции, куда и перешли работать во главе с Алмазовым многие сотрудники АФБ. Что касается Иваненко, то он был вынужден уйти с госслужбы.

Мне же этот случай добавил авторитета. Виданное ли дело: к начальнику Управления «на чай» приходит вся верхушка центрального аппарата.

После перехода Управления в российскую юрисдикцию приказал вывесить на фасаде здания российские флаги и никогда их не снимать. По существовавшему тогда порядку флаги вывешивались на зданиях только в дни государственных праздников (да еще в дни траура), так что в течение нескольких лет Управление было единственным зданием в Москве, постоянно украшенным государственным триколором. Российский флаг вручал нам 2 октября 1991 года на торжественном собрании председатель комитета по безопасности Верховного Совета РСФСР Степашин, сам возглавивший управление по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. В мероприятии участвовал и директор АФБ РФ Иваненко.

Формулировку новых целей и постановку новых задач логично отложил до момента, когда соответствующие установки будут спущены «сверху», от государственного руководства.

Однако уже в первые дни пришлось принимать некоторые содержательные решения.

На второй день после моего назначения пришедший на доклад руководитель наружного наблюдения Л. К-бин положил на стол папку, открыв которую я стал читать сводку сообщений типа: «Дворник Д. сказал, что решение мэра одобряют…», «Гражданка N сказала в очереди, что вчера случилась авария, а о ней не говорят…» И так далее.

На вопрос, что это такое, последовал ответ:

— «Реагаж».

— Какой такой «реагаж»?

— Мнение граждан о тех или иных событиях и действиях властей.

А. Г. Михайлов, в 1990–1992 годах начальник пресс-службы — Отдела общественных связей Управления:

Важной, но неблагодарной темой был сбор реакции населения на общественно значимые события. Очень часто с нас требовали реагаж по линиям работы на все: на награждения Брежнева, на никем не читанное постановление партии, на повышение цен на мясо и снижение их же на ацетатный шелк.

Наиболее опытные сотрудники даже не думали у кого-то что-то спрашивать. Потому что реальная информация, такая как сегодня в блогах, никогда бы не ушла в партийные органы. Она тщательно фильтровалась на всех ступенях, и в окончательном документе оставалась одна риторика под флагом «Одобрям-с».

Особо хитрые опера под этим предлогом «сваливали» по своим делам, типа, пойду в Дом литераторов, жалом повожу — как там наши писатели, отреагировали на события новыми поэмами или еще нет, что про все это думают.

И начальник даже не соотносил, что информация нужна максимум к 11 часам утра, а литераторы встают только к обеду и ресторан в ЦДЛ тоже открывается не в 9. Периодически убывшие позванивали начальникам с докладом: работаю в поте лица!

Для меня все было ясно как божий день: ни с кем он не встречается, а сидит у бабы или в автосервисе ремонтирует «Жигули».

Иным же казалось, что ЦДЛ бурлит, что маститые и молодые писатели с газетой «Правда» в руках бурно обсуждают очередную ноту СССР или пьют за очередную звезду Брежнева.

Прагматичные же товарищи не тратили времени на ерунду. От себя, благо никто не проверял, было это или нет, со ссылкой на слесаря завода им. Ильича некоего Тишкова — нештатного корреспондента многотиражки, излагали своими словами восторг, охвативший Тишкова при чтении эпохального документа.

Такая туфта выкладывалась на бумагу. Выделялась самая ответственная и грамотная машинистка и, не вникая в суть, печатала документ.

Его подписывал начальник Управления или его заместитель, и реагаж отправлялся в горком.

К этому времени, когда все состоялось, врывались сборщики информации из ЦДЛ, ЦДХ или Дома журналистов. Они имитировали такое разочарование, что их информация не попала в документ, что впору было его возвращать для дополнения.

Естественно, это не делалось.

С этим связано немало курьезов.

Мой сосед по комнате сослался на мнение большого композитора, не удосужившись даже перевернуть газету. А именно в ней был опубликован некролог в связи с кончиной оного.

Естественно к соседу вопрос: как так? Вот некролог!

Настоящий опер никогда не смущается.

— Вечером я позвонил ему, а он мне: «Я счастлив, что живу в эти времена, когда страной руководит пятикратный Герой Советского Союза». Это были его последние слова. Растрогался старик! И умер! Его смерть на мне! Ведь, можно сказать, он умер на моих руках… — И слезу пустил.

Другой мой товарищ, получив задание, сразу стал обзванивать актеров «Мосфильма». Это с утра-то! Это в половину девятого!

Разговор:

— Алле! — голос пьяного в хлам актера.

— Привет!

— Приввееет!

— Не узнал?

— Нееет! Кто это?

— Ну ты даешь… Это Сергей Васильевич!

— Какой Сергей Васильевич? Сергей Васильевич… Сергей Васильевич… Эйзенштейн!!! — заорал от тяжкого предчувствия он.

С приходом Бориса Ельцина первым секретарем МГК КПСС ситуация изменилась кардинально. Елей и ладан были не просто не нужны, за это можно было схлопотать. Это было нам по душе. В каждом проснулся талант низвержения. Это был не реагаж, а Окна РОСТа.

Однажды готовивший документ начальник ворвался к нам в комнату.

— Ты что, обалдел! Что ты пишешь? Тут ни одного печатного слова!

— Это не я пишу, а это народ говорит!

— Но тут сплошной мат.

— Вот на нем он и говорит.

Пришлось объяснять, что такого рода практика имеет смысл в тоталитарном государстве с подавленной свободой прессы. А сейчас я и так знаю, что людей волнует и о чем они говорят — из газет и телепередач. Тратить время на сбор такой информации запретил, тем более что всегда остается вопрос, не пытается ли кто-то манипулировать мной, донося целенаправленно отобранные сплетни и слухи.

Приказал прекратить работу по таким организациям, как «Народно-трудовой союз» (НТС) (язвительно заметив, что не требую же работать по компартиям), ряду религиозных организаций.

Гораздо серьезнее было решение по проведению «Набата» — так в те годы называлась специальная операция, связанная с захватом террористами воздушного судна. Командовать операцией в случае возникновения или развития ЧП в столичном регионе должен был начальник Московского Управления.

Случилось так, что именно к началу моей работы в Управлении срок действия предыдущего приказа, регламентирующего проведение «Набата», истек и руководитель соответствующей линии Захаров принес косметически обновленный текст на утверждение.

Начиная работу в Управлении, я понимал, что новичка обязательно будут проверять и начнут проверку с того, что подсунут на подпись какую-нибудь глупость. Так и случилось. Когда руководитель секретариата Е. Ш-в принес проект очевидно нелепого распоряжения, ласково объяснил ему, что в следующий раз выгоню всех, кто подобный материал готовит и визирует.

Так что в случае с «Набатом» умышленного подвоха не ожидал, но привычка читать подписываемые документы утроилась интересом к совершенно новой сфере деятельности и пониманием меры ответственности в этом случае.

Прочитав первый абзац: «Целью операции является предотвращение угона воздушного судна за пределы СССР», жирно его перечеркнул и написал: «Целью операции является сохранение жизни и здоровья пассажиров и членов экипажа воздушного судна». Велел переделать приказ в духе первого абзаца и впредь руководствоваться этой логикой как при учениях, так и в боевых ситуациях. Заодно поручил составить график регулярного проведения учений по «Набату», которого мы в дальнейшем старались неукоснительно придерживаться. Необходимость задействования в операции одновременно гражданских служб, различных подразделений КГБ и МВД требовала регулярных тренировок, что мы с Захаровым в дальнейшем устраивали не реже, чем раз в полгода.

Знакомясь в первые же дни с организационной структурой и штатным расписанием Управления, обратил внимание на две позиции:

● комендатура в Бутово;

● комендатура в Коммунарке.

Спросил у Алферова (он, как заместитель по кадрам, докладывал этот вопрос), о чем идет речь и увидел странное смущение и желание уйти от ответа, что лишь обострило мой интерес. И стала открываться страшная тайна двух строго секретных объектов — расстрельных полигонов и кладбищ «Бутово» и «Коммунарка», где в конце тридцатых годов закончился жизненный путь десятков тысяч жертв[162] большевистского террора.

Выяснилось, что они находятся в ведении Московского Управления, которое десятилетиями обеспечивало недоступность этих мест.

Возникшее в конце 90-х годов по инициативе Льва Пономарева движение «Мемориал» окольными путями вышло на информацию о них, но пробиться сквозь ограничения грифа «Секретно» не могло.

При поддержке Горбачёва и особенно его соратника Александра Николаевича Яковлева в СССР была легализована работа по реабилитации жертв репрессий коммунистической власти, благодаря чему «Мемориалу» удалось наладить взаимодействие с КГБ СССР, как в центральном аппарате, так и в территориальных органах.

В Московском Управлении сложилась, не побоюсь сказать, группа энтузиастов реабилитационной работы из числа архивистов — Владимир Полищук, Михаил Кириллин, Николай Грашовень и их коллеги, — чье внимание к этой огромной важности гуманитарной проблеме, отзывчивость и самоотверженность не только помогли вернуть сотням семей возможность поклониться могилам предков, но и создали весьма доброжелательную атмосферу в отношениях с общественной группой по увековечиванию памяти жертв политических репрессий во главе с Миндлиным. Это смягчило отношение общественности к Управлению, помогло поверить в то, что в нем работают не затаившиеся и коварные враги.

Съездив на место расположения полигонов, убедился, что их единственным секретом является зверская жестокость коммунистического руководства, поставившего на поток истребление нашего народа.

У каждого из объектов была особая мрачность. На полигоне «Бутово» (здесь значительную часть погибших составили крестьяне и иные жители Московской области, священнослужители и узники Дмитлага[163]) поразили высоченные, в 2,5 м хвощи, которые, как известно, лучше растут там, где почва насыщена органикой. Щедро насытили… А за забором — деревенские дома и дачки, позднее принадлежавшие руководителям НКВД. Рассказывали, что при расстрелах вдобавок к грузовикам заводили патефоны, чтобы настроение детям не портить. Но детки хорошо знали, что там творится: подводы с трупами («грабарки») возили часто и днем, да так неосторожно, что высыпавшиеся тела деревенским приходилось подбирать.

Полигон «Коммунарка», где палачи расстреливали, но больше — хоронили палачей, расстрелянных по приговорам Военной коллегии Верховного суда СССР, и, среди прочих, руководителей партии и государства (Бухарин, Рудзутак, Крестинский, Антонов-Овсеенко и пр.), военных руководителей, сотрудников НКВД, поразил картинной угрюмостью: темный, заросший тиной пруд в окружении высоченных деревьев и бурелома.

Я немедленно снял гриф секретности с обеих точек, организовал поездку членов московского «Мемориала» во главе с Арсением Рогинским и установил часы свободного посещения полигонов. Впоследствии при содействии московских и областных властей (значительную роль сыграл Бакиров, возглавивший Постоянную межведомственную комиссию Правительства Москвы по восстановлению прав реабилитированных жертв политических репрессий) там появились мемориальные комплексы, выросли храмы. А в октябре был принят российский закон «О реабилитации жертв политических репрессий», который придал работе по запоздалому восстановлению справедливости в отношении миллионов жертв уже не добровольческий, а системный характер и возложил на наших архивистов и других работников Управления новый объем работ.

Хлопот нам добавило и упрощение выезда граждан РФ за границу с 1 января 1992 года, когда в сотни раз за один год возросло число заявлений о выдаче загранпаспорта. Это тот случай, когда рост трудностей госаппарата оправдывается улучшением условий для простых граждан. Такая перегрузка делала неизбежными очереди заявителей и искушение использовать очереди в личных целях. Специально предупредил их, что дал поручение присматривать за ними внимательнее. Вразумило это не всех.

В. Ч-в:

Троих сотрудников архивов мы поймали на взятках. Один даже «додумался» хранить всю наличность в служебном сейфе.

С неожиданной стороны увидел агентурную работу в связи с убийством эстрадного барда Талькова. Его огромную популярность старались использовать в своих интересах и «Демократическая Россия» (он выступал, например, на наших гуляниях в ЦПКиО им. Горького), и общество «Память». Все в его поэзии признавали антикоммунизм, а некоторые — и антисемитизм (чего в жизни вовсе не было).

Поэтому, когда 6 октября из Петербурга пришла весть о его гибели на концерте в зале «Юбилейный», воспринято это было не только как тяжелое, но очередное уголовное преступление, не только как потеря отечественной культуры (тут Талькова ставили в ряд с Высоцким и Цоем), но и как политическое убийство. Дело привлекло огромное внимание. И скандальное: видимый убийца, бойфренд и продюсер певицы Азизы Игорь Малахов, из пистолета которого был произведен роковой выстрел, скрылся с места преступления, хотя его скрутили в разгар событий. Погоны затрещали на плечах начальника городской милиции Игоря Крамарева — и вниз по цепочке.

Через несколько дней один из руководителей Управления доложил, что ленинградские коллеги паникуют и просят помочь убедить Малахова явиться с повинной, обещая снять с него обвинение в убийстве.

— У нас есть выходы на Малахова?

— Есть.

— Хорошо, передайте ему просьбу ленинградцев, и как можно убедительнее.

Малахов явился с повинной, и обвинения в убийстве были предъявлены не ему, а… Шляйфману, директору Талькова. Правда, тот узнал обо всем заранее и уехал в Израиль.

Позднее я рассказал эту историю генеральному прокурору Скуратову и сказал, что готов дать официальные показания. Он заинтересовался, но то ли не успел, то ли руки не дошли.

В ноябре обострилась ситуация в Чеченской республике, где власть захватил Объединенный Конгресс чеченского народа (ОКЧН) во главе с Дудаевым, единственным генералом-чеченцем в Советской Армии. Ельцин с подачи Руцкого попытался ввести в республике режим чрезвычайного положения (ЧП), но сил и решимости не хватило.

Из дневника:

8 ноября 1991 года. Указ Б.Н. о ЧП в Чечне. Инициатор — Руцкой. Всё идет скверно и неумело. Уйду в отставку, но своих не пошлю.

Верховный Совет РСФСР ЧП отменил, но председатель парламента Хасбулатов попытался инициировать этнические репрессии против своих земляков-чеченцев, распорядившись выгнать их из московских гостиниц. Никто не стал этого делать.

Это определило для Управления чрезвычайно ответственное направление оперативной работы. Судя по конечным результатам, можно сказать, что этому направлению было уделено должное внимание.

Также в ноябре вышли указы Ельцина об экономической реформе. Управление по своей инициативе провело негласную аттестацию руководителей предприятий оборонно-промышленного комплекса и наиболее крупных предприятий региона, дабы оценить, кто из них способен работать в соответствии с новыми экономическими условиями. При том, что и наша квалификация вполне заслуживала критического отношения, основной вывод был настораживающим: не более 30 % директорского корпуса способны руководить предприятиями в рыночной экономике, где главное — умение привлекать финансирование и производить продукцию, пользующуюся спросом на конкурентном рынке.

Это грозило гибелью предприятий, потерей наиболее квалифицированных промышленных кадров и даже их переездом в такие страны, как Иран и Северная Корея, агрессивно стремившихся создать свое ракетно-ядерное оружие, утечкой секретной документации.

Так, шаг за шагом, работа постепенно налаживалась.

25 декабря 1991 года я был в поездке по двум районам Московской области. Возвращаясь, мы проезжали мимо Кремля как раз в тот момент, когда там спускали флаг СССР и поднимали российское знамя. СССР прекратил существование. На наших глазах начиналась новая страница истории!

Моя поездка в этот день по Подмосковью показала, насколько спокойной была оперативная обстановка. Неизбежность произошедшего в Беловежской пуще была всем очевидна: СССР уже месяц не функционировал и, как показала безразличная реакция огромного большинства, почти никому не был нужен. Не считая тех, кто в мгновение оказался не на Родине — на чужбине.

В Управлении, конечно, произошедшее обсуждали, с горечью, но довольно отстраненно: кончался год, кончилась эпоха.

Для Управления начался новый этап переходного периода.

1992 год стал, как ни странно, годом стабилизации и постепенного наращивания полученных результатов.

«Как ни странно» — потому что в стране и вокруг бушевали невиданные шторма. Формирование новой российской государственности протекало в чрезвычайно острых конфликтах. Гиперинфляция, крах предприятий, падение уровня жизни, активизация националистов и партий коммунистического реванша, рост бандформирований, кровопролитные конфликты у границ России (в Армении, Азербайджане, Грузии, Молдове, Таджикистане) и в Чечне…

И на этом фоне мы говорим о стабилизации?! Парадокс, но это действительно так.

Сотрудники поняли, что их не репрессируют и даже не разгонят, что можно работать.

В выступлении Ельцина на встрече с руководящим составом МБ РФ 15 мая 1992 был задан формат работы органов государственной безопасности России. Ельцин поставил задачу коренной политической переориентации — от защиты коммунистическо-советского строя к защите реформ, нацеленных на построение демократического государства с рыночной экономикой, то есть, по сути, антикоммунистических и антисоветских реформ. Главные акценты были расставлены на борьбе с политическим экстремизмом (в частности, с фашистской и национал-коммунистической идеологией), распространением межнациональной розни, незаконными вооруженными формированиями, коррупцией и организованной преступностью. Все эти вопросы имели самое непосредственное отношение к проблемам безопасности на территории столичного региона.

Были приняты законы «О безопасности» и «О федеральных органах государственной безопасности». В последнем основные направления работ и задачи ведомства определялись так: «Обеспечивать безопасность личности, общества и государства». Именно в такой последовательности! Закон «О внешней разведке» наделял «контрразведывательные органы» (МБ в первую очередь) правом на разведывательную работу.

В целом, Управление завершило работу по переходу в Москве от 33 райотделов к 10 окружным отделам. И, наконец, статус начальника Управления как заместителя министра, да еще со своей историей отношений с президентом, давали Управлению известную автономию и относительную устойчивость к некоторым аппаратным штормам.

Мне, конечно, это добавило недоброжелателей в центральном аппарате министерства. «Многие в центральном аппарате его [т. е. меня — Е. С.] просто не переносили, что отражалось и на отношениях с самим столичным управлением»[164]. Кто-то, может быть, и «не переносил», но работать не мешали, когда нужно, помогали. Причем помогали регулярно и взаимно. В оперативной работе — заместители министра Николай Голушко, Анатолий Сафонов, Валентин Соболев, Валерий Тимофеев, руководители управлений Виктор Зорин, Ксенофонт Ипполитов, Геннадий Коваленко, Алексей Моляков, Анатолий Целиковский, Владимир Цеханов. В хозяйственных вопросах — Александр Стрелков. Об их профессионализме говорить не стоит — их последующий послужной список говорит о способности решать самые сложные задачи. Свои участки работы они знали досконально. А вот человеческие качества Быкова, Зорина, Сафонова, Соболева, Стрелкова, Тимофеева оценил в полной мере, когда в декабре 1994 года, в день моего снятия с должности, да еще с обвинительным подтекстом, они приехали поддержать в непростой ситуации. Это был поступок.

Оргштатные изменения 1992 г. были связаны с желанием сэкономить и так незначительные средства за счет ухода от дублировангия функций. Из Управления перешли к коллегам два направления: охрана высших должностных лиц (9-я линия) целиком ушла в Службу безопасности Президента (сотрудники, однако, остались работать у нас), а наружное наблюдение сосредоточилось в министерском подчинении.

Расставанию с «девяткой» предшествовал характерный для тех времен эпизод.

Ко мне пришли коммерсанты с предложением: разместить рекламные щиты вдоль всего Рублево-Успенского шоссе.

Тут нужно объяснить некоторые аспекты организации охранной работы. Это не только широкоплечие мужчины в очках Ray Ban, наушником и пистолетом. Это еще целый ряд направлений работы, связанной с выявлением и ликвидацией террористических угроз, розыском их носителей: установка кордонов в местах пребывания охраняемых лиц и оперативная работа по окружению охраняемых лиц, ведение дактилоскопической и почерковедческой экспертизы и библиотеки, работа по потенциальным террористам, безопасность связи и информационная работа и многое-многое другое.

Это еще и оперативная работа в местах постоянного или регулярного пребывания охраняемых лиц: дом, работа, трассы проезда и пр., включая школы, где учатся дети. Кто поселился? Кто ходит в гости? Какие новые машины паркуются? Кто работает в ремонтных службах и службах коммунального хозяйства и многое другое.

Без нашего разрешения там и столбик нельзя было покрасить, не то что рекламные щиты ставить. Понимая, что реклама вдоль дороги увеличивает вероятность ДТП, коммерсантам отказал.

Через пару недель — звонок Коржакова:

— Жень, как ты смотришь на то, чтобы передать мне трассы?

Любой руководитель неохотно урезает свою компетенцию и свое влияние, но сколько было примеров ЧП и провалов из-за плохой координации действий разных ведомств. С предложением Коржакова поэтому согласился.

И уже вскоре на трассе появилась реклама… А мне оставалось лишь жалеть, что не поинтересовался суммой потенциального отката и не посадил «визитеров».

Этот эпизод часто вспоминал, когда шесть лет спустя над шоссе вблизи МКАД протянулся «рекламный» плакат: «Рома любит семью. Семья любит Рому. Рома — хороший мальчик. Он хорошо устроился», и Ельцин был обречен проезжать под глумливым обращением к Абрамовичу, Дьяченко с Юмашевым и… к нему самому.

А чего стоили другие перлы на «президентской» трассе, в сущности, тоже адресованные Ельцину, но уже в связи с «алюминиевым» сражением Чубайса с братьями Черными и другими алюминиевыми баронами: «Остановите толлинг — хватит грабить Россию», и в ответ: «Остановите петтинг — хватит грабить Россию?!»

Уход «семерки» и «девятки» были единственными важными организационными изменениями того года. Что омрачало настроения в коллективе, так это постоянное отставание денежного довольствия от растущих цен. На карманах сотрудников и их настроениях это сказывалось заметно. Мы это называли «зубьями пилы»: число рапортов с просьбой об увольнении росло до повышения довольствия (в том году оно производилось четыре раза), затем резко падало и снова начинало расти до следующего повышения. Постоянно приходилось слышать ламентации на тему: мы тут за Родину жизнь отдать готовы и живем в бедности, а эти, в малиновых пиджаках, кутят в ресторанах вовсю.

Ответ всегда был один: они получают много, но недолго, и наша задача — время процветания жуликов и бандитов сократить.

В условиях стремительной смены экономической системы Управлению пришлось вернуться к своим «чекистским» истокам: борьбе с саботажем[165].

История началась со звонка Лужкова:

— Евгений Вадимович, нужна ваша помощь. Мы начали переход от централизованной системы снабжения продовольствием к коммерческим поставкам. Карнаухов (Владимир Карнаухов в то время был заместителем премьера правительства Москвы, отвечающим за потребительский рынок) назаключал контрактов на поставки продовольствия, и теперь ни продовольствия, ни денег. А поставщики от нас бегают.

— Пришлите, пожалуйста, списочек.

Через несколько дней руководители провинившихся фирм собрались в актовом зале Управления («собрались» — здесь несколько условный термин, его надо трактовать в духе организации собрания боссов преступного мира в фильме «Приключения принца Флоризеля») в демонстративно суровой обстановке.

Послушав покаянные отчеты и клятвы исправить ситуацию в кратчайшее время, начальник Управления поблагодарил собравшихся за понимание важности и ответственности их миссии. И добавил: поскольку в ближайшее время вы будете так заняты, что у вас не будет время для всяких развлечений и поездок за рубеж, мы у вас сейчас загранпаспорта соберем, а через две недели здесь встретимся и поговорим об итогах.

Собираться вновь не потребовалось. Еще до истечения назначенного срока снова позвонил чрезвычайно довольный Лужков и сказал, что все выполнили свои обязательства.

Этот случай заставил взглянуть на проблему коррупции под несколько другим углом. Строительство рыночной экономики только начинается, у фирм нет ни историй, ни репутаций. Велик риск, что неизвестные коммерсанты, получив деньги, могут с ними раствориться, да так, что концов не найдешь. Что деньги пропадут, еще полбеды. Хуже, что город без продовольствия останется. Раздача контрактов компаниям друзей и родственников сити-менеджеров, недопустимая при выстроенной экономике, была некоторой страховкой от подобных рисков. Позднее, по мере приватизации торговых сетей и продовольственных баз, проблема решилась сама собой, и мы к ней больше не возвращались.

Изменения в системе международных отношений, в первую очередь международных военных отношений, резко сокращали сферу деятельности разведок и контрразведок. Одни направления вообще отмирали, другие радикально меняли формы.

Активно развивалось сотрудничество по сокращению ракетно-ядерного потенциала, оружия массового поражения. В 1991 году распалась Организация Варшавского Договора, а потом и СССР. Россия выводила свои войска из восточноевропейских стран. Страны НАТО (кроме США) резко сокращали свой военный потенциал и военные расходы, а США выводили войска из Европы, происходила ее демилитаризация.

Формировались правила и практики легальных двусторонних и многосторонних инспекций вооруженных сил, арсеналов и предприятий военно-промышленного комплекса. Значительные области военной и военно-промышленной сферы, бывшие еще вчера объектом работы разведчиков и источником получения результатов, стали с обеих сторон прозрачными. И — «о чудо!» — сокращение вооружений и прозрачность не приводили к подрыву безопасности нашей страны. Наоборот, никогда еще мы не были так уверены в отсутствии внешних угроз. Это означало: основной угрозой нашему народу, нашей стране был не НАТО, а собственный коммунистический режим, три четверти века готовившийся к войне, которую сам и готовил, нагнетавший истерию и страх, чтобы обосновать свое существование.

Чем больше я присматривался к работе служб разведки и контрразведки, чем больше узнавал о том, что происходит в этом загадочном пространстве, тем сильнее становилось ощущение, что разведки и контрразведки мира — один гигантский биоценоз, в котором существование одних — непременное условие существования других. Отсюда естественным образом возникала мысль — нельзя ли попробовать выработать некое соглашение о возможном ограничении разведывательной и контрразведывательной работы. Ведь если мы собираемся поддерживать мир в наших отношениях, завеса секретности может быть помехой и создавать хорошую питательную среду для взаимных подозрений и страхов. Но если выйти на такой договор было хотя и трудно, но возможно (начать следует с резкого сокращения перечня сведений, составляющих государственную тайну), то выработать процедуры проверки его соблюдения не удалось. Хотя общая идея была очевидна: резкое взаимное сокращение перечня охраняемой информации.

С другой стороны, именно в начале 90-х годов стали более отчетливо вырисовываться перспективы дальнейшего осложнения обстановки в странах к югу от бывшего СССР и в бывших союзных (среднеазиатских) республиках. И очень скоро мы это почувствовали. И на границах Таджикистана, и на Кавказе…

В 1992 году за рубеж собралась группа сотрудников одного из подмосковных институтов, занимающегося разработкой тяжелых ракет. Ну почему бы и не съездить, мир посмотреть. Но пара обстоятельств смущала: «туристы» собрались не в Египет, а в Северную Корею, работы которой по созданию ракетно-ядерного оружия вызывали обоснованные подозрения, и выехать должно было более 60 человек, включая семьи специалистов.

К сожалению, информация поступила довольно поздно, проверять и перепроверять мотивы и цели отъезжающих времени не было и пришлось выступить в качестве душителя прав человека: туристов сняли прямо с трапа самолета и на некоторое время запретили им зарубежные вояжи. Последующие события показали, что действовали мы правильно, хотя и не вполне эффективно: Северная Корея все-таки создала свои ракеты и стала даже космической державой, постоянно шантажирующей соседей возможным нападением.

Двадцать лет спустя у эта история имела неожиданное продолжение. В 2011 году в Конгрессе США мы обсуждали ряд проблем двусторонних отношений с Ричардом Перлом, ветераном американской политики, разработчиком знаменитой поправки Джексона — Вэника. Он был заместителем министра обороны в администрациях Рейгана, Буша-старшего и Клинтона. Когда я упомянул историю о «ракетчиках-туристах», Перл с заметной досадой отреагировал: «А почему же об этом никто не знал? Это помогло бы улучшению наших отношений. Мы полагали, что вы помогаете корейцам». «Эх, — подумал тогда, — вот она, наша чертова тяга все секретить да темнить»[166].

Обратный пример связан с работами одного из московских институтов по совместному с США проекту создания ракет-носителей для освоения ближнего космоса.

Руководство одного института не успело, как положено, рассекретить некоторые разработки, намеченные к использованию в совместном с американцами проекте. Нарушение! Были подготовлены материалы на возбуждение уголовного дела. Разобрался, дело возбуждать не стал. Так спасли для страны одного из создателей ракетных комплексов «Тополь» и «Булава» Юрия Соломонова. А Управление обратило внимание предприятий ОПК и Военно-промышленной комиссии на необходимость зарубежного патентования новаций, заложенных в намеченных к экспорту изделиях.

Другой случай относится к первой в истории постсоветской России сделке по продаже истребителей МиГ-29 в Малайзию. Это уже 1993 год. Сумма — 600 миллионов долларов. Конкуренты нашего Московского авиапроизводственного объединения МАПО «МиГ» — американцы, французы, шведы. По сути, впервые мы столкнулись с явными и тайными сторонами таких конкурсов, когда дело сводится не только к демонстрации технических и финансовых преимуществ продукции, а предполагает также дискредитацию конкурентов. В том числе с использованием дезинформации. С нашим участием удалось информационную атаку парировать.

В итоге наш самолет выиграл конкурс, что очень помогло оставшимся без заказов и денег авиастроителям и конструкторам. На банкете по этому поводу спросил генерального директора МАПО «МиГ» Кузьмина:

— Так что, Владимир Васильевич, труднее — делать самолеты или продавать?

— Хороший повод для тоста, Евгений Вадимович, — ответил знаменитый авиастроитель и произнес:

— Десятилетиями мы строили лучшие в мире самолеты и думали, что все в этом понимаем. А сейчас убедились, что создать лучший самолет — это только 50 % успеха. А суметь его продать — еще 50 %, и эти проценты ничуть не проще. Предлагаю тост за всех, кто помог нам заключить этот контракт!

На этом направлении мы обнаружили и трудности анекдотического характера, если не учитывать их последствия. Например, в ряде случаев заключению сделок мешала борьба двух наших же фирм — московского МАПО «МиГ» и Луховицкого машиностроительного завода (ЛМЗ), ставшего независимым хозяйствующим субъектом филиала МАПО. Мало того, «свои» истребители предлагала малазийским властям и компания «Московит», возглавляемая эстрадным певцом Кобзоном, и еще полтора десятка фирм и фирмешек!

Пришлось кнутом и пряником прекращать эти безобразия. Между прочим, в 1993 году на МАКСе[167] в павильоне МАПО стал участником интересного спора. Услышал рассказы о великолепных летных данных новых моделей истребителей: «Они и так летать могут, и эдак. И зависать, и чуть ли не пятиться». Ответил: «Пусть у вас сверхсамолет, который летает и так, и эдак. А у меня «кукурузник» тихоходный. Но у него радар, который вас на 200 километров раньше увидит, и ракета «воздух-воздух», которая вас на 100 километров дальше достанет. Я вас первым увижу, выстрелю, и, как вы ни крутитесь, все равно вам крышка». Хозяева павильона и их коллеги зашумели, заспорили, но толком ничего возразить не смогли. А я ведь еще не упомянул про стелс-технологии. Поддержал меня только один человек, разработчик тех самых ракет…

В. С-чев:

В 1983 году в Париже в Центре Помпиду «всплыли» семь рисунков Павла Филонова, украденных в 1978–1981 годах из Государственного Русского музея (ГРМ).

Были установлены все фигуранты хищений: широко известный в узких кругах контрабандист Моисей Поташинский, имевший преступные связи в музее; две сотрудницы ГРМ, одна из которых выносила рисунки Филонова из запасников; адрес квартиры, где делались копии; сами копиисты, проживавшие в разных городах России.

Окончательную точку поставили в 1998 году, когда ГРМ в Петербурге получил шесть работ Филонова из Центра Помпиду в Париже. Удалось изобличить незаконность вывоза этих работ за границу и довести дело до решения в пользу России».

Другим результатом стало возвращение в Россию в ноябре 1994 года большой коллекции (64 картины и рисунка), нелегально вывезенных Игорем Владковским, зятем бывшего министра культуры СССР Екатерины Фурцевой. Дополнительную пикантность истории придавало то, что проходимец был на короткой ноге с семьей другого брежневского фаворита — бывшего министра внутренних дел СССР Николая Щелокова. В коллекции были работы Коровина, Левитана, Малявина, Сапунова, других русских художников XIX–XX века.

Если, бродя по Русскому Музею или Третьяковской галерее, окажетесь у «Пира королей» или «Двух женщин и всадника» Филонова, у «Храмового праздника» Сапунова или «Летнего пейзажа» Коровина — вспомните эти истории.

Из дневника:

28.02.1993 г. С Юлей, родителями, Кириллом поехали в Оптину пустынь отдавать иконы, захваченные в «Чкаловском». В 12 в Оптиной. Зрелище лепое. Монашек, похожий на Олега Румянцева, показал Пустынь и скит… Трапезничали без мяса, но вкусно. На обратном пути заехали в гигантский монастырский (женский) комплекс в Шамордино: строения в стиле Исторического музея сохранились хорошо, начинка порушена.

Перед торжественной процедурой нам организовали экскурсию по обители, с которой связана была жизнь Достоевского и Толстого, в которой последние месяцы перед расстрелом в Катыни провели 5000 польских офицеров (в те годы на территории монастыря действовал концлагерь). Экскурсоводом был молодой иеромонах отец Василий.

Показав на маленький домик, он сказал:

— А здесь живет наш начальник.

Я отреагировал:

— Отставить, это я начальник — в Управлении. А у вас, наверное, настоятель, батюшка или как-то еще.

Мягко улыбнувшись, монах меня поправил: — Вы, Евгений Вадимович, неправильно понимаете смысл слова «начальник». Начальник — человек, от которого идет духовное начало всякого дела. И у нас есть свой начальник.

Полезный оказался урок. И грустный: на следующее воскресенье пасхальной ночью его и двух других монахов зарезали в центре Оптиной пустыни в многолюдье всенощной. История, связанная с этим убийством, весьма древняя и до сих пор не оконченная.

В 1991 году валом повалила информация о резко возросшем спросе на таинственный продукт с названием «Красная ртуть». Слухи описывали область его применения коротким словом: «все». Им можно и золото из нефти выделять, и суперантенны строить, и портативные ядерные чемоданчики мастерить, даже лечить раковые заболевания и надлежащим образом искривлять пространство-время. Покупатели предлагали тысячи долларов за грамм этого вещества. Возникли и посредники, готовые либо за мзду свести покупателей с продавцом, либо напрямую поставить товар. Сей продукт, видимо, «возник» в свое время как результат умозрительных оперативных комбинаций. Потом власть переменилась, исходный замысел забыли, и стал он высокотехнологическим кунштюком, любимой приманкой для простаков с деньгами или положением. Король фильмов ужасов, американский режиссер Альфред Хичкок ввел для подобной ерунды понятие «макгаффин» — таинственное нечто, что ищут герои истории и чего на самом деле не существует.

Посмеиваясь, взяли легенду на заметку, имея в виду использовать при случае. Но дело приняло другой оборот, когда Коржаков передал мне бумагу с просьбой разобраться, насколько все это серьезно. Стал читать и глазам не поверил: это было обращение государственного секретаря Бурбулиса (!) к президенту России Ельцину (!!) примерно следующего содержания:

«За рубежом имеется огромный интерес к высокотехнологичному продукту советского ВПК, известному под названием «Красная ртуть». Цена достигает 40000 долларов за грамм. По оценке специалистов, без ущерба для безопасности страны можно продать 20 тонн для пополнения российских золотовалютных резервов. Просим разрешить…»

Позвонил Бурбулису и сказал: если умножить 20 тонн на 40 тысяч — это 800 миллиардов долларов, то есть приблизительно половина американского годового бюджета. Что это афера с начала и до конца. На том и успокоился, думая, что вопрос исчерпан. Велико же было удивление, когда соответствующее поручение Ельцина (правда, «всего» на 10 тонн «красной ртути») было подписано в пользу некой «Промэкологии» во главе со знатным аферистом Садыковым.

Ощущение абсурда усилилось, когда через полтора года эту небылицу использовал вице-президент Руцкой. Один из, как он говорил, «11 чемоданов компромата» на сторонников Ельцина оказался наполнен этой тухлятиной.

Все же неистребима в нашем народе вера в «поле чудес в стране дураков»! Попробуйте представить мое состояние, когда в октябре 2016 года ко мне обратился знакомый с просьбой посодействовать торговле той же «красной ртутью», теперь уже под названием «Препарат “Луна”». Цены за 25 лет не поменялись…

Большую огласку получила история с захватом международной организации распространителей фальшивых долларов, связанной с неаполитанской мафией «Каморра».

В этой разработке было много интересного. Впервые мы работали в плотном сотрудничестве со спецслужбами Италии и США. Впервые в Россию удалось вытащить из-за рубежа преступную «интербригаду» и арестовать здесь всех с поличным. Нашим специалистам удалось по пыльце на одном из писем определить место производства фальшивых банкнот (район озера Комо в Италии). Впервые мы работали вместе с группой «Вымпел» во главе с Дмитрием Герасимовым (их и знаменитую «Альфу» во главе с Геннадием Зайцевым попросил меня взять в оперативное применение Баранников).

Эта операция имела и определенное политическое звучание. В те дни проходил VII Съезд народных депутатов России, на котором противостояние президента и председателя Верховного Совета подошло к точке детонации. Ельцин пошел на уступки, в частности, согласился назначать руководителей ряда силовых и политических министерств, МБ в том числе, только с согласия съезда. Его противники вызвали соответствующих руководителей «на ковер». Для демонстрации работоспособности министерства случай с фальшивыми долларами был как нельзя кстати. Баранников рассказал о нем депутатам, а я — президенту.

Важным направлением работы была борьба с коррупцией. Конкретные разработки поднимали нас с уровня руководителей столичных районов до министерского уровня. Дошло до того, что сотрудники Московского Управления осуществили задержание прямо в Кремле. Такого не было ни до нас, ни, насколько я знаю, после нас.

Что характерно — никогда никто не пытался давать сверху указаний: вы, мол, ребята, полегче там.

Кроме одного случая, стоящего несколько особняком.

Национальный Фонд спорта (НФС) был создан для финансирования российского спорта, сидевшего в те годы на голодном пайке. Его президентом стал некий Борис Федоров (не путать с министром финансов России в правительстве Черномырдина). У НФС была еще одна, не афишировавшаяся задача: копить средства для будущей предвыборной кампании Ельцина. Фонду дали право беспошлинного ввоза алкоголя и табака, но с ограничением: в размере, соответствующем бюджету спортивных мероприятий, дотируемых НФС.

Благородно, но, как выяснили наши сотрудники, полученные фондом налоговые льготы на алкогольные и табачные изделия, ввезенные под популярный хоккейный турнир на приз газеты «Известия» 1993 года, примерно в 60 раз (!) превышают бюджет соревнования.

Я приказал возбудить уголовное дело и работать по нему без оглядки на возможные связи подозреваемых (Федорова и его сотрудников).

Связи были серьезные, серьезней не придумаешь, и через некоторое время, когда в НФС начались обыски и допросы, мне позвонил знаменитый теннисист и тренер Ельцина Шамиль Тарпищев.

Он начал длинный монолог, посвященный тому, как много делает НФС для развития российского спорта, какие порядочные и пользующиеся доверием руководства люди там работают, как сотрудники Управления мешают нормальной работе фонда и т. д., и т. п.

Я предложил: «Шамиль Анвярович, вижу, вы очень глубоко погружены в тему и хорошо ее знаете. Прошу вас завтра в 12 часов приехать ко мне на допрос в качестве свидетеля».

Тарпищев был большим спортсменом, и реакция его была мгновенной:

— Да что вы, Евгений Вадимович. Я ведь только со стороны вижу, как они работают, так, в общих деталях. А вообще — не в курсе.

Положив трубку, я стал ждать следующего звонка, прикидывая, от кого он будет.

Следующий звонок, как и предполагал, был от Коржакова. Он, как многие из участников революционного движения, сделал за несколько лет блестящую карьеру и превратился из телохранителя Ельцина на общественных началах в начальника Службы безопасности президента в звании генерал-майора и вообще «особу, приближенную к императору». Его влияние на Ельцина быстро росло, и с этим росли его аппаратные возможности и аппетиты.

Посмеиваясь, он спросил:

— Жень, что это мне говорят, что твои ребята фонд спорта прессуют? А вот шеф (так Коржаков называл Ельцина в частных беседах) о нем хорошего мнения.

— Саш, сам всё проверил. Правильно ребята дело возбудили.

— Ну, тебе виднее.

Следующий звонок был от и. о. генерального прокурора Ильюшенко.

— Евгений Вадимович, почему каждый раз, когда президент дает какой-либо организации льготы, ваши сотрудники начинают эту организацию преследовать?

Надо заметить, что Ильюшенко преувеличил: конечно, не «каждый раз» это случалось, хотя и не единожды.

— Потому, Алексей Николаевич, что каждый раз, когда какой-нибудь организации предоставляются льготы на благие цели, ее начинают втягивать в незаконные операции.

— Хочу напомнить, что Генеральная прокуратура имеет право истребовать это дело и принять его к своему производству.

— Конечно, имеет такое право.

— В таком случае информирую вас, что Генеральная прокуратура приняла решение принять это дело к своему производству. Передайте материалы дела моему заместителю Гайданову.

— Вы сначала пришлите официальный запрос, а мы будем действовать по закону.

Запрос Генеральной прокуратуры поступил в тот же день. Всё было понятно и оттого невесело.

Начальник Следственной службы Жмячкин, мужчина нрава весьма крутого, лично отвез все материалы и швырнул их Гайданову. Дело тот, конечно, закрыл. Но жизнь быстро подтвердила, кто был прав. При дележе финансового пирога НФС во время предвыборной кампании Ельцина в 1996 году Коржаков и Федоров вконец рассорились. Вот как описывает ситуацию один из сотрудников Службы безопасности президента — Валерий Стрелецкий:

Президенту НФС дали последний шанс сохранить свои позиции. В апреле его пригласил на беседу Коржаков. В кремлевском кабинете Александра Васильевича присутствовал Тарпищев.

— Деньги, которые государство давало тебе на спорт, распыляются, — сказал Коржаков. — Эти деньги ты должен вернуть. Хотя бы как минимум 300 миллионов долларов [Ничего не скажешь, правовой и государственный подход! Такое пацанское толковище. — Е. С.] Кроме того, мы знаем, что 10 миллионов ты передал в предвыборный штаб безо всяких документов и платежек.

В ответ Федоров закусил удила:

— Если у вас есть какие-то вопросы, обратитесь в штаб. Смоленский и Чубайс[168] вам все объяснят. Я ничего не крал[169].

Практически одновременно был арестован уже бывший и. о. Генерального прокурора Ильюшенко, незадолго до того, в 38 лет, уволенный из прокуратуры «в связи с уходом на пенсию по выслуге лет»!

Тогда же, в 1995 году, из Генеральной прокуратуры «ушли» Гайданова. Это — про хоккей. Но и с футболом все было не просто. Популярнейшую великую игру пытались «крышевать» криминальные и околокриминальные структуры.

Эта история связана с Отари Квантришвили — популярным в тогдашнем мире светских хроник и уголовных разборок. Создатель Партии спортсменов, Фонда социальной защиты спортсменов имени Яшина и Фонда помощи правоохранительным органам «Щит и лира» (вместе с певцом, позднее депутатом Кобзоном), он мелькал на телевидении, на общественных мероприятиях, произносил трогательные и правильные речи о поддержке спортсменов-ветеранов. При встрече в телестудии (мы участвовали в двух передачах, шедших одна за другой) безуспешно пытался завязать знакомство. После товарищеского футбольного матча правительств Москвы и России просочился в подтрибунное помещение и вручил Ельцину какой-то сувенир. Я обратил на это внимание Коржакова: не дело давать таким людям приближаться к первому лицу. Не помогло: Ельцин учредил под него Национальный центр спорта и даже выражал Отари соболезнование в связи с гибелью брата Амирана, застреленного при заурядной по тем временам разборке с чеченскими бандитами.

Квантришвили решил взять под себя весь российский футбол и вызвал на беседу Николая Толстых, возглавлявшего Профессиональную футбольную лигу.

Обеспокоенный вызовом человека, о жестокости которого ходила масса слухов и легенд, он пришел к нам.

По нескольким каналам, в том числе через самого Толстых, до Квантришвили довели: не вмешивайся в дела футбольные. Тот был человеком осмотрительным, и отступил. Этой осмотрительности не хватило другому претенденту в «российские футбольные короли», хозяину московского «Локомотива» Дрожжину.

Вот как эту ситуацию описывает в своей книге «В игре и вне игры» Вячеслав Колосков, четверть века возглавлявший советский и российский футбол:

Однажды «Динамо» играло на своем поле с московскими железнодорожниками. Один из «хозяев» «Локо», недовольный судейством, зашел в перерыве в судейскую комнату, без стеснений и страха достал пистолет и начал учить рефери, в чью пользу надо свистеть во втором тайме. О происшествии стало известно Толстых. Он тут же сказал: «Посажу негодяя!» Его начали отговаривать: мол, не надо рисковать, их вон сколько, у них сила, они отомстят за своего. И знаете, что ответил Толстых? «Если их много, посадим многих, но криминала в футболе не допустим!» На следующей игре «Локомотива» «браток» с пистолетом был арестован [от себя добавлю: сделано это было в демонстративно брутальной форме сотрудниками Управления на трибуне, на глазах зрителей. — Е. С.] Вот так он… заставил все-таки преступные группировки понять, что играть придется все же по правилам, а не по понятиям[170].

В феврале 1993 года главный редактор газеты «Поиск» Академии наук СССР Александр Митрошенков попросил помочь одному из членкоров Академии, который решил заняться бизнесом: торговать автомобилями. На него «наехал» бандитский лидер Тимофеев, угрожавший сжечь машины бедного ученого-бизнесмена. «Авторитет» известен был под кличкой «Сильвестр». (В то время пришлось привыкать к специфическим поименованиям: «Дед Хасан», «Шакро Молодой», «Гиви Резаный», «Раф Сво» и другим, вынужденно вошедшим в мой лексикон. Приходилось даже негласно общаться с некоторыми из них.) Тимофеев служил когда-то в Кремлевском полку. Командиром в его роте был Михаил Барсуков, бывший во время описываемых событий комендантом Кремля — начальником Главного управления охраны, а в 1995–96 годах — директором Федеральной службы безопасности. За пару лет до Тимофеева там же, в Кремлевском полку, служил и Коржаков. Кузница кадров!

Вслед за Митрошенковым семенящей походкой, сгорбившись, вошел лысоватый мужчина. Подчеркнуто застенчиво сел на краешек стула, представился: «Березовский Борис Абрамович, член-корреспондент Академии наук, генеральный директор “Логоваза”». И быстро-быстро изложил суть дела. Так я познакомился с одним из самых ярких и омерзительных персонажей времен Ельцина — с Борисом Березовским.

Когда после проверки рассказ Березовского в целом подтвердился, мы пресекли преступные посягательства. Березовский позвонил и попросил о новой встрече, чтобы выразить свою «безграничную признательность». Когда понял, что встречи не будет, спросил, чем может нас отблагодарить. Я решил воспользоваться ситуацией и сказал, что сотрудники дежурной службы выезжают на всякие ЧП на автобусе, возрастом и состоянием не сильно отличающимся от знаменитого «Фердинанда» из телесериала «Место встречи изменить нельзя». Нужно отдать Березовскому должное: министерство немедленно получило в подарок белый автобус «Мерседес», который (его, правда, пришлось перекрасить в тревожный оранжевый цвет, за что прозвали «Апельсином») в течение десяти лет был непременным свидетелем работы на месте наших следователей, саперов центрального аппарата, оперативников и даже руководителей министерства и Управления.

Но и это не все. Мне доложили, что материалами по Березовскому интересуется сотрудник центрального аппарата министерства безопасности Александр Литвиненко. Причем весьма настойчиво, но основания своего интереса подает неубедительно. Разобравшись, поняли, что Литвиненко хочет «присосаться» к Березовскому и использовать эти отношения в личных целях и во вред интересам службы. Руководителей Литвиненко проинформировали о нездоровом интересе сотрудника. Думал, что поводов об этом случае вспоминать не будет. Поводы нашлись…

Что касается коррупции, то мы нашли нестандартный ход. Договорились с Поповым и Лужковым, что просьбы людей, сообщивших о вымогательстве, рассматриваются с особым вниманием. Если же москвич оказывает помощь в разоблачении взяточников, его законная просьба удовлетворяется в первую очередь. После того, как об этом объявили публично, число сообщений о взятках и взяточниках увеличилось. Но обращения все же не носили массового характера. Похоже, люди нам и московским властям не доверяли. Есть и еще одно, самое печальное объяснение: коррупция удобна и тем, кто берет взятки, и тем, кто их дает. Она неудобна государству и обществу: угнетает честную конкуренцию и разрушает общественную мораль…

На видеозаписи (еще на катушке с магнитной лентой) показана жизнь обычного пристанционного поселка. Родители прогуливаются с детьми, бабушки выгуливают внуков, старики «забивают козла», мужики курят и хмуро переговариваются в ожидании работы. Это — фон.

Тот же поселок, но люди получили сообщение от работающего на станции земляка, что прибыл поезд с иностранной электроникой.

Так же буднично родители с детьми, дедушки с бабушками идут (коляски, правда, пустые) «брать поезд». Спустя некоторое время так же спокойно, довольно переговариваясь и посмеиваясь, идут назад. Тащат коробки с видеомагнитофонами, везут в детских колясках телевизоры и т. п.

Тотальный, можно сказать, общенародный распад нравственности! Что было в такой ситуации делать? Проще всего — передать материалы в милицию, и пусть берут, судят и сажают всех причастных. Западный человек с его культом законности так бы наверняка и поступил и стал бы положительным героем. У нас рука не поднялась. Собрали жителей поселка, показали видеозапись, велели всё принести назад и предупредили, что либеральничаем в последний раз. Подействовало.

К числу самых ответственных относились операции, связанные с захватами воздушных судов. Из них важнейшей стала операция 1994 года в Махачкале. В том году на фоне обострения в Чечне произошло несколько захватов воздушных судов, самолетов и вертолетов. И ни одна из контртеррористических операций не была успешной. В последней из них, 28 июля (командовал заместитель министра внутренних дел Куликов), в Минеральных Водах погибли четыре заложницы, были ранены остальные заложники и несколько сотрудников МВД. Так что фон был неблагоприятный.

Вечер 27 сентября, дача, звонок Степашина:

— Захвачен Як-40 с заложниками рейсом на Махачкалу. Ельцин велел (?!), чтобы операцией командовал ты.

— Понял, вылетаю.

— Нет, он велел, чтобы ты оставался здесь.

— Сергей, командир-заочник — это бред. Еду в Управление, готовлюсь к вылету, а ты с Ельциным как-то это утряси, или пусть кто-то еще командует.

По дороге в Москву связался с Зайцевым, командиром «Альфы», В. З-ровым, коллегой из ФСК Сыромолотовым, начальником Дагестанского УФСК Папсуевым (он был по местным законам еще и министром безопасности Республики Дагестан).

Приехав на работу, стал решать вопрос по борту до Махачкалы. Быстрее всех отреагировал президент «МОСТ-Банка» Гусинский, сказавший, что готов немедленно выделить и самолет, и деньги, которые затребовал террорист.

Но тут позвонил Степашин, сказавший, что президент передумал и дал добро на мой вылет.

Решение Верховного Главнокомандующего сразу позволило задействовать военно-транспортную авиацию. Деньги тоже нашлись по казенной линии.

За полночь из военного аэропорта «Чкаловский» вылетели в Махачкалу (я, Сыромолотов, В. З-ров, «Альфа»). По дороге непрерывно уточняли обстановку: кто захватил, кто захвачен, требования, поведение, развертывание местных сил и т. д.

По прибытии на место (единственное удобство было в том, что приземлились там же, где находился объект предстоящей операции) первым делом позаботились об изоляции всех представителей прессы: нам было ни к чему информировать их усилиями всех и вся о том, как мы научились работать.

К трем часам все заложники были из самолета благополучно эвакуированы. Штаб радостно зааплодировал.

Начало штурма отложил до утра: в темноте всегда выше риск неоправданных потерь (приборов ночного видения у нас тогда не было).

Но Москва торопила начать операцию немедленно.

Опять пришлось прибегать к испытанному доводу: «Я людьми рисковать не буду. Хотите — отстраняйте меня и командуйте сами».

Подействовало.

Рано утром, едва рассвело, я прошел к самолету, еще раз всё осмотрел и составил окончательный план действий. Вскоре операция была завершена. Я первым вместе с сапером вошел в самолет, поскольку нужно было обеспечить сохранность переданных 3 миллионов долларов. Уф! Все деньги оказались на месте и целехоньки.

На пресс-конференции с двумя десятками злых, как черти, журналистов, по моей вине пропустивших все самое интересное, один из них съязвил:

— А как же это у вас получилось, господин Савостьянов, что и заложники живы, и террористы убиты, и даже все деньги после взрыва остались целы?

Наконец, появилась возможность пошутить:

— Теперь я убедился, что доллар — действительно твердая валюта.

Домой мы возвращались в отличном настроении: успех полный, ОК[171]. «Прекрасный день», — думал я, радостно улыбаясь на трапе в «Чкаловском». Внизу меня встретили оглушающей новостью: днем при попытке разминирования на шоссе Энтузиастов погиб сапер ФСК Михаил Чеканов, прекрасный специалист своего дела, с которым мы немало поработали… От радости до горя коротка дорожка.

Главный итог махачкалинской операции: захваты воздушных судов, до того происходившие раз в квартал, прекратились. И еще. «Орденом Мужества» за эту операцию меня наградил в мае… 2008 года президент Путин — по представлению директора ФСБ Патрушева. «Награда нашла героя» спустя 14 лет.

Важным направлением работы была для нас борьба с нелегальной торговлей оружием и взрывчатыми веществами. Под руководством Ю. Ст-ва и Валентина Власова была развернута острая спецоперация с внедрением нашего сотрудника в эту часть преступного мира. В результате разоблачение и арест торговцев и изготовителей (в частности, на оружейных заводах Тулы) были поставлены на поток.

Приятней любых государственных наград для нас было то, что со временем, ведя переговоры с покупателями или продавцами по поводу очередной «сделки», стали слышать условие: «Только все прокручиваем не в Москве. Там ГБ свирепствует».

Надо отдать должное коллегам из МВД и особенно РУБОПов: иногда мы попадались на таких сделках, и приходилось заниматься эквилибристикой, чтобы не дискредитировать операцию.

Пресса начинала перемывать нам косточки, и — делать нечего — приходилось терпеть.

Ни одно направление работы спецслужб не вызывает столько подозрений и обвинений, как борьба с политическим экстремизмом. В первую очередь — потому что определение понятия «политический экстремизм» в высшей степени зависит от сути государства. Скажи мне, какой у тебя политический экстремизм, и я скажу, какое у тебя государство. Характерный пример — СССР, где спецслужбы боролись с инакомыслием.

«Идеологическая диверсия» велась против аморального строя, антинародного государства. Тоталитарная система, антинародный строй, загримированный продажной пропагандой, существовали, и речь шла об их защите. Фактически же защищала себя верхушка коммунистической партии.

Так называемая антисоветская пропаганда была по нормальным меркам ненасильственной оппозиционной деятельностью, которая становится преступлением лишь при тоталитарных режимах, претендующих на знание «единственно верного пути» и потому — на незаменимость и несменяемость («Тысячелетний рейх», «Торжество коммунизма», «Долгое государство» и пр.). Демократические государства открыты нормальной политической конкуренции и потому защищают не конституционный строй, а законный (по букве и по духу) порядок его изменения.

Увы, очень часто находятся те, кто намерен силой навязать народу свои идеологические пристрастия. Такие люди и сообщества и являются «клиентами» спецслужб в борьбе с политическим экстремизмом. Отдельный вопрос — об использовании аппарата негласных сотрудников.

Работа по отражению внутренних политических угроз государству состоит из следующих основных этапов:

а) определение опасностей;

б) выявление и профилактика угроз;

в) борьба с преступлениями.

На первом этапе общество и государство, в том числе эксперты и журналисты, выявляют зарождение процессов, чреватых политическим насилием.

На втором этапе спецслужбы выявляют сообщества, в которых такие процессы развиваются и достигают уровня угрозы — заговоры, терроризм, узурпация власти или конституционных прав человека. Это называется «политический сыск», «внутренняя политическая разведка», «защита конституционного строя» — слова разные, суть одна. Спецслужбы должны вовремя обнаружить переход общественного/политического процесса в угрожающую стадию, выявить конкретных лиц и предотвратить преступление против общества и государства. Если спецслужба со своей задачей не справилась и преступление совершено, ее тонкие хирургические методы отходят на второй план.

Начинается третий этап, регламентируемый уголовным законодательством. На первый план выдвигается дубинка полицейских сил или, в самом крайнем случае, тяжеловесный армейский каток.

Если мы соглашаемся с этой логикой, то должны признать, что спецслужба обязана вовремя увидеть и услышать возникновение угрозы, надежно и своевременно ее отследить. Нельзя сделать этого, если спецслужба лишена глаз и ушей, если она слепа и глуха.

Агентура политического сыска и средства технической разведки — глаза и уши спецслужбы. Чтобы видеть и слышать «что надо», эти глаза не должны быть выколоты, а уши — забиты ватой. Отсюда и роль специальных технических средств и негласного аппарата (агентуры).

От меня не раз требовали ликвидировать «прослушку», избавиться от «стукачей» и раскрыть их имена. Но когда случались взрывы домов, станций метро, когда преступники захватывали заложников, те же люди гневно вопрошали: «Почему просмотрели?!»

До конца 1992 года работу по политическим организациям мы практически не вели. Работа по одним (НТС, «Хельсинская группа», «Мемориал») уже стала ненужной, работа по другим (левые и националистические радикалы) еще не была нужна — к тактике насильственных действий и к формированию вооруженного подполья они еще не приступали.

Но затем стали поступать оперативные данные о формировании ряда организаций («Фронт национального спасения», «Русское национальное единство» и другие) подпольных групп и поиске ими оружия и боеприпасов. Этот поворот к политическому разбою стал результатом быстрого обострения внутриполитической обстановки. Катализатор — схватка не на жизнь, а на политическую смерть президента страны и его сторонников с руководством съезда и Верховного Совета, советами депутатов по всей стране. Противостояние с каждым днем обострялось, создавая благоприятную почву для уличных беспорядков и формирования радикальных протестных настроений — вплоть до замыслов насильственного захвата власти.

Набольшего внимания требовали бешеная уличная активность левых радикалов и затаенные подпольные приготовления правых. Демонстранты под красными флагами все чаще шли на столкновения с сотрудниками милиции — в контраст порядку, которыми отличались прежние демонстрации демократов. Менее публичные националистические организации, такие, как РНЕ («Русское национальное единство») все активнее вели подготовку к столкновениям с силами правопорядка.

Роковую черту переступили 1 мая 1993 года.

Организаторы демонстрации — «Объединенный фронт трудящихся», «Трудовая Россия», РКП и другие — заявили традиционный для себя маршрут от Калужской площади до Манежной площади. Почему-то в этот раз мэр Москвы Лужков этот маршрут решил запретить и предложил другой, короткий и непривлекательный с точки зрения вовлечения новых участников.

Смысл запрета непонятен. Получилась провокация. До этого я несколько раз встречался с Лужковым и призывал его: «Не делайте из дураков героев» (принцип, которым мы постоянно старались руководствоваться). Такую же позицию занимал и начальник московской милиции Панкратов.

Мы знали, что по мере приближения 1 мая озлобление организаторов и актива растет, что они готовятся к нападениям на сотрудников милиции и массовым беспорядкам. Их предупреждали об ответственности и, конечно, получали ответ: вы не имеете права запрещать мирную демонстрацию.

События пошли по худшему сценарию. Увидев плотные кордоны милиции при входе на улицу Большая Якиманка, ведущую к Кремлю, организаторы (Анпилов, Константинов, Зюганов, Лукьянов), развернули колонну и двинулись по Ленинскому проспекту к смотровой площадке на Воробьевых горах (маршрут обсуждался как резервный, но не был ими согласован заранее). Мы в оперативном штабе вздохнули с облегчением. Казалось, ситуация разрядилась. Но Лужков в категорической форме потребовал от Панкратова пресечь шествие, тот не смог мэру отказать, и у площади Гагарина колонну встретили шеренги сотрудников милиции, срочно переброшенные туда на автобусах. Сзади их подпирали грузовики.

Демонстранты с ходу атаковали милицию, в ход пошли палки, камни, арматура (целая куча осталась так некстати после какой-то стройки). Потом демонстранты атаковали шеренгу милиции на грузовике, удар которого буквально расплющил сержанта ОМОНа Толокнеева, умершего через несколько дней. Столкновения продолжались до вечера.

Рубеж был перейден: оппозиция начала открыто убивать представителей власти.

Обсуждая случившееся с Панкратовым, обратил внимание на необходимость изменения тактики противодействия агрессивным демонстрантам. Оперативная съемка показывала, что основная масса пассивна, на милицию нападали только бойцы из головы колонны.

— Владимир Иосифович, мы повторяем логику военных действий до нашей эры, когда армии выстраивались стенка на стенку и соревновались, кто кого продавит. Нужно вспомнить опыт Ганнибала при Каннах. Формировать фланговые группы, которые будут отсекать активистов от основной массы и задерживать их прямо на месте.

Панкратову идея понравилась, но последующие события заставили думать о совсем иных тактиках. Бессмысленная бойня повлияла на всех. Не поддержал действия московских властей Ельцин, все эти годы старавшийся с уважением относиться к правам граждан, свободе прессы и демонстраций.

А впереди было 9 мая, праздник Победы. И новые массовые акции оппозиции, пытавшейся приватизировать подвиги тех лет.

С учетом произошедшего руководство действиями органов правопорядка при проведении массовых мероприятий впервые возложили на Московское управление.

Из дневника:

06.05.93. Лужков о разговоре с Ельциным по 9 мая: пугать, но не бить.

07.05.93. В МВД обсудили вопросы взаимодействия 9-го мая… Я был жёсток в постановке задач и сроков — Управление впервые руководит штабом. У В.П. [Баранникова — Е.С.] встреча с Тереховым: выделил офицера для связи и заручился его поддержкой наших действий.

09.05.93. Всё нормально. 1,5 тысячи наших на Поклонной горе + ГУО обеспечили там порядок [там были «правильно» организованные гуляния и митинг с участием Ельцина, Черномырдина, Лужкова — Е.С.]. Терехов со товарищи прошлись бесконфликтно, но Анпилов куда-то пропал.

С одной стороны, удалось через Ельцина повлиять на Лужкова, что дало нам некоторую гибкость в принятии решений. С другой стороны, мы глаз не сводили с Терехова и других организаторов, и они знали, что спрос с них будет персональный.

Спокойно прошедший праздник на время успокоил бушевавшие страсти, на встрече руководства МБ с президентом 15 мая нас несколько раз помянули добрым словом. Однако события сентября — августа 1993 года показали: не готово было тогда государство силой предотвратить гражданскую войну, а мы — своевременно изолировать всех, для кого прямое использование насилия, кровопролитие в своих политических интересах не являются табу.

Парламент и президент, враждующие друг с другом, но вместе публично отвергающие политический сыск, Конституционный Суд, легитимизирующий «Фронт национального спасения», прокуратура и суды, отказывающиеся от последовательного преследования лиц, пропагандирующих насильственные акции и готовящих их, министерство юстиции, отказывающееся пресекать деятельность экстремистских организаций, министерство печати, не делающее того же в отношении газет, призывающих к погромам, — на этом фоне министерство безопасности с его разнородно мыслящим коллективом было не лучше и не хуже других. Можно сказать, что «все были хуже», но нам досталось больше других за грехи предшественников.

За то, что МБ не пресекло сползание страны в малую гражданскую войну сентября-октября 1993 года, нас ругали справедливо. Несправедливо, что только нас.

Конечно, если бы, работая на упреждение, мы заранее изолировали (специально использую термин, не связанный с Уголовно-процессуальным кодексом) хотя бы на месяц тех, кто перевел разногласия в убийство и террор, всех этих анпиловых, баркашовых, макашовых, тереховых, противостояние президента и Верховного Совета было бы яростным чисто политически, но не губительным. Но в 1993 году захватывать экстремистов еще до фактических правонарушений, на стадии разработки акций, мы были не готовы. Главное ограничение — то, что с обеих сторон конфликта стояли не какие-то террористические группировки или банды, а конституционные властные органы.

Формула «Никакой демократии для тех, кто отрицает демократию, никаких прав человека для тех, кто отрицает права человека» в этих условиях не работала.

В 1998 году в Московском управлении проходили юбилейные торжества, на которых демонстрировался фильм, посвященный работе Управления. По окончании я шепнул сидевшему рядом мэру Москвы Лужкову: «А ведь больше 70 % эпизодов, показанных в фильме, приходятся на период 1991–1994 годов». Сейчас эту работу трудно оценить объективно, если не помнить, в каких тяжелейших условиях нам приходилось работать.

Но приведу несколько фактов.

В то время Московское Управление изымало из незаконного оборота больше огнестрельного оружия и взрывчатых веществ, чем всё Министерство безопасности вместе взятое, не считая Управления военной контрразведки (те иногда эшелоны останавливали).

Московское Управление по данным аналитической службы Министерства давало до 70 % всего информационного потока ведомства.

Служба внешней разведки особо выделяла оперативные результаты Московского Управления в добывании развединформации.

Наконец, показательна востребованность членов коллегии Управления в последующие годы. Николай Ковалев возглавил ФСБ. Александр Царенко стал начальником Управления, а затем — начальником Главного управления спецпрограмм президента России, Виктор Захаров стал еще одним начальником Управления, Валентин Власов возглавлял Академию ФСБ, Борис Добрушкин возглавлял столичное управление налоговой полиции.

Неплохая получилась «кузница кадров».

Под параллельной жизнью 1991–1994 годов имею в виду то, что происходило в стране одновременно с моей работой начальника Московского управления госбезопасности. На самом деле, конечно, это наша жизнь была параллельной. Главные события бурлили за стенами Управления. Подразумеваю грандиозные перемены в стране, в которой всё шло вперемешку, с шараханиями из стороны в сторону. Так, при резком повороте водителю приходится какое-то время крутить баранку то вправо, то влево, чтобы выровнять машину уже на новом курсе. А тут ведь был не поворот, а переворот, да еще в несколько оборотов.

Это время, время «Великого перелома», можно условно разделить на несколько этапов:

1. Конец 1991 года — середина 1992 года: появление самостоятельного государства Россия и начало фундаментальных экономических реформ, изменение отношений с другими государствами;

2. Середина 1992 года — конец 1993 года: муки «второго двоевластия» — нарастание конфликта президента и Съезда народных депутатов, лично Ельцина и Хасбулатова, вызревание «недельной гражданской войны»;

3. 1994 год — формирование конституционного строя России, стабилизация в обществе в целом при обострении обстановки на Северном Кавказе.

В СССР неоднократно предпринимались попытки усовершенствовать предельно неэффективные механизмы управления народным хозяйством.

Ленин возвратил в страну капитализм в рамках «Новой экономической политики».

Сталин делал ставку на правильно организованный принудительный труд и полагал, что достаточно периодически казнить засидевшихся руководителей.

После его смерти сначала Берия, потом Хрущев с Маленковым фактически отменили рабский труд в деревнях и на объектах ГУЛАГа, оживили потребление.

Брежнев попытался внедрить элементы экономического стимулирования.

Горбачёв начал перестройку…

Все они пытались, кто больше, кто меньше, взять чуть-чуть технологий у Запада и оживить безнадежную социалистическую псевдоэкономику. Но главного, что составляет суть настоящей экономики, — конкуренцию, свободное соревнование идей, политических и экономических субъектов — социалистическое государство из-за доктринерства, составлявшего его суть, дать не могло. Не было конкуренции идей — не могло быть и политической конкуренции. Не было политической конкуренции — не могло быть и экономического соревнования, инноваций, снижения издержек, формирования новых рынков, товаров и услуг.

Социалистическая «экономика» запускала мегапроекты, но никогда не была ни эффективной, ни гибкой. А мегапроекты последовательно разоряли страну и, если бы не нефть и газ Западной Сибири, загнали ее в могилу еще раньше.

В начале 90-х годов можно было подводить итоги эксперимента. Пустая казна и колоссальный государственный долг.

Глубочайшее технологическое отставание и огромные объемы незавершенного строительства.

Немощное сельское хозяйство, потери произведенной сельхозпродукции и пустые прилавки магазинов.

Разрушенная система денежного обращения, в которой ни деньги в обороте, ни деньги в сбережениях роли не играли. Важна была система неофициальных отношений, доступа к товарам.

После 18 июля 1991 года, когда Горбачёву отказали в новых западных кредитах, к этому добавилось быстрое развитие центробежных процессов, когда республики заявили о приоритете собственных интересов над союзными. Суммарный вектор предстоящего движения стал абсолютно ясен еще до того, как рыночные реформы были запущены. Россияне осознавали свою победу над коммунизмом и сделали однозначный выбор: возвращение России в Европу, на Запад. Иные варианты и не рассматривались. Материальное процветание Запада влекло людей, наивно полагавших, что эти блага вскоре станут общедоступными, стоит только скопировать на бумаге капитализм, демократические институты, гражданские права.

Никто не говорил о другой стороне этого выбора — необходимости полагаться на свои силы, брать на себя ответственность, не требуя многого от государства. Нужно было постоянно учить людей формуле: демократия — это ответственность. Ответственность за свою семью, свой подъезд, свой дом, свой город, свою страну.

Мы, организаторы демократического движения, никогда не выступали с предостережениями, что сами по себе кисельные берега не возникнут и молочные реки не потекут. Ясно понимая, что первые несколько лет станут периодом тяжелейших испытаний, а потом надо полагаться на собственные силы, забыть об уравниловке и гарантиях государства, мы об этом не говорили. Лишь однажды Ельцин сказал, что «годик придется потерпеть», но что он готов «лечь головой на рельсы», если в результате реформ цены вырастут больше, чем в три-четыре раза. Помню, какое удивление вызвали эти слова. Подумалось, что он знает о каких-то значительных тайных резервах. Все оказалось проще — Ельцин ошибался.

Он явно недооценил разрушительный потенциал решения сохранить советскую власть, съезд и Верховный Совет, отказаться от досрочных выборов или уж от перехода к «декретному праву». Если бы Верховный Совет не стал, следуя воле Хасбулатова, популистским источником необеспеченных денег, если бы Ельцин был политически мощнее, а правительство Гайдара — тверже в сборе налогов и противостоянии с отраслевыми и местными руководителями, направлявшими гнев населения на Москву, и если бы оно при поддержке демократов было эффективней в социальной политике и поддержке тех, кто действительно не может выплыть сам, если бы вовремя пришла финансовая помощь Запада (но с какой стати там должны были спешить на помощь, учитывая прошлые десятилетия противостояния и текущий хаос) — все могло пойти иначе и через год-два точка перелома осталась позади. Если бы да кабы…

Реформы пошли по принципу «шаг вперед — два шага назад», что обернулось крахом промышленного производства и научно-технического потенциала, растаскиванием сырьевой базы, годами тяжелейших страданий значительной части населения и роста организованной преступности. Но нужно помнить, что это была трагедия архаичной, неэффективной и безмерно милитаризированной экономики, вынужденной в одночасье становиться на современные основы.

А сдвиги в международных отношениях доказали, что главным источником международной напряженности, холодной войны и угрозы термоядерной катастрофы был СССР с его коммунистической кликой во главе. Разрушение СССР, резкое ослабление военного потенциала страны-продолжателя, России, не повлекло за собой ни малейших угроз извне. Более того, даже Куба, советский сателлит, защищенный ранее всей военной мощью СССР, не подвергся нападению со стороны США, хотя и лишился этого своего щита.

Так что в главном мы не лгали: путь на Запад — это единственно перспективный вариант. И осенью 1991 года движение на Запад было почти общенациональной идеей, тем общественным согласием, которое так необходимо любому народу в годину катастроф.

Всего лишь через двадцать лет в России произошло тотальное изменение общественного согласия: движение на Запад (в 2015 г. я назвал это «Путешествие России в Европу») власть и подавляющее большинство народа решили завершить, выбрав в качестве альтернативы ориентацию на Восток. Россия вышла из «Цивилизации конкуренции» и снова двинулась в «Цивилизацию догм». В общественно-государственный дискурс вернулась тема «необходимости государственной идеологии», тема опасная и порочная, выдающая переход от авторитаризма к тоталитаризму.

С конца сентября 1991 года на Ельцина и возглавляемое им правительство в одночасье рухнул груз проблем, который по прошествии четверти века трудно вообразить:

● формирование нового государства и его консолидация в противостоянии с остатками советской системы и сепаратизмом отдельных регионов;

● упорядочение отношений и одновременно развод с союзными республиками;

● срочный переход к рыночной экономике. В эту короткую фразу вместились демонтаж старой плановой и построение с нуля новой экономической системы: финансов, налогов, банков, перепрофилирование предприятий, выживание моногородов. И подо все это — необходимы законодательные и нормативные акты, кадры, инфраструктура;

● предотвращение надвигающегося продовольственного кризиса и полного хозяйственного коллапса;

● активная социальная политика, адаптация разных социальных групп к жизни в новых условиях;

● поддержание инфраструктуры, обеспечение выживания больших и малых городов, «северов», войсковых частей и исправительно-трудовых учреждений;

● определение места страны в системе международных отношений;

● вывод войск из Восточной Европы и бывших союзных республик, включая ядерное и ракетное оружие, обеспечение военнослужащих;

● противодействие центробежным тенденциям внутри страны — на Северном Кавказе и Дальнем Востоке, на Урале и в Татарстане;

● борьба с быстро разраставшейся организованной преступностью.

И многое-многое другое.

И все это, между прочим, при цене нефти около 20 долларов за баррель[172].

И все это нужно было делать «позавчера». Ельцину, Гайдару и членам их команды приходилось начинать реформы в условиях давно упущенного времени. Было понятно, что груз этих проблем обязательно похоронит под собой правительство (Гайдар и его коллеги сами называли себя камикадзе), да и политическое выживание Ельцина было под вопросом.

Почти сразу активизировались их принципиальные противники: им казалось, еще чуть-чуть — и народ сбросит «ненавистный ельцинский режим», а им нужно быть готовыми подхватить власть и развесить на фонарных столбах демократов. Радостно составлялись проскрипционные списки, в которых и мне находилось место.

У противников Ельцина были и другие резоны. Депутаты ближе к людям, чем бюрократы, и выпавшие на долю десятков миллионов страдания их «цепляли» намного сильней. Они упрекали команду Гайдара в том, что те слишком резко и неумело опрокинули останки советской экономики. Гайдар и сам был во многом с ними согласен и не раз говорил, что, будь у него в запасе несколько лет, все можно было сделать тщательнее и аккуратнее. Но не было этого запаса…

Вынужденный отказ Ельцина от de-facto протектората России над русскоязычными регионами превратил в его яростных оппонентов Травкина, Константинова, Астафьева, Аксючица. Тех, кто не понимал: репатриация русскоязычного населения была бы гораздо более безопасным, дешевым и прогрессивным выходом из противоречия между правами человека и оставшимися от КПСС границами с национальными перекосами (заселение русскими Приднестровья, Северного Казахстана, некоторых районах Прибалтики и Средней Азии). Другой путь открывал перспективу постепенного разрастания военных конфликтов с прямым участием России, что подтвердили события 2014 года.

В сентябре-октябре, после того, как Ельцин остановил свой выбор на Гайдаре, на его плане шоковой терапии, Хасбулатов повел съезд по пути ползучего сокращения полномочий президента и перехвата власти.

Добавляли остроты и личные качества. Ельцин, Хасбулатов, Бурбулис и Гайдар очень плохо сочетались друг с другом. И если Ельцин, по-настоящему большой политик и сильный человек, был способен уступать даже в важных деталях, чтобы выполнить свою главную миссию, построить новую Россию, то яростный до власти Хасбулатов и назидательный Бурбулис просто не могли усидеть в одной лодке, одновременно претендуя на статус «Человека № 2». А Гайдар стал идеальным «агнцем для заклания»: доставшаяся ему самоубийственная задача в сочетании с отсутствием собственной политической базы, инфантильной внешностью и манерами, настойчивой демонстрацией интеллектуального превосходства не оставляли шансов на политическое выживание ни при каком раскладе.

Они и сошли один за другим: в 92 году Бурбулис и Гайдар, в 93-м — Хасбулатов. После этого ситуация в стране стабилизировалась. Не потому, конечно, что эти трое — причина всех проблем, но они были настолько яркими представителями вражды, что для завершения реформ пожертвовать ими оказалось необходимо и неизбежно.

В эти дни у меня на глазах угасала звезда Гавриила Попова.

Из дневника:

«11 октября 1991 г. Первое заседание столичной коллегии. Вел Г. Х. Попов. Положение [с поставками продовольствия] очень трудное. Гарантий мало. Если и хватит на Москву, на приезжих — вряд ли. Увлекся натуральным хозяйством.

5 ноября. Совещание у Попова: приватизация жилья (бесплатно), торговли (за приватизационные чеки); торговля хлебом: вводим карточки на массовые сорта хлеба и коммерческие цены на все остальное. То же — по водке, сахару (оплачиваем талоны).

15 ноября. Снова о приватизации торговли: постановили как 13.11. Звонок Г. Х. об уходе в отставку.

19 ноября. Отношения Моссовет — мэрия обостряются. Правительство решило магазины не продавать — сдавать в аренду.

10 декабря. …в городе нет ни еды, ни водки. Люди звереют.

12 декабря. Попов собрался в отставку — выглядит скверно.

16 декабря. Попов подтвердил уход. Выглядит сломленным.

18 декабря. Положение с правительством Москвы неопределенное: даст ли Ельцин под уход Г. Х. полномочия — не ясно.

26 декабря. Весь день — маневры вокруг отставки Г. Х. С утра в ВС [Верховном Совете — Е.С.] у Подопригоры с Бакировым готовили проекты указов Б. Н. [Ельцина — Е.С.] «О приватизации», «Об административно-территориальном делении», «О 50-километровой зоне», «О структуре органов власти и управления». В 13:00 подъехали Лужков, Шахновский, юристы… В 15:30 у Г. Х. Лужков и Шахновский говорят об итогах беседы с Хасбулатовым: готов поддержать и подписать «Административно-территориальное деление».

28 декабря. Дела с Указами по Москве идут тяжело: от Шахрая нет вестей, видимо, хватает забот с Минском[173].

29 декабря. С Шахновским к Г. Х., потом — к Б. Н. Скромный антураж. Б. Н. в хорошей форме. Сказал, что подписал Указ о приватизации, приняв «московский» подход, что подпишет передачу Москве «Мосэнерго», «Интуриста», TV и т. д.

30 декабря. С утра Г. Х. попросил подписать у Хасбулатова их совместное с Б. Н. постановление по административно-территориальному делению Москвы.

2 января. У Хасбулатова подписал постановление.

9 января. Правительство Москвы подало в отставку. Лужков сформирует новое».

После провала ГКЧП Попов мог чувствовать себя одним из главных героев. Он — признанный идеолог победившего демократического движения и его трибун. Он — первый изобличитель административно-командной системы. Его встречали люди радостными криками ночью с 19 на 20 августа у Белого дома. Его предложения по реформам в Москве поддержал Ельцин.

Но это оказались последние его победы. Как часто бывает, триумф стал прологом падения.

Уже через несколько недель он, как и остальные депутаты СССР, потерял общегосударственный статус. Искал, но не получил места в российском правительстве, однако в любом случае «с Москвы» он хотел уйти. Сферой его деятельности стала «всего лишь» столица, и путь наверх оказался заказан. К тому же и предварительно согласованные реформы забуксовали — предложения московского мэра увязли в правовых процедурах и коридорах. И то сказать: многие из них противоречили существовавшим законам напрямую, другие (по особому порядку приватизации в Москве) не соответствовали стратегии нового экономического курса, проложенного Гайдаром. Но эти «танцы на паркете» происходили, когда Москва оказалась на пороге катастрофы. Больно вспоминать: в те дни над столицей нависла угроза настоящего голода. Пустые прилавки магазинов, животная толкотня, визги и потасовки людей, бросавшихся к прилавкам, как только там появлялись хоть какие продукты, необходимость побегать, чтобы купить что-нибудь на карточки.

Скрытая картина, известная городскому руководству, выглядела еще хуже. По всем основным группам продовольствия запасы не превышали нескольких дней. И это в Москве, где привыкли закладывать продовольствие на овощебазах еще по осени, иметь на руках договоры на поставку сельхозпродукции хотя бы в пределах, обеспечивающих физическое выживание и немножко сверх того.

Осенью 1991 года овощебазы были заполнены в лучшем случае на 30 % плановых объемов, с договорами было и того хуже, да и те, что имелись, не были гарантированы.

О положении в городе я рассказал в интервью «Независимой газете» 18 декабря 1991 года:

«Продовольствие к нам не везут, а остатки его сейчас составляют порядка 5–20 процентов от нормы… И без свободных цен не привезут вовсе. Распорядиться этими остатками в условиях ажиотажного спроса нелегко, а при управленческом хаосе и вовсе почти невозможно. Поэтому отставка Попова ситуацию, конечно, не упростит. По-человечески его понять можно. Он избирался под значительные властные полномочия. Но на практике их не оказалось.

В результате сдвигов к лучшему в городе почти нет. Но если бы уже сегодня полтора миллиона москвичей получили возможность растить собственный урожай, еще 7 миллионов стали собственниками жилья, если бы работники заводов Москвы, ее магазинов и столовых стали собственниками своих “производств”, а учителя, врачи, военнослужащие, пенсионеры получили бы свою долю собственности в процессе приватизации, настроение у людей было бы совсем иное. А так в спорах между более быстрыми и более справедливыми механизмами приватизации пока побеждает госсобственность, которая несокрушимо ожидает конца не начатой еще экономической реформы».

Так что упомянутое в дневнике «увлечение натуральным хозяйством» — стремление Попова выделить москвичам участки под подсобные хозяйства, обложить оброком столичные предприятия для натурального обмена с аграриями — выглядит смешным только в наше сытое время. Тогда это был вопрос жизни. Средством наполнения прилавков был переход к свободным ценам и приватизация магазинов, баз, кафе. Получи директор и весь трудовой коллектив право на прибыль от продаж, да еще при свободных ценах, они из кожи вон выскочат, но найдут, чем торговать.

Российское руководство склонялось подготовить и провести аукционы по продаже предприятий торговли и услуг, получив за это рубли, которые при гиперинфляции тут же превратились бы в ничто. Но какой-то особой московской модели Гайдар не принимал.

Хотели пойти по пути продажи магазинов — директора пригрозили забастовкой и саботажем. Пошли на аренду, но директора попытались ответственность за снабжение возложить на городские власти, а себе оставить получение прибыли.

Прокуратура СССР постоянно оспаривала право столичных властей идти вперед без общесоюзной и общероссийской правовой базы (а законы СССР и РСФСР часто противоречили друг другу).

Оставалось грести по сусекам и ждать, что после СССР (а союзные органы и лично Горбачёв топтались на месте, с каждым днем их неспособность начать реформы становилась все более нетерпимой) Россия, развязавшись с республиками, тянувшими с преобразованиями, сможет выйти из тупика.

И Попов не выдержал — подал в отставку. Это была попытка шантажировать Горбачёва, Ельцина и Гайдара и добиться от них согласия на реформы с московской спецификой. Но была и вторая весомая причина: он просто испугался. Понимая, что тяжесть испытаний, через которые предстоит пройти миллионам россиян, может оказаться невыносимой (никто и представить не мог, что инфляция перерастет в гиперинфляцию), он боялся, что дубина народного гнева может в первую очередь обрушиться на наши демократические головы.

Еще 5 октября на заседании политсовета Движения демократических реформ он говорил: «Завтра мы приватизируем в Москве торговлю, послезавтра она взвинтит цены. И если леворадикальные силы выведут народ на борьбу с этими взвинченными ценами, то, хоть мы уже обеспечили — вот Евгений Вадимович (начальник Московского УКГБ) здесь сидит и Аркадий Николаевич [Мурашев — Е.С.], начальник ГУВД Москвы — на ключевых постах в системе правоохранительных органов, но и их сил не хватит, чтобы защитить нарождающееся предпринимательство».

Я пытался отговорить его от малодушного решения. Нельзя бросать начатое дело, вовсе не обреченное на провал, нельзя предавать своих избирателей и «Демократическую Россию». Лужков и правительство Москвы призывали его остаться, президент Ельцин тоже просил потерпеть, обещал поддержку и слово сдержал.

Попов остался. Но ощущение его «временности» никуда не исчезло, что сказалось и на отношении к нему окружающих, и на работе руководимых им структур.

Прошло больше двух месяцев после конца ГКЧП, почти два месяца как был распущен союзный Съезд и над Ельциным не осталось, по пушкинскому царевичу Елисею, «никого, кроме бога одного». И российского Съезда народных депутатов во главе с Хасбулатовым, по крайней мере, по конституции.

Страна была «беременна» реформами. Но не рожала их.

Нельзя было не двигаться вперед, но в существовавшем формате власти двигаться вперед было нельзя.

Период с сентября по конец декабря 1991 года стал чудовищным управленческим сочетанием несочетаемого. Формально СССР еще существовал, но уже как древо с усохшим корнем и отпавшими побегами, которые, в свою очередь, еще не прижились, не обзавелись собственной полноценной корневой системой. В республиках нет своих валют, своих банков, своего гражданства.

На союзном уровне ничего не решалось. Горбачёв ничего не делал, поскольку реальной готовности порвать с социализмом у него не было, и, главное, управлять событиями он уже не мог. Ни уверенности в себе, ни авторитета, ни рычагов.

Но и Ельцин не действовал активно, поскольку многие решения тормозились из-за противоречий с союзным законодательством и необходимости согласовывать свои действия с союзными республиками. К тому же, в его отсутствие в правительстве Силаева разгорался один скандал за другим. В тылу у него начали собираться первые тучи будущего шторма, решающей схватки за власть недавних соратников-победителей.

Уже 20 сентября Верховный Совет принял постановление «О социально-экономическом положении РСФСР», в котором, обратив внимание на начавшуюся приватизацию с превращением министерств в концерны, признал работу правительства неудовлетворительной, потребовал изменить его состав и представить к 1 декабря программу стабилизации экономики и перехода к рыночным отношениям.

В последующие месяцы отмежевание Верховного Совета и съезда от правительства, а потом и от президента становилось все более заметным. Его выразителем стал возглавивший парламент Хасбулатов, после назначения Гайдара сделавший своим фирменным политическим стилем высокомерное хамство и сравнение оппонентов с представителями фауны. А Бурбулиса и Шахрая он для начала охарактеризовал «ребятишками, просто не созревшими для политической деятельности».

Из дневника:

28 октября 1991 г. С утра — на Съезде н. д. РСФСР… Ельцин с обращением к народу и съезду: реформы по нашему перечню[174] (бездефицитный бюджет, свободные цены, частная собственность на землю, таможни, свой рубль). Сенсация: Б. Н. сам возглавит правительство. Потребовал особых полномочий.

Прорыв к подлинным реформам начался с этого выступления Ельцина. Оно дало ответы на многие вопросы. Россия начинает движение. Движение на Запад, движение самостоятельное (без Союза и других республик), движение во главе с правительством, в котором за экономическую реформу будет отвечать вчера еще малоизвестный Гайдар, а возглавит правительство… Ельцин! Помню свое изумление и восхищение. Мы все приучены советскими годами, что лидер старается подстраховаться, подставить кого-нибудь «громоотводом», спрятаться за коллективную ответственность коллегиального органа. Да что далеко за примерами ходить — ГКЧП «возглавил» трясущийся от страха и пьянки Янаев, хотя всем было ясно, кто на самом деле организатора заговора. И тут Ельцин, отринув осторожность и осмотрительность, выходит и говорит: «Весь спрос с меня».

Съезд уступил и в тот же день предоставил Ельцину на год особые полномочия для проведения экономической реформы. Главным из них стал фактический переход к половинчатому «декретному праву»: президенту предоставили полномочия регулировать хозяйственно-экономическую жизнь страны и монтировать органы исполнительной власти по своему усмотрению. Правда, за Верховным Советом остались эффективные рычаги блокирования тех указов, которые посчитают противоречащими действующему законодательству.

Выходя с заседания, мы не скрывали восхищенного уважения. Бурбулис, как человек, слывший «серым кардиналом», которому приписывали разработку общей политической линии Ельцина, получил все причитающиеся случаю комплименты. Даже самые упертые противники не могли не признать: «Это сильно!»

Глядя на Хасбулатова, заметил, что он тоже по-своему рад такому развитию событий, поскольку понимает: масштаб проблем, которые обрушатся на Ельцина, тот явно недооценивает, они похоронят под собой правительство и президента, и тогда власть свалится в руки Верховного Совета и его председателя.

Конец года ушел у правительства на подготовку колоссальной нормативной базы начинающейся реформы и окончание СССР.

Из дневника:

8 декабря 1991 г. Сенсация — Ельцин+Кравчук+Шушкевич закрестили Союзный договор и провозгласили «Славянскую унию», пригласив к ней других.

10 декабря. Получен текст Беловежского соглашения. Помарка — ссылка на общность народов с намеком на славянский характер содружества. Двусмысленность ситуации усугубляет обещание Горбачёва начать борьбу — близится завершение трагедии великого реформатора-разрушителя.

25 декабря. Горбачёв объявил о «прекращении деятельности на посту Президента СССР». Великий деятель — мастер компромиссов и непринятия решений уходит. Мир ему! Мы все — «дети гнезда Горбачёва».

Хорошо помню чувство облегчения, которое испытал, узнав о Беловежском соглашении. Наконец-то кончается неопределенность, парализующая работу всего государственного механизма. Завершен громадный ужасный эксперимент над своим народом, и открыта новая, пугающая и манящая эпоха.

Тут к месту будет сказать о паре ошибочных и даже вредных суждений.

Первое: нет-нет да и слышишь о поражении СССР (а то и пуще — советского народа) в холодной войне. Но никогда в послевоенной истории отношение нашего народа к Западу не было таким добрым как в 1989–1992 гг. Так побежденные к победителю не относятся! Проиграл коммунизм, проиграл партаппарат КПСС, но наш народ (в том числе многие рядовые и не вполне рядовые коммунисты) одержал победу в борьбе с тоталитарным режимом. И в этой борьбе Запад был нашим союзником, и народ его воспринимал как союзника.

Второе: 17 марта 1991 года на референдуме народ СССР проголосовал за сохранение СССР, следовательно решение, принятое в Вискулях (партийной охотничьей усадьбе в Беловежской Пуще), где собрались делегации России, Украины и Белоруссии, в правовом отношении ничтожно. Забывают, что народ проголосовал за сохранение СССР при условии, что в стране (цитирую вопрос референдума) «будут в полной мере гарантироваться права и свободы человека». ГКЧП, начав с попрания прав и свобод, нарушил условия референдума и убедил в том, что играть по этим правилам советско-партийный аппарат не будет. После этого итоги голосования уже не имели значения.

Что нас ждало впереди? Я был оптимистом.

Показательна сцена, случившаяся у нас дома под Новый год. Прилетел из Еревана мой друг Герман Рылов — на очередное собеседование в связи с намерением покинуть Армению и перебраться куда-нибудь на Запад. В Армении ему, как и большинству русских людей, в это время было трудно втройне. К разрушению экономики и всем тяготам, связанным с армяно-азербайджанским конфликтом и блокадой, добавлялся всплеск бытового национализма. Потом это быстро сошло на нет, но Герман решил, что ему, серьезному ученому, незачем испытывать судьбу, ставить на кон благополучие жены Виктории и сыновей Саши и Вадима.

Его хождение по посольствам было небезуспешным, и вот, уже с бумагами на руках, он стал уговаривать меня (напомню, заместителя директора Агентства федеральной безопасности РСФСР!) плюнуть на все и тоже подать документы на выезд. Жена его поддержала.

— Почему? — спросил я.

— Ты разве не видишь — скоро тут люди начнут помирать с голоду. Полки пустые.

— К концу января магазины будут полны товара. Вопрос только в том, чтобы были деньги, на что купить[175].

Мои слова вызвали взрыв горького смеха и комментарии в духе «оторвался от жизни», «не видишь, что происходит».

Стал объяснять, что пустые прилавки — всегда результат распределительной системы. Что при рыночном ценообразовании продукты есть всегда — вопрос в их доступности по цене, но в том-то и фокус, что это стимулирует работать и зарабатывать, в отличие от распределительной системы, в которой важно умение находить и доставать товары.

Не поверили. А зря.

После того, как 2 января 1992 года были отпущены цены и разрешена свободная торговля, рынок стал наполняться товарами, почти недоступными из-за дороговизны — цены разом удвоились-утроились. Люди ругались, но не слишком сильно: шок от забытого за много лет вида прилавков с товарами (!) ощутимо компенсировал шок от ценников. Стало ясно: товары в стране есть, и с голода умереть не придется. Реформы, оставшиеся в истории как реформы Гайдара, принято называть «шоковой терапией». Шок для населения, трепет для руководителей. Или шок для руководителей, трепет для населения. Всем хватало — и того, и другого. Праздник — на улице представителей нового бизнеса (банкиры, перекупщики, поставщики услуг населению, сельхозпроизводители). Хотя они тотчас попали под пресс криминала — молодые, безжалостные банды росли, как сорняк. Быстро появлялись и быстро исчезали невиданные состояния, зачастую унося с собой их владельцев. Выжившие со временем стали богатейшими людьми России.

Не думаю, что в тот момент был большой выбор вариантов. Любой другой глава правительства пошел бы на то же самое, ну разве что поэкспериментировав несколько недель с директивными попытками, подведя крупные города к началу голодных бунтов — и попусту потеряв время. В этом смысле заслуги Гайдара не следует ни преувеличивать, ни приуменьшать, ни возносить до небес, ни проклинать — действия его кабинета почти полностью предопределялись бездействием бездарных властей предыдущих 75 лет.

В эти первые недели всплеска протестных настроений не отмечалось, хотя было немало желающих тому поспособствовать. И уже через три недели рост цен замедлился, а рубль слегка окреп — со 170 до 150 за доллар.

Значительную роль в торможении цен сыграло постановление правительства, получившее условное название «О свободе торговли». Оно позволило торговать любыми товарами, не опасаясь милиционеров. Этот самый примитивный вид коммерческой деятельности имел очевидные изъяны: от отсутствия контроля качества до немедленного появления бандитских «крыш», но он тут же создал конкуренцию, что вкупе с упавшим спросом населения ограничивало инфляцию. Улицы и площади превратились в торговые ряды. Вдоль дорог выстроились мальчишки, продававшие бензин из канистр, и целые семьи, промышлявшие мойкой автомобилей. Довольно быстро канистры заменились примитивными автозаправками (будка-бак-колонка), потом заправки стали обустроенными, потом пришли крупные компании, поставившие торговлю на иностранный лад. И так во всем, от шерстяных носков на газете, положенных на асфальт, к современным моллам. Приметой времени стали «челноки» — в основном женщины[176], с огромными клетчатыми сумками, возившие товары из Турции и Китая благодаря снятию ограничений на поездки за рубеж и фактически свободной конвертации рубля. Быстро рос класс людей, волей-неволей расставшихся с традиционным для советского человека упованием на государство. Они теперь надеялись на себя. Энергетика, исходившая от них, была чем-то совершенно новым.

Московское правительство, однако, довольно быстро наложило запрет на уличную торговлю — вопреки решениям правительства федерального. Так под разговоры о поддержке частного предпринимательства и малого бизнеса по ним нанесли удар под лозунгом «Очистим Москву и вернем ей пристойный вид». Все повторилось через 24 года, когда уже совсем другое правительство Москвы стало сносить киоски, магазинчики и кафе в точности с той же мотивировкой. А прежний мэр Юрий Лужков осудил нового мэра Сергея Собянина за то, что и сам делал: «Когда в экономике страны так много проблем, совсем не время так расправляться с малым бизнесом».

Если в потребительском секторе освобождение цен переживалось терпимо, то в промышленности ситуация оказалась гораздо тяжелее. Стремительно разрушились производственные цепочки. Предприятия в условиях общего падения экономики старались гнать продукцию за рубеж — хоть как лом, но за валюту, а не поставлять партнерам по производственной кооперации в обмен на бесполезные «деревянные» рубли.

Гиганты советской индустрии, негибкие монстры, производившие в колоссальных количествах некачественную продукцию по технологиям 20–30-летней давности, оказались вне рынка.

Хлынувшая импортная продукция моментально убила целые отрасли, еще много лет назад удивлявшие иностранцев своей отсталостью. Целые секторы производства, десятилетиями паразитировавшие на бесправии потребителей, зачахли, как только у потребителя появилось право на выбор и возникла конкуренция предложений. Так умерла, например, российская электроника. Сыграло свою роль и то, что страна уже не могла работать на откровенно ворованных технологиях. Старый директорский корпус был не готов к рыночным условиям и нередко просто сдавал в аренду доставшиеся помещения, продавал станки на металлолом и т. п.

Правительство Гайдара поначалу стойко сдерживало рост денежной массы (как сказал тогда Гайдар в интервью «Московским новостям»: «Мы не можем позволить себе роскошь… не остановить инфляцию и уйти»). Резко сократился государственный заказ (особенно — гособоронзаказ), возникла нехватка оборотных и тем более инвестиционных средств. Директора решать эту проблему не умели и не хотели — проще и политически выгоднее было обращать недовольство трудовых коллективов против правительства. Той же логики придерживались и региональные руководители.

Это недовольство стало прекрасной платформой для дружного натиска директорского корпуса, региональных властей, армии, политической оппозиции и значительной части центрального и местных депутатских корпусов с требованием: «Дайте денег!». Но и народ требовал того же. И не только от стремления возместить рост цен ростом бумажных доходов, но и потому, что имевшихся наличных денег не хватало для обеспечения нового уровня платежей (на 1 апреля дефицит наличности составил около 40 миллиардов рублей). Приток купюр из бывших союзных республик компенсировал это лишь частично. Уже вскоре Гознаку пришлось осваивать 5000-рублевые и 10000-рублевые ассигнации Центробанка России, что означало начало перехода страны на свою валюту.

Незримым координатором этого натиска стало руководство Верховного Совета, а его союзником — Центральный банк России.

Из дневника:

4 августа 1992 г. Сельское хозяйство, как всегда, «не в форме» — ~ 90–95 млн т зерна, закупки почти не идут даже по 10 руб./кг[177] — все боятся инфляции. Но есть и подвижки — указ президента об акционировании. Проблемы взаимных неплатежей стали почти гротеском: к 3 августа превысили 31012 руб. Госбанк (Матюхина сменил Геращенко) объявил вчера о кредитовании должников. Таким образом, еще раз проявилось двоевластие (безвластие?) — на сей раз в экономике, открыты ворота для гиперинфляции. Если не будет сотрудничества банка и правительства, это — конец.

6 августа. На неделе конфликт: Геращенко (новый шеф Госбанка) разослал телефонограмму о кредитовании всех «жертв взаиморасчетов»! Бюджетный дефицит грозит стать бесповоротной могилой реформ. Но после консультации «двух Г» (Геращенко — Гайдар) напряженность хотя бы внешне снята.

В конце концов правительство и ЦБ дрогнули — начиная с середины года запустили печатный станок. Начался новый виток инфляции.

Почему?

Полагаю, в дни VI съезда народных депутатов РСФСР[178] Ельцин пришел к выводу, что мир с этим суперорганом и особенно с его руководством невозможен (об этом говорит и его майский призыв провести референдум и с принятием новой Конституции ликвидировать съезд). Зная, что впереди большая битва, он решил умножать круг сторонников, задабривая те или иные социальные, отраслевые и территориальные сообщества, пусть даже ценой отступления от схемы оздоровления экономики, предложенной Гайдаром — такова была цена рЭволюции.

В экономику полились «пустые» деньги. А дальше все — в соответствии с теорией. Новые деньги — новые цены. Новые цены — требования новых денег. И так далее, по кругу. Страну накрыла гиперинфляция, достигшая за год 2600 %.

Запрос директорского корпуса на рост денежной массы был удовлетворен, но торможение производственного сектора ускорялось. И это наглядно доказало, что главная из проблем реформ — кадровая. У нее был и выраженный политический аспект.

Любой руководитель мог прикрывать свою пассивность или неумение работать в новых условиях ссылками на «ошибки центра», разжигая антиреформаторские настроения даже в тех случаях, когда предприятие можно было удержать на плаву.

Десятки тысяч руководителей разного звена, результат длительной коммунистической селекции по критерию «выполнить план любой ценой», оказались бесполезны там, где основным критерием являются эффективность, поиск или создание рынка сбыта, конкуренция с зарубежными производителями.

Они создавали ассоциации и партии, смысл которых состоял в обвинениях правительства и организованном давлении на него[179]. В руководимых ими коллективах насаждалась мысль о том, что рыночные реформы — вот единственный источник всех народных бед. Это расширяло социальную базу политических реваншистов.

Градус общественного недовольства быстро рос. Ельцин видел, что работа правительства в постоянном конфликте с «капитанами индустрии» и региональными лидерами ничего хорошего не даст ему, нуждающемуся в укреплении политической и социальной базы. Он начал выводить из правительства младореформаторов, таких как министр топлива и энергетики Владимир Лопухин, и вводить «крепких хозяйственников» — Георгия Хижу, Владимира Шумейко, Олега Сосковца, Виктора Черномырдина, понявших перспективы, которые открывает начинающаяся приватизация перед директорским корпусом.

Путь компромиссов, естественно, повлек за собой смену кабинета Гайдара кабинетом Черномырдина уже в декабре 1992 года — на VII съезде народных депутатов. Но и эта жертва не дала желанной стабилизации — маховик политической борьбы набрал обороты и необратимо тащил страну к столкновению с последним атавизмом старого строя — советской системой.

Силы, противостоящие Ельцину и его реформам, мы обобщенно называли «красно-коричневыми» — конечно, намеренное упрощение картины.

Их объединяло то, что все они называли себя «государственниками», то есть сторонниками передачи всей власти от народа — бюрократии, вместе с ответственностью за решение основных проблем (жилье, трудоустройство, содержание, безопасность). В большом количестве возникли желающие разжигать пламя ненависти.

Попытки «красно-коричневых» использовать тяжесть переходного периода, чтобы поднять народ на борьбу с «преступным режимом Ельцина», были частыми, но поначалу незначительными. Однако, постоянно выводя людей на митинги и демонстрации, они постепенно наращивали массовость своих мероприятий. С самого начала их выступления были предельно агрессивными и злобными, с подстрекательством к насилию и применением насилия, с откровенно расистскими лозунгами и привлечением в свои ряды людей под лозунгом физического истребления демократов и демократии.

Однажды я решил проверить искренность их претензий. На одном из левых митингов (а там преобладали хорошо одетые люди, пожилые и бывшие военные), подошел к микрофону и под свист и улюлюканье предложил только что скандировавшим: «Работу, Работу!» людям, помощь в трудоустройстве. Желающих не нашлось…

Особую тревогу и настроения, близкие к паническим, вызывали периодически появлявшиеся слухи о том, что «армия вышла из казарм» и вот-вот произойдет военный переворот[180]. Доходило до полного абсурда: 6 ноября делегация Москвы не могла вернуться из Петербурга (с фестиваля «Виват, Санкт-Петербург!», которым праздновали возвращение городу исконного имени), поскольку министр обороны СССР Евгений Шапошников закрыл московские аэропорты в связи с поступившими «сведениями» о возможном десантировании на них мятежных войсковых частей.

Высшей точкой напряженности этого рода стало прошедшее 17 января 1992 года в Кремле Всеармейское совещание без малого пяти тысяч офицеров всех родов войск.

Из дневника:

16 января 1992 г. Поездка в Кантемировскую дивизию на совещание делегатов Всеармейского совещания от сухопутных войск. Страсти полыхали: требовали зарплат «как у кооператоров», единого Союза, под суд его «развалителей» и т. д.

17 января. Весь день Всеармейское совещание — собрание. Сначала — скандал (из президентов только Назарбаев (аплодисменты) и Ельцин (ледок). Шапошников и Столяров справились и довели дело до конца.

«Дурная митинговщина», характерная для такого мероприятия, понятна. Судьба недавно могучей армии, пугавшей своей мощью всех соседей, была безрадостна. Вывод советских войск из стран Восточной Европы[181] и резко обострившиеся отношения с руководством Украины и ряда других новых государств из-за раздела вооруженных сил вылились в уход соединений из обустроенных городков «в поле», в палатки. Предстояло принимать решения о будущей жизни десятков тысяч офицерских семей, которым пришлось выживать в условиях резкого падения доходов, а в некоторых случаях — в условиях, когда выплаты вообще прерывались.

Горожане компенсировали пустоту прилавков картошкой, огурцами и яблоками со своих садов и огородов, да и гуманитарная помощь с Запада многим доставалась. Офицерские же семьи голодали по-настоящему. В ход пошли госрезервы, что-то подбрасывали региональные и местные власти, но «нищета в погонах» была страшная.

Главные требования военных — сохранить СССР и единство Вооруженных Сил, придать властные функции офицерским собраниям, накормить и обеспечить деньгами — были заведомо невыполнимы.

В звонкий фетиш недовольного офицерства превратилась идея о недопустимости принесения новой присяги (в ряде новых государств ее уже принимали, в других имелось в виду привести военнослужащих к присяге СНГ, причем отдельная была предусмотрена для стратегических сил). Только в России определенности не было.

Мне в эти дни приходилось десятки раз слышать: «Офицеры дважды не присягают» и так же часто объяснять важную, но мало кому понятную суть воинской присяги, которую часто сводят к клятве на верность.

— Во-первых, — говорил очередным разъяренным собеседникам, — у русских офицеров понятия чести и гордости были развиты не меньше, чем у вас. Но многие присягали не раз, некоторые — и пять раз. И делали это спокойно (кроме восстания декабристов).

Во-вторых, смысл присяги в том, что она снимает противоречие между обычными законами и требованиями военной службы. Раньше это было противоречие между 6-й заповедью («Не убий») и необходимостью убивать на поле боя. Принося присягу, воин снимал с себя ответственность перед богом и людьми и перекладывал на того, кому присягал (царю), если действовал по приказу (уставу). А уж он, помазанник божий, пусть и разбирается со Всевышним, где был прав, а где — виноват. В современных секулярных государствах так снимается противоречие между уголовным кодексом и требованиями военной службы. Принеся присягу и действуя в соответствии с приказами и уставами — ты ни за что не отвечаешь, если только приказ не имел заведомо противоправного характера (на мой взгляд, не бесспорная оговорка). Ответственность несет тот, кто отдал приказ. И так по всей цепочке отдания приказа до политических фигур — министра обороны, Верховного главнокомандующего. Они отвечают за все.

(Соответственно, не нужна присяга в гражданской службе. Для госслужащего приказ руководителя не является освобождением от ответственности, если нарушен закон.)

Но в начале 1992 года это не учли, и еще много лет российские офицеры и прапорщики служили без присяги России и даже участвовали в военных конфликтах — в некотором смысле в качестве «вольных стрелков».

Вопрос о сохранении единства Вооруженных Сил, который занимал на всеармейском собрании одно из центральных мест, не мог быть решен в кремлевских стенах. Процесс разделения зашел далеко.

На следующий день после путча, 24 августа 1991 года, Украина не только провозгласила свою независимость (вопреки призывам США, между прочим) и образование самостоятельного украинского государства, но и объявила о подчинении себе всех военных формирований, дислоцированных на ее территории, в том числе войск Киевского, Одесского, Закарпатского военных округов СССР и Черноморского флота СССР. Последнее вызвало особенно резкую реакцию в Москве и неоднократно становилось предметом острых противоречий российского и украинского руководства. По пути создания собственных армий пошли одна за другой все страны СНГ. Попытки Москвы как-то притормозить этот процесс успеха не имели.

Конфликтовали из-за ядерного оружия, из-за Черноморского флота. Снова и снова поднимался вопрос о принадлежности Крыма и Севастополя, взорвавший международные отношения четверть века спустя и приведший Россию и Украину к братоубийственной бойне в 2022 г.

Из дневника:

30 декабря. В 1:20 ночи встречаю Б. Н. с делегацией. Встреча в Минске прошла трудно, но плодотворно — СНГ не развалили, об армии договорились[182].

9 января. Нарастает конфликт с Украиной из-за армии и особенно Черноморского флота. 14 февраля. В Минске после напряженных переговоров армия потеряла целостность[183].

Со временем бурю страстей и ожиданий удалось притушить, армия постепенно стала привыкать к новому статусу. Голодали, жили в палатках в лютые степные холода, но терпели. Тот подвиг до сих пор по достоинству не оценен.

Армию не удалось использовать в борьбе против Ельцина. Тогда его оппоненты и открытые враги стали раскачивать ситуацию в кулуарах власти — торпедируя экономические реформы, и на улицах Москвы — в ходе все более злобных и провокационных массовых мероприятий. Формирование широкой и радикальной властной оппозиции (несколько противоречивая формулировка, не правда ли) стало заметно еще в конце 1991 года, до перехода к свободному ценообразованию.

2 декабря Руцкой по-хамски отозвался о новом (и, нужно признать, молодом и лишенном практического опыта) российском правительстве, назвав министров «мальчиками в розовых штанишках».

Не прошло и двух недель от запуска реформ, как Хасбулатов потребовал отставки правительства. Причем сделал это в совершенно неприемлемой форме — не на парламентской сессии, не в диалоге с президентом, а на встрече с… итальянскими сенаторами, которые никак не ожидали, что им будет предложена такая повестка. В тот же день он, в сущности, раскрыл свою тактику, предложив сократить налоги, повысить пенсии военнослужащим, отказаться от идеи бездефицитного бюджета (краеугольный элемент гайдаровской стратегии «шоковой терапии») и отобрать у президента право на формирование правительства.

Стало ясно: под водительством Хасбулатова российский парламент собирается раздуть гиперинфляцию и, обвинив потом в этом правительство, создать новый кабинет уже по своему выбору. Пакостность этой линии заключалась в том, что в целом введенная со 2 января свобода цен и торговли не вызвала заметных протестов и волнений. Народ мужественно терпел и взамен, впервые после долгих десятилетий коммунистической засухи, увидел, что на прилавках стали появляться продовольственные и промышленные товары, хотя и по значительно выросшим ценам, которые свою гонку стали быстро замедлять или вовсе прекращать уже к моменту выступления Хасбулатова.

У наших противников не выдержали нервы. Вопреки их ожиданиям, дела пошли примерно так, как намечал Гайдар. Их замысел просто сидеть и, в соответствии с поговоркой, ждать, «когда мимо проплывет труп врага», проваливался. Они форсировали атаку на исполнительную власть, уже не пытаясь сохранить притворно-сострадательное выражение лица: мы, мол, желали им удачи, да вот беда — не справились ребята. Причем с немалыми шансами на успех, учитывая, что руководимый Хасбулатовым съезд мог «решать любой вопрос, отнесенный к ведению Российской Федерации». Эта норма, которую Ельцин продавил полтора года назад, когда он был Председателем Верховного Совета, чтобы усилить свои позиции в противоборстве с Горбачёвым, теперь бумерангом била по нему. Вдобавок Хасбулатов быстро переманил на свою сторону Руцкого. Да и активные кулуарные политические консультации секретаря Совета безопасности Скокова настораживали.

Масла в огонь добавляли появлявшиеся время от времени слухи о резком ухудшении здоровья Ельцина, которые провоцировали обострение борьбы в ближайшем окружении — за статус преемника. К этому любимому приему царя Ивана Грозного (проверке окружения через слухи о собственной немощи) Ельцин прибегал не менее четырех раз. Кто-нибудь непременно попадался на уловку: начинал зондировать настроения, организовывать встречи, обговаривать союзы, раздавать посулы. Засвечивался и оставался в дураках.

Раскол власти использовали левая оппозиция, представленная «новыми компартиями»: «Трудовая Россия» (лидер — Виктор Анпилов), Российская коммунистическая рабочая партия — РКРП (лидер — Виктор Тюлькин) и национал-империалисты (Виктор Алкснис, Александр Стерлигов, Илья Константинов). Именно это сочетание мы называли «красно-коричневыми». Они вывели на улицы пенсионеров, отставников силовых структур, иммигрантов из ближнего зарубежья. Вывели не на демонстрации — на бой за СССР, за коммунизм. Это было бы смешно, если бы не было страшно из-за безумной озлобленности активистов и 10–20 процентов рядовых демонстрантов. Общее настроение — неприятие реформ, ориентированных на построение общества и государства западного типа, открытая ненависть к Ельцину и Гайдару, олицетворявшим эти реформы.

С каждой неделей активность митингующих нарастала. Впервые к открытому насилию они прибегли 23 февраля 1992 года в ходе митингов, посвященных новому празднику — Дню защитников Отечества, пришедшему на смену Дню Советской Армии. Столкновения спровоцировали решения Попова и Лужкова запретить митинг на Манежной площади. Анпилов, Макашов, Терехов, новоявленный лидер новых комсомольцев Маляров и другие повели своих сторонников на прорыв, стали избивать сотрудников милиции. Те ответили, в результате до сорока человек были ранены, один (вдвойне горько, что это был ветеран войны) умер от сердечного приступа.

Как я и предупреждал, жесткие запретительные меры позволили сделать из дураков — героев.

По итогам предложил Лужкову огородить Манежную площадь «для реконструкции». Трудностей для нас поубавилось, но успокоения это не принесло.

Летом оппозиция начала бессрочный митинг у телецентра «Останкино». Разбив табор (лето было жаркое, Москву затянуло дымом горящих лесов и торфяников), они то блокировали главный корпус, с попытками в этот корпус прорваться, то организовывали «коридор позора» для сотрудников телецентра и его гостей. Депутаты, которые в целом симпатизировали антиправительственным настроениям протестующих, в случае с «Останкино» потребовали навести порядок: им мешали выступать на телевидении, без чего жизнь их заметно тускнела. И пресса с ТВ, до того сладострастно изобличавшие «злоупотребления исполнительной власти», как-то вдруг прозрели, поняли, откуда ждать беды, и заметно к нам смягчились.

Уличная протестная активность подпитывала парламентский радикализм. Эта гремучая смесь впервые рванула на VI съезде депутатов России в апреле 1992 года. Две недели депутаты травили правительство, соревновались в выдвижении безответственных и откровенно глупых инициатив. Правительство осуждали, но отказывались утвердить его отставку. 11 апреля съезд принял решение признать работу правительства неудовлетворительной. Внятной и жесткой реакции Ельцина не последовало. Разозлившись на бездействие президента, написал ему прошение об отставке, но решил отправить через день. Однако 13 апреля подставление щек под оплеухи закончилось. После очередного глумливо-хамского выпада Хасбулатова: «Друзья из правительства растерялись… Ребята растерялись», Бурбулис встал и увлек за собой членов кабинета министров. Смотрел я и злился… на Ельцина и на всех нас. Нужно было распускать съезд в августе-сентябре прошлого года и избирать его заново.

«Демарш Бурбулиса» заставил Ельцина, съезд и правительство провести переговоры, завершившиеся вынужденным замирением.

Главные его итоги: курс на реформы подтвержден, правительство устояло, Ельцин согласился назначать премьера с согласия съезда, частная собственность на землю не введена, ссылки на Советский Союз остались в тексте Конституции[184]. Был сформирован блок парламентской оппозиции реформам Ельцина — Гайдара — «Российское единство». Он стал влиятельной политической силой.

Ельцин заявил, что от съезда нужно избавляться и что лучшим способом сделать это будет принятие на референдуме новой Конституции, в которой съезд уже упоминаться не будет. Но осталось некоторое послевкусие от нерешительности Ельцина, его готовности отступать под давлением, «сдавать» своих сторонников.

«Демократическая Россия» немедленно стала готовиться к организации и проведению референдума.

По свежим впечатлениям написал статью «Эхо съезда — продолжение следует? Демократические принципы или демократическая процедура?». Договорился с главным редактором «Московской правды» Шодом Муладжановым, что напечатаем ее под полупрозрачным псевдонимом «Е. Вадимов». В статье вновь обратил внимание на необходимость решительных действий, революции, перехода к декретному праву, формирования Учредительного собрания для принятия новой Конституции, проведения приватизации в интересах «миллионов собственников». И, наконец, как о главной проблеме и трудности реформ, писал о том, как сменить внутреннюю установку граждан России. Когда эффективной в их глазах будет не та власть, «которая накормит, напоит, дом построит, избавит человека от забот и ответственности», а та власть, «которая не мешает работать и зарабатывать, не обставляет человека частоколом бюрократических ограничений, а, заботясь о слабых, говорит остальным: «Вы самостоятельные, ответственные люди. Ваша судьба — в ваших руках».

Почему-то статья пролежала в редакции больше месяца и свет увидела только в июне. В те дни, когда ушел в отставку Попов. Мэром Москвы стал Юрий Лужков. А потом началась…

Если сравнить ход революционных процессов после ноября 1917 года и после августа 1991-го, то в глаза бросается удивительная разница темпов.

Большевики аннулировали существовавшую властную систему («Декрет о власти») и частную собственность на землю («Декрет о земле») на следующий день после переворота.

Мы же всё тянули с решением вопроса о власти, оставаясь в плену рЭволюции, а за фундаментальные изменения отношений собственности — передачу государственного имущества в частные руки — взялись лишь через полгода. При этом ожесточенно спорили о способах приватизации, о том, что нужно думать не только о справедливости, но и о дальнейшей эффективности, а эти критерии совместить очень непросто.

Но пока одни говорили и обсуждали, аппаратно-бюрократический «Васька» слушал и уже ел. После принятия в 1990 году союзных законов «О собственности в СССР» и «О предприятиях в СССР» наиболее ушлые руководители поспешили присвоить руководимые ими предприятия или их финансы. Захват происходил по нескольким типовым схемам. Руководитель создавал кооператив или акционерное общество и внаглую вносил имущество предприятия в совместное предприятие с собственным кооперативом. Свою и ближайшего окружения «интеллектуальную собственность», то есть знания, опыт, ноу-хау, он оценивал намного дороже, чем производственные фонды, вносимые со стороны предприятия. Иногда производственное оборудование передавалось кооперативу в аренду с правом выкупа по остаточной стоимости, что на самом деле тот же грабеж, тем более что у руководства всегда есть возможность перенаправить финансовые потоки предприятия таким образом, чтобы львиная доля прибыли оседала в их фирмах.

Это безобразие нужно было прекращать и вводить приватизацию в упорядоченное русло.

Раздача государственного имущества прошла три основных этапа:

● «малая приватизация», охватившая в основном предприятия сферы торговли, питания и бытовых услуг. Сюда же можно отнести приватизацию жилья и садово-дачных участков;

● «ваучерная приватизация», связанная с передачей примерно более половины капитала приватизируемых предприятий народу в обмен на приватизационные чеки;

● недоброй памяти «залоговые аукционы» 1995 года.

«Малая приватизация» началась в Москве с 1992 года, в России — чуть позже и проходила по-разному.

В Москве нужно было учитывать значительно большую концентрацию капитала, высокую стоимость недвижимости (эти два фактора подталкивали новых сторонних владельцев закрывать профильное учреждение и, сдавая помещение в аренду, выступать в качестве рантье) и значительно более острый снабженческий кризис. Поэтому сделали упор на быструю передачу кафе, магазинов, ателье площадью до 150 кв. метров трудовым коллективам фактически бесплатно, но без права перепрофилирования.

В России использовалась аренда с правом выкупа, а по тем предприятиям, где заявок на аренду не поступило, продажа на аукционе.

Решительность Попова и настойчивая работа Лужкова и его правительства быстро принесли результат: к середине 1992 года приватизировали более 6 тысяч предприятий общественного питания и бытовых услуг.

В России все шло медленнее, но в конце концов практически за год «малая приватизация» была выполнена. Первой ее ласточкой стал чрезвычайно успешный аукцион в Нижнем Новгороде, привлекший внимание чуть ли не всего мира. Его проведение стало результатом неуемной энергии молодого губернатора Бориса Немцова.

Я побывал у него в феврале. Борис со свойственным ему напором говорил, что ручается — первый в стране приватизационный аукцион пройдет в Нижнем. И не ошибся. С таким же напором, не приемля возражений, он прогнозировал, что «Штаты [США] долго не протянут и вот-вот грохнутся» и что «сила теперь в Европе». Вот тут не угадал.

Собственниками производственных фондов к концу 1992 года стали около трех с половиной миллионов человек.

Но это — немногим больше 2,5 % от всех россиян.

Нужен был другой шаг, способный вовлечь в строительство капитализма всех.

10 января 1992 года встречал во «Внуково-2» Ельцина, вернувшегося из поездки по волжскому региону. В отличие от Руцкого и Хасбулатова, не ждавших от начавшихся реформ ничего хорошего, Ельцин увидел: людям тяжело, но они терпят, и постепенно начинает происходить то, на что рассчитывали Гайдар и его команда. Потом я поехал к Бурбулису — обсудить ненужное обострение отношений с Поповым и общее положение дел в силовых структурах. Туда же (на Старую площадь) подъехал и Мурашев.

Геннадий Бурбулис, бывший в то время первым вице-премьером и государственным секретарем России, не случайно считался «серым кардиналом» российского руководства. В течение нескольких месяцев 1992 года он был фактическим премьером, и, полагаю, сценарий трансформации посткоммунистической России написал он. Выражался Бурбулис очень мудрено, что многими воспринималось как «имитация глубокомыслия».

Разговор по «проблеме Попова» вышел не очень конструктивным. Мы с Мурашевым пытались объяснить, что надо поддержать инициативы мэра. Госсекретарь со своей стороны говорил, что президенту и так уже трудно работать с Верховным Советом, а необходимость идти навстречу московскому руководству в его конфликте с Моссоветом лишь добавляет проблем, и что сам Попов во многом виноват в этих трудностях. (Скоро Бурбулис узнает на себе, какие трудности может создать советский депутатский корпус исполнительной власти.)

Перешли на разговор о состоянии МВД и АФБ. Потом переключились на более общие проблемы.

Я поделился своим ощущением:

— Геннадий Эдуардович, ведь ясно, что скоро вас, правительство, снесут. И оно останется в памяти тем, что цены росли, заводы не работали и так далее. Нужно сделать что-то, что люди запомнят как позитив. Дайте им собственность. До своего ухода сделайте так, чтобы у каждого на руках была бумага, что он получил что-то от этого правительства.

Бурбулис на несколько секунд замер, глядя на нас с Аркадием, потом решительно встал и куда-то на минуту вышел. Мы подумали, что он поспешил давать ЦРУ (ценные руководящие указания). 23 января правительство приняло решение ускорить приватизацию. Не знаю, есть ли причинно-следственная связь между этими событиями, но так приятно бывает себе польстить.

Выбирая между «справедливым» (бесплатным) и «эффективным» путями приватизации, правительство остановилось на компромиссе. Большая часть (51 %) акций оставалась работникам предприятий (наполовину — за обычные деньги, наполовину — за специальные приватизационные чеки[185]), остальные пускались в продажу на аукционах (частью на обычных — за живые деньги, частью — на «ваучерных»).

Народ с энтузиазмом отнесся к невиданной доселе оказии: государство не отбирает (что было всегда), а дает (чего не было никогда).

Созданный Анатолием Чубайсом Государственный комитет РФ по управлению государственным имуществом (Госкомимущество) за два года раздал более 150 миллионов приватизационных чеков, 98 % которых пошли на оплату акций приватизируемых предприятий в ходе чековых торгов.

Казалось бы, абсолютный успех. Нет, даже триумф: практически все российские граждане от мала до велика получили право на пай в народном богатстве.

Но вскоре выяснилось, что насильно капиталистом человека не сделаешь, и подавляющее большинство граждан продало свои чеки. Сделать это было просто. Повсюду: у проходных заводов, у станций метро, у входов в магазины стояли люди с плакатиками «Куплю ваучеры». В каждой газете — такие же объявления. На центральных и местных телеканалах: «Куплю ваучеры», «Куплю ваучеры дорого», «Куплю ваучеры очень дорого», «Обменяю ваучеры на…» (список предложений поражал полетом фантазии).

Нужно помнить, что все это происходило, когда люди резко обеднели, их накопления исчезли, а товары, в том числе лекарства, подорожали. Тягу к частной собственности три четверти века выжигали каленым железом. И многие даже не мыслили себя совладельцами «заводов, газет, пароходов». Народ привык к тому, что раньше или позже все отбирают и — «лучше синица в руках, чем журавль в облаках» — старался побыстрее превратить странный листок во что-нибудь материальное. Да и возможности реализации ваучеров для простого человека слишком сложны. Нужно искать, где проходят аукционы, выбирать лучшие из предложений, добираться на место и прорываться в помещение (а во многих случаях этому мешали крепкие ребята в черных куртках или малиновых пиджаках, нанятые специально, чтобы перекрыть дорогу покупателям-конкурентам и сбить тем самым цену).

Или другой вариант: отдать свой ваучер в специализированный приватизационный фонд, чтобы потом узнать, что фонд этот неведомо куда исчез. Мой случай.

Нельзя сказать, что авторы реформ ничего не сделали, чтобы этому помешать. Обозначенный номинал в 10 000 рублей должен был удержать от совсем уж дармовой распродажи ценной бумаги. Чубайс на всю страну объявил, что скоро цена ваучера будет равна примерно цене двух автомобилей «Волга», тем самым посоветовав не спешить расставаться с приватизационным чеком.

Но наивно думать, что министры-реформаторы не предвидели такое развитие событий. Они, конечно, все понимали и осознанно шли на то, чтобы, раздав ваучеры всем и допустив всех к приватизации, обеспечить последующую быструю концентрацию капитала у самых оборотистых. Без этого дорога к эффективному управлению, росту инвестиционной привлекательности предприятий была бы перекрыта.

Не случайно в августе неожиданно появился указ Ельцина об отказе от именных приватизационных счетов в пользу приватизационных чеков. Именные счета закрепили бы за людьми на определенный переходный период их имущественные права, не позволили бы сделать эти права товаром. А так сильные и/или предприимчивые получили возможность быстро обобрать пассивных и/или нуждающихся. Директорский корпус именно в августе моментально оценил открывшиеся перспективы и из стойкого противника приватизации превратился в твердого ее сторонника. Даже возражения о недопустимости приватизации предприятий военно-промышленного комплекса после августа утихли, и в приватизационной лихорадке страна чуть было не потеряла уникальные резервы воспроизводства оборонного потенциала.

Из дневника:

11 января 1992 г. В мэрии совещание. Директора ВПК согласны с непроведением реформ.

30 сентября. Совещание в Мраморном зале с руководителями предприятий о приватизации в Москве (Лужков, Шумейко и др.). Интерес огромный. Люди проснулись и жаждут.

В это время оппоненты Гайдара, противники и враги из лево-правой оппозиции больше, чем кто-либо, помогли ловкачам облапошить народ — охаивали ваучеры, издевались над «двумя «Волгами» и тем самым сбивали цену на чеки. Только «Демократическая Россия» открыла несколько сотен пунктов консультации по вопросам приватизации, в которых ее активисты пытались подсказать, что нужно делать.

А реальная возможность строительства народного капитализма была — через концентрацию ваучеров членов трудовых коллективов в трастах при профсоюзных организациях. Таким образом, трудовые коллективы могли сохранить за собой контрольные функции, не позволять уводить прибыль предприятий на сторону.

Судьба же тех, кто все-таки превратил свой ваучер в несколько акций того или иного предприятия и стал миноритарным акционером, тоже оказалась незавидна. Год за годом им приходилось выступать в роли попрошаек, безуспешно судиться с хозяевами — владельцами контрольных пакетов акций, и чаще всего, в конце концов, продавать акции по доброй воле или принудительно. Сам наблюдал это на примере Московского нефтеперерабатывающего завода.

В июле 1992 года Конституционный суд начал слушания по запросу о защите КПСС от указов президента России «О приостановлении деятельности Коммунистической партии РСФСР», «Об имуществе КПСС и Коммунистической партии РСФСР» и «О деятельности КПСС и КП РСФСР».

Он был инициирован 37 народными депутатами России. КС объединил это дело с иском других 52 депутатов, требовавших признать КПСС и компартию России незаконными, а оспариваемые указы Ельцина — конституционными.

Если бы в сентябре 1991 года «Демократическая Россия» настояла на проведении досрочных парламентских выборов, в новом депутатском корпусе бывшие члены КПСС оказались бы в явном меньшинстве. Cтал бы возможен полноценный суд над КПСС по аналогии с антифашистским Нюрнбергским трибуналом. А так, напомню, 86 % депутатов России побывали членами коммунистической партии. Упустив эту возможность, демократы летом 1992 года оказались втянутыми в тяжбу с коммунистами уже в роли ответчиков.

И тут они допустили три серьезные ошибки.

Первая и главная: президентская сторона согласилась принять юрисдикцию КС по этому вопросу, несмотря на то что все 13 членов Конституционного суда — в прошлом члены КПСС. Кому в 1946 году могла бы прийти в голову мысль поручить рассмотрение вопроса о преступлениях НСДАП и всего гитлеровского режима Народной судебной палате, высшему чрезвычайному судебному органу третьего рейха, состоящему из членов НСДАП?! Когда спустя шесть лет я предложил Ельцину закрыть КПРФ своим указом, я специально предусмотрел в проекте пункт о запрете участвовать в рассмотрении возможных претензий судьям — бывшим членам КПСС.

Нужно понимать, что дело тут не в некомпетентности членов КС, не в их искренности или личной честности — в Суде была представлена элита советской/российской правовой школы, а председатель КС был (а потом снова стал и остается до 2022 года) Валерий Зорькин — блистательный ученый, глубоко понимавший букву и дух конституционного процесса. Но обусловленная всем жизненным опытом вынужденная, иногда даже подсознательная ангажированность членов КС не могла не повлиять на занятую ими позицию. Вот как описал это член КС Гадис Гаджиев: «Это решение во многом было продиктовано политическими резонами — оно не родилось только из юридической логики. Ощущение было таким, что если мы пойдем по радикальному пути и признаем преступными не только структуры КПСС, но и всю партию, то это вместе с членами их семей будет очень большая часть общества. И это вызовет серьезный раскол в обществе. Раскачивать лодку не хотелось…»[186].

Вторая ошибка — президентская сторона была представлена крупными чиновниками или юристами, чрезвычайно загруженными другими важнейшими задачами: от написания Конституции до правового сопровождения колоссальной нормотворческой работы, связанной с проведением реформ. Читая стенограмму заседаний, видишь, что президентская сторона подготовлена, очень мягко говоря, не лучшим образом.

Третья ошибка — президентская сторона с самого начала отказалась от осуждения не просто уже закрытой КПСС и недавно созданной КПРФ, а от осуждения коммунистической доктрины в целом, коммунистической практики правления, как доказавших свою антигуманную сущность. Представители президента Михаил Федотов, Андрей Макаров, Сергей Шахрай так охарактеризовали половинчатую позицию новой власти по этому вопросу: «Не было и запрета на объединение в коммунистические партии: за последние месяцы Минюст России зарегистрировал едва ли не полдюжины партий коммунистической ориентации. По-прежнему выходят коммунистические газеты. «Правда», «Советская Россия», «Гласность» и им подобные привычно исполняют роль коллективного пропагандиста, агитатора и организатора!» Нашли, чем гордиться…

В прениях выпало, утонуло в обсуждении второстепенных деталей то главное, что должно было оказаться в центре внимания «русского Нюрнберга»:

● большевики/коммунисты узурпировали власть в стране в период 1917–1991 гг. Процитируем их вождя Ленина: «Когда нас упрекают в диктатуре одной партии, мы говорим: «Да, диктатура одной партии! Мы на этой почве стоим и с этой почвы сойти не можем… Научное понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть». Такой, «ничем не ограниченной», верхушка КПСС и была все годы;

● партийное руководство в центре и на местах, используя ту самую «не стесненную» власть, совершило невообразимые преступления против собственного народа, с масштабами которых не сравнится ни один известный в человеческой истории режим;

● нескрываемой целью коммунистического руководства СССР практически всегда было мировое господство под марками «мировая революция» и «полная и окончательная победа в соревновании двух систем»;

● под одним брендом «КПСС» скрывалось не только партийное руководство, но и миллионы людей, искренне стремившихся послужить Отечеству, нередко больше других страдавших от диктаторского режима и потому ответственности не подлежащих;

● во всех государствах коммунистической доктрины последствия были одними и теми же: политические репрессии, подавление политических свобод, нехватка товаров вплоть до массового голода, произвол и несменяемость власти.

Должен был рассматриваться не вопрос о незаконности указов президента Ельцина, а именно вопрос об антигуманной сущности этой идеологии, узурпации власти коммунистической кликой и совершенных ею преступлениях. И не КС должен был этим заниматься, а специально созданный трибунал.

Не получилось. Представители президента в Конституционном суде в итоге проиграли, позволили законно восстанавливать структуры компартии, собирать на выборах голоса и бывшей номенклатуры, и тех, кто цеплялся за избирательные воспоминания о светлом прошлом, и тех, кто просто позволял вешать себе на уши лапшу рассказами о «великих достижениях Сталина».

Процесс закончился разрешением компартии РСФСР функционировать. Великая историческая миссия не была выполнена.

Здесь важно указать на один момент, регулярно выпадавший из поля зрения наших политологов.

Часто говорят, что в России не бывает честных выборов. Всецело согласен с этим утверждением, но по отдельной причине. Выборы не могут быть честными, если наряду с «политическими новоделами» в них участвует партия, 74 года безальтернативно правившая страной, без ограничений и стыда промывавшая людям мозги, пользуясь неограниченной монополией на средства массовой информации, заливавшая страну тенденциозной ложью в своих интересах, уничтожавшая оппонентов и вольнодумцев. Партия, которая даже величайшую победу 1945 года, достигнутую подвигом и оплаченную кровью всех народов нашей страны, умудряется преподносить как чуть ли не партийное достижение.

Для чистоты выборов, по крайней мере на 50–60 лет, какое-либо участие коммунистических партий, иных организаций, провозглашающих правопреемство или идеологическое сродство относительно КПСС или коммунистического учения вообще, в политической жизни страны должно было быть запрещено.

Ведь с годами человек оценивает прошлое не по объективным критериям, а по своим воспоминаниям. И почти каждый, говоря о лучших годах жизни, вспоминает о времени, когда ему/ей было 20–35 лет. Когда «кости не хрустели и песок не сыпался», когда, словами Окуджавы, «из каждого окошка, где музыка слышна, какие мне удачи открывались». А правила в те годы КПСС. Все ее пакости, ограничения уходят на третий план, в памяти остается только хорошее из собственной жизни, и люди старших поколений, голосуя за нее, голосуют за свою молодость. Добавьте сохранившуюся по милости КС организационную и информационную инфраструктуру. И вы получите незаслуженный огромный гандикап, который имели коммунисты на выборах всех послереволюционных лет.

И получите заведомое искажение не подсчета голосов, а самого электорального потенциала в пользу потомков увядшего гегемона.

С другой стороны, и Ельцину, и его преемникам участие коммунистов на руку. Работала страшилка: смотрите, кто придет к власти, если не проголосуете за нас. Любые деформации выборного процесса и политической жизни оправдывались необходимостью защиты от коммунистического реванша.

В конце концов, мы тяготеем к западной цивилизации. Выбирая между конфуцианской апологией скорой мести и талейрановским «месть — это блюдо, которое нужно есть остывшим» мы, надеюсь, выбрали второе, и настоящий «Суд над КПСС» еще впереди.

В психиатрии хорошо известен феномен осенних и весенних обострений психических заболеваний, в частности шизофрении.

Подчиняясь этому правилу, российская политическая жизнь имеет свойство обостряться осенью (с конца августа до конца ноября) и весной (с конца февраля до начала мая). В 1992 году всё шло «по графику».

В первых числах сентября Ельцин возбудил мировое сообщество: сначался согласился нанести визит, а потом не поехал в Японию, где его с нетерпением ждали, рассчитывая решить, наконец, вопрос о претензиях на Южно-Курильские острова.

Зато в Москву приехали и в Кремле объявились, откуда ни возьмись, «наследники престола» — по-грузински шумное семейство в составе «великой княгини» Леониды (Багратион), «великой княгини» Марии (Романовой) и «великого князя Георгия Романова» (мама звала его Гоги, а мы между собой — «мальчик Гоги»). Устроенный в их честь прием был комично-торжественен. Высшие должностные лица страны норовили припасть к «царевой ручке», и мне пришлось проявить немалую подвижность, чтобы в этом позорище не участвовать. Похоже, кто-то в президентском окружении (конкретно говорили о Коржакове), ломая голову, как бы обеспечить Ельцину безмятежное пожизненное правление и кем бы себя уберечь от этих демократических придумок — выборы всякие да сменяемость властей — нашли такое средство предохранения: объявить в России царство, пригласить заезжего «наследника» на трон и от его имени вершить судьбы. А визитерам мысль о том, что громадная держава может сама к ним в руки упасть, явно кружила голову.

Если бы только такие забавы оживляли древний Кремль — полбеды. Но с началом сентября взбодрился вернувшийся с отдыха депутатский корпус и почти сразу выплеснул эту энергию в боях отнюдь не местного значения.

Президенту и правительству было мало специальных полномочий, предоставленных год назад. Им невозможно было сосуществование со съездом советских времен, явно склонным к ревизии не частных решений, но стратегии, что превращало стратегию в тактику.

Парламент считал чрезмерными эти специальные полномочия и стремился закрепить всевластие съезда. Он не мог мирно сосуществовать с президентом, претендующим не просто на независимость, но на самостоятельное проведение реформ.

Обе стороны свое видение выражали в различных концепциях Конституции, которую — и это, пожалуй, единственное, в чем они совпадали — нужно было принимать заново.

В возобновившейся, но пока еще подковерной борьбе, стороны каждый день обменивались ударами, стараясь сохранять на лицах вежливые улыбки. К этому Хасбулатов был приспособлен лучше Ельцина, который предпочитал идти на таран и у которого реверансы на татами получались неуклюжими.

В начале сентября столица на один день переехала в Чувашию, в город Чебоксары. Там состоялась встреча, для российской глубинки уникальная. Для обсуждения проблем, рожденных началом экономической реформы (официальная повестка), и разворачивающимся противоборством советской и президентской систем (фактическая повестка) собрались Ельцин, Гайдар, Хасбулатов, губернаторы, министры.

Выступление Ельцина было, вроде бы, умиротворяющим. Он отверг идею досрочных выборов и советов и глав администраций. Но тут же потребовал передать ему контроль над Центробанком[187], выведя его из-под контроля Верховного Совета (читай — Хасбулатова). Хасбулатову это не понравилось.

Через десять дней открылась сессия Верховного Совета, где тон задавали самые бескомпромиссные противники Ельцина.

Обстановка им благоприятствовала. Основные показатели экономического развития страны резко ухудшились. Ускорились спад промышленности и рост цен. За день до открытия сессии курс рубля к доллару упал со 150 до 240. Выступление Гайдара подтвердило: правительство потеряло контроль над ситуацией, требуются экстраординарные меры, чтобы этот контроль восстановить.

В это время я был в поездке Тюмень — Нижневартовск — Сургут — Нефтеюганск. В общении с коллегами по МБ, с областным, окружным (ХМАО) и местным руководством, «нефтяными генералами» на фоне обсуждения местных проблем четко просматривалась общая забота: «Кончайте вы там в Москве знамо чем меряться. Реформы нужны, время уходит, народу и так тяжело, а у вас там грызня. Выбрали линию — так и двигайтесь без оглядки то влево, то вправо».

Возможно, эти настроения повлияли на Хасбулатова, который поначалу умело сдерживал агрессивность лево-правой оппозиции, требовавшей отставки Ельцина и Гайдара, отмены приватизации. Возможно и то, что, понимая определенную уязвимость своих позиций в ВС, он не торопился переходить в атаку, имея в виду переформатировать ВС на ближайшем Съезде. Или, как писал в эти дни парламентский корреспондент «Известий» и мой одноклассник Сергей Чугаев: «Одна из версий, казалось бы, лежит на поверхности, и в истинности ее Хасбулатов неоднократно убеждал за эти дни депутатов из стана оппозиции: не надо мешать правительству двигаться гибельным курсом, а затем на Съезде предъявить счет за все»[188].

Ельцин вернул в парламент одиннадцать законопроектов, часть из которых была прямым вторжением в компетенцию исполнительной власти (например, назначение руководства силовых ведомств). В большинстве своем замечания и поправки президента отклонялись. На митингах, в кулуарах и на трибуне Верховного Совета столкновения между сторонниками и противниками начатых преобразований становились все ожесточеннее. А Ельцин молчал… Наши оппоненты, напротив, с каждым днем вели себя все более развязно. Их риторика становилась хамской, заявления — оскорбительными.

До сих пор не понимаю — заманивал ли их Ельцин в ловушку, демонстрируя нарочитые смирение, уступчивость, нерешительность. Или действительно надеялся уберечь народ от новых потрясений, пусть и дорогой ценой. Или слушал советы консультантов, предостерегавших его от ломки начавшего складываться политико-правого пространства. Или его охватил приступ апатии.

Во всяком случае, выступая на сессии Верховного Совета 6 октября, Ельцин был демонстративно жесток в отношении правительства и максимально корректен к депутатам. Правительство работает плохо, но может работать лучше и нужно его сохранить, Президенту и правительству необходимо постоянное взаимодействие и сотрудничество с Верховным Советом и региональными органами власти.

Среди нас царило непонимание и раздражение: почему он все время отступает, сдает свои позиции и своих соратников? Где Ельцин — бескомпромиссный боец?!

Как всегда бывает в вождистских иерархических системах, пассивность наверху быстро трансформировалась в оцепенение внизу. Первым стряхнул его с себя Михаил Полторанин, занимавший должность вице-премьера, министра печати и информации. Он в лоб атаковал Хасбулатова, публично заявил, что Хасбулатов — запал, который может взорвать обстановку в России.

В ответ Хасбулатов обратился к Ельцину с требованием отправить Полторанина в отставку, а его пресс-секретарь охарактеризовал правительство как практически обанкротившееся.

И пошло-поехало…

Из дневника:

21 октября. Скандал в ВС: а) интервью ГЭБа[189], Полторанина, Козырева о заговоре против реформ в ВС под руководством Хаса[190], Вольского, Травкина; б) «пьянство» Хаса; в) вчерашняя перестрелка милиции и охраны ВС. …

23 октября. Ситуация нагревается: Грачев от армии заявил о поддержке Б.Н. По слухам, Совет безопасности обсуждал отставку членов кабинета, а Б.Н. рассматривал Указ о приостановлении деятельности Советов.

Тут нужны комментарии.

На пресс-конференции для зарубежных корреспондентов Геннадий Бурбулис, Михаил Полторанин и министр иностранных дел России Андрей Козырев продолжили атаку на Хасбулатова, обозначив его в качестве реального вождя контрреволюции и антиреформаторских сил.

Скандалы подхватила пресса, у которой для этого были свои резоны — Хасбулатов пригрозил законодательно взнуздать СМИ. Ему же принадлежали такие перлы, как «Пресса не должна обольщать себя иллюзией, будто она четвертая власть» и «Да плевать мне на эту четвертую власть!»[191].

Первой, на ком он хотел продемонстрировать это «плевать», оказалась газета «Известия». В советские годы она была печатным органом Верховного Совета СССР, а потом вырвалась на волю. Ее журналисты старались выдерживать взвешенно прогрессивную линию, что не мешало обличать Хасбулатова, его фальшиво мягкие, но в сущности диктаторские замашки. Хасбулатов попытался протащить постановление ВС о возврате «Известий» в ведение Верховного Совета и, когда это не удалось (депутаты ссориться с прессой не хотели), пригрозил решить этот вопрос самостоятельно. Никто не понял, что он имел в виду. Выяснилось очень скоро.

9 октября милицейский патруль задержал мужчину, вооруженного пистолетом ПМ, который вместо того, чтобы расплатиться с таксистом, угрожал его убить. Задержанный оказался двоюродным братом Хасбулатова, а пистолет ему был выдан Управлением охраны объектов высших органов государственной власти и управления России (УООГВ) по указанию Хасбулатова, которому Управление подчинялось. Прошло несколько дней, и трое сотрудников УООГВ что-то не поделили с прохожим, начали его избивать. Проходивший мимо сотрудник милиции попытался их урезонить, был ими бит и применил оружие на поражение: один из нападавших был убит, другой — тяжело ранен. Еще несколько дней — и, выполняя угрозу Хасбулатова, сотрудники УООГВ захватили здание «Известий».

Около пятисот сотрудников УООГВ стали фактически личной гвардией председателя Верховного Совета. Вдобавок ко всему УООГВ по указаниям Хасбулатова выдавал боевое оружие его родственникам. «Неверный Руслан», как мы между собой называли председателя ВС, обыгрывая название недавней повести Георгия Владимова, «Верный Руслан», прорабатывал сценарии, выходящие за пределы парламентской деятельности, с привлечением земляков и родственников в качестве ударной силы.

Появление этого нового качества в противостоянии президент — ВС отразила позиция коллегии Министерства обороны, на которую министр Грачев пригласил и меня: все военачальники высказались в поддержку президента, за прекращение политической войны и подчеркнули свою готовность следовать за Верховным Главнокомандующим. Тут же объявили о приостановке вывода войск из стран Балтии до полноценной подготовки новых мест расквартирования для военных и членов их семей — поспешный реверанс в сторону измученной армии.

Примечательно, что на коллегии МБ Баранников предложил значительно более округлую формулировку: «коллегия отвергает любые попытки использовать МБ в качестве инструментария в политическом противоборстве». Это не осталось незамеченным.

С этих октябрьских дней 1992 года стало ясно, что сосуществование главных антиподов, сильного президента и всевластного съезда продлится недолго.

Так что отказ ВС перенести сроки VII Съезда с декабря на середину следующего года, о чем просил Ельцин, был само собой разумеющимся: депутаты рвались увидеть аутодафе Ельцина и его соратников в Кремлевском дворце.

Так же и последовавший призыв «Демократической России» разогнать съезд никого не удивил. Слухи о том, что соответствующий президентский указ готовится, не утихали. Сторонники Ельцина в парламенте (объединение «Коалиция реформ») и на улицах («Демократическая Россия») все настойчивее требовали его принятия. Их главные противники, из «Фронта национального спасения» (кто-то из корреспондентов остроумно прокомментировал это заголовком «Где фронт — там война»), объединившего радикальную лево-правую (в нашей классификации — красно-бело-коричневую) оппозицию, делали ставку на отставку Ельцина и правительства Гайдара. Центристы из Российского союза промышленников и предпринимателей (РСПП), «Гражданского союза» и парламентского блока «Демократический центр» претендовали на роль «здоровой третьей силы», а на самом деле боролись за места в правительстве, причем логика борьбы все больше вела их к необходимости выбора «С кем вы?».

Взаимное отторжение превращалось в ненависть. Перед VII Съездом народных депутатов РСФСР Ельцин отправил в отставку Бурбулиса и Полторанина, а также руководителя телевидения Егора Яковлева. Это, в сущности, ничего не поменяло в отношении к президенту его врагов, но его друзей покоробила готовность Ельцина разбрасываться близкими людьми (Бурбулис, Полторанин) и оскорбило двуличие по отношению к Егору Яковлеву, которого Ельцин снял «за грубые нарушения в освещении межнациональных конфликтов», хотя было ясно: это была лишь неоправданная жертва в политической игре[192].

Так что уступки Ельцина были бессмысленными, если не считать одного: всему миру демонстрировалось его стремление к компромиссу на фоне растущей агрессивности оппонентов.

Их цели были очевидны: ликвидировать правительство Гайдара, сформировать подконтрольное правительство, ориентированное на отказ от реформ в гайдаровском варианте, резко сократить полномочия президента, а потом и избавиться от него. И все это они могли сделать, пользуясь формальными конституционными полномочиями съезда, на котором число депутатов-сторонников Ельцина сократилось до 152 человек. Правящий класс России подходил к VII Съезду в состоянии такого раскола и нескрываемой ненависти, что можно было, не колеблясь, говорить о начавшейся «холодной гражданской войне», в которой вместо пушек пока еще использовались правовая казуистика и газетные статьи.

1 декабря начал работу затянувшийся на две недели VII-й и, так вышло, последний регулярный съезд народных депутатов. За день до открытия Конституционный суд вернул коммунистическим организациям право на существование. К тому же истек срок дополнительных полномочий, предоставленных президенту год назад. Оба этих фактора добавили смелости (лучше сказать — наглости) вождям оппозиции. День за днем обстановка на съезде накалялась, вплоть до мордобоя у трибуны.

Ельцин неожиданно впал в оцепенение. Его выступления выглядели неподготовленными и неубедительными. Он часами напролет выслушивал клевету и оскорбления, поражая всех неподобающим смирением. Шел на уступки даже тогда, когда депутаты этого не требовали. Например, сам предложил передать съезду право согласовывать назначение министра иностранных дел. Было полное ощущение, что «несгибаемый Ельцин» надломился.

Я недоумевал: «Что он делает?! Ведь все идет к тому, что его превратят в британскую королеву, чтобы царствовал, но не правил, а потом и «царствовать» не оставят — в лучшем случае выкинут на помойку истории. Нужно плюнуть на этот уже позавчерашний съезд, обратиться напрямую к народу, назначить референдум. Нельзя до бесконечности дискредитировать революцию сосуществованием с атавизмами отвергнутого прошлого.

Поделился обеспокоенностью с Коржаковым, лучше других знавшим настроения Бориса Николаевича. В ответ услышал: «Все в порядке. Шеф просто дает им раскрыться».

Бурбулис был менее оптимистичен и полагал, что президент сбился с курса.

Съезд не утвердил Гайдара на посту премьера, и это, возможно, положило предел смирению Ельцина. 10 декабря он вышел на трибуну и начал речь так:

— Граждане России!

Зал загудел. Депутаты мгновенно поняли, что президент через их головы обращается напрямую к народу. А это значит — референдум.

— С таким съездом работать дальше стало невозможно… Вижу поэтому выход из глубочайшего кризиса власти только в одном — во всенародном референдуме. С вопросом о доверии «президенту или съезду», то есть — о роспуске съезда…

Одни аплодировали, другие начали кричать, протестовать.

Закончив основную речь, Ельцин объявил, что никаких изменений в правительстве не будет, призвал своих сторонников создать партию реформаторов с его участием и вместе с ним покинуть зал.

Тут случился первый сбой: далеко не все из депутатов, на которых мог рассчитывать президент, последовали за ним в Грановитую палату. Я ловил смущенные взгляды, видел, как многим неловко или боязно покидать стройные депутатские ряды. Выйти — значило сжечь за собой мосты. А многие были искренне не согласны с решением Ельцина. В общем, съезд покинуло не более 130 человек, судя по оперативно проведенной в Грановитой палате переписи.

Пока сторонники президента выходили из зала, раздраженный Хасбулатов (он впервые оказался в положении защищающегося) попросил об отставке. Съезд отставку не принял.

Следом случился второй сбой: Ельцин устремился на АЗЛК (автозавод имени Ленинского комсомола) — «общаться с народом».

На заводе уже были телевизионщики, ребята в штатском, тщательно импровизированная трибуна и даже «ораторы в спецовках». Загнанный в цех рабочий люд смотрел на президента с интересом, но слушал безразлично, выступал заученно, голосовал неохотно. Выглядело все как-то нарочито и неубедительно. Телекартинка, конечно, получилась, но убедить не могла: то ли не умели телевизионщики делать из мухи слона, то ли не хотели…

Третьим сбоем стало выступление вице-президента Руцкого, который отмежевался от Ельцина, призвал к уголовной ответственности «прилипшей к президенту политической кучки» и признал над собой власть съезда.

На следующий день министры-силовики обозначили свою позицию как-то увертливо: «Мы — за закон», а Баранников и вовсе выглядел заискивающе. «Всенародной поддержки» не получилось, и Ельцин втянулся в переговоры с Хасбулатовым, в которых роль посредника играл председатель Конституционного суда Зорькин.

Так родилось постановление съезда «О стабилизации конституционного строя Российской Федерации», принятое 12 декабря 541 голосом. В нем шла речь о проведении 11 апреля 1993 г. референдума по основным положениям новой Конституции, о сохранении за президентом особых полномочий, о защите глав региональных и местных администраций от увольнения соответствующими советами. Президенту поручалось внести на мягкое голосование съезда несколько кандидатур на пост премьера и представить съезду на утверждение одного из первой тройки кандидатов. При этом в случае несогласия съезда с внесенной кандидатурой президент назначал и. о. председателя правительства.

Вроде бы, «мир и благоволение во человецех», но портило настроение то, что Ельцин отозвал свое обращение к народу. Как это? Не обращался или обращался понарошку? Отказ от «народного суда» в пользу кулуарных договоренностей, стилистически естественный для Хасбулатова и чуждый Ельцину, его репутацию среди сторонников подпортил.

Но еще через день все изменилось, и победа превратилась в поражение.

Из дневника:

14 декабря. Черный день. 3-я годовщина смерти А. Д. Сахарова. И — падение правительства Гайдара. Весь день шли консультации по правительству. Кандидатов выдвигали фракции, обсуждал президент с республиками и областями. Выдвинул на рейтинг Скокова, Черномырдина, Гайдара, Каданникова, Шумейко. Получили, соответственно, 637, 621, 400, 399, 283 голоса. Б. Н. выдвинул Черномырдина, и Съезд проголосовал «за» — 741. Съезд истолковал соглашение трех ветвей власти: поставил местные администрации под удар местных советов, запретил референдумы, кроме заявленного, и т. п.

Но ничто не мешало Ельцину в соответствии с достигнутым соглашением назначить Гайдара и. о. премьера.

Не стал. Сдал. Сдался. Почему?

Думаю, Ельцин понял, что Гайдар, задав стране направление движения, определив основные этапы макроэкономических реформ, завалил работу на таких направлениях, как отраслевая, социальная и имиджевая политика. Провал по основным показателям (уровень инфляции и спад производства) вышел далеко за пределы, обозначенные правительством в начале его работы.

Я тогда воспринял отставку Гайдара как тяжелейшее поражение реформаторов, едва ли не разворот курса.

Несколько успокоил Алексей Головков (на тот момент руководитель аппарата правительства), сказав, что Черномырдин не так уж плох и уж точно не враг рыночных отношений. И действительно, Черномырдин пять с лишним лет уверенно руководил правительством и переходом страны к капитализму, обеспечивая президенту гораздо более надежный тыл, чем это мог сделать Гайдар.

Но тогда Ельцин отказался от проведения референдума и от Гайдара, в какой уже раз показав, что он не политический лидер, а вождь, в одиночку принимающий судьбоносные решения. И в демократических кругах отношение к нему заметно ухудшилось, что показал прошедший в те же дни съезд «Демократической России». Вялость Ельцина, отставка Гайдара, доминирование Хасбулатова привели к недолгому сплочению демократических сил, рассорившихся до того на дилемме: с Ельциным без собственного лица или с собственным лицом, но без Ельцина. Сторонники второй точки зрения во главе с Афанасьевым и Салье были восстановлены в полном объеме. Мало того, на съезде объявились такие неожиданные гости, как Попов и Чубайс, другие министры гайдаровского кабинета.

Делегаты отметили «непоследовательность, отсутствие у президента России Ельцина твердого политического, экономического курса», согласились поддерживать правительство лишь в случае проведения им намеченных при Гайдаре реформ. Они заявили о необходимости принятия новой Конституции Учредительным собранием, а не Съездом депутатов РФ, обозначив необходимость уйти от советской модели государственного устройства к «эффективной и сбалансированной системе властей», которую каждый понимал по-своему.

Весной 1992 года переехал на служебную дачу, закрепленную по должности за начальником Московского управления министерства безопасности России. Тогда это было скромное по нынешним понятиям место (и дом, и поселок).

На центральной площади, которую сейчас озаряют дорогие и престижные «Царская охота», «Глобус Гурме», «Ле Маре», «Марио», «Osteria», была придорожная закусочная вроде тех, что и сейчас увидишь в российской глубинке. В ней мой младший восьмилетний сын Алеша летом подрабатывал, расставляя и убирая раскладные столики и стулья за пачку чипсов и бутылку «Фанты»[193]. А на поле, где сейчас типично «деревенские» магазины «Мазератти», «Ламборджини», «Армани», выращивали кормовые травы для ликвидированного вскоре молочного совхоза «Горки-2». Сама дача — одноэтажный дом в три комнаты, участок — 15 соток.

Позвонил Мурашев и попросил о встрече в неофициальной обстановке. Немного удивился: конспиративная встреча начальников московской милиции и московского ГБ предполагает что-то необычное. Попади она в поле зрения прессы, вопросов не оберешься. На даче я в это время жил один (детям нужно было ходить в школу). Все условия для откровенной беседы. Тем не менее, Аркадий предложил выйти погулять.

На улице он задал вопрос, ради которого и приехал:

— Как ты думаешь, кто мог бы быть следующим президентом после Ельцина?

Подумав несколько минут, ответил:

— Сергей Степашин.

Весной 1992 года Степашин — фигура, не очень известная за пределами Санкт-Петербурга. На слуху, в том числе в качестве возможных преемников, были уже знаменитые Бурбулис, Собчак, Скоков и еще пара-тройка политиков. Поэтому Мурашев очень удивился. В переводе на литературный русский его реакция была приблизительно такой:

— Евгений, ты, наверное, находишься не в лучшей интеллектуальной форме. Это очень странная точка зрения. И кто такой этот Степашин?

Пришлось объяснять, что это — мой коллега, начальник управления МБ РФ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. К тому же — народный депутат России, председатель комитета по вопросам обороны и безопасности Верховного Совета.

— И почему этот Степашин должен быть преемником Ельцина?

— Видишь ли, Аркадий, это только кажется, что история хаотична и вершится случайным образом. На самом деле в ней есть свои закономерности, которые развиваются так же строго, как физические процессы. Смотри: во-первых, после каждой революции наступает период реакции, в той или иной мере отрицающий плоды революции. Наша революция обрушила административно-командную систему, власть бюрократии — значит, на следующем этапе произойдет реванш бюрократии, и наследником Ельцина будет представитель бюрократии; во-вторых, революцию мы все же совершили, и наследником будет не просто представитель бюрократии, а представитель бюрократии прогрессивной. Такая есть только в Москве и Санкт-Петербурге. Но Россия не выберет москвича президентом. Следовательно, следующим президентом будет представитель новой питерской бюрократии; в-третьих, наша революция была направлена на освобождение от диктата репрессивного аппарата, КГБ и вообще силовых структур. Что в результате получилось, ты сам видишь. Значит, в фазе реакции народ качнется к «сильной руке» и произойдет реванш еще и силовых структур, в первую очередь связанных с КГБ. Следовательно, следующим президентом будет представитель новой питерской бюрократии, из силовиков, скорее всего из КГБ, как наиболее политизированной и наименее коррумпированной силовой структуры; в-четвертых, то, что революцию возглавил ровесник Горбачёва, — аномалия. Правящие поколения сменяются примерно через десять лет. То, что от Брежнева до Горбачёва двадцать пять лет — это застой. И наследник Ельцина должен быть примерно на двадцать лет младше, поскольку Ельцин необходимый «сдвиг» по времени не обеспечил; итак, имеем: представитель новой питерской бюрократии, из силовиков (скорее всего, КГБ), примерно 1952 года рождения[194]… Степашин![195]

Ну чуть-чуть ведь не угадал: летом 1999 года председатель правительства России Степашин уже носил малую корону наследного принца до 9 августа, до отставки.

2 августа 1999 года, когда в Доме кино на Васильевской улице отмечали 10-летие Межрегиональной депутатской группы, Мурашев ходил по фойе и громко объявлял: «А знаете, что Савостьянов еще в 1992 году предсказывал, что Степашин станет следующим президентом России?»

Что ж, не угадал с конкретным человеком, зато типажно — «в яблочко». Просто не знал, что другой «новый питерский бюрократ из силовиков (КГБ) 1952 года рождения» окажется в Москве, внушит окружению Ельцина больше доверия и станет наследником.

Через неделю после Мурашева ко мне заехал Сергей Филатов — с тем же вопросом. В этот раз долго думать не пришлось, и я повторил фамилию и аргументацию. Филатов прекрасно знал Степашина, и, хотя сильно удивился, отреагировал гораздо спокойнее. После короткой дискуссии покачал головой и с заметным сомнением сказал: «Ну, не знаю, не знаю» (читай: ерунду вы, батенька, говорите). До сих пор всем, кто критикует Ельцина и его советников за выбор преемника, отвечаю этим рассказом о предопределенности необъяснимого, на первый взгляд, жребия.

РЭволюция — осуществление революционных преобразований эволюционными методами — закономерно привела нас к гражданской войне.

К концу 1992 года обстановка стала стремительно меняться.

«Шоковая терапия»[196] и распад СССР разрушили привычный мир. Десятки миллионов обнищали или вообще оказались в роли «неграждан». Не этого люди ждали от нас.

Противники Ельцина, противники реформ — решили: «Сейчас или никогда». Или удастся, используя недовольство граждан, опрокинуть «проклятый ельцинский режим» — или преобразование общественного уклада и государственного строя пустит слишком глубокие корни, чтобы его потом можно было выкорчевать. В стремлении свергнуть законно избранного президента России объединились:

● его оппоненты в депутатском корпусе (здесь много было связано с личными амбициями некоторых лидеров Верховного Совета);

● националисты всех мастей, сторонники возрождения империи, в принципе отрицавшие демократию, улучшение отношений с Западом, стремившиеся сыграть на преобладании нерусских предпринимателей среди новых супербогачей;

● коммунисты — большей частью от идеологической и организационной номенклатуры, — жаждавшие реванша.

К их разочарованию, россияне, особенно в столицах и крупных городах, трезво оценили как издержки начавшихся реформ, так и очевидность приобретений — исчезновение очередей, растущую насыщенность рынков продовольствием и промтоварами, возможность получать земельные участки, ездить за рубеж, исчезновение страха всеобщего уничтожения, присущего последним годам «холодной войны».

Как и в последней трети XIX века, возникла ситуация, когда активное протестное меньшинство не находило поддержку большинства и все больше ожесточалось, допускало переход от мирного уличного протеста к насильственным действиям. Нападки депутатов съезда и Верховного Совета России становились все более хамскими, риторика оппозиции — все более агрессивной.

Самые оголтелые из наших оппонентов (Руцкой, Макашов) обещали повесить на кремлевских елях своих оппонентов, публиковали проскрипционные списки (РНЕ) и т. п. И все-таки это были настроения наиболее истеричных и безответственных людей, не имевшие сколько-нибудь существенного распространения.

А с нашей стороны ничего подобного не было, и формулу Екатерины Великой «победителей не судят»[197] демократы, поменяли на «победители не судят», доведя ее почти до абсолюта.

Большевики уже в первые часы своей революции доказали, что их программа — война на уничтожение целых классов и социальных групп — является руководством к действию.

Наш разгон коммунистической партии не был связан с насилием, а сформированные прежней властью правящие органы съезд, Верховный Суд и даже КГБ спокойно существовали, не подвергаясь массовым репрессиям.

Свою роль сыграла и историческая память о страданиях, связанных с революцией и ее прямыми последствиями, а также с трагедией 1941–1945 годов. Все мы с детства привыкли к суждению: «Лишь бы не было войны».

Но главное, думаю, в другом: ставки были не так велики. Ключевой задачей большевиков было отнять и уничтожить тех, у кого отняли.

В нашем случае отнимать было у людей нечего.

У заводов не было хозяев, которые могли бы потерять заводы.

У земли не было землевладельцев, которые могли бы расстаться с землей.

Жилье у всех было примерно одинаковое, и никто ни квартиры, ни дачи, ни приусадебные участки отбирать не собирался. Наоборот, с самого начала было сказано, что всё это перейдет в собственность владельцам, и к 1993 году оформление прав собственности охватило уже десятки миллионов семей.

Если говорить о денежных накоплениях, то здесь угроза инфляционной экспроприации была для отдельных социальных групп существенной. Но, во-первых, к экспроприациям народ коммунистами был приучен (последней была «павловская реформа» вкупе со списанием пенсионных накоплений). Во-вторых, инфляционная экспроприация касалась всех. Но именно она все-таки вызывала наибольшее недовольство и протесты.

Наконец, даже в оппозиции значительно преобладали те, кто не ставил задачу вернуться в строительство развитого социализма вкупе с коммунизмом — наелись этих бредней досыта. И даже к демократическим свободам относились большей частью лояльно, ведь оценить право говорить и писать свободно, право, подаренное стране Горбачёвым и оберегаемое Ельциным, за прошедшие годы успели оценить. Из-за этого даже многие попутчики Хасбулатова с неодобрением относились к его постоянным угрозам и попыткам приструнить «четвертую власть».

Большим влиянием в оппозиции пользовались носители идеи объединения вестернизованной экономики с сильным государственным регулированием, авторитарной государственностью, имперской внешней политикой и националистическим протекционизмом. Они не отрицали полезности хотя бы декоративных демократических институтов и независимого суда, частной собственности, активных связей с зарубежьем.

Еще одной особенностью было то, что водораздел проходил не между партиями, не между властью и оппозицией. Он проходил внутри власти, и обе стороны противостояния пытались перетянуть на свою сторону силовые структуры государства.

Это могло пагубно повлиять на состояние вооруженных коллективов, но гражданская зрелость их руководителей удержала страну от полноценной гражданской войны на территории, нафаршированной оружием массового поражения и смертельно опасными производствами.

Логика противостояния 1993 года была замысловатой.

Поначалу Ельцин отступал и шел на компромиссы, словно бы не видел иллюзорность влияния своих оппонентов, возглавляемых Хасбулатовым.

Потом пошел на резкое, но неподготовленное обострение, анонсировав в апреле указ «Об особом порядке управления страной».

Потом отступил, но на референдуме его поддержал народ. Созвал Конституционное совещание. Укрепил ряды сторонников отставкой Баранникова, Дунаева, Скокова.

Потом наступила «война компроматов», когда вместо борьбы с коррупцией коррупция стала инструментом борьбы.

И только потом Вторая гражданская война перешла на три дня в горячую форму.

После декабрьского (1992 г.) VII Съезда сохранялась надежда на мирный исход. Демократы были уверены, что назначенный съездом референдум 11 апреля поддержит именно президентский проект Конституции, над которым работала творческая группа, руководимая Сергеем Алексеевым и Сергеем Шахраем. Что после этого уйдет в историю съезд, пройдут новые выборы, сформируются новые органы власти.

Важно было предельно открыто дорабатывать проект. Но не следовало доверить это отжившему свое съезду депутатов с советско-коммунистическим ДНК и курируемой Съездом Конституционной комиссии.

Однако руководство Верховного Совета и самые оголтелые краснокоричневые на улице торпедировали мирный процесс. Пришлось выяснять отношения в совсем ином стиле. Первый гром прогремел в конце января.

Конфликт центральных властей переполз в регионы, где руководители, играя на противоречиях в Москве, получали новые полномочия, щедро оставляя ответственность за центром. Формировались почти неподконтрольные центру уделы («Уральская республика», суверенный Татарстан, «красный пояс»[198] и др.). Губернаторы потребовали ввести мораторий на выборы и на референдум: они опасались, что к выборам федеральных властей приурочат и региональные выборы. На фоне трудностей, рожденных реформами, выходить на голосование им было совсем не с руки. Мы поднапряглись и за два дня губернаторский «мятеж» смягчили до уровня осторожных оговорок.

Одновременно, осознав, что победит президентский вариант Конституции, Хасбулатов резко изменил позицию по отношению к референдуму. Атаку он начал, как уже случалось, на встрече с иностранцами. На этот раз не повезло даме — министру иностранных дел Канады Барбаре Макдугал, которой он пожаловался 4 февраля, что парламент был вынужден (!) согласиться с проведением референдума и что поэтому вся ответственность за негативные последствия лежит на президенте.

Для начала он предложил вынести на референдум вопрос о досрочных выборах президента и народных депутатов… весной 1994 года. Это была попытка похерить достигнутый компромисс и еще на год продлить мучения двух мышек (президента и правительства) в лапах претендующей на всевластие и, одновременно, безответственность кошки (председателя Верховного Совета).

Из дневника:

16 февраля. Б. Н. убыл на дачу на 12 дней.

18 февраля. Вечером выступал Ельцин о референдуме, Конституционном соглашении и Учредительном собрании — жестко.

20 февраля. Хасбулатов в Новосибирске потребовал подчинить МБ и МВД на местах Советам, изгнать представителей президента.

Выступая в Новосибирске на собрании руководителей представительных органов власти, Хасбулатов безоговорочно отверг идеи референдума, Учредительного собрания, ограничения полномочий съезда, о которых договорились во время VII Съезда. И поддержал идею внеочередного съезда, причем, уже не таясь, поставил вопрос о необходимости сократить полномочия президента, что не оставляло сомнений в возможной будущей повестке. Были помянуты и «некоторые политиканы союзного, республиканского и провинциального масштаба».

Все это вызывало ощущение жульничества. Хасбулатов (а 2 марта — и гарант декабрьского соглашения Зорькин) поставил крест на референдуме и, таким образом, вышел из декабрьского соглашения, под которое Ельцин уже убрал несколько своих твердых сторонников, включая Гайдара. Так себя и на катране не ведут, разве что в фильме «Маверик»[199].

Выступления Хасбулатова оставили ощущение, что этот неглупый человек переступил порог, за которым теряется чувство опасности и возникает иллюзия, что все дозволено. Но и понять его было можно: покладистость Ельцина продолжала удивлять.

Давно замечено, что в густой наэлектризованной толпе безумие распространяется исключительно быстро. 23 февраля, годовщина придуманных побед и оттого — День Советской Армии и Военно-морского флота стал днем буйства леворадикалов. К тому времени митинговую инициативу прочно захватили наши оппоненты, выводившие на протестные акции разношерстную публику от хорошо в советском понимании одетых (пальто с каракулевыми воротниками и пресловутые пыжиковые шапки) мужчин до истерически агрессивных женщин. Запомнился марш по Тверской женщин, надевших на головы кастрюли и четыре часа (!) колотивших по ним ложками до полного одурения. Лидеры — Анпилов, Бабурин, Терехов и Макашов — день ото дня становились все озлобленнее. В их высказываниях нет-нет да и проскальзывали фразы о перевороте, свержении, жидомасонах — подстрекательство уже не к гражданскому неповиновению, а к насилию.

В начале февраля Лужков осуществил наш прошлогодний план и огородил середину Манежной площади для будущей реконструкции. Заявители, однако (кроме клонов «Трудовая Россия» и «Трудовая Москва» были еще «Фронт национального спасения» и «Союз офицеров» — первый случай почти полного сосредоточения протестного ресурса), настояли на своем праве идти 23-го в центр.

Всё прошло бы гладко, если бы не взыграло ретивое у Аркадия Мурашева. Он был снят с должности начальника московской милиции прямо ко Дню милиции в прошлом ноябре (еще раньше оставил пост начальника Управления МБ по Санкт-Петербургу Сергей Степашин, и из комиссаров-демократов в силовых структурах я остался один). И вот теперь решил поэкспериментировать — посетить враждебное, прямо скажем, мероприятие.

— Аркадий, зачем?!!

— А почему я не имею права придти на любую демонстрацию. Они же к нам приходили, и никто их не трогал.

Скорее всего, Аркадия, оставшегося в глубине души ученым из Института высоких температур АН СССР, интересовал ответ на вопрос: «А что если?», имевший в данном случае отнюдь не эпистемологическое содержание. Tu l’as voulu, Georges Dandin![200] Несколько тумаков и пинков выпало на долю отважного искателя научной истины. Оная была нагляднейшим образом установлена.

В эти же дни состоялось еще одно действие, способствовавшее усилению коллективного психоза: три сотни военных, собравшись украдкой, объявили себя «Всеармейским собранием» и учинили «офицерский суд» над Министром обороны Павлом Грачевым. Павел Сергеевич, понятное дело, разъярился, и гоняли «призрачный полк» по разным московским закоулкам так, что в зале сотрудников спецслужб, МВД и Минюста оказалось едва ли не больше, чем самих энтузиастов.

Эти события наделали много быстро затухающего шума и служили звуковым фоном для первых залпов артподготовки наступления Верховного Совета во главе с Хасбулатовым на Президента.

Прошедшая в конце февраля — начале марта сессия Верховного Совета назначила на 10 марта внеочередной съезд, но предсказуемо и демонстративно проигнорировала позицию Ельцина: провести съезд за один день, только чтобы утвердить вопросы референдума.

Из дневника:

3 марта. Напряженность растет в связи с очередным внеочередным Съездом. Хас. на нем будет иметь > 65 % и получит, что хочет[201].

Накануне сессии на встрече с участниками коалиции «Демократического выбора» Ельцин бросил несколько многозначительных фраз: «Я этой Конституции не присягал[202]… Может наступить то самое страшное, чего нам допустить никак нельзя… Есть и последний вариант, о котором я ничего не хочу говорить… Я человек храбрый».

Похоже, Ельцин вернулся. Перед нами снова был грозный боец, танк, способный пробивать бреши в построениях любой армии.

Из страданий на декабрьском VII Съезде президент сделал выводы и приступил к укреплению рядов своих сторонников. Первым расстался с должностью руководитель кремлевской администрации Юрий Петров, уральский земляк Ельцина. Президент имел все основания быть недовольным подготовкой к прошедшему съезду. Но для Петрова расставание с государевой службой вышло не скорбным. Ельцин лихим жестом одарил друга вернаго тоннами (!) золота и серебра, платины и палладия, самоцветами в тысячу карат, немереными гектарами земли — таковы были активы, переданные государством в Государственную инвестиционную корпорацию, созданную под Петрова[203]. Когда я об этом узнал, не мог поверить, стыдно было смотреть сотрудникам в глаза: мы чиновников преследовали за десятки тысяч долларов, а тут счет шел больше, чем на миллиард.

Так что, когда сейчас возмущаемся раздачей лакомых кусков ближним людям, нужно помнить: прецедент был создан тогда, 2 февраля 1993 года.

Для Петрова кончилось все уголовщиной и негромким позорищем. Правда, только в 2003 году. Последний раз встретил его под кровом Мельпомены с Талией — вместе коротали антракт в кабинете Сергея Арцыбашева, возглавлявшего театр им. Маяковского. Петров исключительно патриотично рассуждал о недопустимости продажи земли иностранцам. «Ну да, — ответил ему, — надо ее бесплатно раздать своим, а уж они пусть продают иностранцам, чтобы весь доход шел не государству, а “самым достойным” людям».

Администрацию президента возглавил Сергей Филатов, последовательный сторонник демократических реформ и рыночных преобразований.

10 марта начал работу VIII Внеочередной съезд. Депутаты издевательски отбрасывали все предложения Ельцина и в пику ему принимали решения, существенно изменяющие сложившуюся систему власти. Ввели право парламентского моратория на указы и распоряжения президента. Отменили самим же съездом подписанное в декабре соглашение о референдуме.

И, самое главное, продемонстрировали очередной уровень опошления государственной власти, внося новые стремительные изменения в Конституцию, ставшую их «большой дубинкой». Выбранная Хасбулатовым схема была проста. «Давайте строго придерживаться Конституции», — говорил он. А на съезде сложилось временно лояльное ему большинство, достаточное для внесения любых предложенных им изменений. Любых! И все в соответствии с Конституцией: меняем и придерживаемся, меняем и придерживаемся. Этот род политического мошенничества я называю правоподобием.

Думал: неужели Хасбулатов не понимает, что победа над президентом будет хуже пирровой? Его, активного участника борьбы с ГКЧП, его же нынешние попутчики, смесь явных и скрытых коммунистов с националистами, долго у власти не потерпят — прожуют и выплюнут.

А пока Хасбулатов еще больше укрепил позиции: получил мандат от съезда на снятие Анатолий Чубайса с поста вице-премьера правительства и на снятие с поста министра иностранных дел Андрея Козырева, контроль над Российским телевидением. На том съезд завершил работу. Все ждали реакции президента. А ее не было.

Но если в декабре у меня было ощущение какой-то безнадеги, вызванное покорной пассивностью Ельцина, то в этот раз не оставляло чувство, что он готовит ответный удар. Это подтверждалось разговорами в кулуарах. Но то, как удар был нанесен, стало неожиданностью.

Субботним вечером 20 марта сурово насупленный Ельцин обратился к народу с экранов телевизоров:

— VIII Съезд стал, по сути дела, генеральной репетицией реванша бывшей партноменклатуры… Сегодня я подписал указ об особом порядке управления до преодоления кризиса власти… На 25 апреля 1993 года назначается голосование о доверии президенту и вице-президенту Российской Федерации… Одновременно будет проводиться голосование по проекту новой Конституции и проекту закона о выборах федерального парламента… Будут проведены выборы, но не съезда, а нового парламента России… Не имеют юридической силы любые решения органов и должностных лиц, которые направлены на отмену и приостановление указов и распоряжений президента и постановлений правительства… Федеративный договор сохраняет свою силу и действует как составная часть Конституции.

В тот же день Хасбулатов остроумно назвал указ ОПУС (Особый порядок управления страной).

Ночью состоялось срочное заседание Конституционного суда. В половине третьего он вынес решение: в заявлении Ельцина есть признаки нарушения Конституциии, принципа разделения властей. КС принял к рассмотрению вопрос о конституционности и конституционной ответственности президента и должностных лиц, готовивших телеобращение.

Причин для столь поспешного решения не было: Указ-то официально не опубликован! А, может быть, существовал план отстранения Ельцина, согласованный лидерами ВС и КС. Потом я говорил со многими членами КС, пытаясь понять, что ими двигало в ту ночь. Главное объяснение: погорячились, нужно было подождать, пока не поступит официальный текст указа.

Очень насторожило выступление министра безопасности Баранникова. Вызванный в Верховный Совет, он заявил: «Личный состав системы государственной безопасности действовал, действует и будет действовать в соответствии с законами и Конституцией России. Пользуясь предоставленной мне возможностью, просил бы позволить выполнять возложенные на нас задачи…». Ссылка на Конституцию, к которой постоянно обращались Хасбулатов и депутаты, и просьба о «позволении» прозвучали как присяга им на верность.

Не только Баранников сделал выбор в пользу ВС. Генеральный прокурор Степанков был более округл в формулировках, но про «криминальный аспект этой ситуации» и про «оценку в рамках уголовного права» упомянуть не забыл. Отмежевался от Ельцина вице-президент Руцкой. А ведь предупреждали Ельцина о бессмысленности и пагубности его выбора. Секретарь Совета безопасности Скоков уклонился от жестких оценок, но то, что выступление Ельцина он осуждает, сомнений не вызывало.

Забавный курьез: в парламентской «Российской газете» обращения Руцкого, Зорькина и Воронина[204] к президенту страны были собраны под двусмысленным заголовком: «У края пропасти они сбегут первыми».

А если серьезно, получалось, что особых рычагов для контроля ситуации и претворения в жизнь намеченных планов у Ельцина в решающий момент было маловато.

В понедельник звонок Филатова перехватил меня на подъезде к зданию Управления.

— Женя, подъезжай. Нужно срочно переговорить.

Дорога от Лубянки до Кремля занимала пару минут — тогда для проезда еще были открыты ворота Спасской башни.

В кабинете руководителя администрации президента кроме Филатова были Сергей Шахрай, вице-премьер Владимир Шумейко и… Дмитрий Якубовский («Генерал Дима»)[205].

Лица у всех растерянные, обеспокоенные.

— Что делать? Импичмент будет. А сил противостоять съезду нет.

— Как? Вы выпускаете указ, на имея гарантированной поддержки силовиков и регионов?

— Мы говорили президенту, что сейчас этого делать нельзя. Но он никого не хочет слушать.

— А что за указ?

Посмотрев указ, понял, что он близок неофициально распространявшимся версиям и, конечно, дает железобетонные основания для обвинения президента в нарушении Конституции.

Само по себе это не казалось пугающим, о необходимости такого шага говорили с сентября 1991-го. Гораздо опаснее казалось продолжать соблюдать эту Конституцию, смесь советско-партийного лицемерия и поспешной установки правовых заплат на конституционную шинельку.

Но тут выяснилось, что «продуманный стратегический план» — всего лишь скверно подготовленный экспромт. К тому же, объяснили мне, генеральный прокурор Степанков, не поднимая шума, уже начал собирать материалы на тех, кто готовил Ельцину речь.

Предложил несколько второстепенных действий. В частности, обратиться к Сергею Алексееву, бывшему председателю Комитета конституционного надзора СССР, за правовой оценкой поспешной работы КС, ставшей первым шагом в подготовке к импичменту. Тут, правда, возникли сложности: в этом своем качестве Алексеев оказался не на высоте в дни августовского путча 1991 года.

От таких шагов практической пользы было бы мало. Поинтересовался:

— Указ уже официально представлен, разослан, опубликован?

— Еще нет.

— Дайте мне бумагу, кабинет и чашку кофе. Попробую подработать его.

В этот день вдохновение гуляло где-то поблизости, так что с работой управился примерно за час. «Заказчикам» получившийся текст в целом понравился. Шахрай, Якубовский и подошедший помощник президента Юрий Батурин подтвердили, что текст не даст никаких юридических поводов для импичмента. Они быстро довели набросок до полного блеска. Филатов отправился уговаривать Ельцина (что было трудно: президент находился в тяжелом душевном состоянии — накануне умерла его мать) принять этот вариант.

А я с чувством перевыполненного долга вернулся в Московское управление к прямым обязанностям.

26 марта открылся IX Внеочередной съезд народных депутатов. Хасбулатов сразу дал понять, какую задачу он постарается решить: «Обращение президента от 20 марта… вывело ситуацию в стране из конституционного русла. Позиции Конституционного суда и Верховного Совета вам также известны. Настала очередь съезда». Заявил также о необходимости новых изменений в Конституции, о том, чтобы формирование правительства передали съезду.

И тут пришел президентский указ — уже под названием «О деятельности исполнительных органов до преодоления кризиса власти». Без самых жестких пунктов. Решение о назначении референдума осталось, но — о доверии исключительно президенту. Повторю: опубликованный текст не давал никаких юридических поводов для импичмента. Я со стороны злорадно наблюдал замешательство оппонентов. Руководство ВС стало лихорадочно готовить новый вариант постановления: «…просить президента привести тезисы своего телеобращения в соответствие с Конституцией» (чушь какая-то!).

В особенно неловком положении оказался КС: ненужная поспешность его решения стала очевидна, но теперь у него еще была возможность отозвать заключение о признаках нарушения Конституции в телевыступлении Ельцина. Однако Конституционный суд свое заключение не отозвал и тем сохранил основания для импичмента. Воинствующая часть депутатов, сплотившаяся вокруг Федерации независимых профсоюзов и «Гражданского единства», вела дело к отстранению главы государства от должности, хотя отрицать право президента провести опрос населения о доверии самому себе (а значит и проводимым им политическому курсу и экономическим реформам) было невозможно. Но они понимали, что заручившийся народной поддержкой Ельцин вести себя станет совсем по-иному. Что может повториться сюжет противостояния Ельцин — Горбачёв, в котором за одним было всенародное голосование, за другим — поддержка съездовской массовки. Известно, кто победил. Так что импичмент «здесь и сейчас» был их последним шансом.

И спустя много лет IХ Съезд вспоминается как действо с серьезным коллективным психическим отклонением, фарс с постоянным политическим переодеванием основных персонажей. Беспощадная борьба зарвавшейся оппозиции за власть украла у страны два года и массу возможностей, упущенных за это время.

У всех за спиной был народ, мучительно тяжело пробивающийся через неизбежные страдания, вызванные крахом прошлых привычных устоев и незрелостью устоев возникающего строя. А на сцене шла борьба за власть нескольких непримиримых группировок: связанных с Ельциным реформаторов, красных реваншистов, национал-империалистов и беспринципных оппортунистов.

Вынесенный 27 марта на обсуждение проект постановления «О неотложных мерах по сохранению конституционного строя РФ», где шла речь и о нарушениях Ельциным Конституции, и о его личной ответственности, и о лишении основных рычагов управления страной предсказуемо вызвали бурную реакцию непредсказуемого в таких ситуациях президента. Он появился на трибуне растрепанный и раскрасневшийся, речь его была неестественно растянутой. «Пьян», — решили все, кто был в зале, в том числе и я. То, как он вел себя, выйдя вечером на прогулку по Тверской, этому предположению не противоречило. Люди на улице президента не освистывали, смотрели на него с любопытством и симпатией, но находиться в многочисленной свите было как-то неловко. Пока шли, вспоминал как в сентябре 1991 г. такую же прогулку, но в противоположном направлении, к Кремлю совершал Горбачёв. Плохая примета.

Демарш этот противников смутил. И ночью был подготовлен уже совместный документ, соглашение президента, Верховного Совета и Конституционного суда — отказ от референдума и выборы президента и Верховного Совета в ноябре.

Сторонники президента чувствовали себя униженными: только что он сказал, что будет опираться на народное волеизъявление, только что они подхватили эту идею, а Ельцин снова все поменял, не спросив у них совета. Многие справедливо расценили его поведение как отношение барина к холопам.

Но и противники возмутились тем, что подготовленный втайне, в кулуарах, документ сохранял ненавистного им Ельцина у власти еще на полгода. А ведь возможность расправиться с ним казалась такой близкой. Да и остальных депутатов покоробило включенное в текст положение о сохранении за ними депутатского статуса на годы вперед. Люди они были вполне земные: за приватизацию служебного жилья сражались самоотверженно и бесстрашно, на посулы были отзывчивы, но все это — шепотком. А тут — громко, на всю страну, на весь мир. Подкупают и соблазняют.

Съезд отверг соглашение с негодованием. Тогда Ельцин вышел к сторонникам, собравшимся на Красной площади, и объявил, что от всенародного голосования не откажется. Сторонников это взбодрило, но осадок от непоследовательности президента остался. Съезд, в свою очередь, решил провести тайное (!!!) голосование о смещении Ельцина и заодно — Хасбулатова.

Все это разогрело уличные страсти, и одному из депутатов-оппозиционеров у стен седых Кремля досталось чемоданчиком по головке.

В это время, однако, было не до шуток. Вопрос о дальнейших действиях в случае, если съезд проголосует за импичмент, оставался открытым. У Коржакова был план выкурить депутатов слезоточивым газом и прервать таким образом работу съезда. Но что дальше? «Зал для игры в мяч» всегда найдется… Так что в любом случае пришлось бы напрямую обращаться к народу, что и произошло спустя полгода.

Для смещения президента требовалось 689 голосов. «За» проголосовало 617 депутатов. Импичмент не состоялся.

Сохранил свой пост и Хасбулатов.

Понимая, что теперь апрельское голосование неизбежно, депутаты снова поменяли курс. По принципу «Не можешь предотвратить — возглавь» они объявили о проведении 25 апреля референдума и сами сформулировали вопросы:

1. Доверяете ли вы Президенту Российской Федерации Б. Н. Ельцину?

2. Одобряете ли вы социально-экономическую политику, осуществляемую Президентом Российской Федерации и Правительством Российской Федерации с 1992 года?

3. Считаете ли вы необходимым проведение досрочных выборов Президента Российской Федерации?

4. Считаете ли вы необходимым проведение досрочных выборов народных депутатов Российской Федерации?

Напрашивающийся симметричный вопрос «Доверяете ли вы Съезду народных депутатов?» на референдум не вынесли. Все депутаты понимали: на положительный ответ рассчитывать бесполезно.

Понятно также, с какой целью задан второй вопрос. Получив от народа, недовольного потерей сбережений, нищетой, разгулом бандитизма, желанное «Нет!», депутаты имели бы возможность снова заняться свержением Ельцина и разгоном его команды.

На прощанье съезд принял также постановление «О неотложных мерах по сохранению конституционного строя». В нем было и требование «Освободить от занимаемых должностей лиц, скомпрометировавших себя подготовкой обращения Президента Российской Федерации к гражданам России 20 марта 1993 года и указов Президента Российской Федерации». Решил, что ко мне это не относится: «собака лает — караван идет».

Важный урок съезда заключался в том, что в оппозиции на первые роли вместо Хасбулатова и Руцкого стали выходить люди, настроенные более агрессивно, и председатель Верховного Совета Хасбулатов вынужден был следовать за ними, чтобы не лишиться поста. Кризис также показал, что Ельцин сильно опоздал с чисткой исполнительной власти, особенно силовых структур, от соглашателей и колеблющихся. Став своеобразной проверкой боем, IX Съезд выявил тех, от кого в президентском окружении необходимо срочно избавляться.

Впереди решающая и, скорее всего, жестокая схватка. Я стал загодя готовиться: заявил Баранникову о желании вступить на действительную военную службу. Все просто: в будущих битвах Управление должно иметь не просто начальника, а командира в военном значении слова, чтобы каждый сотрудник мог оправдать свои действия ссылкой: «Генерал приказал». 12 июня, в День России, вышел Указ о присвоении мне звания «генерал-майор». Дальнейшее «наращивание звезд» было не нужно, и дважды пришлось буквально утаскивать со стола президента проекты указов о присвоении мне звания «генерал-лейтенант».

До референдума — меньше месяца. «Демократическая Россия» определила свою позицию по вопросам. Кстати, вопреки Ельцину. Он предложил ответить «Да» на все четыре вопроса. На совете представителей демороссы решили иначе: «Да-Да-Нет-Да!». Потому что если «доверяем президенту», то зачем тогда его «досрочные выборы». Но нужно признать, что не учитывался простой факт: в случае переизбрания депутатского корпуса уже он обладал бы большей легитимностью в сравнении с президентом, выбранным еще во «времена СССР». В конечном счете так и получилось. Две постсоветские Государственные думы, 93-го и 95-го годов, чувствовали себя вполне уверенно в спорах с президентом.

«Демократическая Россия» развернула широкомасштабную пиар-кампанию со слоганом «Да-Да-Нет-Да!». Пресса, бизнес, региональные руководители и директорский корпус были на нашей стороне. Против — тяжелая экономическая ситуация в стране. Но, как потом оказалось, Верховному Совету она не помогла. Народ рассудил: одно дело — на чем свет стоит ругать Ельцина и Гайдара за конкретные ошибки, совсем другое — подвергать страну риску возврата в прошлое или погружения в хаос.

Информационной атакой на позиции президента стало выступление (за 10 дней до референдума) Руцкого в Верховном Совете о коррупции в высших эшелонах президентской власти, широко известное тогда его заявление об имеющихся у него «11 чемоданах компромата»[206]. Это были наработки Главного контрольного управления, МБ, МВД, Прокуратуры. Многое из того, о чем шла речь, было известно, изучалось достаточно внимательно и многое не подтвердилось. Не знаю, понимал Руцкой или не понимал, насколько ошибочно простое применение вчерашних норм и правил в новой экономической системе. Особенно смешно было слышать разговоры о том, что «покидая гарнизон в Германии, продали объект Х за Y рублей, а можно было в пять раз дороже». (Найти бы того, кто эти «5Y рублей» заплатит.) Видел, как приходится идти на самые неординарные шаги для затыкания бюджетных дыр, обусловленных тяжелейшим кризисом перехода от формации к формации. Там, где к хозяйственной изворотливости добавлялся корыстный интерес, правоохранительным органам никто работать не мешал. Но работа в новых условиях по старым нормам или вовсе в отсутствии норм часто подводила чиновников к опасной грани, отделяющей риск от преступления. Хорошо рассуждать контролерам, надзирающим и проверяющим: с них не спросят, если город останется без тепла или без продовольствия. Через пару лет решение этих вопросов перешло в производственную рутину, новые нормы были приняты, и вот тогда стало не просто возможно, но и честно ловить за отступления от правил.

Доклад вице-президента содержал информацию и о настоящих преступлениях. Например, хищения средств через фальшивые или «чеченские авизо», чеки «Урожай-90»[207].

Были ситуации, явно наносившие вред стране (скажем, история фирмы NOGA[208]), но прямых признаков корыстных действий должностных лиц не содержавшие.

И, наконец, был и явный шлак вроде «красной ртути», наличие которого сразу придало выступлению Руцкого характер фарса.

Что в докладе Руцкого было новым, так это прямые обвинения многих членов президентской команды в коррупции и хищениях. Егор Гайдар, Геннадий Бурбулис, Владимир Шумейко, Анатолий Чубайс и вице-премьер Александр Шохин в «расстрельном списке» присутствовали ожидаемо — занимались экономикой страны. Но появление среди них Полторанина и Козырева не оставляло сомнений в том, кому принадлежит финальная редакция текста: к этим двоим именно Хасбулатов испытывал глубокую личную неприязнь.

Спустя несколько дней Гайдар встретился с Руцким в прямом эфире и со скрупулезностью патологоанатома препарировал эти обвинения, заставив вице-президента выкручиваться, оправдываться и извиняться.

Но стало ясно: политическая, идеологическая и экономическая дискуссия сменилась уголовными обвинениями. Оппозиционный истеблишмент встал в один ряд с негодяями, оравшими на митингах в адрес членов президентской команды: «Расстрелять, повесить».

(Ответ не заставил себя долго ждать. И заниматься им пришлось мне.)

За день до референдума президент опубликовал основные положения своего варианта Конституции: примат прав и свобод человека; федерализм; разделение властей, президентская республика, двухпалатный парламент, независимая судебная система; особая роль местного самоуправления, патриотизм как защита страны от внешних угроз, поддержание внутреннего мира, охрана интересов граждан.

Ход искушенного политика: в случае положительного исхода голосования по первому вопросу можно было бы сказать, что народ поддержал и конституционный проект.

25 апреля я поручил дежурному обзванивать коллег на Дальнем Востоке и в Сибири, так что, когда Ельцин появился на своем участке на Миусской площади, я уже мог ему сказать, что все идет хорошо, явка превосходит прогнозы.

В итоге за доверие президенту — 58,7 %, за доверие правительству и продолжение реформ — 53 %. 50,5 % проголосовали против досрочных выборов президента, зато две трети (67,2 %) — за досрочные выборы депутатов.

В тот день я написал в дневнике: «Удивительный у нас народ!»

Насколько же «удивительный народ» изменился за прошедшее время.

Тогда — тяга к свободе, к опоре на собственные силы, к избавлению от мелочной опеки государства, к дружбе с развитыми странами, к отказу от самовредительских зарубежных миссий. И это несмотря на невзгоды, связанные с потерей работы, привычных доходов и социального статуса, несмотря на рост преступности и неуверенность в завтрашнем дне, при цене нефти в 17 долларов за баррель (в январе 2022-го — за 80, а до того было и 140!), несмотря на уход войск из Европы и расставание с бывшими союзными республиками. Больше половины пришедших на референдум поддержали «Курс на Запад»: курс на построение капиталистической экономики, на сокращение государственного влияния, на дружбу со странами Запада при подчеркнуто уважительном отношении к СМИ, защите их от нападок Верховного Совета и региональных властей.

31 год спустя — склонность к государственному патронажу, государственничеству (подчинению чиновникам общественной, экономической и политической жизни — неограниченной власти бюрократа), презрение к свободе и демократии, равнодушие к заказному правосудию там, где это не затрагивает личных интересов, радость от разрушения партнерских отношений с Западом, восторг от военных операций за рубежом, от СВО, от показной брутальности, включая ссылки на ядерное оружие, от репрессий антивоенной оппозиции.

Откуда эта разительная перемена? Тема для долгого разговора, но выделю три:

● «дурная наследственность»;

● ошибки, грехи и преступления власти;

● отсутствие взаимопонимания с Западом.

Говоря о «дурной наследственности», имею в виду развал политической и хозяйственной жизни, оставшийся от коммунистической диктатуры, и сложившийся веками народный менталитет.

Деградация 1970–1999 годов к началу революции была далека от завершения. СССР со второго места в мире по ВВП опустился к 1990 году на седьмое, а по доле в глобальном продукте — с 13 % до 3 %. Быстро нарастало качественное отставание науки, промышленности, сельского хозяйства, строительства и сферы услуг от окружающего мира. Наша экономика достигла дна только 17 августа 1998 года, так что мы сидели за штурвалом пикировавшего бомбардировщика. (Ирония судьбы: то же падение цен на нефть, что подорвало власть КПСС, снесло и власть, наскоро сшитую по демократическим лекалам. А снимать «сливки бычьего тренда» повезло руководителям, связанным со спецслужбами: при Примакове, Степашине и особенно Путине, цены выросли с 9 долларов за баррель в декабре 1998 г. до почти 150 в июле 2008-го, а стоимость экспорта нефти и нефтепродуктов выросла с 15 миллиардов долларов в 1998 г. до 280 миллиардов в 2013 г.). Но, как я и предсказывал, народное мнение все беды 1992–1998 годов записало на наш, демократов, счет.

Положение усугублялось особенностями национального менталитета, той самой «традицией несвободы». Многие века рабства и вынужденной общинности[209] — что при царях, что при коммунистах — отбивали у русского человека охоту к предприимчивости и независимости. Вернусь к сказанному ранее: эта огромная часть наших сторонников идеал видела в уравниловке.

Привычка видеть источник благополучия вовне рождает любовластие — желание демонстративно любить власть, а не одергивать ее, смиренно внимать, а не требовать. Привычка эта еще долго будет сказываться.

Совпали желание власти стать неоспоримой, почти всеобщая «национальная идея», что улучшать жизнь людей должна власть, и потекшие из-под земли в руки власти ресурсы, позволявшие этот запрос удовлетворить в обмен на отказ от претензий к власти. Мысль, что человек сам отвечает за свою судьбу, судьбу своих близких, а власть — это так, вспомогательный инструмент решения вопросов, на нашей почве не прижилась.

Если говорить о вѝнах власти, начать следует с первых послеавгустовских дней, когда мы так долго, неохотно и робко прощались с прошлым: не запретили коммунистическую идеологию и организации; не отказались немедленно от советской системы, создав вместо двоевластия Горбачёв — Ельцин двоевластие Ельцин — Хасбулатов; не обеспечили быструю и последовательную суверенизацию от бывших союзных республик, в первую очередь, в кредитно-финансовой сфере.

Полным идеолого-политическим провалом стали приватизация и социальная политика тех лет. Многое, очень многое нужно было делать иначе.

Но задним-то умом все сильны. А тогда ошибки были неизбежны. Этот путь можно было пройти лишь однажды, оставив остальные варианты альтернативной истории.

Уверен, в этот начальный период (1991–1994 гг.) властная элита еще не была развращена, коррумпирована и повязана с преступным миром. Конечно, случаев, когда те или иные чиновники начинали злоупотреблять служебным положением, брать взятки и вообще незаконно обогащаться, было немало. Но и правоохранительные органы, и сама исполнительная власть довольно энергично «пропалывали поляну».

Из дневника:

13 ноября 1991 г. А. Головков познакомил с Авеном: впечатление приятное, мнения совпали, в т. ч. Ярошенко и Фильшин — в отставку[210].

И губернаторы, и представители президента, и министры достаточно часто лишались должностей именно по причинам служебного несоответствия, да и уголовные дела по ним возбуждались. Это позволяло людям, несмотря на все невзгоды, сохранять доверие к власти и проводившимся реформам, что и показали итоги референдума. Было другое — появление миллионеров или миллиардеров, ничего для страны не сделавших, не создавших, но воспользовавшихся мутной водой правового поля тех лет. Все эти «МММ», «Властелины», «Тибеты»[211] были разрушением негласного договора демократов с народом.

С 1994 года ситуация стала быстро меняться к худшему. В результате приватизации отраслевая и территориальная номенклатура стала конвертировать власть в капитал, в одночасье «крупными бизнесменами» становились известные бандиты и жулики.

Именно в этот период начала формироваться мода на жен-бизнесменов, сыновей-предпринимателей, друзей детства — коммерсантов. И всё таких удачливых…[212] Хотя чиновники эти за редким исключением никакого отношения к демократическому движению не имели, но кто будет разбираться в деталях?! Виноваты демократы, и — точка!

Помню, неприятное впечатление даже в Администрации Президента от назначения руководителем «Аэрофлота» зятя Ельцина, к тому моменту — штурмана гражданской авиации. Ради такого взлета в сторону отодвинули маршала авиации Шапошникова. Тут, думаю, Березовский свое копытце приложил, полагая прибрать «Аэрофлот» к рукам.

Третий источник разочарования — отношение западных элит и русской эмиграции к России.

В этом отношении наша наивность не знала предела. Будущая внешняя политика России нам казалась понятной: вместе сокрушив коммунизм, мы перестаем угрожать соседям, вставлять палки в колеса странам Запада при осуществлении ими внешней политики, мы перестаем поддерживать революционеров, партизан и террористов по всему миру, мы становимся добросовестными членами закрытого клуба ведущих демократий G-7, превращая его в G-8, и мы вступаем в НАТО. Раз, два — и в дамки! И «заграница нам поможет».

Из дневника:

24 октября 1991 г. Степашин в Брюсселе договорился о вхождении России в НАТО (ассоциированный член)! Сбылось предсказанное в мае.

Вот так вот, просто. Взял Степашин и договорился. Ах, нет? Не договорился? Ну, ничего. Ельцин вскоре подтвердил желание России вступить в НАТО. С тем же результатом. (Через десять лет и Путин вернулся к этой теме — и тоже неудачно).

И я в конце ноября 91-го на встрече с конгрессменами США (их поездку организовал Герман Пирчнер) сказал гостям: «Принимая решение о приеме бывших республик СССР в НАТО, начинать нужно с России. Если сначала войдут другие, а Россия останется вне этого процесса, новая конфронтация раньше или позже неизбежна». Смешно, конечно, хотя по сути-то верно. А господа конгрессмены тогда были моей лихостью немало озадачены.

Конечно, гуманитарная помощь из США, стран Европы, других государств спасла десятки тысяч жизней в самую трудную зиму 1991–1992 годов. Нужно бы памятник поставить волонтерам этих стран, терпеливо собиравшим еду и одежду для граждан России, чьи термоядерные боеголовки по-прежнему были нацелены на их дома. Поблагодарить правительства и военнослужащих, обеспечивших выделение помощи с военных складов и доставку ее в нашу страну. Но экономическая политика США в отношении посткоммунистической России была неоднозначной. С одной стороны, была предоставлена безвозмездная помощь. Были выделены также кредиты (но лишь после того как Россия взяла на себя все обязательства СССР по заграндолгу). С другой стороны, российским компаниям был осложнен доступ на американские рынки, что выглядело понятным, но недружественным шагом. Начальный, самый трудный и важный этап реформ пришлось проходить, опираясь почти исключительно на внутренние ресурсы. К Китаю, например, отношение Запада было куда более благоприятствующим.

Русскую диаспору интересовал, главным образом, возврат имущества, отнятого коммунистами, и компенсация соответствующих потерь. От них страна ничего не получила. Сравним с тем же Китаем, про который главный реформатор КНР Дэн Сяопин сказал: «Китай имел немного возможностей для бурного развития, но отличался от других стран наличием десятков миллионов патриотических соотечественников»[213].

О политическом дистанцировании. В последующие годы мне не раз пришлось слышать покаянные речи западных экспертов на тему «мы (иногда персонально — Билл Клинтон) упустили Россию». Подразумевются более интенсивная помощь, более уважительное отношение, что позволило бы полноценно инкорпорировать Россию в европейскую/западную цивилизацию. Но опять-таки вопрос для альтернативной истории: не возродился ли бы и в этом случае дух русского реваншизма? Трудно сказать.

И, наконец, кадровая помощь. С одной стороны, без внятных и профессиональных советов о том, как работает рыночная экономика, как устроены политические институты демократии, мы бы наделали много больше ошибок. Я, правда, работал в той весьма специфической сфере, где таких подсказок не было. С другой стороны, имели место громкие случаи корыстного злоупотребления некоторых экспертов сложившимися связями и инсайдерской информацией.

В общем, второго пришествия России в Европу и северную цивилизацию не случилось, начался недолгий роман, завершившийся спустя 20 лет полным разрывом, изоляцией России и перспективой надвигающегося краха.

Вернемся к событиям весны 1993 года. Итоги референдума стали оглушительным успехом Ельцина. Цифрами, конечно, пофехтовали, но все, кто был близок к полю брани, понимали политический смысл итогов:

● президент получил мандат на продолжение радикальных реформ и теперь станет ориентироваться на итоги референдума, а не на правовую паутину, которой его опутывали съезд и Верховный Совет;

● проект новой Конституции принят населением за основу, и с этого момента у президента появились мощнейшие основания не считать себя связанным прежней лоскутной Конституцией;

● съезд, наоборот, получил вотум недоверия: около двух третей проголосовавших высказались за досрочные выборы.

Теперь уже движению по схеме Учредительное собрание — Конституция — выборы ничто помешать не должно.

Опубликованный перед голосованием проект Конституции нужно было вводить в действие как можно быстрее. Но необходимо было провести его доработку с учетом мнений регионов, представителей крупных социальных групп.

29 апреля президент собрал в Кремле руководителей субъектов Федерации и предложил внести замечания и дополнения к проекту и доработать его за три недели. Что интереснее, он выступил с заявлением, от которого, уверен, у многих мурашки по спине побежали:

— Не секрет, что в аппарате исполнительной власти далеко не все работники рады поддержке, которую народ выразил на референдуме. У нас нет времени и сил вести какую-либо внутреннюю борьбу. Но и терпеть противодействие изнутри больше нельзя. Надо избавляться от тех, с кем нам не по пути. Нужна решительная кадровая политика, которая сейчас поручена Владимиру Шумейко.

По общему признанию, очевидными кандидатами в проскрипционные списки были Руцкой и Скоков[214].

Но и насчет Баранникова появились полунамеки, отмечавшие двусмысленность его формально нейтральной позиции. Его выступления в Верховном Совете оставили ощущение скользкости, что в условиях лобового столкновения выглядело почти дезертирством.

24 апреля приехал к Филатову. Разговор о вице-президенте Руцком. Начатый им в апреле антикоррупционный скандал с использованием фактов, значительная часть из которых была негодным процессуальным материалом тем не менее стал увесистой политической дубинкой в развернувшейся борьбе.

Из дневника:

24 апреля. Хотел отдохнуть — не вышло. В 10:40 у Филатова разговор о № 2. Знакомство с А. Ильюшенко, сменщиком Ю. Болдырева. Впечатление неплохое.

26 апреля. Поездка к Ильюшенко. Разговор на тему № 2 — продуктивно.

Нетрудно догадаться, что таинственным «№ 2» в дневнике обозначен вице-президент Руцкой. Начатый им в апреле антикоррупционный скандал не мог не вызвать обратной реакции. К его персоне, его окружению и отношениям было привлечено пристальное внимание. В таких случаях материалы, как правило, не заставляют себя долго ждать. Вот и на Руцкого «поплыло… компромат». К его анализу подключились новый начальник контрольного управления администрации президента Алексей Ильюшенко и я.

Началось все с подозрений в незаконном строительстве Руцким дачи, но этот наскок вице-президент легко парировал: ему, как ветерану афганской войны, право на земельный участок полагалось по закону.

Тогда всплыла история с «трастом Руцкого»: речь о скрытом владении Руцким либерийской фирмой «Trade Links Ltd» через трастовый договор с неким Бенджамином Керетом. Посмотрев предоставленные материалы, я высказал сомнения — не подделка ли это. Причем публично, в интервью журналисту Леониду Млечину: «В таких случаях всегда есть и правда, и ложь. Насколько я могу судить, трастовый договор — это была выдумка. Когда я увидел эту бумагу, я сразу выразил сомнение и сказал, что надо быть очень осторожным в ее использовании…»

История эта через два года закончилась ничем: «трастовый договор» признали фальшивкой.

А вот другое обвинение — серьезнее. Руцкой осенью 1991 года поддержал заявку фонда «Возрождение» на поставку в страну детского питания для отдаленных районов России на сумму 20 миллионов долларов. Деньги ушли на счет иностранной компании, контрагента фонда, но товар не поставили. Руцкой играл в фонде заметную роль, а его связь с такими проблемными предпринимателями, как Акоп Юзбашев и Борис Бирштейн была по тем временам недопустима. Уже 18 июня Юзбашева попытались арестовать на даче, но ему удалось скрыться, оставив сотрудникам ОМОН несколько загранпаспортов (в том числе дипломатических) и немалый оружейный арсенал.

Бирштейн, возглавлявший компанию «Сеабеко», попытался наладить через Баранникова контакт с Ельциным и чуть ли не стать посредником между Ельциным и его оппонентами. Их отношения были одной из причин скорой отставки Баранникова, а Бирштейну пришлось свернуть свою активность в России.

То, что глава кремлевской администрации Филатов подключил меня к этой теме в обход Баранникова, говорило о многом. Так что следующим разговором с Филатовым я уже был не сильно удивлен. Выслушал от него немало упреков. Все по делу. А потом он сказал: «Готовься к новому назначению. Будешь брать систему в руки». Что значит — готовься? Морально — так я с сентября 91-го к этому готов. А все остальное — только шум поднимать и под удар подставляться, тем более, что еще в феврале газета «День» вбросила слух, что Филатов пробивает замену Баранникова на Савостьянова.

Отставки и назначения — почти всегда интриги. Кто что сказал, кто что услышал и кто что и кому донес.

Еще один признак скорых перемен был классической «подставой». В начале мая по окончании совещания у министра Баранников неожиданно сказал:

— Мужики, еще один вопрос. Давайте приватизируем наши служебные дачи[215]. Пока мы там живем как временщики, они будут приходить в упадок, ветшать. А взяв их, мы будем за ними следить, заниматься, восстанавливать.

Участники совещания поддержали министра с восторгом. Когда радостные возгласы умолкли, высказался и я:

— Нет. Не мы их строили — не нам их забирать. Если есть такое желание, давайте я попрошу областные власти выделить нам земельный участок и будем потихоньку строиться.

Судя по взглядам коллег, было бы заведено ходить на оперативки с табельным оружием — быть мне дуршлагом. Баранников пошел на попятную. Вопрос, дескать, нужно дополнительно проработать. С тем и разошлись.

Через несколько дней — встреча Ельцина с руководством министерства безопасности. Доклады о делах текущих, разговор о важности стойкой работы коллектива в тяжелейших внешних обстоятельствах. После совещания Ельцин в сопровождении Коржакова и Барсукова прошел в кабинет министра. Сели за длинный стол — с одной стороны, в середине, Баранников, а от него по обе руки все заместители (я — крайний справа), с другой стороны — один Ельцин. У него за спиной на приставных стульях у стены — Коржаков и Барсуков.

Мы, конечно, готовились к ответственному разговору, постановке президентом важнейших задач, докладу о проблемах, результатах и предложениях. Визит президента страны в штаб-квартиру главной спецслужбы не рядовое событие и предполагает серьезный разговор.

Но… Набычившись и исподлобья прокатываясь по нам глазами, Ельцин сказал:

— Мне доложили, что вы приватизировали казенные дачи?!

Что там Гоголь, что там «Ревизор» — наша немая сцена была куда выразительнее. Головы коллег повернулись ко мне, и на этот раз в глазах: «Спаситель ты наш!»

Я засмеялся:

— Борис Николаевич, у вас неправильная информация. Докладываю: ни одна служебная дача в министерстве не приватизирована. Но, по вашему примеру, мы решили просить выделить нам земельный участок и будем там потихоньку строить свои собственные дачи[216].

Посверлил меня Ельцин взглядом и, повернувшись всем телом к двоим, сидящим за спиной, сказал:

— А мне доложили, что вы приватизировали казенные дачи. Я проверю.

Двое, было, заерзали на стульях, но Ельцин резко встал и вышел.

В этот раз коллеги меня разве что не качали на руках. А откуда слух? Сразу сложилась картинка. «Друзья» по баньке и застолью подбрасывают Баранникову идею:

— Приватизируй, Палыч, дачи.

— А что, можно?

— Нужно.

— Завтра у меня совещание, там все и оформим.

А «друзья» сразу к Ельцину: дескать, в МБ хапужничают — во главе с министром. Хорошо, что я тогда заупирался. И вроде бы все кончилось благополучно, поскольку ничего и не было. Посмеялись. Но… Каждый понимал: такие каверзы устраивают только человеку, которого решили «закопать». А значит, и министерству спокойной жизни не видать[217].

Прошло еще немного времени, и поступили материалы на жен Баранникова и Андрея Дунаева, первого заместителя министра внутренних дел. (Дунаев — один из тех, кто сыграл важную роль в победе над ГКЧП: именно он привел на защиту Белого дома почти тысячу вооруженных слушателей школы милиции.) Их жены поехали за покупками в Швейцарию в компании руководителя концерна «Сеабеко» Бориса Бирштейна (как писали газеты, агента МОССАД) и… Дмитрия Якубовского. Из материалов следовало, что неслужебные отношения Баранникова с Бирштейном длятся уже около года, что Бирштейн обладает серьезным влиянием на Баранникова. Дамы в шопинге преуспели: одних норковых шуб жена Виктора Павловича привезла аж девять, а всего подруги на двоих везли двадцать чемоданов.

Проверил, проанализировал материалы и пришел к выводу: состава преступления, к счастью, еще нет (каких-либо действий в интересах Бирштейна и Якубовского министры не принимали), но недостойное поведение и основания для увольнения — есть. На усмотрение президента.

А тут еще случилось несчастье с нашими пограничниками на таджикско-афганской границе. 13 июня на 48 пограничников 12-й заставы «Сари гор» Московского погранотряда напали сотни головорезов из-за кордона. Погранцы мешали перебрасывать наркотики из Афганистана. 25 наших погибли. Данные прикордонной и закордонной разведки давали основания для тревоги, но руководство пограничных войск учло их не в должной степени. На Ельцина обрушились новые упреки в развале силовых структур. Он отреагировал — снял с должности командующего погранвойсками Владимира Шляхтина и объявил выговор Баранникову.

Баранников понимал, что над ним сгущаются тучи, пытался узнать, что к чему, но не смог, начал безуспешно искать пути спасения и все равно 27 июля был снят прямо на встрече президента с руководством МБ в Кремле. При этом Баранников вел себя жалко и пошел даже на то, что в глазах сотрудников является прямым предательством, назвав своих «гонителей», Макарова и Якубовского, агентами МБ[218].

Какие там, «за зубцами» Кремля, ветра подули не в мою сторону — не знаю. Но министром меня не назначили. Главой ведомства стал Николай Голушко — видимо, своеобразный рекордсмен. Сам он это точно охарактеризовал в названии своей книги «В спецслужбах трех государств». Я не сильно огорчился карьерному неуспеху: в эти дни был вовлечен в более важную работу.

Из дневника:

22 мая. Звонок Лужкова из больницы. Предлагает от Москвы работать в Конституционном совещании. Согласился. 27 мая. Поездка в больницу к Лужкову. Хороший разговор: у него дочери год. Звонок Ельцина. Представление моей кандидатуры.

В начале 80-х в одном из наших кухонно-интеллигентских разговоров, в котором я витийствовал о неизлечимом кризисе коммунистического эксперимента и его скором крахе, мне задали вопрос: «А что потом? Каким будет государственное устройство Союза после?»

Ответил: «Будет система избираемого царя»[219]. Исходил из убеждения, что на данном этапе приходится выбирать одно из двух: либо размытая власть, подверженная угрозе паралича и чреватая распадом государства, либо очень централизованная власть, чреватая скатыванием в диктатуру. Что для парламентского правления нужно взрастить политические традиции: склонность к компромиссам, наличие общепризнанных рамок, за которые системным политикам выходить нельзя (см. выше: «Никакой демократии для тех, кто отрицает демократию. Никаких прав человека для тех, кто отрицает права человека»). Не помню, говорил ли об этом с Лужковым, или он учитывал мою работу по устройству новой власти в Москве, или я просто выклянчил у него московскую вакансию в Конституционном совещании. В общем, предложение с радостью принял, а Ельцин согласился с новой моей общественной нагрузкой.

Шла активная доработка документов, подготовленных командой Алексеева — Шахрая. Понятно было, что основная полемика развернется вокруг вопроса о власти и государственном устройстве России. А именно:

● полномочия народа, президента, парламента и правительства;

● федеративное устройство (соотношение полномочий Центра, республик и других субъектов Федерации);

● защита Конституции от легкомысленных изменений.

Размышления прежних лет пригодились очень скоро.

Из дневника:

4 июня. В Кремле — совещание у Филатова. Выступил: окоротил Шаймиева и Степанова — нас собрал президент, кто хочет, может не работать. В ресторане «Мир» по моей инициативе прием делегаций от субъектов — прошло нормально… У Лужкова в Барвихе — о подготовке к Конституционному совещанию.

Начались предсказуемые споры. Авторитетные республиканские руководители Виктор Степанов (Карелия) и Минтимер Шаймиев (Татарстан) поставили под сомнение центральную идею — взять за основу концепцию «президентской республики». Подтекст понятен: играя на противоречиях президента и Верховного Совета, постараться оставить за республиками как можно больше полномочий. Тогда звучали, и весьма настойчиво, предложения обозначить республики как суверенные государства, добровольно передающие часть полномочий Российской Федерации, каковая становилась в таком случае скорее союзом России и национальных республик, во многих из которых население этнически мало отличалось от краев и областей России.

Понимая, что выступление представителя Москвы и в то же время замминистра безопасности имеет особое звучание, я отреагировал предельно жестко: «Нас собрал президент. Кто хочет, может не работать… Президент на данном этапе должен быть самым главным министром, депутатом, самым главным судьей».

Это «кнут». А о «прянике» позаботился, предложив проявить к региональным делегациям внимание, которого так часто недостает в общении с теми, кто и есть Россия — ее регионам, устроить в их честь по-московски «обед силен». Получилось хорошо.

Из дневника:

5 июня. Конституционное совещание: речь Б. Н. (многие идеи восприняты, но автор — не я, их много), попытка Хаса взять слово, захлопывание (Лужков, Попов, свист Черниченко), вынос тела Слободкина.

Уже в начале работы совещания ощущалась конфликтная нервозность. Сторонники двух «армий» не скрывали враждебности. У нас настроение было приподнятое, у наших оппонентов — что-то от зверя, загнанного в угол.

Главное в остроатакующей вступительной речи Ельцина: народ уже расстался с советско-коммунистическим прошлым, а российская государственность еще «растет» оттуда. «Демократия и Советы несовместимы» — повторил он свой недавний тезис. Второй ключевой элемент — порядок принятия Конституции. Оговорившись, что регионы настаивают на участии съезда в этом процессе, президент согласился, что съезду будет позволено утвердить (но не принять) согласованный субъектами Федерации текст. Но тут же пригрозил: «Если представительная власть отклонит наши предложения, нам придется воспользоваться другими возможностями». А противодействие представительной власти в этом варианте было неизбежно: президент, правительство, суды, региональные власти сохраняли свои полномочия на весь установленный для них срок. И только съезд упразднялся, и только обеим палатам парламента предстояло быть сформированными заново до конца года.

Выступления академика Сергея Алексеева с очерком поступивших поправок и замечаний к проекту Конституции и Филатова об организации работы совещания исчерпали заранее опубликованную повестку.

Но «советусы» предсказуемо пошли на конфликт. Хасбулатов попытался завладеть трибуной и в конце концов добился своего. Что тут началось… Странно и неловко было в этот момент видеть многих уважаемых людей в летах, азартно «захлопывавших», освистывавших вождя партии-оппонента, не давая ему выступить. Попытка прорыва в президиум заседания его сторонника депутата Юрия Слободкина была пресечена дюжими молодцами из Службы охраны, причем выносили Слободкина — отдельно (3 сотрудника ФСО), его башмак — отдельно (1 сотрудник ФСО).

Хасбулатов и еще человек шестьдесят участников совещания покинули зал. Следом вышли и большинство судей Конституционного суда. И российские, и зарубежные СМИ вдоволь поглумились над всеми участниками действа — и «победителями», и «побежденными».

С самого начала многоголосье групп[220] мне было не очень интересно. Сосредоточился на работе в комиссии под председательством Филатова, которая сводила воедино все предложения и готовила окончательный текст Основного закона. Заседания проходили в Овальном зале 1-го корпуса Кремля.

Из обсуждавшихся вопросов хотелось бы выделить несколько.

О Президентстве. Прямые выборы президента сомнений не вызывали. Опыт с Янаевым и Руцким предопределил отказ от должности вице-президента. Были попытки предложить верхний возрастной предел (65 лет), чтобы отсечь возможность нового избрания Ельцина, но это осудили практически все. Интереснее был вопрос о возможном количестве президентских избраний. Решили пойти по американскому пути и остановились на формуле «Одно и то же лицо не может занимать должность Президента Российской Федерации более двух сроков»[221]. Двинулись было дальше, но на следующем заседании Филатов, сославшись на просьбу Ельцина, попросил добавить слово «подряд». Предложение встретили иронично. Воспользоваться этим «подряд» Ельцин смог бы только, когда ему будет 73 года. А все мы, помнили, что в этом возрасте советские руководители приходили в полную немощь. Учитывая состояние Ельцина, предложение сочли несущественным, не стоящим ожесточенной борьбы, — и приняли.

Сработать ему было суждено в 2012 году. Сразу возникли споры: случайно или нет тогда еще появилось в тексте Конституции «подряд». Свидетельствую — неслучайно. Важный урок: когда строишь такое здание, мелочей в устройстве фундамента быть не может. С годами любая мелочь может сыграть огромную роль.

Президент получал право на формирование правительства и роспуск Государственной думы, если она три раза откажется утвердить правительство или упорно выражает ему недоверие. Такая конструкция соответствовала идее «избираемого царя».

О Федеративном устройстве. Представители 20 республик настаивали на статусе государственных образований и пуще того — государств в составе Российской Федерации. Это последствия игры Горбачёва, который ратовал за повышение статуса автономий для ослабления союзных республик. Представители краев и областей с Москвой и Санкт-Петербургом и, что особенно интересно, представители предпринимательских кругов выступали категорически против.

В неизбежной схватке президента и парламента за Конституцию многое зависело от регионов (им предстояло парафировать окончательный текст). Автономные республики настояли на своем: были названы суверенными государствами. Неотъемлемыми частями Конституции стали Федеративный договор и еще два договора о разграничении полномочий (с краями, областями и с автономными областями рангом пониже).

Под напором регионалов заложили норму о формировании Совета Федерации из руководителей исполнительной власти и парламентов регионов. Многие указывали на нонсенс: руководители исполнительной власти формируют власть представительную, которая должна исполнительную власть контролировать. А я в сильных, статусных руководителях регионов видел компенсацию недостаточного баланса ветвей власти на федеральном уровне и подстраховку от авторитаризма — вертикальная балансировка[222].

Местное самоуправление. Обсуждение вопросов, связанных с местным самоуправлением, запомнилось появлением большой группы муниципалов. Их шумная делегация несколько озадачила почтенных членов Комиссии. Их энтузиазм подпитывался позицией Солженицына, отмечавшего в программной статье «Как нам обустроить Россию» ключевую роль самоуправления земства («демократии малых пространств») в воспитании народа, развитии в нем начал ответственности и предприимчивости[223]. Для Москвы в этом вопросе было свое значение. Будучи одновременно субъектом Федерации и городом (муниципалитетом), Москва[224] не укладывалась в схему «регион (государственная власть в регионе) — отдельно, муниципалитет и местное самоуправление — отдельно». В какой-то мере мы это предусмотрели в ходе московской административной реформы 1991–1992 годов. Но было ясно, что уж для Москвы прямолинейный подход к самостоятельности местного самоуправления, столь милого сердцу новых земцев, малопригоден.

Мы пытались объяснить невозможность развития самоуправления в Москве по общим правилам и просили сделать для столицы изъятие из общих конституционных норм. Но сработала традиционная во всей России нелюбовь к избранному положению Москвы. Так что протолкнуть необходимые оговорки не удалось.

Позднее охвативший страну переход к унитарной модели поставил крест не только на федерализме, но и на местном самоуправлении, встроив его в вертикаль власти.

12 июля участники совещания подписали проект Конституции и отправили на согласование в субъекты Федерации. Председатель рабочей комиссии Ельцин доложил о результатах работы президенту Ельцину. (С таким я сталкивался не раз: к мэру Москвы Лужкову обращался председатель совета директоров «Московской нефтегазовой компании» Лужков, а к председателю Военно-исторического общества Мединскому — министр культуры Мединский.)

Парламенты регионов, которые ориентировались на Хасбулатова, благополучно положили проект «под сукно».

Как и ожидалось, запущенный Ельциным процесс уперся в проблему реализации. Через съезд провести его было невозможно, а без съезда — незаконно. Так рЭволюция зашла в тупик: логика революции пришла в противоречие с логикой эволюции. А «часики тикали», и были эти часики не будильником, а миной с часовым механизмом: в ноябре пройдет очередной съезд, после которого Ельцин может лишиться не только политической инициативы, но и практически всех полномочий — соответствующий замысел Хасбулатова не являлся секретом.

В пику Ельцину, олицетворявшему курс на сближение с Западом, «хасбулатовская рать» стала выразителем национал-реваншистских идей. В эти дни она опять накалила страсти вокруг Севастополя, приняв постановление Верховного Совета о российском статусе города. В связи с обсуждением в регионах проекта Конституции, оставлявшем открытым вопрос о сравнительных полномочиях республик и областей, появились на свет «Уральская республика» и «Сибирское соглашение». Полномочия, на которые они по аналогии с автономными республиками претендовали, могли рассматриваться как серьезный вызов целостности страны.

Но война войной, а обед — по расписанию. Большая часть главных действующих лиц разъехалась в августе по отпускам.

24 июля, сразу после закрытия парламентской сессии (думаю, для того чтобы Хасбулатов мог отмежеваться), Центральный банк распрощался с советскими, общими для многих республик рублями и оставил в обороте только новые российские банкноты. Шаг правильный и даже запоздалый: только после этого Россия стала экономически суверенна. Но шаг, сделанный, по обыкновению, неуклюже: ЦБ объявил, что менять будут по 35 тысяч рублей (примерно 32 доллара[225]) на человека в течение двух недель (и это летом, в сезон отпусков!), остальные кладутся на депозит с начислением процентов. На эти деньги — ни прожить, ни похоронить нельзя было).

Не впервой. Большевики упразднили царские деньги, Сталин провел послевоенную конфискационную реформу, Хрущев заморозил облигации внутреннего займа, Павлов пытался обнулить накопления граждан, да и в 2022 г. принудительно национализировали валютные счета. Логика всегда одна: неэффективная экономика валится, запускается печатный станок, финансовая система разбалансируется, государство объявляет о банкротстве, деньги у граждан изымаются, и далее по кругу.

Началась паника. Понятно, что депутатский корпус выжал из ситуации максимум возможного, упрекая президента в бездушии и некомпетентности. Ельцин срочно вернулся в Москву и поменял правила игры (сумму поднял до 100 тыс., срок обмена увеличил до месяца), тем самым расписавшись то ли в неумении учесть печальный опыт последнего советского премьера, то ли в отсутствии контроля за делами своей команды. Понятно, что депутатский корпус выжал из ситуации максимум возможного, упрекая (и по-своему справедливо) президента в бездушии и некомпетентности.

Наша семья прошла через эту бучу без особых проблем — после покупки «Москвича» еще продолжали отдавать долги знакомым, так что накоплений не было.

Потом наступило кажущееся успокоение, которое злило: президентская сторона упускала время …

…А часики тикали, и приближался намеченный на осень VIII Съезд, на котором Хасбулатов планировал, снова поменяв конституцию, лишить президента властных полномочий и превратить его в обреченную британскую королеву, а начатые им преобразования повернуть вспять. «Имеющие глаза да видят», что президенту это не по душе: в начале сентября Ельцин отстранил Руцкого от исполнения обязанностей вице-президента и переселил депутатов из Кремля в Белый дом. А также посетил подмосковные Таманскую, Кантемировскую и им. Дзержинского дивизии. Близилась развязка…

21 сентября в 20:00 телевещание было прервано, и началась трансляция выступления Ельцина. Ельцин объявил, что подписал указ № 1400 «О поэтапной конституционной реформе в РФ». Указ предусматривал прекращение деятельности съезда и Верховного Совета, создание нового высшего законодательного органа — двухпалатного Федерального Собрания и временный переход к декретному (указному) праву. (Прошло более полутора лет с момента обсуждения этой идеи на встрече президента с «Демократической Россией».)

Вводилось положение «О Федеральных органах власти на переходный период», подготовленное на основе проекта Конституции, одобренного 12 июля, и положение «О выборах депутатов Государственной Думы». Выборы назначались на 11–12 декабря 1993 года. К тому же времени предписывалось представить доработанный проект Конституции. Указ также обязывал МВД, МБ и МО принимать «все необходимые меры по обеспечению государственной и общественной безопасности в Российской Федерации с ежедневным докладом о них Президенту Российской Федерации». В телевыступлении Ельцин пообещал и досрочное проведение президентских выборов «через некоторое время».

Из воспоминаний Ельцина «Записки президента» видно, что решение о роспуске съезда он принял в первых числах сентября. Как уже не раз бывало, из президентских коридоров информация утекла. Белый Дом на Краснопресненской набережной, в те годы — резиденция Верховного Совета и Съезда России, стал заранее наполняться депутатами, их сторонниками, сотрудниками аппарата — и к 21 сентября превратился в цитадель сопротивления.

Я, узнав в самых общих чертах о подготовке указа за день-два до его опубликования, не спешил радоваться, держа в уме мартовский опыт и последовавшие компромиссы. Боялся, что опять пойдут полумеры, оговорки, напрасная трата времени. Поэтому, услышав и прочитав опубликованный текст, почувствовал облегчение: в этот раз Ельцин сжег за собой мосты к отступлению, теперь дело будет доведено до конца.

Сомнений в успехе не было. Во-первых, симпатии подавляющего большинства москвичей (именно в столицах решается судьба революций, судьба контрреволюций решается в провинциях) на стороне президента. Саботаж Хасбулатовым и Верховным Советом результатов референдума и Конституционного совещания — вызывающе очевиден. А здесь, говоря по большому счету, всего лишь проведение досрочных парламентских выборов и восстановление разделения властей. Во-вторых, при всей возможной оголтелости предстоящих уличных выступлений способность московской милиции справиться с ними сомнений не вызывала. В-третьих, казалось совершенно невозможным вооруженное противостояние. Вступать в бой со всей мощью МВД и армии[227] мог решиться лишь сумасшедший. И, самое главное, именно путь, обозначенный президентом, исторически оправдан, это — «дело правое», и мы победим.

То, что авантюризм вождей последних Советов и их подельников приведет к перерастанию демонстраций поддержки в погромы и массовые беспорядки, вооруженному мятежу наиболее безрассудных «белодомовцев» — этот худший вариант развития событий нами практически не рассматривался. Историческая ответственность за сползание России к кровопролитию в те 10 дней всегда будет лежать на Хасбулатове, Макашове, Терехове, Баркашове, Руцком и иже с ними.

Первая реакция оппонентов была совершенно предсказуема и уже обкатана ими в марте: согласованные действия руководства Верховного Совета и Конституционного суда по импичменту президента. 21 сентября, через два часа после выступления Ельцина по телевидению, собрался Конституционный суд и вынес решение: Указ № 1400 не соответствует нескольким статьям Конституции РФ и служит основанием для отрешения Президента Российской Федерации Б. Н. Ельцина от должности. 22 сентября Верховный Совет принял постановление о прекращении полномочий президента Ельцина с момента издания указа № 1400 и переходе их к вице-президенту Руцкому, объявил о созыве X чрезвычайного (внеочередного) Съезда народных депутатов.

Но была надежда, что кризис не приобретет радикальных форм и сам собой сойдет на нет. Президент, правительство, все мы поначалу надеялись, что депутаты посидят недолго в Белом Доме и, увидев, что дело неуклонно движется к выборам нового парламента, «вылезут из берлоги» и отправятся в избирательные округа, на предвыборные съезды своих партий и движений. Поэтому вокруг Белого Дома выставили совершенно символические, никому и ничему не мешавшие милицейские кордоны да отключили свет и канализацию. В город не ввели дополнительные силы, не предприняли каких-либо силовых действий против «белодомовских сидельцев» и их сторонников на улицах. Без каких-либо ограничений работали Советы разных уровней, дружно вставшие на сторону Хасбулатова и Руцкого.

И Москва в первые дни практически не замечала разворачивающееся противоборство. Погода была пасмурная, возле хилого временного заграждения вокруг Белого Дома топтались под моросящим дождем несколько милиционеров. Несколько голосистых пикетов на пути к станции метро «Краснопресненская» исчерпывали уличный протест и поддержку сидельцев. Каждый раз, когда туда подъезжал, возникало какое-то ощущение скучности происходящего, хотя во дворе перед зданием и шумел не очень многочисленный перманентный митинг сторонников Советов, а правильнее — врагов Ельцина и «ельциноидов», как они нас называли.

В первые дни руководители силовых ведомств, их коллективы оказались на политическом перепутье, перед нелегким выбором. Если для меня альтернативы поддержке президента не было, остальным сотрудникам управления предстояло решать, какую позицию занять в противостоянии властей. Обойтись банальной формулой «мы на стороне закона» невозможно: закон был, как дышло. Велик риск, что команды начальника управления начнут обсуждать под углом «законно — незаконно», «конституционно — неконституционно». А в кризисной ситуации важнейшим ресурсом руководителя является сплоченная команда, готовая действовать как единое целое.

Решил предложить людям самим определить, готовы ли они пойти за мной, а уж сказав «да», отказаться от права на всякие оговорки и сомнения.

Собрал все руководство управления и сказал: «Уважаемые коллеги. Прекрасно понимаю, что у вас разные взгляды на происходящее в стране, на то, кто прав, кто виноват. У каждого из вас есть неиспользованные отпуска, право на отгулы и т. п. Предлагаю тем из вас, кто не готов в ближайшие дни беспрекословно выполнять команды начальника управления, воспользоваться этими отпусками. Даю слово, что вы сможете вернуться потом к исполнению своих обязанностей, что наказывать и мстить никому не буду. Даю 40 минут на размышления».

Знал, перед каким трудным выбором поставил каждого из тех, кто всего два года назад смотрел на меня с недоумением и враждой. Что происходило в коридорах и кабинетах, можно только вообразить.

Через 40 минут все снова собрались, и я попросил поднять руку тех, кто хотел бы оформить отпуск.

НЕ ПОДНЯЛАСЬ НИ ОДНА РУКА!!!

Вот это команда! Такое любили показывать в художественных фильмах: «Добровольцы, шаг вперед» — и все дружно делают этот шаг.

Но с этого момента заработало второе правило: теперь все личные симпатии и политические пристрастия — побоку. Теперь есть только единоначалие и строгая дисциплина. Это помогло коллективу устоять, когда начались попытки его расколоть.

Мне принесли телеграмму на правительственном бланке:

Москва

Управление безопасности по Москве и Московской области.

Вам надлежит незамедлительно предпринять исчерпывающие меры для обеспечения правопорядка и безопасности граждан, строго соблюдать Конституцию и законы Российской Федерации. Указом исполняющего обязанности Президента А. В. Руцкого от 22.09.93 г. НР 2 вам представляются полномочия для пресечения любых противоправных действий, в том числе и тех, которые могут быть предприняты в связи с антиконституционным Указом Б. Н. Ельцина от 21 сентября 1993 г. НР 1400. Об исполнении телеграфируйте. Исполняющий обязанности Президента Российской Федерации А. Руцкой. Председатель Верховного Совета Российской Федерации Р. Хасбулатов =

Отправил в мусорную корзину.

В тот же день к белодомовцам присоединились Баранников, назначенный Руцким на должность «министра безопасности», Ачалов («министр обороны»), Дунаев («министр внутренних дел»). Я их назвал «министр безопасности Белого дома», «министр обороны Белого дома» и «министр внутренних дел Белого дома».

И от Баранникова пришла «правительственная телеграмма»:

Приказ Министра безопасности Российской Федерации № 1.

22 сентября 1993 года Москва

На основании Указа исполняющего обязанности Президента Российской Федерации от 22 сентября 1993 года № 3, утвержденного постановлением Верховного Совета Российской Федерации от 22 сентября 1993 года № 57886-1, 22 сентября 1993 года вступил в должность Министра безопасности Российской Федерации. Приказ объявить личному составу. Министр безопасности Российской Федерации генерал армии В. П. Баранников =

И это отправил в мусорную корзину, предварительно ознакомив заместителей. Они были возмущены: как же этот человек не понимает, что «подставляет» такими действиями всю систему?!

Межведомственный тест на лояльность состоялся на следующий день.

На сессию Мособлсовета по просьбе его председателя Клименко и губернатора Тяжлова пришли руководители Московского военного округа, военком Московской области, начальник областного ГУВД и я. Депутаты требовали от нас признать незаконными действия Ельцина и четко, во всеуслышание объявить, кто для нас Верховный главнокомандующий — Руцкой или Ельцин. Мы переглянулись, кто встанет первым. Вышел на трибуну я и сказал: для меня и сотрудников Московского управления президент и верховный главнокомандующий — Ельцин, что и прошу впредь иметь в виду уважаемых депутатов. Зал недовольно загудел, зато остальные командиры после этого, вздохнув с облегчением, вышли по очереди и повторили то же самое.

Конечно, приходилось общаться с теми, кто находился внутри Белого Дома. Из их рассказов складывалась картина, в целом совпадавшая с нашими представлениями. Видя, что массового антиправительственного протеста нет, депутаты начинали постепенно склоняться к компромиссам. Хасбулатов это замечал и старался на них давить, воодушевлять, стремясь не допустить массового дезертирства.

Но почти сразу мы зафиксировали и другую, чрезвычайно опасную тенденцию в настроениях и поведении обитателей Белого Дома. Хладнокровному, терпеливому и стратегически мыслящему Хасбулатову все труднее становилось влиять на впавшего в истерический раж Руцкого. И уж совсем неподконтрольно ему было военное крыло: генералы Ачалов, Варенников, Макашов (Баранников и Дунаев были на вторых ролях, их считали перебежчиками) и дорвавшиеся до хранившихся в Белом Доме запасов оружия боевики. Среди них выделялись члены «Союза офицеров» Терехова, члены РНЕ («Русское национальное единство») Баркашова, бойцы, добравшиеся из Приднестровья, и некие казаки, которых с прочими объединяло стремление «очистить Россию от жидов и масонов». Эти люди были наиболее авантюрно и преступно настроены, и от них следовало ожидать наибольших неприятностей.

Но мы прозевали момент резкой смены настроений полевых командиров, когда все эти баркашовцы, «союзофицерцы», рижские и вильнюсские омоновцы, приднестровцы, которых мирное развитие событий не устраивало, решили перейти к диверсионно-террористическим актам. Именно они пролили в Москве 23 сентября первую в этих событиях кровь.

Первой, еще бескровной диверсией стала вылазка штурмовиков во главе с Макашовым. 22 сентября они захватили резервный центр Комитета гражданской обороны, надеясь получить доступ к спецсвязи (в Белом Доме она была отключена). Обнаружив неработающую аппаратуру, мятежники удалились, несолоно хлебавши.

23 сентября в 17 часов у Горбатого моста, что рядом с Белым Домом, я встретился с Тереховым. Несмотря на пасмурную погоду и небольшой дождь, мы с Ю. С-вым пришли в пиджаках, специально расстегнув их, чтобы не нагнетать обстановку.

Нас окружила группа из восьми человек, включая Терехова, наставивших на нас автоматы.

— Стас, прикажите вашим людям отвести стволы. Нечаянно кто-нибудь выстрелит — ни вам, ни нам хорошо не будет, — сказал я.

Команда последовала, разговор можно было продолжить.

Я предложил взять трехчасовой мораторий на применение силы: мы даем друг другу слово, что в ближайшие три часа никто стрелять не будет. Через три часа встретимся и продлим еще на три часа. И так далее.

Терехов согласился и дал «честное слово офицера». В 20:00 снова подъехали, но Терехова не увидели, зато услышали, как с балкона Белого дома Анпилов кричит участникам постоянного митинга: «В эти минуты защитники Белого дома во главе с подполковником Тереховым штурмуют здание сил СНГ на Ленинградском проспекте!»

Стало ясно: белодомовцы пошли на то, чтобы начать в России новую гражданскую войну.

В этой вылазке тереховцы убили двоих: милиционера Свириденко и случайную свидетельницу событий. Вот тебе и «честное слово офицера»[228]. Так пролилась первая кровь. И вина за нее, за переход политической борьбы в кровавую бойню, лежит на наших противниках. А нас подвел наш политический опыт. В своей борьбе мы никогда не прибегали к насилию, видя в работниках МВД таких же граждан своей страны. А те, кто любят называть себя патриотами, легко принимают решение стрелять в земляков. Так было в 93-м, так случалось и потом. Не учли мы этого желания убивать, которое жило во многих, стоявших по другую сторону ограды. Почему-то именно те, кто любит называть себя «патриотами» и слывет таковыми в общественном мнении, бывают весьма охочи до пролития крови своих земляков и других людей во внутренних и внешних авантюрах.

С этого момента обстановка радикально изменилась. Ельцин потребовал сдачи всего имеющегося у белодомовцев оружия, кордон вокруг здания из символического стал полноценным.

Мне позвонил командующий 14-й гвардейской армией, дислоцированной в Приднестровье, генерал-майор Александр Лебедь. Мы были знакомы с августа 1991-го, с подавления путча ГКЧП. Летом 1992 года это знакомство возобновилось по неожиданному поводу. Лебедь попросил помочь с учебниками для школьников Приднестровья: «Скоро учебный год, а ребятам не по чему учиться». Мы посмеялись над тем, какими вопросами приходится заниматься командарму. Попросил прислать заявку и передал ее Лужкову. Мэр быстро организовал сбор необходимых учебных материалов, которые торжественно передали властям Приднестровья.

В этот раз повод куда серьезнее. Лебедь сообщил, что из Приднестровья в Москву на помощь Верховному Совету выехал почти в полном составе, со штатным вооружением, батальон «Днестр» и другие добровольцы. Промежуточная стоянка у них будет в городе Козельске Калужской области.

Не батальон, но около 70 человек в Козельске встретили и развернули, отняв оружие и предупредив о возможной ответственности.

Понимание, что события стремительно покатились к кровавой развязке, подтолкнуло к поискам каких-то контактов.

Одним из первых, ночью, приехал мой предшественник в должности начальника Московского управления Прилуков. Стращал всяческими бедами и уговаривал перейти на сторону «законного руководства России» — Хасбулатова, Руцкого. Было заметно, что он, будучи достаточно разумным человеком, понимал, что блефует. В конце концов, когда разговор пошел то ли по второму, то ли по третьему кругу, я предложил:

— Виталий Михайлович, давайте поспорим. Если вы выиграете, то все равно меня повесите, как обещает Руцкой. А если мы выиграем, вы мне ставите бутылку хорошего коньяка. Соглашайтесь — ставки явно в вашу пользу.

Коньяк Прилуков так и не поставил, но нужно отдать ему должное — про свое обязательство помнил и впоследствии всякий раз заводил о нем речь.

Затем — встреча в Конституционном суде. Приехали вместе с Лужковым. Председателя КС Зорькина мы считали фактическим членом команды Хасбулатова. Ходил слух, что Хасбулатов искушал его президентскими перспективами. Мы надеялись, что это всего лишь слух, и можно с помощью Зорькина повлиять на белодомовцев, устроить сбалансированное и мирное решение. Разговор был спокойный и конструктивный, хотя, конечно, с изрядным внутренним напряжением. Валерий Дмитриевич был настроен решительно: Указ № 1400 неконституционен. Да мы и не спорили.

Я обратил внимание на то, что по сути указ — не более чем решение о проведении досрочных выборов высших органов власти. Что выборы парламента проходили в стране, где действовала 6-я статья Конституции о руководящей роли КПСС, да и президента избирали еще в СССР. Что, безусловно, Указ № 1400 — нарушение буквы Конституции. Но и действия съезда, Верховного Совета и лично Хасбулатова в течение последних полутора лет, когда они забирали себе одно за другим высшие государственные полномочия, тоже нарушение Конституции, если не буквы, то духа новой России с устоявшимся представлением о необходимости разделения властей. Хотел было добавить, что и сама Конституция — дырявая, сформированная в процессе многократного перештопывания советско-коммунистического Основного закона, но вовремя осекся: не при главе КС говорить об этом. Предложил следующий вариант: КС выступает с заявлением о серьезном и длительном конституционном кризисе, обусловленном действиями обеих ветвей власти, призывает немедленно объявить о скорейшем проведении досрочных выборов президента и парламента, принятии новой Конституции. Мы же попытаемся уговорить Ельцина пойти на отмену Указа № 1400 в обмен на решение о досрочных выборах президента и парламента.

Зорькин, подумав, согласился и сказал, что Конституцинный суд, он надеется, завтра же выступит с таким заявлением.

Мы с Лужковым ушли с ощущением, что сделан важный шаг к мирному урегулированию. Понятно, Ельцин может воспринять эту инициативу-экспромт неоднозначно, по крайней мере, мне это может стоить кресла замминистра. Но дело того стоило.

Увы, КС на следующий день с таким заявлением не выступил, остался на прежних позициях.

Через несколько дней еще один звонок Лужкова:

— Евгений Вадимович, с вами хотят встретиться Баранников и Дунаев.

— Нет проблем, пусть приезжают.

Лужков как-то хулигански-весело засмеялся:

— Они боятся, что вы их сразу расстреляете. Они просят встретиться у меня — под мою гарантию их безопасности.

— Хорошо, давайте у вас.

— Но, правда, дайте слово, что с ними ничего не случится. Они очень боятся.

— Пальцем не трону. Даю слово.

Большая часть разговора протекала по традиционному для тех дней сценарию. Гости (говорил, в основном, Дунаев, Баранников больше молчал) с жаром рассказывали о незаконности действий Ельцина, о сплоченности белодомовцев. Потом перескакивали на свои личные обиды и козни тех, кто недавно добился их увольнения. Потом — опять о «правом деле защитников Конституции».

Дунаев удивил:

— Только мы с Виктором Павловичем всех там сдерживаем. Если бы не мы, Хасбулатов с Руцким уже обратились бы напрямую к народу — и вас бы всех смели. Народ готов к восстанию.

Похоже, Дунаев верил тому, что говорил. Или в нем умер великий артист… Мы с Лужковым спокойно объяснили, что подобная точка зрения чрезвычайно далека от действительности и предложили обоим, пока не поздно, перестать разрушать собственную репутацию и расстаться с этим сбродом, на глазах теряющим чувство меры.

Дунаев с жаром возражал, но Баранников под конец отозвал меня в сторону и тихо сказал:

— Евгений, я же не идиот, я все понимаю. Просто так уйти я не могу. Не хочу, чтобы думали, что испугался и сбежал. Завтра я им прямо все скажу и уйду оттуда.

— Палыч, не затягивай.

— Завтра уйду. Слово!

На следующий день мне позвонил Голушко и попросил дать пресс-конференцию о настроении сотрудников министерства. Мне такой подход показался неправильным:

— Николай Михайлович, и сотрудникам министерства, и стране в целом важно знать позицию руководства министерства, а не Московского управления. Думаю, нужна ваша, а не моя пресс-конференция. В крайнем случае — пресс-конференция первого заместителя министра.

— Вы тоже — заместитель министра.

В общем, стало понятно, что в главном здании хотят ситуацию переждать.

Пресс-конференция имела совершенно неожиданный успех. Кажется, это был единственный случай, когда ради возможности показать выступление представителя спецслужб в прайм-тайм поменяли сетку вещания 1-го федерального телеканала.

Некоторые цитаты:

Вопрос: Председатель Верховного Совета Хасбулатов заявил, что его поддерживают 13 % сотрудников министерства безопасности. Это так?

Е. С.: Думаю, больше. Всегда говорил, что взгляды сотрудников министерства не сильно отличаются от того, что думает народ. Апрельский референдум показал, что на стороне Хасбулатова и съезда примерно 25 % населения. Так что, полагаю, и у нас примерно 25 % сотрудников согласны с Белым Домом. Но вы же имеете в виду другое. Вас интересует, сохраняется ли управляемость министерства как организации? Да, сохраняется. Наши сотрудники — люди военные, и лучше других понимают, какой бедой может обернуться раскол в силовых структурах, когда одна часть окажется с оружием в руках на одной стороне конфликта, другая — на другой.

Вопрос: А что бы вы порекомендовали Хасбулатову?

Е. С.: Выполнить указ президента, вернуться к исходному месту работы — в Институт имени Плеханова — и готовиться к предстоящим выборам. У него хорошие шансы победить в своем избирательном округе.

Вопрос: Что вы скажете о поведении своего бывшего шефа Баранникова?

Е. С.: А вот на этот вопрос я предпочел бы пока не отвечать. Давайте подождем до конца дня.

Но ни в этот день, ни вообще до конца конфликта Баранников из Белого Дома не ушел. Его практически не было видно вплоть до 3 октября. Но может быть, его заключительная реплика на встрече у Лужкова вообще преследовала цель обеспечить безопасный отход. Было заметно, что он действительно опасался за свою жизнь. Напрасно.

Одна из наиболее информативных ночных встреч у меня была с Сергеем Кургиняном[229], старавшимся пробить дорогу в круг влиятельных политологов. Он в то время обитал в Белом доме, консультировал Хасбулатова и хорошо знал тамошнюю обстановку. Кургинян пришел под предлогом — привлечь меня на сторону белодомовцев.

Поскольку он склонен к неудержимому словоизвержению, достаточно было просто сидеть и слушать, время от времени подливая чай. В почти трехчасовом монологе Кургинян подробно рассказал о настроениях в Белом доме, отношениях его обитателей, в том числе «партии мира» во главе с Хасбулатовым и «партии войны» во главе с Макашовым, готовящейся к активному выступлению, о роли Зорькина и Руцкого. В его изложении основа стратегического плана состояла в том, чтобы затянуть противостояние, измотать силы милиции согласованным давлением из Белого Дома и со стороны уличного протестного движения («Вы устанете, мы — нет»), распространить образ окруженных депутатов как «страдальцев за народ» и разогревать обстановку ссылками на бескомпромиссность Ельцина.

Кургинян ушел, упиваясь своей отвагой (как же — проник в «логово врага»!), а я стал думать обо всем, что он рассказал («болтун — находка для шпиона»).

Пришел к выводу, что их план не безнадежен, и срочно нужно его ломать: заставить обитателей Белого Дома вылезти из гнезда и втянуть их в гласный политический переговорный процесс, который либо приведет к какому-то компромиссу, не затрагивающему главного — досрочных выборов и переформатирования власти от советской модели к разделению властей, — либо покажет, что для руководства белодомовцев целью является свержение Ельцина и расправа с его сторонниками, и к компромиссам во благо страны они не готовы. А это могло не устроить значительную часть их коллег — с предсказуемым результатом, расколом в их рядах.

Запустить этот процесс могло бы авторитетное обращение лица (лиц), не втянутого в схватку. Такого, отказав которому белодомовцы поставили бы себя в проигрышное положение.

Решение было единственным — Патриарх Алексий II (Ридигер). Как вовлечь его в процесс, тем более, что он сейчас в США? Учитывая сложную его биографию, он, и вообще никто, не должен знать, что это — инициатива одного из руководителей спецслужб, пусть я в данном случае и выступал в личном качестве. Согласовывать идею в МБ или администрации президента нельзя: информация оттуда течет, как из дырявой бочки.

Утром поехал к Лужкову — поговорить о делах текущих, и в разговоре, как бы невзначай, бросил: «Хорошо бы патриарх вернулся и инициировал переговоры сторон под эгидой РПЦ во избежание насилия. Никто бы ему не посмел отказать».

Уже через секунду Лужков искал патриарха, с которым он был очень близок и по делам веры, и по делам возвращения и восстановления храмов.

Алексий II согласился гораздо быстрее, чем можно было ожидать, срочно вернулся в Москву, 30 сентября взялся за посредническую миссию, и 1 октября в Свято-Даниловском монастыре началось то, что так удачно назвали «тишайшими переговорами».

Сложно сказать, в какой степени именно они взорвали планы белодомовцев. Но для нерадикальных депутатов это открыло путь к выходу из противостояния и обозначило возможную изоляцию непримиримой верхушки во главе с Хасбулатовым и, тем более, «партии войны» Руцкого-Макашова, что стало бы нашим очевидным стратегическим успехом. Понимал это и Хасбулатов, яростно дискредитировавший первый протокол о намерениях, в котором шла речь о разоружении незаконных вооруженных формирований в Белом Доме и об изъятии оружия из неконтролируемого оборота.

В ответ радикалы 2 октября устроили беспорядки на Смоленской площади. В тот день попытку их прорыва к Белому Дому удалось остановить. Но озлобление и агрессивность демонстрантов подтверждали: нападения на сотрудников милиции будут продолжаться.

Мы с Николаем Куликовым, заместителем начальника ГУВД Москвы, возвращались после завершения столкновений со Смоленской площади к Новому Арбату, где, от греха подальше, стояли наши машины, когда из толпы у входа в метро на внешней стороне Садового кольца крикнули: «Савостьянов, придем к власти — первая пуля твоя!»

Повернулся и подошел к толпе: «Кто сказал?» Невинный, казалось бы, вопрос произвел в точности то же действие, что и призыв Остапа Бендера: «Свидетели, записывайтесь!» Как и у классиков, «все правдолюбцы поскучнели, глупо засуетились и стали пятиться. В толпе образовались промоины и воронки. Она разваливалась на глазах… Работая локтями, свидетели выбирались прочь». А ведь я был один, без охраны и почти без оружия. Потом узнал, что «угрожал» мне работник Федерации независимых профсоюзов, тихий и совершенно безобидный человек.

Следующий день, 3 октября, стал началом массового кровопролития в Москве. В эти два дня говорить о гражданской войне можно было уже безо всяких натяжек.

Толпа демонстрантов под красными флагами, двигаясь от Октябрьской площади, прорвала заслоны милиции у Крымского моста. Милиционеров зверски избивали, отбирали у них каски, щиты и резиновые палки (другого оружия не было). Милицейские и другие машины захватывали, переворачивали, поджигали.

Толпа быстро докатилась до Белого Дома, смяла оцепление, завладела спецсредствами.

На ее сторону перешла Софринская оперативная бригада особого назначения (21 ОБрОН). Началась перестрелка. Под призывы Макашова «Вешать всяких мэров, пэров, херов» уже основательно вооруженная толпа штурмом взяла расположенное напротив Белого Дома здание мэрии, схватила работников мэрии, в том числе представителя президента Владимира Комчатова и вице-премьера московского правительства Александра Брагинского. Их спас от расправы один из лидеров Фронта национального спасения и недавно еще наш соратник по «Демократической России» Илья Константинов. И пораскидала же нас жизнь!..

Едва ли не центральным персонажем в озверевшей толпе был… Баранников — в кожаном пальто, под которым угадывался бронежилет, с автоматом в руках.

В это время я находился в штабе МВД и видел растерянность руководителей министерства: к такому развитию событий никто не был готов. Мгновенный коллапс громадной по численности силовой структуры в ситуации в общем-то штатной застал всех врасплох.

Обстановка сразу стала очень напряженной. Готовых боеспособных резервов для немедленного наведения порядка в городе не было. Не было в городе и президента. Москва на несколько часов оказалась совершенно беззащитной.

Дважды москвичам в те годы пришлось наблюдать роковые социально-политические потрясения, и каждый раз оставалось только удивляться, насколько вся мощь государства в считанные часы может быть парализована и бесполезна, если не опирается на поддержку общества.

Позвонил Лев Пономарев, давний соратник по «Демократической России». Наш с ним разговор кем-то был неправильно истолкован, и в прессе появились саркастические заметки на тему «Начальник Московского управления порекомендовал демократам… [в общем — убегать]». Для истории расскажу об этом эпизоде чуть подробнее, как он запомнился мне и Пономареву.

— Женя, что происходит?! Милиции в городе нет, коммунисты (так для простоты называли белодомовцев и их сторонников) хозяйничают.

— Лев, пока ничего не могу сказать.

— Но что нам делать? … (в общем — убегать), что ли?

Лев, когда очень взволнован, мог быть чрезвычайно напорист, что часто вызывало раздражение. А тут еще вокруг столько чрезвычайных проблем, что отвлекаться на психотерапию совсем не хотелось:

— … (в общем — убегайте).

Тут же спохватился, сообразив, что есть важное дело, которое, кроме «Демократической России», сейчас никто не сделает. Нельзя отдавать без боя улицу. Если силы правопорядка на улице будут видеть только «красно-коричневых», они будут казаться единственными выразителями народных чаяний, и противостоять их нажиму органы правопорядка не смогут. Значит нужно…

— Лев, вот что нужно сделать: выводите людей на улицу, чтобы показать: народ не с Белым Домом, народ — с Ельциным.

— Ты считаешь, нужно выводить людей?

— Да, Лев, нужно.

Пономарев, оторвавшись от трубки, громко сказал кому-то кричащему и галдящему:

— Тихо вы! Вот Савостьянов считает, что нужно выводить людей на улицу.

На том наш разговор закончился, и только много лет спустя Пономарев разъяснил мне суть того, что происходило на том конце провода.

«Дорогой Женя! По разговору 1993 года. […] Я тебе звонил в тот момент, когда у нас шел координационный совет «Демроссии», в здании, где сейчас Совет Федерации. И мы на координационном совете приняли решение: т. к. армия не вышла, выводить на улицу людей в защиту демократической власти, понимая, что погромщики уже идут по Тверской в сторону центра.

До разговора с тобой я позвонил Филатову и сказал ему, что мы сейчас выводим людей на улицу. Он ответил мне, что это нельзя делать, т. к. они сейчас будут выводить армию, и мы будем им мешать. Первый звонок ему у меня был между 15 и 16 часами. Он сказал перезвонить через час.

Примерно через час, между 16 и 17, я ему опять звонил — он опять сказал, что надо ждать армию.

Примерно в это время я позвонил и тебе. Все это время рядом со мной стоял Шнейдер, который хотел звонить на «Эхо Москвы» и объявлять о выводе людей, т. к. мы должны были выполнять решение координационного совета «Демроссии» и выводить людей. А я хотел согласовать это с Кремлем.

Твои слова сыграли роль спускового крючка… Мы выступили по «Эху» (я и Глеб Якунин) в районе 18 часов, призвав всех к мэрии Москвы. И уже около 19 часов тысячи людей были там и строили баррикады. Часть людей вышла на Красную площадь, и я их отвел также к мэрии».

На многих объектах, несмотря на доведенные директивы, меры безопасности должным образом не усилили, что позволяло террористам атаковать с ходу, без предварительной отработки и планирования операций.

Все это напоминало разрастание метастазов страшной опухоли, центром которой стал Белый Дом. По стране начинала расползаться гражданская война.

Удар нужно было наносить не по метастазам, а по самой опухоли — Белому Дому, превратившемуся из политического учреждения в логово вооруженных террористов и бандитов, для которых депутаты и сотрудники были лишь «живым щитом». Позвонил Барсукову и понял: соответствующее решение в Кремле уже принято.

Вечером боевики начали атаку на телецентр «Останкино». Со стороны нападавших в ход пошли гранатометы и пулеметы из арсенала Белого Дома. Ответный огонь защищавших телецентр бойцов отряда МВД «Витязь» во главе с подполковником Лысюком и подошедших БТР сначала прижал боевиков к асфальту, а потом рассеял их. Число погибших с обеих сторон приблизилось к пятидесяти.

Решение по разгрому групп боевиков, засевших в Белом Доме, принималось и выполнялось с трудом. Да, армейские колонны двигались к Москве. Но мы знали: в офицерской среде, особенно на коротких остановках, начинались злые споры: «Да пошли они…», «Заварили кашу, а нам расхлебывать…», «Опять на нас все свалят», «А чего нам за Ельцина воевать? Что он нам дал?» И так далее.

К утру 4 октября вооруженные мятежники снова сконцентрировались в Белом Доме.

Позвонил Голушко и поставил задачу заблокировать тоннель от Белого Дома к Кольцевой линии метро, чтобы не дать боевикам прорваться с оружием наружу. Насколько известно, других боевых задач перед МБ никто не ставил. А эта была доведена в виде устного распоряжения.

Изучили со специалистами мэрии и Московского метрополитена планы подземных коммуникаций, произвели расчет необходимых сил и средств. Стало ясно, что при попытке прорыва придется положить там очень много людей.

Те, кто работал в шахтах, хорошо знают, насколько сильнее фугасное действие взрыва в замкнутом пространстве. В условиях боевого применения гранат и мин в тоннелях и штольнях их поражающие свойства кратно выше, чем на открытых пространствах. Никто не знал, будут ли выходить под землей только боевики и бандиты, или вместе с ними окажутся и депутаты, и сотрудники аппарата Белого Дома (скорее всего, именно так и было). Причем одновременно люди смогут безопасно выходить из здания на улицу. И только мы должны устроить слепую и ненужную бойню. Да и среди наших сотрудников могут быть потери, пусть даже и небольшие. Зачем?

Исходя из этих соображений, взял грех на душу и решил поручение (приказ?) Голушко не исполнять, прекратить на время штурма движение метропоездов по Кольцевой и Калининской линиям. Заранее эвакуировать всех пассажиров и дать обитателям Белого Дома спокойно разойтись. Будет нужно — потом найдем поодиночке.

Соответствующую задачу поставил Сеину. Ему пришлось сломить сопротивление начальника метрополитена Гаева, опасавшегося брать на себя ответственность за остановку двух линий. Подействовала лишь угроза отдать его под суд в случае гибели хоть одного пассажира, хоть одного сотрудника метрополитена. Движение поездов было прекращено, «третий рельс» обесточен, люди выведены на поверхность. Проход «белодомовцам» был открыт.

Впрочем, по свидетельству некоторых очевидцев, Баркашов, например, преспокойно уходил из Белого Дома через главный вход под приветственно-удивленное «О, и Петрович здесь» Коржакова. Позднее было приятно узнать, что такую же позицию — не проливать кровь — заняли бойцы «Альфы, «Вымпела», ВДВ.

Потом — прицельный огонь танков болванками по верхним этажам здания, истерика Руцкого, капитуляция боевиков, депутатов и прочих белодомовцев, арест верхушки бывшим моим заместителем Трофимовым, несколько часов шальной стрельбы по шальным же сигналам о снайперах и террористах, пока примерно к пяти часам пополудни все не утихло. В городе спорадическая стрельба шла еще почти всю ночь, хотя на улицах действовал введенный накануне комендантский час.

134 погибших[230] — цена политического безумства Верховного Совета и его сторонников, агрессивных до потери человеческого облика, не останавливающихся ни перед чем.

Разгон съезда и Верховного Совета, режим чрезвычайного положения в Москве на три месяца создали благоприятную почву для реализации указного права, для проведения реформ. Но… только на три месяца.

Ельцин использовал «окно возможностей» для ряда экономических преобразований. Продлил срок действия ваучеров и утвердил программу приватизации, определив этап вступления всего народа в число собственников российского богатства. (Знаю, тут читатель скептически скривится. Сам к этой теме постоянно критически возвращаюсь. Но все-таки шанс был дан каждому. А уж кто как им распорядился… В том числе и я оставил себе на память от приватизации симпатичный розовый «Сертификат». И ни на кого не ропщу). Поддержал либерализацию внешней торговли и упорядочение злополучных внешнеторговых квот[231]. Помог (отсрочки по кредитам, льготы по налогам и пошлинам) задыхавшейся от безденежья… нефтяной отрасли[232]. Еще активнее был в политических преобразованиях. Главное — он решил не оставлять новому парламенту работу над Конституцией и указал принять ее в один день с выборами в Государственную думу и Совет Федерации. В связи с этим возобновилась работа Конституционного совещания и особенно его рабочей комиссии.

Понятно, что после подавления мятежа работы по основному месту службы у меня было более чем достаточно. Но «назвался груздем — полезай в кузов», и пришлось продолжить участие в работе над Основным законом.

Совещание стало другим. Регионы, экс-депутаты, политические партии явно ослабили интерес к нему, понимая, что их звездный час позади. Работа сконцентрировалась в комиссии и шла в кильватере личной президентской логики. Так, президент получил еще больше полномочий за счет изъятия их у парламента, а чрезмерные претензии республик были отклонены, субъекты Федерации статусно выровнялись.

Из Конституции ушли почти все ссылки на Федеративные договоры, республики потеряли свой статус суверенных государств[233], их правовая система должна была соответствовать общефедеральному законодательству. Как справедливо писал в книге «Взлет и падение парламента» Виктор Шейнис: «Это окончательно перечеркивало притязания на договорную, а не конституционную, исторически сложившуюся основу РФ». Угрозы территориальной целостности страны ушли в небытие. Исчезло положение о формировании Совета Федерации из руководителей региональных органов власти.

Президент получил дополнительные полномочия в отношении правительства. Теперь он сам назначал премьера с согласия Думы, мог настаивать на одной и той же кандидатуре под угрозой роспуска Думы.

Исходя из личных перспектив Ельцина, сняли предельный возраст для кандидата на пост президента — 65 лет. (К выборам 1996 года ему как раз исполнилось бы 65 лет, в «дооктябрьских» прениях это держали в голове все.) Конечно, не раз поминали сменявших друг друга кремлевских старцев: Брежнева, Андропова, Черненко. Опасаясь бойкота и срыва инаугурации, поменяли условие приведения к присяге с «Присяга приносится… перед Федеральным Собранием в присутствии Конституционного Суда Российской Федерации» на «Присяга приносится… в присутствии членов Совета Федерации, депутатов Государственной Думы и судей Конституционного Суда Российской Федерации».

Важнейшим стало решение о ликвидации всей системы «Советов» как органов власти. Повторю основной тезис вступительной речи Ельцина на Конституционном совещании: народ уже расстался с советско-коммунистическим прошлым, а российская государственность еще «растет» оттуда. Из сегодняшнего далека считаю необходимым добавить: с моей точки зрения, одна из важнейших идей, заложенных в Конституцию, — ограниченное правопреемство Российской Федерации относительно СССР. В п. 2 Раздела 2 это определяется следующим образом: «Законы и другие правовые акты, действовавшие на территории Российской Федерации до вступления в силу настоящей Конституции, применяются в части, не противоречащей Конституции Российской Федерации».

У этого положения множество следствий. Внесудебные репрессии по решению «троек» и конфискации «революционными актами» ГубЧК и тому подобных внеправовых инстанций, организация «Голодомора» и захватов чужих земель, да, в сущности, и вся советская власть, сформированная силовым захватом и удерживавшаяся методами откровенной диктатуры, в современной России не должны иметь ни малейшей правовой силы. Россия была захвачена коммунистами, и за их преступления и безобразия отвечать не должна и не может.

И еще: именно в этот период личные обязательства и связи изменили конституционный статус прокуратуры. Рабочая комиссия поначалу склонялась к тому, чтобы в Конституции прокуратура вообще не упоминалось, чего я настойчиво добивался. Ее статус самостоятельной, жесткой вертикальной структуры с широчайшими полномочиями, безоговорочно подчиненной одному лишь Генеральному прокурору, не укладывался ни в какие конституционные рамки — и не исполнительная власть, и не судебная. Склонялись к тому, что прокуратура будет определена либо как орган исполнительной власти с узким кругом полномочий и уж во всяком случае без «общего надзора», либо станет частью министерства юстиции. Потом все-таки записали, что прокуратура возглавляется Генеральным прокурором, который назначается Советом Федерации по представлению президента. На том, казалось, порешили. Но 5 октября вместо Степанкова Генеральным прокурором назначили Казанника, который в 1989 году уступил свое место в Верховном Совете СССР Ельцину. И вот, чуть ли не ночью прорвавшись к президенту, Казанник упросил его «не губить прокуратуру». Отказать человеку, сыгравшему в его жизни такую важную роль, Ельцин не смог (о чем, думаю, пожалел уже через 5 месяцев, когда разыгралась история с исполнением думского решения об амнистии).

Смущенный Филатов сказал членам рабочей комиссии, что «Борис Николаевич очень просил пересмотреть принятое вчера решение». Я и еще несколько человек возражали, но большинство согласилось. Так в главе «Судебная власть» появилась более детализированная 129 статья о прокуратуре как централизованной системе. Фактически — самостоятельной ветви власти.

И еще. Ельцин отменил собственный указ о досрочных выборах президента (были назначены на 12 июня 1994 года). Таким образом, полномочия президента сохранялись до лета 1996 года. Враг повержен — к чему компромиссы? Победитель получает все…

В названии главки нет ошибки или опечатки. Именно так, без кавычек.

День 12 декабря — выборы в новый парламент, Государственную думу, всенародное голосование по проекту новой Конституции — должен был стать днем триумфа Ельцина, закрепив результаты изнурительной борьбы последних четырех лет. Ельцин должен был стать непререкаемым главой крупнейшего в мире государства, одной из ядерных сверхдержав, возглавить сформированную им в сражениях политическую систему, основанную на демократии, получить твердую почву под ногами для стремительного проведения задуманных реформ. Он, его окружение, демократы вообще торжествовали: избавление от зловредного советского съезда, к чему они так долго призывали, свершилось. С их непосредственным участием. Скорое воздаяние голосами избирателей казалось им самоочевидным.

Но мудр был Соломон: «Придет гордость, придет и посрам-ление»[234]. Аналитические материалы, которыми мы располагали, вызывали тревогу. Они говорили о серьезнейшем изменении народных настроений.

Это изменения не против Ельцина, не против Хасбулатова. Они против нас, против всей власти. Против тех, кто, получив активную поддержку на апрельском референдуме, втянулся в торги, в драку за власть. Против тех, кто, проводя июльскую денежную реформу, подобно коммунистам, обошелся с людьми, как с ничтожествами. Кто бесконечными интригами опутывал исполнительную власть и ставил палки в колеса реформам. Кто, торжественно вручая ваучер, обещал, что цена этой бумаги — две автомашины «Волга», а ко дню голосования опустил ее до 15 долларов. Кто с ловкостью фокусника жонглировал Конституцией, раз за разом меняя ее под себя. Кто не помог соплеменникам, оказавшимся за рубежом. Кто, в конце концов, заигравшись во власть, довел дело до стрельбы из гранатометов и пулеметов по погрузившемуся в ночной мрак телецентру, а потом — до танковых выстрелов по Белому дому солнечным московским утром.

Не тяжелая экономическая ситуация, не нищета, инфляция и безработица (с их гнетом люди как-то свыклись, а многие и приспособились, и еще в апреле эти обстоятельства влияли на результаты голосования не очень заметно) — именно отношение властей к людям вызвало отторжение от них. Всем властям — и тем, и этим. И прошлым, и новым.

Думские выборы 1993 года стали первой посткоммунистической избирательной кампанией, не считая успешного для «Демократической России» референдума 1993 года. Но то — референдум. В нем негде разгуляться многочисленным эго людей, скакнувших за три-четыре года из безвестности в славу и азарт политической жизни (к себе отношу это в полной мере).

Масштаб этих эго хорошо охарактеризовал Филатов: «Люди не умеют себя адекватно оценить… 80–90 % обратившихся ко мне депутатов видят себя министрами и вице-премьерами».

«Министрами и вице-премьерами» — это еще полбеды. Беда, что некоторые призванные во власть бюрократы, такие как Гайдар, ощутили себя публичными политиками. А публичные политики, такие, как Попов, Шахрай, Явлинский, Травкин, Лысенко и ряд других решили развить библейский эвакуационный принцип до «каждой твари — по партии», во главе которой можно проскочить в депутаты создаваемой Думы.

У Гайдара — «Выбор России», у Явлинского — «Яблоко», у Шахрая и Станкевича — ПРЕС (Партия российского единства и согласия), у Травкина — ДПР (Демократическая партия России), у Попова и Собчака — РДДР (Российское движение демократических реформ). То есть демократы пошли на парламентские выборы 1993 года не единым сплоченным блоком, а каждый сам по себе. Так, шанс на сохранение сильной демократической организации был принесен в жертву личным амбициям недавних героев.

Они разорвали в клочья «Демократическую Россию», дезориентировали народ и тем самым обрушили возможности демократически настроенных избирателей. А ведь народ еще не разуверился в цели, к которой он тянулся последние лет 15–20: жить как на Западе.

Результат (по партийным спискам) оказался убийственным:

ЛДПР — 22,92 %;

«Выбор России» — 15,51 %;

КПРФ — 12,4 %;

«Женщины России» — 8,13 %;

Аграрная партия России — 7,99 %; «Яблоко» — 7,86 %; ПРЕС — 7,63 %;

Демократическая партия России — 5,52 %.

Сенсацией стала ЛДПР Жириновского. Его отличало умение выходить за пределы допустимого, эпатажно-агрессивная риторика и идеология национал-империалистического реванша («разбомбим», «засыплем ядерными отходами», «захватим» и т. п.), со временем вошедшие в моду. Он виртуозный мастер договариваться с властью и объяснять мгновенную смену собственных взглядов. Это стабильно приносит его партии 6–7 % на выборах. В 1993 г. на него сработала непричастность ни к 10-дневной войне, ни к каким-либо действиям и ошибкам власти. Отсюда еще примерно 16 %.

Партии, рожденные «Демократической Россией», набрали в сумме около 40 % голосов. Но, разбросав их, уступили лидерство империалистам. Хуже того, они и в Думе не смогли сформировать устойчивую коалицию, хотя и обладали 132 местами из 320 определившихся (остальные — независимые).

Третье место КПРФ — большой успех, учитывая, казалось бы, недобрую славу событий августа 1991 года (ГКЧП) и сентября-октября 1993-го, так или иначе связанных с партией коммунистов. Но коммунисты приватизировали историческую память двух поколений о «прекрасной и героической молодости» и бонус 72 лет подавления политических конкурентов. Подтвердив, таким образом, мой тезис, что участие коммунистических партий в российских выборах еще лет пятьдесят будет искажать их результаты.

11 % (четвертое место) набрала своеобразная «Партия гнева» — люди, проголосовавшие «Против всех» или испортившие бюлллетени. Добавив 16-процентую «премию ЛДПР» получим масштаб протестного голосования — много больше, чем за любую партию.

Поражение «третьей силы», на роль которой претендовали руководители крупных предприятий и регионов повлекло исчезновение мифа об их влиянии на работников и земляков.

Поражения демократов и победа национал-реваншистов и левых вызвали на Западе резкий рост настороженности относительно перспектив России. Возникли самые серьезные и вскоре оправдавшиеся сомнения в способности Ельцина контролировать ситуацию, в готовности России двигаться по пути демократического развития. Это одно из самых серьезных последствий. Оно способствовало решению о принятии в НАТО стран Восточной Европы и Прибалтики.

Другой итог — Конституция оказалась «не совсем» принята. Да, явка превысила 50 %, да, проект поддержали более половины проголосовавших, но основания для оспаривания легитимности принятия Основного закона по таким результатам (немногим более 30 % от общего числа избирателей — «за») были и остаются. Другое дело, что все, кто попал во власть, позволяя себе иногда говорить, что Конституция вовсе и не принята, продолжали и продолжают с удовольствием пользоваться представленными ей возможностями.

Для меня конституционный процесс закончился звонком Филатова:

— Жень, ты какой юридический вуз оканчивал?

— Никакой. Я учился в Московском горном институте.

— Жалко, а то мы всем участникам рабочей группы даем «Заслуженного юриста».

Ну вот, без значка остался. А счастье было так близко…

«Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, свершилась».

В нашем поколении всем приходилось зазубривать это ликующее объявление Ленина 25 октября 1917 года. Содержательно это было, конечно, вранье — импортированная революция не была ни рабочей, ни крестьянской, а большевистской. И через короткое время и заводы были не у рабочих, и земля не у крестьян — все захапала большевистская номенклатура. В том числе рабочих и крестьян — в качестве бесправной и бесплатной рабочей силы. Но и по форме с этим утверждением можно дискутировать: 25 октября произошел только вооруженный захват Зимнего дворца и Временного правительства. А сама революция растянулась на несколько месяцев до того и на несколько лет после, до установления личной диктатуры Сталина (не случайно, что только тогда понятие «октябрьская революция» окончательно вытеснило «октябрьский переворот») и ликвидации всех несогласных среди победителей.

С какой даты отсчитывать нашу революцию? С возникновения ли массового антикоммунистического движения зимой 1988-89 гг.? С победы ли на выборах 90-го? С Декларации о государственном суверенитете России? С выборов Ельцина президентом? С победы над августовским путчем, когда были захвачены руководство ГКЧП и «коммунистический Зимний дворец» — здания ЦК КПСС на Старой площади?

Спорить можно долго. Но очевидно, что завершилась наша революция под грохот 125-миллиметровых танковых орудий 4 октября 1993 года, когда последние победители из «президентской партии» расправились с предпоследними из «партии советской». Такова судьба всех революций: они начинаются объединением и восстанием всех против деспотичного режима, а завершаются, когда последний из победителей побеждает предпоследнего или когда среди победителей наступает некое общественное согласие о принципах дальнейшего сосуществования.

12 декабря 1993 года начался послереволюционный период — была принята демократическая Конституция, а большинство голосов на выборах в Госдуму собрали партии, отрицающие идеалы демократии.

Руководить страной после революции предстояло парламенту, укомплектованному в значительной мере врагами революции, и президенту, допустившему это.

В таких условиях быстро проявилась скрепляющая роль Конституции. Кто наблюдал президента в то время, видел, как ухудшается его состояние. Ельцин конца 94-го и тем более 95–96 годов был заметно слабее Ельцина 93 года. Но конституционная реформа, вовремя им проведенная и доведенная до конца, стала столь мощным стабилизирующим фактором, что упадок сил президента не сопровождался постоянными потрясениями, свойственными первым двум годам его правления.

У государственной политики — что внешней, что внутренней — может быть одна из двух целей:

● обеспечение безопасности народа, содействие людям и негосударственным институтам в достижении благополучия и прогресса. Демократически-либеральная модель;

● величие государства и его руководства, пусть и ценой ограничения прав людей, обеспечение их по усмотрению государства. Державно-имперская модель.

В статье 18 новой Конституции была закреплена первая модель. Но уже в 1994 году начались подвижки, связанные со сменой первого курса на второй.

Тогда это было почти незаметно. Какая там «безопасность народа», какое там «благополучие»?! Нищета, развал народного хозяйства, скачок преступности — все это покрывало перспективы демократического развития России толстым слоем черной краски. Но это была плата за опоздавшие на десятилетия реформы и за — черт бы ее подрал! — подешевевшую так некстати нефть. И все-таки внешняя безопасность страны была, как никогда, прочно гарантирована, гуманитарные права защищены, да и от товарной нищеты народ постепенно уходил.

А «спину верблюда» сломала «соломинка» гражданской войны.

Парламент, в котором доминировали антидемократические силы, распад демократических сил, суперпрезидентская Конституция, победа над вооруженным выступлением оппонентов — в такой среде вождистские черты характера Ельцина стали стремительно развиваться, а новый Основной закон с президентским полновластьем позволял реализоваться любым личным чертам президента.

Выступление Ельцина перед Федеральным Собранием 24 февраля 1994 года стало водоразделом в политической жизни.

Из дневника:

Первое выступление Б. Н. перед Федеральным Собранием: строго, самокритично, без конкретики. Главное — в качестве общенациональной выдвинул идею сильного государства и необходимость сокращения социальных различий.

Президент фактически обозначил «новый курс» — построение сильного социального государства.

Где «сильное государство, сокращение социальных различий», там раньше или позже интересы бюрократии возобладают над интересами остальных. Как 12 декабря 1993 года началось угасание демократии, так 24 февраля 1994 года началось угасание либерализма в России, хотя Ельцин и отметил, что нужно сокращать инфляцию, либерализовать экспорт и производить только ту продукцию, на которую есть реальный спрос[235].

Не удивительно, что в этой же речи зазвучали первые неоимпериалистские нотки. Перенимая риторику наиболее преуспевших на выборах оппонентов, Ельцин выдвинул на первую роль во внешней политике безопасность России (как будто ей кто-то извне угрожал) и определил армию (а не политику) главным механизмом ее обеспечения. Заявил, что «свои позиции Россия будет отстаивать жестко и твердо», объявил СНГ зоной особых интересов России, подчеркнул, что кризис государственности и экономики любой из стран СНГ — серьезная угроза национальной безопасности нашей страны. Запрашивать у мирового сообщества разрешения на ту или иную операцию Россия не намерена. И, таким образом, предъявил миру реинкарнацию «доктрины Брежнева» после августа 68-го года — об ограниченном суверенитете социалистических стран. За неимением социалистических стран ограничению суверенитета подлежали страны СНГ.

Очевидной причиной этого разворота стала победа на декабрьских выборах партий, взявших на вооружение антизападную и неоимпериалистическую риторику, идею господства государства в экономике. Они называли себя «государственниками» — а на самом деле были представителями и выразителями интересов бюрократии и военно-промышленного комплекса.

Ельцин, вместо того чтобы исправить допущенные ошибки в реализации курса, которым он пришел к власти, решил сменить курс. Начался разворот, который спустя 20 лет привел к полному разрыву с Западом. Как тут не вспомнить апокрифические слова Черчилля о «корабле русской государственности, затонувшем [в октябре 1917 года] в полумиле от тихой гавани».

Почему он принял именно такое решение? Полагаю, что здесь был и его собственный интерес. Самому характеру Ельцина, выросшему в условиях и традиции жесткой вертикали коммунистического партийного аппарата, идея начальственного всевластия была близка.

Если бы программа демократического развития продержалась до лета 1999 года, когда начался очередной взлет нефтяных цен, дела в нашей стране могли бы пойти иначе. Будь на месте Ельцина человек, для которого демократия, свобода, конкуренция — не подвернувшиеся кстати, у кого-то подсмотренные инструменты, а глубоко выстраданные убеждения (сразу думаю об Андрее Дмитриевиче Сахарове) — все пошло бы иначе.

А так можно сказать, что с декабря 1993 года началось формирование новой правящей династии — Борисовичей[236] и вытеснение ею только что родившейся демократической России. В горячке тех дней я об этом сначала не думал. Не понимал, что будущее уже обозначено.

Политика постепенно становилась более закрытой, принятие решений — кулуарным. Роль конституционных политических институтов стала снижаться, роль подковерных придворных интриг — возрастать.

Оказалось, что развитием демократических начал в России наш народ увлекся всего на семь лет.

В МБ перспективы выборов 12 декабря заранее представлялись не в розовом цвете, но именно в огород МБ по его итогам прилетел президентский камень, а потом — и оргвыводы.

«Это было тем более странно, что за месяц до думских выборов министерство безопасности направило президенту докладную записку, в которой на основе анализа был предсказан исход будущих выборов: и победа коммунистов, и триумф Жириновского…

Перед направлением документа я позвонил в администрацию президента Филатову и попросил доложить о предвыборной ситуации, раскладе политических сил, тем более, что предсказываемые печальные для Кремля последствия выборов были связаны с пассивностью ведения избирательной кампании демократическим блоком во главе с Гайдаром. Это при том, что в его руках находилась вся административно-командная власть, мощные финансы, государственное телевидение»[237].

21 декабря Ельцин приехал посмотреть хоккейный матч на приз газеты «Известия». Атмосфера на трибунах тех лет была чрезвычайно политизирована. «Фанатские бригады» и простые болельщики самовыражались: одни — размахивая советскими кумачами, другие — российскими триколорами. Бессловесный гимн России — «Патриотическая песнь» Глинки — при исполнении непременно освистывался чуть ли не половиной зала. И речёвки содержания порой матерного звучали в адрес официальных государственных символов. Президента, правда, встретили вполне благодушно. Его хорошо известный, живой, неподдельный интерес к спорту болельщики одобряли.

Настроен Ельцин был раскрепощенно. В перерывах перекусывали, говорили о хоккее, пошучивали — обычная расслабляющая атмосфера.

После игры, проводив президента, сел в машину, где меня уже поджидала жена. Она спросила:

— И как вас теперь называть?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, вас же снова распустили.

Так я узнал об Указе президента № 2233 от 21 декабря 1993 года, начинающегося фразой-приговором: «Система органов ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-КГБ-МБ оказалась нереформируемой. — И далее: 1. Упразднить Министерство безопасности Российской Федерации. 2. Создать Федеральную службу контрразведки Российской Федерации».

В тот же день Николая Голушко назначили директором ФСК, а Сергея Степашина — его первым заместителем. Самое парадоксальное в указе — обвинение: «Система политического сыска законсервирована и легко может быть восстановлена».

Это характерная для Ельцина, как и для многих политиков, двусмысленность, граничащая с двуличием — прилюдно обвинять спецслужбу в ведении политического сыска и кулуарно упрекать ее в недостаточной интенсивности такой работы. Но в данном случае она на самом деле прикрывала намерение передать «политический сыск» от МБ более доверенным людям — в Главное управление охраны и в Службу безопасности президента.

Внезапность, оскорбительность и, как позднее выяснилось, бессмысленность этой акции могли вызвать лишь одну реакцию сотрудников: гнев и презрение. А если бы они знали некоторые детали…

Неизбежный после октябрьских событий пересмотр функционала МБ мы вместе с Советом безопасности вели уже два месяца. Эти предложения можно было реализовать в рабочем порядке. Вместо этого — шум и гам, которые на несколько месяцев парализовали работу ведомства.

«Выражается сильно русский народ! И если наградит кого словцом, то пойдет оно ему в род и потомство, утащит он его с собою и на службу, и в отставку, и в Петербург, и на край света». Прав Гоголь. Многими такими словами наградили наши сотрудники Ельцина.

Вскоре утвердили новое положение об ФСК. Служба отстранялась от вопросов безопасности в секторах и на объектах народного хозяйства, в частности транспорта и связи.

Андрей Николаев использовал очередной кавардак и добился выхода пограничников в отдельную Федеральную пограничную службу. Я его поддержал, подчеркнув, что подчинение пограничной стражи спецслужбе целесообразно лишь в стране, ощущающей себя осажденным лагерем. Мобилизационно-эксплуатационное управление по обеспечению жизнедеятельности руководства страны на особый период (бывший 15-й главк) переходило в подчинение Администрации президента; подразделения шифрованной и закрытой связи передавалось в ФАПСИ (Федеральное агентство правительственной связи и информации). Оба эти решения вернулись ко мне бумерангом — во время работы в Администрации президента.

В результате основной задачей ФСК был обозначен собственно контршпионаж. Также у нас (МБ — ФСК) отобрали следственные изоляторы, в частности, знаменитое «Лефортово». Но меньше, чем через два месяца вернули в ведение ФСК самым головокружительным образом. Изолятор славился жестким, но честным режимом. После передачи изолятора в МВД в первую же ночь техника зафиксировала нерегламентное открытие камер для неформальных переговоров заключенных и охраны… В общем, чехарда, бессмысленная и беспощадная. Прибавьте к ней еще и аттестацию кадров.

Зачем? Государство хотело ограничить наши задачи? Так ведь нет! Не по собственной прихоти после каждой реорганизации спецслужбы восстанавливались в виде, близком к первозданному. Таковы были и есть запросы государственного руководства, в определенной мере продиктованные историей России и фундаментальными основами ее существования. А в определенной степени — и традициями мышления.

Сарказм ситуации в том, что уже скоро Ельцину пришлось пожалеть о принятых решениях, когда разразился первый конфликт с новым парламентом, созданным вроде бы по его же, Ельцина, лекалам. Поводом к очередной ссоре стало очередное предложение о дружбе…

23 февраля 1994 года Госдума по инициативе Шахрая приняла постановление об объявлении политической и экономической амнистии, распространив ее на членов ГКЧП и участников событий октября 1993 года. «В целях национального примирения, достижения гражданского мира и согласия».

Исполнение постановления — не рядовая процедура. Шаг первый — решение Генеральной прокуратуры о прекращении уголовных дел членов ГКЧП и «белодомовского мятежа» и об отмене избранной меры пресечения, содержания в СИЗО. Впоследствии Генеральный прокурор Алексей Казанник рассказывал: «Я получил его [Постановление Госдумы] поздно вечером на даче. Сверху была резолюция Ельцина: “Казаннику, Голушко, Ерину. Никого не освобождать, а расследовать уголовное дело в прежнем порядке”». Отказавшись выполнять поручение президента, Казанник подписал необходимые поручения начальнику СИЗО «Лефортово» и со словами: «Позорнейшая страница в истории российского парламентаризма, но не выполнить решение Думы не могу», ушел в отставку.

Ельцин, забыв, что в декабре отобрал СИЗО у ФСК, поручил Голушко никого не выпускать, на что Голушко резонно заметил, что он к СИЗО не имеет отношения. Президент за час вернул «Лефортово» в ФСК и повторил приказ не выпускать амнистированных. Понятно, что после Указа 2233 бросаться на амбразуру особой охоты у Голушко не было. Амнистия была исполнена, а Голушко, измученный постоянной нервотрепкой, ушел в отставку.

Директором ФСК стал Сергей Степашин. Друг, опытный к тому времени политик, в равной мере комфортный Ельцину, сотрудникам ФСК, политикам самых разных взглядов. Такой же, как я, «комиссар», человек демократических убеждений, сторонник проводимых президентом реформ.

И я… решил подать в отставку и вернуться в «чистую политику».

Из дневника:

С 21 марта по 21 апреля (1994 г.) — отпуск. Проводил на даче, периодически проявляясь в Москве. Прогулки на природе с Крисом + размышления. Их результат: дальнейшая работа большой пользы не принесет. По сути, все, что можно было сделать в этой должности, сделано. Сохранен работоспособный коллектив, сохранен после всех передряг, и в том числе после Указа 2233 и превращения в ФСК. По целому ряду направлений эффективность работы повысилась, проведена необходимая переориентировка. Все остальное может сделать грамотный профессионал из системы. С другой стороны, там, откуда я ушел в мэрию и позднее в ГБ, запустенье и упадок — в демократическом движении. Все передрались со всеми, и никто не занимается делом. Вся политика — наверху, отрыв от народа — не меньше, чем у ЦК КПСС в 1983 г. Это означает неизбежность тяжелейшего поражения в стране. Вопрос лишь о сроках. Как ни малы шансы что-то изменить, но и нельзя не попробовать. Поэтому принял решение просить об отставке и возвращаться в «чистую политику». Первые же консультации показали, что отношение к этому разное. Лужков против (хотя и признает право каждого на собственную ошибку), но его аргументы — повторение моих собственных; в управлении сначала пошел слух, потом — прямые вопросы с такими же ответами. Тоже против. Степашин против, хотя и не очень напористо… А вот в другой сфере «коэффициент принятия» значительно выше. Попов, А. Н. Яковлев, Бурбулис — за. Пономарев поначалу был против. Он во вражде с Боксером и др. (!), причем, естественно, дикой. Старается создать свою партию «ДР» и боится конкуренции извне. И все тусуются, и все ругаются, а жизнь вокруг идет, и до нее никому нет дела.

Было больно наблюдать безвольное умирание демократического движения, самой демократической идеи в России. Откровенное доминирование левых и националистических сил в Думе-93 возвращало ей образ того же голосистого, агрессивного и безответственного парламента, каким был ее предшественник, правда, без претензий на всевластие.

А проигравшие всё демократы потеряли естественную для них роль — идеологов и законодательной опоры реформ, их кадрового резерва или хотя бы системы обратной связи власти и народа. За день до этой записи в дневнике на конференции «Демократической России» Гайдар и его коллеги по парламентской фракции «Выбор России» объявили о создании партии «Выбор России» во главе с Гайдаром. Раскол был и идейный (работа на широкие круги — и работа на предпринимательское сообщество), и статусный (представители массовки — и бывшие министры), и географический (регионы — и Москва). Это решение одним выстрелом убило всех: «Демократическая Россия» без организационно-финансовой поддержки «гайдаровцев» долго не протянет, но и «Партия миллионеров», как сразу стали называть будущий проект, перспектив не имеет.

На то, чтобы что-то поправить, оставалось совсем мало времени: уже через два года новые парламентские выборы, а там и президентские не за горами. Какую роль способны в них сыграть разрозненные демократы? Снова — роль вынужденно-бесправной ельцинской клаки?

Как ни малы шансы что-то изменить, но нельзя не попробовать. Попробовать склеить разбитую чашу. Надеяться, что это сделает кто-то другой, неправильно. Значит, нужно самому, благо сохранил ровные отношения и с теми, и с другими. Снять недавно надетый мундир и уйти со службы. Что и говорить, с трудом принял болезненное для себя решение.

Договорились со Степашиным, что отработаю до конца майских праздников, а потом, когда в Москву вернется Ельцин, он обсудит с ним мое решение и сообщит о результатах. Получилось так, что в их разговоре принял участие и Лужков. Оба они в ответ на вопрос Ельцина сказали, что мой уход нецелесообразен. Ельцин поставил точку: «Отставка не принята. Пусть служит».

И тут я оказался перед испытанием. Я ли не говорил, что демократам нужно «отвязаться» от Ельцина, перестать действовать с оглядкой на него, идти своим путем. Но вот пришло время показать пример — и что?

Так не хотелось спрыгивать с удобной, престижной и влиятельной должности, где тебе — и трудная интересная работа, приносящая стране весомые плоды, доступ в высшие кабинеты, и место в светской жизни, и влияние, и т. д. и т. п.

Променять это на споры разругавшихся демократов, заново отстраивать порушенный дом без гарантий успеха и воздаяния?! А пуще всего — ходить с протянутой рукой и выпрашивать у потенциальных спонсоров деньги «на защиту правого дела»! Не умел этого никогда, и думать об этом было тошно — знаю, что неправ, но…

В общем, я послушно остался работать и сверкать несуществующими эполетами. Врать не буду: не огорчился. Но это один из тех случаев, о которых нет-нет, да вспоминаю и думаю, не совершил ли большую ошибку. Совесть мучила, и в немалой степени из-за этого потом возвращался к попыткам объединения демократических сил. А тогда сосредоточился на обеспечении безопасности города и области в майские праздники. Свежа была еще память о кровавых событиях годичной давности, и нужно было сделать все, чтобы ничего подобного не случилось в этот раз.

«В наказание за попытку побега» Степашин поручил мне параллельно с руководством Московским управлением курировать Управление ФСК по борьбе с терроризмом. Теперь подведомственной территорией стала для меня вся Россия, и я часто уезжал в командировки. Моему первому заместителю Александру Царенко пришлось работать «за себя и за того парня».

Теперь мне предстояло следить за событиями во всей стране. Но особую тревогу вызывала, конечно, ситуация в Чеченской Республике.

К тому, что там существует de facto независимое, а de jure вообще не пойми какое государство с открытыми границами — Чеченская Республика (Ичкерия), — в России за три года привыкли.

Криминальное давление с этой территории было очень сильным. Федеральные власти обоснованно критиковали за неспособность повлиять на ситуацию. Следует оговориться. Под террором понимается политически мотивированное насилие (пример — действия в Москве боевиков, сторонников Верховного Совета). Однако преступления, в которых основными являются иные, например корыстные, мотивы, в силу большого числа потерпевших, значительного общественного резонанса, регулярности могут существенно повлиять на политическую обстановку, на устойчивость власти — тоже нужно оценивать как террористические. Регулярные ограбления поездов с подрывами путей (или на это списывались состоявшиеся хищения) в Чечне[238] и прилегающих к ней регионах хоть и имели чисто криминальную окраску, стали проблемой политической. Это же относится к ставшим системными захватам заложников с требованием последующего выкупа. Особую гнусность определял выбор жертв — детей (захват детского сада в Омске, школьников в Ростове-на-Дону).

26 мая был захвачен рейсовый автобус Владикавказ — Ставрополь c 33 пассажирами. Школьники, их родители, учителя. Большую часть бандитов офицеры «Альфы», работавшие вместе с российским ОМОНом, задержали на территории Чеченской Республики, неподалеку от города Гудермес. Террористы с заложниками пытались скрыться на вертолете, их преследовали шесть вертолетов погони. Поймали бандитов не благодаря властям республики, а вопреки им. Обошлось без жертв. Подтвердилась типовая схема: схватить детей, получить деньги и скрыться в Чечне.

И еще одно стало ясно: политика долготерпения и бездействия ведет лишь к ухудшению оперативной обстановки. Нужно решать, что делать дальше.

Как всегда, в подобных случаях следовало начинать с истории возникновения нашего, зачастую мучительного, союза.

Вопреки географии Россия пришла на Северный Кавказ не до, а после присоединения закавказских территорий (нынешних Грузии, Армении, частично — Азербайджана). До конца наполеоновских войн южная граница Российской империи проходила, в основном, по левому берегу Терека, правому берегу Кубани, Прикаспию и Причерноморью, огибая практически независимые территории мусульманских горских племен. Лишь территория Осетии с Военно-Грузинской дорогой служила мостиком к закавказским владениям России.

Успешное завершение войны в Европе позволило использовать значительную часть опытной победоносной армии и, в частности, ее казачьих частей для ликвидации «дыры» в территории империи в виде северокавказских протогосударственных образований. Русские войска под руководством генерала Ермолова (он, кстати, именно чеченцев считал наиболее опасными противниками) начали планомерное завоевание этой территории, нередко носившее характер геноцида, с широким использованием тактики «выжженной земли». Очень быстро это привело к тому, что разрозненные очаги сопротивления слились в целостное военное выступление горских племен — восстание под последовательным руководством трех имамов: Гази-Мухаммеда, Гамзат-бека и наиболее известного из них — Шамиля[239]. Окончательно подавить восстание удалось только после Крымской войны[240], когда Кавказскую армию возглавил генерал от инфантерии Барятинский. Для последующего важно иметь в виду:

● успех был достигнут тогда, когда стратегия кинжальных ударов на захват основных центров восстания (Ахульго, Дарго, Гуниб, Ведено и др.) сменилась стратегией планомерного сужения подконтрольной восставшим территории;

● как в любой антипартизанской борьбе, ключ к успеху оказался в способности изолировать партизан от внешних ресурсов и национальной базы — вплоть до полного перекрытия границ и вывода гражданского населения из зоны боевых действий;

● трудности Кавказской войны для колониальных российских войск состояли в том, что создать условия для политической изоляции непримиримых и привлечения на свою сторону сколько-нибудь значимых частей северокавказских народов тогда не удалось[241].

Следовало сделать и еще один вывод: ни в коем случае нельзя недооценивать потенциал сопротивления чеченцев, особенно, если предыдущие условия не соблюдены. Их стойкость, храбрость, способность овладевать тактическими приемами военных действий в Кавказской войне проявились очень ярко.

Ценой огромных жертв с обеих сторон Кавказ покорили, его жители стали подконтрольны российской власти. Своего рода оплатой их потерь стало если не приобщение, то приближение жителей Северного Кавказа к северной цивилизации, быстрый переход от феодализма к более или менее современному устройству. Даже самые пылкие сторонники местного суверенитета всегда признавали, что ресурсов и перспектив изолированного развития, автаркии в центральной части Северного Кавказа не имелось. Вопрос был лишь в том, какое из крупных государств будет господствовать на этой территории — Россия, Турция или Иран.

Но и после Кавказской войны нет-нет, да и появлялись абреки — партизаны-одиночки. Этот феномен лишь немного не дотянул до объявления Чечни суверенным государством — последний из абреков, Хасуха Магомадов[242], был убит в 1976 году! Интересным следствием Кавказской войны стало усиление роли ислама в жизни чеченцев: имамы поддерживали укрепление норм ислама, шариата относительно местного обычного права — адата.

В 1944 году балкарцев, карачаевцев, калмыков, чеченцев и ингушей подвергли массовым репрессиям и депортировали в Казахстан и Киргизию. По дороге и в местах поселения многие погибли. Понятно, любви к советской власти это не добавило. В то же время именно в годы коммунистического правления и особенно после смягчения репрессий в послесталинские годы началось формирование высокообразованной и вполне европеизированной чеченской интеллигенции. Ее наличие казалось гарантией от сепаратизма и религиозного радикализма.

Когда в 50-е годы начался возврат депортированных народов, они столкнулись с тем, что их дома заняты переселенцами из других районов России. Конфликты стали неизбежны. В Чечне они вылились в массовые беспорядки 1958 и 1973 годов в Грозном (злая ирония судьбы: толчком к античеченским, а потом и антисоветским демонстрациям 1958 года стало убийство русского парня по фамилии… Степашин). В 1973 году погромы в Грозном устроили уже чеченцы — этнический баланс поменялся. Тогда и начался отток русского населения из Грозного, постепенно приобретавший характер бегства.

Если более миролюбивые и практичные ингуши с реальностью примирились (и в годы восстания Шамиля чеченцы были его основной ударной силой, а ингуши старались держаться в стороне), то во многих чеченских семьях не угасла ненависть к советскому строю. И как только такая возможность представилась, они сразу присоединились к нашему антикоммунистическому и антисоветскому движению[243]. Так, в дни ГКЧП в Москву на защиту Белого дома прибыл от ОКЧН вооруженный отряд чеченских добровольцев во главе с Шамилем Басаевым, ставшим позднее одним из руководителей сепаратистов и записавшим на свой счет немало преступлений.

Национализм стал, как известно, преобладающей движущей силой на постсоветском пространстве (хуже прижился только русский национализм: имперская идея продолжает греть душу русскому человеку). Беспощадно подавляемый в течение 72 лет коммунистического правления, он стал важнейшей причиной распада СССР и мощнейших по энергетике и самых диких по формам проявления конфликтов. Он мог стать и причиной распада России. Повторю сказанное ранее: стремление Горбачёва ослабить позиции лидеров союзных республик, поставив на один уровень с ними лидеров автономий в ходе торгов по Союзному договору, было не лишено справедливости, но, в конечном счете, СССР не спасло. А вот в таких новых странах, как Россия, Грузия, Азербайджан и, опосредованно, Украина, стало запалом дезинтеграционных процессов.

В ноябре 1990 года в республике возник параллельный орган власти — Чеченский национальный съезд (ЧНС) и его исполнительный комитет. 1 декабря возглавить его пригласили Джохара Дудаева, командира дивизии дальних бомбардировщиков Ту-22М3, дислоцированной в г. Тарту (Эстония). Съезд объявил о создании суверенной Чеченской Республики Нохчийчо.

Стремясь перехватить у неформалов инициативу, Верховный Совет Чечено-Ингушской республики в ноябре тоже принял Декларацию о государственном суверенитете, не имевшую никаких последствий.

Летом 1991 года Дудаев, собрав радикально-националистических членов ЧНС, провозгласил создание ОКЧН — Общенационального конгресса чеченского народа — и провозгласил переход к исполкому ЧНС всей государственной власти.

Политическая конъюнктура сложилась идеально для тех, кто мечтал о суверенитете республики. Дело в том, что Верховный Совет Чечено-Ингушской АССР (председатель — Доку Завгаев) поддержал ГКЧП и тем, в сущности, подписал себе приговор.

В республику последовали визиты высокопоставленных гостей из Москвы: Аслаханова, Хаджиева[244], Полторанина, Бурбулиса, Хасбулатова. Под патронажем последнего 15 сентября в Грозном произошла местная революция: Верховный Совет самораспустился (отнюдь не добровольно), предварительно отправив в отставку Завгаева и назначив на 17 ноября выборы нового состава. В качестве промежуточного органа власти был сформирован Временный Высший Совет республики (ВВСР).

Так в Чечне в течение одного месяца было покончено с прошлым: и с властью КПСС, и с советской властью. Месяц ушел на то, что в России затянулось до октября 93-го.

Революция в Чечне пошла обычным путем: победители стали уничтожать друг друга, верх начали брать наиболее радикально настроенные. Если не единственной, то главной силой в Грозном тех дней было кое-как вооруженное народное ополчение, наспех собранное Дудаевым и объявленное Национальной гвардией. Эти два фактора, радикализм и силовая компонента, сыграли решающую роль в последовавшей борьбе за власть.

В первой схватке сошлись представители новой, внезапно появившейся элиты во главе с Дудаевым, сторонники полного государственного суверенитета за пределами СССР и России, и представители традиционной элиты, ориентированной на пребывание в составе России на условиях полного суверенитета.

Последние проиграли все схватки за верховенство. Дудаев мастерски работал на упреждение и удержание инициативы. И 27 октября 1991 года сделал то, что обязаны были сделать мы в России, — провел президентские и парламентские выборы, выиграл и резко возвысился над политическими конкурентами уже в качестве президента Чеченской Республики. Парламентское большинство составили выходцы из ОКЧН, председателем парламента стал Хусейн Ахмадов. ОКЧН распустили в связи с достижением поставленных перед ним задач. Примерно в это же время в Ингушетии, где гораздо лучше Москвы понимали и чувствовали ситуацию, появилось намерение выйти из состава Чечено-Ингушской республики, чтобы не быть втянутыми в конфликт с Россией.

Но в Чечне вопрос и об отношении к России и Ингушетии, и о власти вообще еще не был закрыт. Сторонники Временного Высшего Совета (его председателем стал Баудин Бахмадов) при поддержке предыдущего Совета министров и административно-хозяйственной номенклатуры продолжили подготовку к выборам в Верховный Совет ЧИР, формировали свое ополчение, проходили уличные манифестации протеста против узурпации власти «бандой ОКЧН». К ним присоединились и противники раздела ЧИР во главе с авторитетным (особенно среди ингушей) религиозным и общественным деятелем Ахмедом Арсановым.

Перспектива этого противостояния была далеко не очевидной, но топорное вмешательство Москвы резко изменило ситуацию… 7 ноября 1991 года Борис Ельцин подписал Указ о введении чрезвычайного положения в Чечено-Ингушетии в стиле рескриптов недавнего ГКЧП: «На период чрезвычайного положения: запретить проведение митингов, запретить проведение забастовок; провести временное изъятие оружия, установить: особый режим въезда и выезда…» и т. д.

Память огромного большинства чеченцев мгновенно обратилась к картинам безмерных страданий и унижений времен Кавказской войны и сталинской депортации. И — все: противоречия моментально улетучились, маленький народ сплотился вокруг того, кто сразу и недвусмысленно заявил о себе как о защитнике «от новой попытки порабощения» — вокруг Дудаева.

В Москве реализация указа застопорилась, началась межведомственная неразбериха. Инициатор указа Руцкой не смог ничего толком организовать. В результате легко вооруженные спецназовцы внутренних войск МВД были блокированы после приземления в аэропорту «Ханкала» города Грозный силами чеченской Нацгвардии. Армия поддержку им не оказала, и солдаты с трудом вырвались назад.

11 ноября Верховный Совет РСФСР указ о ЧП отменил. Россия отступила. Ее унизительное поражение и бегство вызвало новый всплеск национальной эйфории и привело к быстрому захвату почти всего арсенала вооружений, остававшихся с советских времен на территории Чечни.

Это был важнейший урок: чеченцы могут сколь угодно ссориться друг с другом, но угроза нападения России их немедленно консолидирует.

Дудаев стал признанным лидером. Он провел явно фальсифицированные выборы и закрепился в качестве единоличного главы республики. Называя вещи своими именами, нужно сказать, что на фоне деградации центральной власти в одном из субъектов Российской Федерации власть захватила группа вооруженных лиц, присвоивших право управлять сотнями тысяч людей по своему усмотрению.

Но диктатором Дудаев еще не стал. До весны 1993 года антидудаевскую оппозицию подпитывали общее недовольство самовластными замашками президента, откровенной криминализацией его окружения, понимание бесперспективности полного разрыва с Россией, борьба за контроль над финансовыми ресурсами, экспортом нефти и нефтепродуктов, разбалансировка отношений между влиятельными кланами чеченского общества. Парламент Чечни, избранный одновременно с президентом и обладающий не меньшей легитимностью, не соглашался со многими его инициативами. В ряды оппозиции постепенно переходили недавние сторонники Дудаева: Мамадаев, Ахмадов, Гантамиров, Сосланбеков, Бено[245] и другие. Постепенно цитаделями оппозиции стали здания Верховного Совета и городской администрации Грозного, которой руководил Беслан Гантамиров. Соответственно, окружение Дудаева быстро маргинализировалось.

В начале 1993 года Дудаев решил принять самые крутые меры к несогласным. В апреле разогнал Верховный Совет, в июне — постоянный митинг оппозиции, захватил здание городской администрации. В последнем случае дело дошло до полноценного боя с немалым числом погибших. Оппозицию вытеснили из Грозного.

Но использование силы вызвало ответную волну: перебравшись в районы, лидеры оппозиции стали активно работать над созданием своих вооруженных формирований. В результате возникло состояние неустойчивого, но относительно мирного сосуществования разных районов с разными властями. Государственность все больше уступала место феодализации.

И до попытки введения чрезвычайного положения в ноябре 91-го, и после нее российское руководство неоднократно старалось найти какую-то форму сосуществования в рамках единого государства. Вопреки россказням многих авторов, реального отклика со стороны Дудаева эти предложения не получили. Не было пресловутого «упущенного шанса»[246]. Единственное, на что он был согласен — получить от России гарантии свободного экспорта нефти и нефтепродуктов. Ни единой даже полуреальной возможности урегулировать отношения мирным путем, кроме признания Чеченской Республики независимым государством, он не допускал. Попытки других членов республиканского руководства продвинуться хоть немного вперед по этому пути блокировались лично Дудаевым. В те годы я встречался с Казбеком Махашевым и Салманом Хасимиковым, шефами МВД и госбезопасности Чечни. Разговор о возможностях совместной работы, в частности, по борьбе с бандитизмом, всегда упирался в два фактора: неподконтрольность им значительной части территории и несогласие Дудаева на сотрудничество. В республике быстро стало восстанавливаться влияние ислама. В нем Дудаев видел сильное средство для укрепления собственной власти[247]. Но не только… Строго говоря, с цивилизационной точки зрения, вытеснение универсальными нормами ислама правил адата, специфических для разных тейпов, было явлением прогрессивным. Но то, что в проповедях Россия представлялась безусловным врагом, еще больше снижало возможность нормализации наших отношений.

В этих условиях развертывалась трагедия русских людей в Чечне. Их грабили, убивали, насиловали, терроризировали, добиваясь бегства с насиженных мест. Местная власть их мало защищала, федеральная вообще «умыла руки». Достоверных данных о числе убитых нет, но, похоже, речь идет о сотнях человек в период 1991–1994 годов. Более точна информация о количестве поспешно выехавших. В описываемый отрезок времени число выехавших граждан нетитульной национальности превысило 200 тысяч человек[248].

И что Россия? Ничего. Если не считать пустопорожних переговоров политиков и государственных деятелей, нескольких декларативных документов и попыток применить очень ограниченные экономические санкции — ничего. Объективности ради надо заметить, что и особых ресурсов влияния у погруженных в междоусобицу российских властей в то время не было. Кроме одного: резко ограничить возможность выкачивать из России деньги.

Приобретя независимость и оказавшись в определенной экономической изоляции, многие чеченцы и из коридоров власти, и «с улицы» нашли выход в возрождении так называемой набеговой экономики, часто практиковавшейся малоземельными горными племенами Северного Кавказа, скотоводство которых было чрезвычайно уязвимо в засушливые годы. Суть осталась прежней: в стремительных вылазках награбить чужого добра и вернуться в свои недосягаемые для преследователей поселения.

Но если в XVIII–XIX веках объектами набегов были жители ближних предгорных долин, то в конце ХХ века развитие транспорта и связи существенно расширило диапазон действий. Практически вся Россия стала полем действия преступных групп из Чечни. Они с необыкновенным напором теснили старый воровской мир и новых местных бандитов, используя относительно легкий доступ к оружию и возможность после «дела» вернуться домой. Перефразируя старый казачий девиз, в те годы можно было сказать: «С Сунжи и Терека выдачи нет» (да и сейчас не очень).

Это относилось и к «беловоротничковой преступности». Та же недосягаемость для российского правоприменения позволяла выстраивать финансовые схемы хищения средств в особо крупных размерах. Источник средств находился в России, а место аккумулирования — в Чечне. Самый знаменитый случай — использование фальшивых платежных поручений (авизо), обналичивание которых нанесло российской казне ущерб в сотни миллионов долларов и привело к резкому усилению позиций криминалитета в российской экономике. На Чечню пришлась примерно треть всего объема украденных денег.

Прямой диверсией против российского государства (и не только российского) стали регулярные подрывы железной дороги и практически промышленное производство фальшивых купюр, в том числе американских стодолларовых. На этом фоне особенно абсурдным выглядело перечисление Москвой дудаевскому режиму многомиллиардных трансфертов на выплату пенсий, пособий и зарплат государственным служащим. Деньги если и доходили до адресатов, то лишь после существенной утруски в пользу бандитских властей.

Наверное, приостановка этих трансфертов и жесткая борьба России с набеговой экономикой могли бы как-то повлиять на настроения Дудаева и его окружения. Но не уверен, что это существенно изменило бы положение. Во-первых, из-за рубежа (Саудовской Аравии, Турции, Иордании) в Чечню поступала ощутимая финансовая помощь. Во-вторых, там, где люди захвачены национальным или религиозным чувством, через карман можно повлиять лишь на часть элит, но никак не на настроения всего народа.

Подводя итог, можно сказать: Россия прозевала перерастание чеченской проблемы в тяжелую и опасную болезнь общенационального масштаба. Ни одна ветвь власти, ни одно министерство, ни одно ведомство, ни одна общественная структура — никто не сделал абсолютно ничего.

Таково было общее впечатление, сложившееся у меня в Москве. Следовало его закрепить собственными наблюдениями. Я выехал на Северный Кавказ. Заодно побывал в Ставропольском крае и для полноты картины встретился с руководством группировки внутренних войск и с командиром 42-го армейского корпуса Владимиром Кулаковым, командующим в зоне осетино-ингушского конфликта. Мы дружили с ним до его трагической гибели летом 2014 года. Командир отменный и замечательный друг: прямой, надежный, храбрый.

Получаемую информацию нужно было воспринимать с поправкой на специфику интересов собеседников. В маленькой Ингушетии, где все друг у друга на виду, а президент Аушев любим и популярен, отношение к Дудаеву и его власти было вполне сочувственным. Осетия и Ингушетия уже почти два года втянуты в незатухающую кровавую усобицу, в основе которой лежала как историческая вражда осетин-христиан и ингушей-мусульман, так и свежая рана — распря из-за Пригородного района[249]. В Дагестане с его этнической неоднородностью и наличием большой чеченской общины (особенно в Хасавюртовском районе) было заметно опасение возможной религиозной радикализации населения и его гипотетического сочувствия строительству государственности по шариату.

Стало, в частности, понятно, что при обострении отношений с Чечней на помощь Аушева и властей Ингушетии рассчитывать не приходится. Помимо вайнахской этнической солидарности сказывался еще и расчет на поддержку со стороны Дудаева в споре с осетинами, да и личное уважение Аушева к Дудаеву как к старшему по возрасту, званию и боевым заслугам.

Руководство Осетии, показалось, вовсе не против активизации центральных властей по отношению к мятежному региону.

В Дагестане высказывались мысли об усилении силовой группировки для прикрытия границы с Чечней.

Тем не менее, все, кто категорично, кто с оговорками, признавали, что пассивность центра в условиях превращения Чечни в криминальный рай, да еще пропитанный духом ксенофобии и религиозной нетерпимости, недопустима и уже крайне негативно сказывается на политической и криминальной обстановке в их республиках и вообще на Северном Кавказе. Что сама собой обстановка не улучшится.

Главные опасности:

● геноцид инородцев в Чечне;

● дискредитация российской государственности и проповедь восстания народов Северного Кавказа против России, отделения от России других автономий;

● создание прецедента, для многих весьма привлекательного, выхода из-под принятых в цивилизованном сообществе правил, при котором на вольной территории возникает режим бесконтрольной власти отдельных группировок, не ограниченных ничем, кроме внутренних понятий — некая аналогия карибских пиратских республик или Запорожской Сечи;

● расширяющаяся криминальная война против России. Подрыв наших базовых экономических институтов, частного и государственного предпринимательства;

● создание «окна» для экспансии на территорию, не отгороженную от остальной России, самых радикальных форм ислама. Дело в том, что для выживания режима Дудаева очень важна была финансовая поддержка, поступавшая из таких стран, как Турция, Саудовская Аравия, ОАЭ, Иордания, Катар. Но вместе с этой помощью начала поступать и помощь духовная — пропаганда суннизма в формах, прежде Чечне не свойственных, в частности — ваххабитского[250] интернационализма. Усилиями Дудаева, Яндарбиева, Басаева и других через Чечню в Россию быстро начала проникать угроза террора, паразитирующего на связанных с исламом лозунгах.

Рецепты предлагались разные. В таких беседах я стал лучше понимать, насколько сложна социальная структура чеченского общества.

В отличие от народов, далеко продвинувшихся в разрушении архаичных основ, урбанизированных и теперь уже глобализированных, в чеченском обществе играла большую роль самоидентификация человека в системе кровно-территориальных отношений. Простейшая форма — семья (даозал, ца), более сложная система кровнородственных отношений — родня (нек, гар). Родня и нередко лица, к родне причисленные, образуют клан (тейп или тайп, числом около двухсот). Исторически многие из тейпов вошли в содружества, союзы тейпов — тукхумы (всего их девять, и каждый представлен звездочкой неравных размеров на флаге Ичкерии[251]). При этом чеченцы (по крайней мере, те, с которыми я сталкивался) всегда прекрасно знают и свою родословную, и место своей семьи в этой иерархии, и почти мгновенно могут «пробить» собеседника-чеченца на предмет его статуса.

Узнал о делении тейпов и тукхумов на горные и равнинные, на влиятельные и менее значимые, на большие и малые. Мне сказали, поддержкой каких тейпов нужно заручиться, чтобы решать политические проблемы. Забегая вперед, отмечу: если когда-то это и действовало, то в середине 90-х данная информация уже была преимущественно балластной. Новые люди — воины и политики — принимали решения и действовали, вовсе не соотносясь с советами тейпов, да и вообще не обращая внимания ни на кого, у кого не было власти и силы. Только кадровые решения нередко следовали тейповым связям (но тут больше срабатывала забота о личной преданности подчиненного, такое где угодно встретишь). Разрушение архаической системы связей и иерархии произошло стремительно. На первый план вышли сначала нормы военно-автократического строя, а позднее — нормы шариата.

Полезной эта информация оказалась только потом, когда пришлось заниматься вызволением из плена российских участников первой войны.

Не проще и религиозно-правовая стратификация чеченского общества. Уже говорилось о сосуществовании адата с исламом. В Чечне ислам представлен суфийским направлением суннизма, для которого характерно разделение на учения-тарикаты (понятия, сравнимые с японским «до» или китайским «дао» — путь достижения совершенства), в данном случае Накшбандийя и Кадирийя. В пределах каждого из них существуют вирды — школы или сообщества последователей конкретного учителя (устаза).

«Накшбандийский тарикат, — объясняли мне, — традиционно тише, не любит громкой публичности, в лучших отношениях с властью. Кадирийцы — большие экстраверты, бунтари, им нужен зикр, вводящий в транс танец кружащихся мужчин, громкие молитвы. И те, и другие часто недолюбливают друг друга». Но в целом на тот момент религиозная мотивация еще не играла большой роли.

А есть еще разные школы применения шариатского права — мазхабы, которые довольно мирно сосуществуют друг с другом.

Таким был «полевой ликбез», который потом пришлось дополнять и дополнять.

Как раз в дни моей поездки ситуация в республике резко обострилась.

3–4 июня в Надтеречном районе по инициативе Умара Автурханова, председателя созданного в декабре Временного Совета Чеченской Республики, прошел Съезд народов Чечни, который выразил недоверие Дудаеву и утвердил ВС в качестве высшего органа государственной власти Чеченской Республики. Автурханов, полномочия которого были подтверждены съездом, обратился от имени Временного Совета к Ельцину с призывом признать полномочия ВС и помочь в восстановлении российского конституционного порядка в республике.

12 июня при попытке разгона дудаевцами антиправительственного митинга отряд бывшего начальника дудаевской охраны Руслана Лабазанова, перешедшего, как и многие, в оппозицию, вступил в перестрелку с полицейскими. На следующий день верные Дудаеву силы штурмовали грозненскую штаб-квартиру Лабазанова и после 12-часового боя захватили ее. Брат Лабазанова и еще два человека из его отряда были обезглавлены. Их головы выставили на всеобщее обозрение. Находясь в тех краях, смотрел местные телерепортажи и получил определенное представление о том, в каких обстоятельствах предстоит работать. Из встреч и бесед сложилось понимание, что время для проведения более активной политики относительно Чечни давно наступило, и далее отстраненно смотреть на творящееся в ней преступно.

Режим Дудаева в значительной степени утратил популярность. Для чеченцев шоком стала проявленная им склонность пролить чеченскую же кровь, как это случилось при разгоне парламента и городского собрания, подавлении выступления сторонников бывшего председателя Службы национальной безопасности Сулейменова, расправе с отрядом Лабазанова. Политическая температура быстро приближалась к точке кипения.

В республике упадок, еще больший, чем в целом по России. Устойчиво работает только нефтекомплекс, за контроль над которым ведется жестокая борьба. Деньги поступают в основном за счет криминальной деятельности на территории России, куда банды отправляются чуть ли не в плановом порядке. Пенсии и пособия не доходят до тех, кому адресованы. Санкции постепенно начинают сказываться на настроениях людей.

Авторитет власти падает. Чеченцев, привыкших к ответственности друг перед другом, все сильнее отталкивает криминализация режима, его навязчивая идея разорвать связи с Россией.

Вернувшись в Москву, обсудил впечатления со Степашиным и с Шахраем (он в качестве вице-премьера и до недавних пор министра по делам национальностей[252] очень много занимался этой проблемой и хорошо ее знал). Они поддержали предложение о разработке и принятии федерального закона «Об особом статусе Чеченской Республики и прилегающих к ней территорий», но выразили сомнение в том, что в сложившейся обстановке такой закон может быть принят (и были правы: до принятия закона так и не дошло).

Одна из причин — то, что Чечня для некоторых российских политиков превратилась в полигон, появившись на котором можно гарантированно получить прессу и привлечь к себе внимание. Кто только не светился с миротворческими или посредническими инициативами. И будущий участник белодомовского мятежа Баркашов (был принят Дудаевым, подарил книжечку, уехал довольный, пользы — ноль). И активный в те годы сопредседатель Русского национального собора Александр Стерлигов (учредил с вице-президентом ЧРИ Зелимханом Яндарбиевым «Российско-чеченский координационный комитет», который в августе опубликовал обращение «Имперские круги России готовятся в очередной раз нанести удар по Кавказу…», уехал довольный, пользы — ноль). И Жириновский (приезжал на годовщины независимости Ичкерии, поднимал тосты за ее независимость: «Теперь у меня два хороших друга — Саддам Хусейн и Дудаев», уезжал довольный, пользы — ноль). Список доброхотов, пытавшихся таким образом нажить политический капиталец, можно продолжить. Потом многие из них и стали авторами легенды об «упущенном шансе» — в надежде прикрыть им свое двурушничество.

Как российская власть могла действовать в этих условиях? Вариантов было не так много:

а) признание государственного суверенитета ЧРИ, выстраивание с ней полноценных межгосударственных отношений, включая создание надежной границы и таможенных барьеров;

б) сохранение status quo: ЧРИ суверенна de facto и как бы входит в РФ de jure, продолжение экономического давления;

в) всесторонняя поддержка пророссийских сил в Чеченской республике до перехода к ним власти на большей части территории — без прямого задействования российских вооруженных сил (концепция «скрытого вмешательства»);

г) ввод войск на территорию левобережных (Наурского и Шелковского) районов[253], присоединение их к Ставропольскому краю и жесткое огораживание остальной территории;

д) полноценная военная операция по восстановлению российского конституционного порядка на всей территории Чечни.

Вариант «Д» представлялся наихудшим. Мы хорошо понимали реакцию на него в Чечне — новая мощная консолидация вокруг Дудаева, политический резонанс в стране и за рубежом. Мы знали и состояние российской армии. На втором с конца месте был вариант «Б»: для слабой еще российской государственности продолжение и усиление интоксикации от сформировавшегося нарыва могло оказаться смертельным. Впрочем, нам-то этот вариант был наиболее комфортен: спросу никакого, ответственности никакой, за любое ЧП на кого-нибудь можно «перевести стрелки». Но комфортно не значит хорошо. «Трудно — значит полезно», — учил я потом внука Диму[254]. Оптимальным мы считали вариант «В».

Отправили соответствующую записку на имя президента и стали ждать «галку» — на каком варианте действий Ельцин остановится.

Примерно через две недели позвонил Степашин: «галка» прилетела — третий вариант. Вариант «В».

Огорчило, что поручение носило анонимный и практически неформальный характер. Выстраивать систему управления операцией предстояло на ходу и без соответствующим образом прописанных полномочий. Впрочем, такова нередкая учесть всех спецслужб.

В первую очередь предстояло определить:

● каковы конечные цели начинающейся работы, по достижении которых она может быть прекращена;

● что это за «пророссийские силы», которым нужно и можно было оказывать поддержку?

● какими условиями эта поддержка должна быть оговорена;

● какие формы и объем должны быть у этой поддержки;

● примерные сроки проведения операции.

Ну и, конечно, куча всяких тактических вопросов, возникающих в таких случаях.

Цель была прописана в самой постановке задачи: поддерживать лояльные России силы до тех пор, пока они не возьмут верх в противоборстве с дудаевским режимом и в республике не возникнут условия для формирования и работы органов власти и управления, соответствующих в основном российскому праву. Не менее важной целью был подрыв активности чеченских криминальных группировок по России за счет их вовлечения во внутричеченский конфликт.

Формы и объемы поддержки: административная, военно-техническая, экономическая, информационная поддержка. Но: «ни одного русского солдата, ни одного русского выстрела на территории Чечни» — такова была наша категорическая (ну, или почти категорическая) позиция. Изоляция дудаевского режима от российских и зарубежных источников финансирования, материально-технического обеспечения, людских ресурсов, возможностей пропагандистского прикрытия.

Сроки проведения этого этапа борьбы за восстановление конституционного порядка в Чечне намечались в диапазоне конец 94-го — лето 95-го года. Границей тут были запланированные на конец 95-го года выборы в Федеральное Собрание — лишний шум к этому моменту президенту был не нужен, а вот образ победителя пришелся бы весьма кстати.

Для проведения работы сформировал оперативный штаб, в котором были представлены сотрудники центрального аппарата МБ, занимавшиеся борьбой с терроризмом и военной контрразведкой, и те, кто работал на Северном Кавказе. С особой благодарностью вспоминаю начальника управления Анатолия Семенова, офицеров А. Х-ва, Н. Ф-ка, С. А-ва, А. З-ва и, конечно, своих телохранителей К. С-ва и С. Б-ва. Активно помогали мне в работе помощники по Московскому управлению Сергей Мацко и Игорь Попов.

С тех пор поездки в «подопечный район» стали регулярными[255], и жена всё ворчала по поводу моей новой обязанности «помочь коллегам из Карелии наладить работу в связи с новым статусом российско-финляндской границы» (такой была домашняя версия[256]).

Одной из первых задач стала ревизия проявивших интерес к сотрудничеству местных кадров. Их визитов было на удивление много, причем зачастую они предварялись звонком и рекомендацией от вполне уважаемых людей.

Среди тех, с кем обсуждались перспективы, были люди, представлявшиеся лидерами тейпов и вирдов, родственники влиятельных духовных лиц, лидеры местных партий и движений, известные общественные деятели, предприниматели — жители или выходцы из Чечни.

Примерно две трети этих разговоров проходили примерно по одному сценарию. Сначала шла презентация своих связей и влияния. Потом — описание своего видения развития ситуации и своих (своего тейпа, вирда, и т. п.) возможностях в противостоянии с Дудаевым и готовности восстановить отношения Чечни с Россией. И, наконец — просьба дать оружие и деньги. «И мы в месяц / два месяца / полгода свернем этого Дудаева».

Первые две части монологов слушал с интересом: по крупицам складывалось понимание реального положения. Заключительную просьбу воспринимал иронично: просил дать точное расписание необходимых сил и средств, обоснование запроса. Не было ни единого случая, когда собеседник был бы готов дать вразумительный ответ. Поэтому предлагал: вы начинайте, а мы посмотрим и поддержим. На том инициатива и заканчивалась.

Стало ясно, что московские чеченцы не могут быть основой для выполнения поставленной задачи. Их в силу компетенции в вопросах хозяйственного управления можно привлечь на позднейшем этапе. А пока опираться можно лишь на тех, кто уже противостоит Дудаеву на территории Чечни и заслужил авторитет.

Выбор был, но не слишком богатый. Вытесненные из Грозного противники Дудаева сосредоточилась в нескольких самодельных укрепрайонах к северу, западу, югу и юго-востоку от Грозного. В каждом свои лидеры. Автурханов, Гантамиров, Лабазанов и другие. Каждый чувствовал себя достаточно защищенным от атак Дудаева, но порознь они были не способны серьезно противостоять властям в Грозном.

После сравнения возможных вариантов остановился на Надтеречном районе. Здесь, во-первых, практически никогда не признавали власть Дудаева. Во-вторых, его руководитель Умар Автурханов являлся одним из организаторов антидудаевских выступлений в Грозном, инициатором создания опозиционного Дудаеву Временного Совета Чеченской Республики, изначально заявившему о лояльности российскому государству. В-третьих, район непосредственно примыкал к границе с Северной Осетией и Ингушетией, что обеспечивало существенные оперативные преимущества. И, наконец, немаловажен и генезис его жителей. С одной стороны, его уроженцем был Доку Завгаев, последний руководитель Чечено-Ингушетии, с другой стороны, это родина таких крупных религиозных деятелей, как шейхи Хантиевы и Арсановы, сыгравшие большую роль в истории Накшбандийского тариката, наиболее склонного к компромиссам.

Автурханов уже не раз обращался к руководству России с просьбой о поддержке, но безуспешно. Пора было встречаться.

Мэром Надтеречного района я стал в марте 1992 года. За несколько лет до этого вернулся домой из Сухуми и стал заниматься, достаточно серьезно по нашим меркам, предпринимательством. Открыл кооператив сельскохозяйственного направления — нутриевая и кроличья фермы, убойный цех, пошивочный цех, парники. Мы в Москве собрали несколько кооперативов — из Калининграда, Москвы, Санкт-Петербурга, Чечни и создали Акционерное общество «Чирс», а президентом избрали меня. Занимались производством и торговлей. В начале ноября 91-го должен был приехать в Москву — ребята позвонили и сказали, что один из московских банков должен нам выделить 20 миллионов рублей кредита.

В это время Ельцин назначил своего представителя в Чечне — Арсанова Ахмеда. Тогда он был вторым человеком, а сейчас он первый человек в своем вирде. Он внук шейха Дени Арсанова и сын последнего шейха Бахи Арсанова. А мой отец, а за ним и все мы — почитатели и последователи этого вирда.

Я уже купил билет, чтобы улететь. А мне мать говорит: «Некрасиво, если ты сейчас уедешь в Москву, не представившись Ахмеду. Говорят, его Москва назначила уполномоченным от Ельцина. И ты должен к нему поехать, может быть, какую-то помощь оказать».

Я решил поехать, но не знал, где он находится, и зашел к его тете Хаве. Ее внук служил в Сухуми, когда я там работал. Я ей сказал: «Так и так, хочу Ахмеда увидеть». Она мне: «Хорошо, Умар, что ты пришел. Как раз у племянника моего Ахмеда не хватает толковых людей. Ты же человек военный». Я не мог ответить: «Хава, я не для этого приехал, чтобы кому-то помогать и что-то делать. Я приехал представиться». Она говорит: «Пойди, пойди. Там в Доме профсоюзов находится Джамалханов Бадруди». А Бадруди Джамалханов в то время — председатель исполкома Шалинского района. Они вроде создали какой-то отряд. Напротив МВД Чеченской Республики было здание обкома профсоюза. В этом здании они находились — Джамалханов, Бек Басханов и другие.

Я пришел, познакомился, до этого мы друг друга не знали. Говорю: «Закончил военное училище, учился в академии. Сейчас отошел ото всех дел и пришел представиться нашему Ахмеду Арсанову». А сам Ахмед в то время находился в здании МВД. Там же был в то время назначенный министром генерал Ваха Ибрагимов. Джамалханов говорит: «Очень хорошо. Я сейчас пойду и доложу Арсанову». Я говорю: «Нет-нет, у меня сейчас нет времени, ребята меня там ждут». Он ушел, вернулся и говорит: «Арсанов Ахмед сказал: очень хорошо, что ты пришел. Будут создаваться отряды самообороны оказывать помощь Арсанову, наводить порядок».

Ну, думаю, ладно, день-два побуду здесь. К этому времени Дудаев пытался разогнать Временный Высший Совет Чеченской республики во главе с Бахмадовым Бадруди. [На защиту] приходило много молодежи, потому что вирд Арсановых — очень влиятельнй и достаточно крупный вирд. Я переписывал людей и создавал списки повзводно, поротно — почти два батальона, примерно 800 человек, которые только недавно из армии пришли. Самому старшему было 30 лет.

Говорю Джамалханову: «Скажи им, пусть дадут мне 400 автоматов». Оружие было у МВД, у КГБ. Склады МВД тогда еще не захватили. Оружие могли взять со складов в мотострелковой дивизии, расквартированной в Грозном. Джамалханову ответили представители комиссии из Москвы, что есть автоматы, но без бойков! Твою мать, зачем мне автоматы без бойков — орехи колоть? На весь наш отряд было несколько пистолетов, два-три автомата, и кто-то принес ящик гранат. То есть обороняться можно, а для активных действий сил нет. Для разведки окружающей обстановки я взял с собой человек шесть-семь и думаю: дай-ка посмотрю, что делается в здании Совмина. А здание Совмина — напротив президентского дворца, бывшего Рескома[258] партии. Зашел, посмотрел, а там ужас, что творится. В туалетах все загажено, всюду грязь — дикари, иначе не скажешь. Я понял: ну все, с этими невозможно иметь никаких дел. Мы стояли там несколько дней, готовились. И тут 7 ноября, Ельцин объявляет чрезвычайное положение, ввод войск в Чечню в такое-то время, в такой-то час. По телевизору об этом объявили. Бадруди приходит и говорит: «Слушай, что это такое?». Я говорю: «Все. Если чрезвычайное положение по Чечено-Ингушской Республике объявлено — будет ввод войск, и все, не хрен делать, всем расходиться надо. Здесь мы почти не нужны будем». Но я просчитался здорово: объявить — объявили, а реальных действий не было. С нами никто никакой связи не имел. Бадруди бегал то в МВД, то к Арсанову, но тоже — никаких реальных действий с нашей стороны. Зато начались действия со стороны Яндарбиева и всей их группы. Они объявили митинг, орут-кричат, мол, собирайтесь люди, вооружайтесь. Захватили склады оружия. Когда мы с Джамалхановым поднялись на крышу Дома профсоюзов и посмотрели вниз — там творилось что-то невероятное. Столько народу, заполнена вся улица была.

Я говорю: «Бадруди, если мы сейчас отсюда не уйдем и встанем на сторону чрезвычайного положения, мы станем врагами народа. Но идти, брать оружие и выступать самим — тоже нельзя. Надо нам расходиться».

Я вместе с племянником сел в свою машину и под утро приехал в свой район. И только впоследствии узнал, что прилетевшие сюда внутренние войска были немедленно блокированы, их хотели разоружить, но не смогли, и они улетели назад. Этим занимались Гантамиров и его люди.

Уехал в Москву, занимался своими делами. Через какое-то время вернулся домой, и мне директор нашего совхоза, мой друг детства Хапси Хасиев говорит:

— Умар, был сход села, мы тебя и еще одного парня выбрали в Координационный совет района.

Я говорю:

— Хаспи, ты меня спросил? Нет? Мне зачем это нужно? Я и так там столько времени потерял, делами не занимался. И в Москве мы потеряли, что должны были получить.

— Ну я тебя очень прошу, — говорит Хаспи. — Кого мы еще выберем?

Что делать, раз выбрали, значит выбрали. Поехал в Знаменское на Координационный совет Надтеречного района. А до этого у нас в ноябре был районный митинг, и на нем приняли резолюцию, что Надтеречный район не признает существующую власть, что эта власть выбрана незаконно. Мы написали положение о совете, наделив его большими полномочиями, вплоть до захвата власти.

В то время у нас самым большим было село Надтеречное, примерно семь тысяч человек. Всего в районе 13 сел.

Но тут приехал посыльный из районного центра, из села Знаменское, и сообщил, что как раз в данное время действующий председатель райсовета сдает полномочия представителю Дудаева. Все в недоумении, как это — представителю Дудаева?! Весь Координационный совет срочно выехал в Знаменское! Приезжаем и видим: наш председатель райсовета Магомед Дакаев и представитель Дудаева о чем-то говорят. Тут же старейшины на него набросились: ты кто такой, ты почему пришел, мы власть Дудаева не признаем! В общем, выгнали и представителя Дудаева, и председателя райсовета тоже: мы законная власть здесь!

Решили заседание наше продолжить в кабинете председателя райсовета. Так как утвердили положение о совете, возникла необходимость выбора руководства. Кто-то предложил мою кандидатуру. Я сопротивлялся:

— Я не могу, я предприниматель.

Мои возражения не помогли: проголосовали — и я оказался председателем Координационного совета. Мне тут же говорят: садись в кресло председателя райсовета. Слушайте, говорю, это же захват власти. Я как юрист понимаю, что этого нельзя делать, вы что, с ума посходили? Нет, мы власть, мы Координационный совет. Мы отправляем в отставку Дакаева, он продавал район Дудаеву. По требованию всех членов совета мне пришлось сесть в кресло руководителя района. Внизу, на втором этаже, находился председатель райисполкома. Потом во всех районах появились координационные советы и они стали убирать ранее назначенных руководителей. Мы были первыми.

Дудаев провел в республике выборы, и его, естественно, выбрали президентом. Мне в руки попались доказательства нарушений. Все листы и подписи заполнены одной рукой. Фальсификация полная.

В газетах сначала напечатали закон о выборах в местные органы власти и в парламент Чеченской республики. А потом опубликовали новый проект закона, по которому главы районов уже не выбирались, а назначались. Назначаемые из Грозного главы районов по новому законопроекту назывались префектами.

На Координационном совете встал вопрос: как нам голосовать, по первому или второму варианту закона? И вообще — голосовать или нет? Если главу района не выбираем, кто назначать будет? Ждать, пока Дудаев назначит — это нам не подходит. И решили так: соберем Координационный совет. Как народ скажет, так и будем делать. Решили: проводить выборы в Надтеречном районе. Создали избирательную комиссию, отделения в поселениях.

На выборах главы района было пять кандидатов: один дудаевский, один независимый, я и еще два человека от оппозиции. 4 февраля 1992 года главой района выбрали меня.

Дважды из парламента Чеченской республики приезжала комиссия с проверкой всех наших документов. Проверяли все и написали в заключении, что выборы проведены в соответствии с первым законопроектом.

Потом меня тайно пригласили в республиканский Координационный совет, о котором сегодня все забыли, а зря. Он возник после фальсифицированных выборов Дудаева с целью военным путем его свергнуть. В совет входили генерал Ваха Ибрагимов, Абдулла Бугаев (помощник Хасбулатова), Сайпи Висаитов (сын героя СССР Мавлида Висаитова, первым встретившего американцев на Эльбе). В совете участвовали те, кто когда-то был у власти, но валсть потерял. Размещался он в Грозном. Председателем выбрали писателя Итаева Вахида. Специально — не военного, не политика, человека сугубо гражданского.

На одном из совещаний генерал Ваха Ибрагимов объявил, что составлен план захвата Грозного. Ахмад Дакаев, подполковник милиции (впоследствии, до 2008 года, работал начальником штаба МВД Чеченской республики), нас с этим планом ознакомил. Я говорю Ибрагимову: «Ваха, и ты считаешь, что это план захвата Грозного? Это план работы комсомольской организации на полугодие». Я же не знал, что Дакаев работал в обкоме комсомола Чечено-Ингушской республики и нечаянно ему на мозоль наступил. Ваха разозлился: «Если ты такой умный, тогда сам составляй план». — «Хорошо, — говорю, — составлю».

Это был, напомню, 92-й год. К этому моменту у нас было легкое стрелковое оружие, которое Координационный совет получил с помощью Руслана Хасбулатова с военных складов. Средств связи у нас не было. Нужно было всем поставить задачи, расписать места сосредоточения, выдвижения, пароли, позывные, способы связи, в общем, все, как в Уставе. Каждый командир должен знать, что ему делать и куда идти. Кто захватывет МВД, кто КГБ, Реском [в здании бывшего республиканского комитета компартии размещалась администрация Дудаева]. Для этого у нас было несколько дней.

Это было в марте. Месяц Рамадан. Мы запланировали провести операцию после окончания поста — 6 апреля.

В конце марта жители района попросили меня поехать в Москву, переговорить с руководством страны, попросить помощь. Время было очень тяжелое. Ну, думаю, может быть, что-то добуду, у кооператоров смогу купить в небольших количествах. И поехал. А план незаконченный оставил Ахмеду Дакаеву.

30 марта вылетел в Москву. И прямо на улице у гостиницы «Россия» меня встречает некий Абу.

— Пойдем, тебя ждут.

— Кто ждет? Откуда вы знаете, что я приехал?

Прохожу, в номере Евгений Абрамов (первый заместитель министра внутренних дел РФ), Абу, еще несколько человек. Абрамов спросил:

— Ну как у вас дела, когда выступаете?

Я сказал, что после Рамадана. Он меня расспросил о деталях плана и говорит:

— Вы должны немедленно уезжать. Они решили выступить завтра.

Как — выступить?! В Рамадан не может быть никаких боевых действий! Кто мог это решить? Думаю, люди, связанные с Хасбулатовым. В это время как раз шла сессия Верховного Совета РФ и вскоре должен был начаться съезд. И, наверное, решили сделать подарок Хасбулатову, чтобы он на сессии и съезде объявил, что в Чечне покончено с Дудаевым.

Позвонил домой, двоюродный брат подтверждает: завтра выступаем.

Утром 31 марта вылетели в Чечню: я, Абрамов, командующий внутренними войсками Василий Саввин, еще два-три человека. Прилетели в Беслан. В Грозный приехал только к 6 часам вчера. Там уже гремят выстрелы, БТР стреляют, пушка: один залп, другой.

Выступить они выступили, но ни один отряд задачи своей не знал. Приехали на площадь, встали. Стоят, как декабристы на Сенатской площади в Санкт-Петербурге. И никто из них ни хрена не знает, и никто ими не командует. Руководство Координационного совета самоустранилось. Когда я приехал, ополченцы уже покинули город.

Беслан Гантамиров потом рассказывал мне, что Дудаев решил бежать. Это к 94-м году у него было 3000 бойцов, а в 92-м — намного меньше. Беслан его буквально снял с вертолета. Сказал: ты никуда не улетишь, сиди, мы их сейчас разобьем. То есть у Дудаева не было никаких сил, мы могли легко сместить Дудаева и его команду. Но некому было руководить ополченцами — ни генерала Ибрагимова, никого из Координационного совета. Упустили самый реальный шанс решить чеченскую проблему практически бескровно.

Я поехал к себе. На следующий день в селе Знаменское состоялся продудаевский митинг. Было очень много вооруженных людей, кричали: сложите оружие, в результате ваших действий по захвату Грозного убиты несколько человек, и мы вам всем предъявляем кровную месть. Началась стрельба. Ворвались ко мне с криками — убирайся из своего кабинета. Один из них вскочил на стол и сделал несколько выстрелов вверх. Я тоже достал пистолет и говорю: “Еще раз стрельнешь — я вынужден буду выстрелить в тебя. Убирайтесь отсюда”. Они потребовали: “Ключи от кабинета и сейфа”. Их было много — нас только двое. Я выполнил их требование и ушел.

На следующий день приехали из Грозного два БТР и вооруженные дудаевцы на машинах. По телевидению Дудаев кричал, что мы — предатели, враги народа, что таких людей, как Автурханов, и перечисляет других, казнить надо. Моя жена Роза услышала это — упала в обморок.

В тот же день я улетел в Москву. Через несколько дней звонят мне: немедленно приезжай, мы здание администрации освободили, противников всех выгнали, район опять наш, мы тебя просим вернуться. Вернулся я из Москвы, занял свой кабинет и больше оттуда не выходил, командовал дальше.

Потом в апреле — июне 1993-го участвовал в митинге в Грозном. [К этому времени в] оппозицию Дудаеву перешли Гантамиров, Яраги Мамадаев (председатель правительства, назначенный парламентом), частично парламент. Так началось разделение в дудаевском руководстве. Гериханов Ихван вынес решение Конституционного суда, что власть Дудаев захватил незаконно. К тому времени интеллигенция от Дудаева устала. Появились достаточно сильные вооруженные формирования. Дудаевцы несколько раз пытались разогнать митинг, но мы их отбили.

Бессрочный митинг на Театральной площади Грозного простоял 53 дня. За все это время я всего три дня ночевал дома. И как раз в один из таких дней, когда меня не было, Дудаев пришел ночью прямо на митинг. Был он пьяным, и нужно было его прямо там арестовать. Такая возможность была. Но некому было скомандовать!

На митинге мы решили провести референдум о доверии Дудаеву и парламенту. Дудаевцы поставили вопрос: готовы ли мы пойти на суд шариата. Мы — это штаб, пять человек: Лечи Магомадов, Саламбек Хаджиев, Абдулла Бугаев, Джабраил Гакаев и я. Мы решили пойти. Возглавить суд мы попросили Джамо Абдул-Баки, мусульманского светоча из Иордании, который держал перед Дудаевым Коран во время присяги. Когда дудаевцы поняли, что у нас есть доказательства, что Дудаев незаконно пришел к власти, они отказались идти в суд. Тогда Абдул-Баки объявил по телевидению, что человек, который не пришел на суд шариата, по Корану не может командовать и тремя людьми. То есть практически низложил Дудаева.

За эти 53 дня мы проделали очень большую работу. Практически была охвачена вся республика. Но ни одно средство массовой информации в России не рассказало о нашем митинге[259].

Мы уже напечатали бюллетени, готовились к выборам, но тут они разбомбили здание городского совета, где хранились бюллетени.

На 53-й день нам сказали, что Дудаев подтягивает к Рескому танки и «Грады». В тот вечер, когда уже стемнело, в штаб пришел Шамиль Басаев. Сел, глаза опустил: “Мы ничего не можем сделать и изменить. Сам я считаю, что это неправильно, но Дудаев решил завтра разогнать митинг, расстрелять из танков и “Градов”. Я пришел вас предупредить, что будет гражданская война”. Саламбек Хаджиев ему говорит: ты все? Все. Ну, иди. Тот встал и ушел.

После того, как Басаев ушел, Лечи Магомадов спрашивает: “Умар, ты — военный человек, скажи, мы победим или нет?”. Я им говорю: “Наши шансы 1:3. Не в нашу пользу. И крови будет много”. У нас в то время противотанковых средств не было. Тогда штаб принял решение расходиться. Но люди расходиться не хотели. Я вышел и сказал: “Надо расходиться, чтобы избежать кровопролития, чтобы избежать гражданской войны, чтобы сберечь силы. Если бы мы могли победить, мы бы не разошлись, а сейчас надо расходиться. Шансов победить у нас нет”.

Люди стали кричать: ты трус, никуда мы не уйдем, ты уходи, мы тут останемся. Я ответил: “Вы меня называете трусом? Хорошо. Я последним отсюда уйду. Но вас прошу уходить”. Подействовало. Люди стали расходиться.

Я, Абдулла Бугаев, его брат, мой племянник поехали в Надтеречный район. Наш водитель Хизир заехал случайно к дому Дудаева. Его охрана начала стрелять, погналась за нами, но Хизир повернул в тупик, к дому своего родственника, заглушил мотор и погасил фары. Погоня проскочила мимо. Мы там и переночевали. Утром следующего дня выехали в Надтеречный район. Там проходил референдум. Как всегда, на выборах в советское время, была музыка, праздник. Как будто ты попал в другую страну. Провели референдум, явка очень серьезная, 98 процентов — против Дудаева.

После митинга Дудаев со своими войсками пошел на Надтеречный район. Поставил артиллерию на Терском хребте в районе Первомайской и стал бить в сторону Толстой-Юрта и Кень-Юрта. Пытался танками атаковать, но танки не смогли подняться в гору. По Терскому хребту мы организовали оборону, по границе села Кень-Юрт. Вышел весь народ, рыли семейные окопы, все население встало на защиту. А у нас тогда из серьезного оружия были только два миномета. Я их на свои деньги купил у дудаевцев. Мы уже успели поучиться стрелять из них. По крайней мере, они почувствовали, что у нас что-то есть, кроме автоматов и гранатометов. Когда мы начали по дудаевцам из минометов стрелять, там запаниковали. Приехал Салман Хасимиков, начальник Департамента госбезопасности. Я распорядился пропустить. Я его уважал. Причем его отец был с нами, а он — против.

— Умар, что ты делаешь?

— Я ничего не делаю, Салман. Это вы делаете. Я что, на Грозный пошел? Это вы пошли на мой район.

Он говорит:

— Скажи, чтобы прекратили огонь.

— Это ты скажи своему ненормальному, кто он там тебе: друг, президент.

— Ладно, я с ним свяжусь. Ты даешь слово прекратить огонь?

Я вызвал связистов, приказал прекратить огонь. Потом по спецсвязи набрал номер и дал трубку Салману. Он сказал: «Джохар, я сейчас у Автурханова. Он дал команду прекратить огонь. Я тебя прошу: немедленно дай команду прекратить огонь». Дудаев дал такой приказ. Салман сказал: “Сейчас мы соберем мулл, муфтия, чтобы заключить мир”.

Приехал муфтий, и мы договорились о перемирии. Провели линии разграничения. Дудаев выступил по телевидению: “В Надтеречном районе мужественные люди, воспитанные люди, умные люди”. Так закончился конфликт лета 93 года.

В ноябре в Грозном собрались все полевые командиры, руководители вооруженных формирований: Басаев, Гелаев, Радуев, Масхадов и другие. Пригласили и меня. Я на трех машинах выехал в Грозный, через Наур. Командиры собрались перед зданием рескома. Народу много. К Дудаеву отправились Басаев, Гелаев и другие — требовать от имени собравшихся, чтобы он пошел на выборы. В это время вышли люди от Дудаева, сказали: Дудаев пообещал, что если к такому-то сроку в республике не будет изменений к лучшему, он пойдет на выборы. Командиры, кто хоть немного был в стороне от Дудаева, собрались вокруг меня и спрашивают, что будем делать, Умар? Вооруженных людей у нас получилось очень много — любому, кто сунулся бы, могли врезать. Я сказал: давайте соберемся и решим.

В декабре собрались в Урус-Мартане, в доме директора школы, впоследствии главы администрации Урус-Мартановского района Юсуфа Эльмурзаева, погибшего в июне 1996 года. И на собрании представителей районов создали и выбрали Временный Совет Чеченской республики.

Мы еще были одни. Я, начиная с 1992 года, бывал в Москве, встречался с Хасбулатовым, с Аслахановым и просил помочь. И все без толку. Однажды встретился с Александром Починком, председателем Комиссии по бюджету. Говорю ему: «Помогите хоть чем-нибудь. Мы и от республики изолированы, не признаем ее власть, и от России изолированы. Пенсии не получаем, бюджетники денег не получают». Починок предложил: “Давай Хасбулатову скажем, чтобы долю Надтеречного района в бюджетных трансфертах Чеченской Республике по пенсиям перечислять не в республику, а непосредственно в район. И утвердим отдельной бюджетной строкой трансферты и будем посылать деньги прямо в Надтеречный район”. С этой идеей пошли к Хасбулатову. Но он все откладывал, откладывал, и ничего не сделал. Так что рассказы Хасбулатова о том, что он в это время плотно занимался Чечней и продвинулся серьезно к свержению Дудаева — это несерьезно. В Чечне он появился в 94-м году. Но и тогда от него было больше вреда, чем пользы.

Итак, мы создали Временный Cовет. 29 декабря вместе с представителем казаков выехали в Москву на встречу с Шахраем. Он нас поддержал. Мы полетели назад. Новый 94-й год я встречал в самолете. Прилетели в Махачкалу, и оттуда 1 января я прорывался домой. Прорывался — поскольку я у дудаевских спецслужб был в розыске, и они в любой момент могли меня арестовать. Поэтому не рискнул ехать через Грозный, а пробирался через Наурское.

После Нового года снова поехал в Москву, в этот раз — с Бадруди Джамалхановым. Шахрай нас принял. Потом вместе с его заместителем начали составлять подробнейший план действий по восстановлению конституционного порядка, вплоть до отдельных селений. Составили список необходимого имущества, финансов. Это уже был план серьезного противостояния Дудаеву при поддержке России. Проработали почти неделю. Вдруг звонит Шахрай: “Я с вами больше дел иметь не буду. Вы несерьезный человек”. Я спрашиваю: “В чем дело?!” — “А вы почитайте журнал… Там расписано все, о чем мы с вами говорили”. Выбежал на улицу, купил журнал, а в нем интервью Джамалханова, который по пьянке рассказал все… Впрочем, как на это посмотреть, может, и правильно… Может, как раз и стоило громко сказать, что Россия теперь поддерживает оппозицию. Но Шахрай тогда не хотел светиться, что передает нам вооружение. Нашел я Бадруди, мы с ним чуть не подрались. И ни с чем вернулись домой.

Весной 94-го решили провести съезд народов Чечни в Надтеречном районе, в Знаменском. Это была инициатива Бугаева, а значит — Хасбулатова. Я с этой инициативой согласился. Бугаев сказал, что Хасбулатов должен все возглавить как “лидер нации”, а Бугаев будет его представителем здесь. Начинаем собирать съезд, а по телевизору выступают полевые командиры (Гелисханов и еще двое): “Говорят, эти гяуры, негодяи, оппозиция собирают какой-то съезд. Кто туда пойдет, мы того в железных ящиках, в автозаках сюда привезем на суд”. Поэтому к открытию съезда на серпантине от Горагорска я выставил крепкий заслон из проверенных ребят во главе с Тагировым Юнусом. И не зря: на нас пошла колонна из 400 человек. Наши их окружили, наставили пулеметы и сказали: еще шаг — и расстреляем. Они взмолились: ребята, ну пустите хоть кого-нибудь от нас на съезде слово сказать. Юнус взял двоих и привел. А там вся площадь перед администрацией людьми забита: когда они по телевизору услышали про автозаки, аресты — разозлились: “Мы тогда специально на съезд пойдем”. А они-то думали, что мы струсим.

Съезд начался 3 июня. Первым дали слово мне. Я подробно рассказал, что мы делали здесь, в Грозном, в Москве. С кем встречались, о чем договаривались. И все меня поддержали, съезд решил подтвердить полномочия Временного Совета как власти в республике, мои полномочия как председателя и обратиться к Ельцину с просьбой признать и поддержать Временный Совет.

Снова полетел в Москву. Средства мои кончались, борьба внутри Надтеречного района начиналась. Все время бандиты на меня старались через мулл своих давить. Думаю, надо просить помощи у Хаджиева, Умаева, того же Хасбулатова, Завгаева — всей диаспоры. Выступали через “Интерфакс”, в газетах, встречались с представителями партий и движений. Рассылали людей повсюду, но ни к кому не смогли попасть и никакой помощи ни от кого не получили. Наконец, собрались все вместе, мне они сказали: “Мы не можем ничего сделать. Что тебе надо, чтобы ты продержался еще некоторое время?” Это смешно, но я попросил 10 000 долларов, и Хасбулатов мне их дал. На эти деньги мы купили пулемет, патроны и бензин для машин, чтобы могли патрулировать.

Приезжаю домой, сижу и думаю, что делать, как выкручиваться? Тут ко мне приходят двое молодых людей, Саид Пешхоев и Салам Саламов, говорят:

— С тобой хотят встретиться.

— Кто?

— Потом узнаешь.

Я им обоим доверял. Пешхоев мой родственник. Они все время меня поддерживали и все время были на связи. Тогда мы и договорились о встрече в окрестностях Верхних Ачалуков, в Ингушетии. Дорог там много, дороги свободные. Хотя с ингушами у нас натянутые отношения.

2 июля я туда приехал с Тагировым и впервые увидел тебя[260]. Мы с тобой отошли в сторону, и пока ребята готовили еду, я тебе излагал, что сделано, как сделано, что нам необходимо, какие проблемы. Что проведен съезд, что районы один за другим присоединяются к нам. Что был в Москве, что ни хрена там никто ни делает. Часа полтора провели вместе. Уезжая, ты сказал: “Я тебе ничего не обещаю, но, может быть, тебя вызовут. Тебя одного. Может быть, состоятся встречи”. Я ответил, что готов хоть сегодня выехать.

Потом ко мне снова пришли Пешхоев и Саламов: мне надо вылетать в Москву. Приехали мы с Тагировым в Беслан, я купил билет, прилетел в Москву, меня встретила ваша машина прямо у трапа самолета и повезла в Кремль, к Филатову. И вот таким образом началось наше знакомство. Так мы начали работать вместе.

В этот раз я вылетел во Владикавказ встретиться с Автурхановым. Покажется он человеком, на которого можно положиться, — приступим к реализации варианта «В». Нет — нужно искать другие варианты. Отправились с утра — дорога была не длинная, километров 40, но проходила через конфликтный и неспокойный Пригородный район, в котором полтора года назад шли беспощадные бои осетин и ингушей с участием российской армии. Ехали цивильно, на «Волге». БТР, который иногда служил мне разъездным средством передвижения, в этот раз натужно-резво шел впереди и оставил нас только у границы с Ингушетией. Свернув за Ачалуками направо, попетляли и остановились в живописной холмистой местности.

Автурханов и Тагиров нас уже ждали.

Отошли в сторонку и начался подробный разговор. Автурханов спрашивал с нескрываемой горечью: почему Москва не помогает тем, кто почти три года стоит против Дудаева, защищая интересы не только чеченского народа, но и России? Почему Дудаеву деньги идут, а оппозиция не получает никакой помощи? Не обошлось и без некоторого преувеличения возможностей, распространенности антидудаевских настроений, но это естественно.

Зато, в отличие от предыдущих собеседников в Москве, Назрани и Махачкале, Автурханов был предельно конкретен. Чувствовалось, что план развертывания предстоящей операции он продумывал не раз. Хотя, конечно, оставалось еще много вопросов, но мне показалось, что на этого человека можно опереться. Обсудили и чрезвычайно деликатный вопрос, связанный с Хасбулатовым. Только недавно вышедший из Лефортовской тюрьмы, он хотел вернуться в политическую жизнь через «чеченскую дверь» — сыграть значительную и публичную роль на этом направлении. Для нас, победившей в октябрьских событиях стороны, это было совершенно неприемлемо. Поэтому явно продемонстрированная Автурхановым отстраненность от бывшего председателя Верховного Совета стала в моих глазах весомым его достоинством. Замечу, что Хасбулатов в своем замысле не преуспел, в отличие от другого, гораздо более искусного человека, удачно разыгравшего такую партию в одном из соседних регионов.

Уже в гостинице мне сказали, что военные контрразведчики, входившие в мою группу, выразили искреннее восхищение: «Мы даже не представляли, что можно так работать». Был польщен.

Вернувшись в Москву, доложился Степашину и Филатову. Филатов был заметно обрадован и захотел сам встретиться с Автурхановым:

«Встретиться с Автурхановым мне предложил Е. В. Савостьянов, который замещал в это время директора ФСК С. В. Степашина и курировал по его поручению вопросы урегулирования ситуации в Чечне. Во время нашего разговора он обратил мое внимание на то, что оппозиция Автурханова не ставит никаких условий перед российским руководством и признает Конституцию Российской Федерации, в то время как лидеры других оппозиций выставляли тогда различные условия»[261].

Для формального закрепления отношений, обязательств со стороны тех, кому мы должны были оказывать помощь, подготовили за подписью Автурханова обращение к Ельцину, датировав его июнем:

«Президенту Российской Федерации Б. Н. Ельцину.

Уважаемый Борис Николаевич!

После того как осенью 1991 года воспользовавшийся складывавшейся тогда ситуацией Д. Дудаев с группой сторонников захватил власть, установив фактически авторитарный режим, Чечня оказалась в глубочайшем социально-политическом и экономическом кризисе.

Сегодня, к сожалению, реалии жизни со всей очевидностью доказали, что лозунги, под которыми нынешние власть имущие рвались к высоким должностям, были лицемерным прикрытием алчности людей, растоптавших ради достижения своих корыстных целей высокие идеалы веривших им людей.

Ныне подавляющее большинство населения Чеченской Республики оказалось на грани полной катастрофы. Остановлены заводы, фабрики, практически все организации, учреждения существуют лишь на бумаге. Бессовестной дискриминации подвергаются нечеченцы, проживающие в нашем общем доме. Кичливость, нежелание лидеров правящего режима искать прагматические пути решения вопросов внутренней и внешней политики привели к тому, что сотни тысяч людей месяцами не получают зарплаты, пенсии, стипендии и обречены на голодное существование в прямом смысле слова. Непередаваемую боль оставляет вид когда-то гордых горцев, стоящих сегодня на улицах городов и сел республики с протянутой рукой, выпрашивая подаяния.

Преступность перешагнула все мыслимые пределы. Фактически вся Чечня превратилась в криминогенный регион. Преступники, выпускаемые под различными предлогами из-под стражи и вступающие после этого в ряды национальной гвардии, стали единственной опорой Дудаева и его окружения. Убийства, грабежи, бандитизм, похищения людей с целью выкупа, насилия, совершаемые с чудовищным цинизмом и садизмом, стали повседневными явлениями в жизни жителей республики. Правящая верхушка погрязла в коррупции, осуществляет невиданный грабеж национальных богатств Чечни, переводя сотни миллионов долларов, получаемых ими в результате преступной деятельности, в иностранные банки. Бандитские формирования орудуют и за пределами республики, влияя на ухудшение криминогенной обстановки во всем кавказском регионе. Лидеры находящегося у власти режима с каждым днем становятся все более одиозными фигурами. Их авторитет в обществе фактически опустился до нулевой отметки. Не только народ, познавший по их вине за последние годы тяжелейшие потрясения и испытания, но даже руководители мусульманских государств, поощрявших их еще два года назад, отвернулись от Д. Дудаева и его приспешников. Так, известный деятель мусульманского мира Ближнего Востока, иорданский шейх Абдул-Баки Джамо, державший Коран во время инаугурации президента Д. Дудаева, сегодня стал одним из самых ярых его противников. Республика фактически находится в положении самоизоляции. Понимая шаткость и непродолжительность своего существования, правящая верхушка обрушивает на население Чечни жесточайшие репрессии. Практически в республике, при декларируемой демократии, подавляются элементарные права человека. Любые проявления инакомыслия, несогласия с мнением официоза, подавляются. Все это привело к резкому росту сопротивления Д. Дудаеву и его окружению. От поддержки режима отказались даже те, кто еще полгода назад считался верными его соратниками. К весне нынешнего года произошла консолидация всех оппозиционных сил. Сегодня отдельные регионы республики не подчиняются республиканским органам. На их территории действуют параллельные властные структуры.

В июне месяце состоялся съезд чеченского народа, на котором представители более 90 % всех населенных пунктов, тейпов, политических партий, движений, общественных организаций избрали Временный Совет Чеченской Республики, которому передали всю полноту власти в Чечне и поручили принять все необходимые меры для обеспечения проведения подлинно свободных выборов законодательных органов в республике.

Все вышесказанное привело к тому, что внутриполитическая ситуация в республике с каждым днем все более приближается к гражданской войне. Десятки тысяч жителей Чечни, спасаясь от произвола, были вынуждены выехать за пределы республики. Сегодня фактически более миллиона граждан Российской Федерации по вине правящего в Чечне режима оказались, по сути, вне Конституции РФ и ее законов. Происходящее в Чечне в значительной степени влияет на дестабилизацию обстановки во всем северокавказском регионе и на юге России.

Абсолютное большинство населения Чечни с пониманием относится к мерам, предпринимаемым руководством Российской Федерации в поисках выхода из создавшегося положения, всемерно избегающего пути силового решения. С другой стороны, правящий в Чечне режим продолжает попытки создания у общественности республики искаженного представления о возможностях обособленного развития ЧР, внушая населению мысль, что все худшее идет из России.

Выражая волю подавляющего числа жителей Чеченской Республики, еще раз подтвержденной на Съезде Чеченского Народа в июне текущего года, в целях разрешения сложившейся кризисной ситуации в республике и во имя спасения нации, мы обращаемся к Вам как к гаранту соблюдения Конституции Российской Федерации на всей ее территории.

Мы просим учесть волеизъявление всего народа, проживающего в Чеченской Республике, и признать единственно законным органом власти на ее территории Временный Совет ЧР. Оказать необходимую помощь Временному Совету в наведении правопорядка, создании условий для безопасной жизни и работы всех граждан республики, осуществлении в полном объеме требований Указа Президента РФ от 14 июня 1994 года по борьбе с преступностью.

Принятием соответствующих решений способствовать скорейшему восстановлению на территории Чеченской Республики главенства Конституции Российской Федерации, единого с РФ экономического, политического, правового пространства.

Исходя из политической целесообразности, не прибегая к вводу войск на территорию ЧР, оказать помощь Временному Совету в восстановлении конституционного порядка в республике. Для защиты народа от тягот дудаевского режима мы просим оказать срочную финансовую помощь для выдачи населению пенсий, пособий, заработной платы в размерах, предусмотренных сегодня в Российской Федерации.

При осуществлении вышеперечисленных мероприятий Временный Совет ЧР, опираясь на поддержку подавляющего большинства населения республики, обеспечит в кратчайшие сроки восстановление желанного конституционного порядка в республике. Широкая пропагандистская работа, для успешного проведения которой сегодня имеются все условия, убедительно покажет общественности, в том числе и мировой, невозможность наведения правопорядка в республике без помощи федеральных властей. При содействии Центризбиркома РФ Временный Совет подготовит и проведет выборы в республиканские и федеральные законодательные органы с широким участием международных наблюдателей. При поддержке федеральных правоохранительных органов проведет соответствующие мероприятия по ликвидации в соответствии с законом всех бандформирований, действующих на территории Чечни и влияющих на криминогенную ситуацию на всем юге России.

Заверяем Вас, что все меры, предпринятые руководством России по восстановлению на территории Чечни юрисдикции Конституции Российской Федерации, будут с пониманием и благодарностью восприняты людьми всех национальностей, проживающих на территории республики, всего Северного Кавказа, уставшего от дестабилизирующей роли Д. Дудаева, и будут способствовать укреплению Вашего авторитета в глазах всего мира как гаранта прав и свобод всех граждан возглавляемого Вами государства.

Выражая твердую уверенность в правильности принятого Вами решения, сообщаем, что наше обращение к вам единогласно утверждено на заседании Временного Совета Чеченской Республики, согласовано и одобрено старейшинами абсолютного большинства тейпов, представителями кадиев сел, лидерами политических партий, движений.

По их поручению, с уважением

Председатель Временного Совета Чеченской республики У. Автурханов. Июнь 1994 г.»

24 июля удалось собрать подписи и остальных членов Временного Совета.

Наконец, решение было принято: оказать всестороннюю поддержку Временному Совету Чеченской Республики для отстранения Дудаева от власти. Напрямую в событиях не участвовать.

Отсутствие надлежащего правового обеспечения существенно сказывалось на начавшейся работе. На местном уровне, где пагубное влияние неподконтрольной территории ощущалось болезненней всего, было проще. Руководители силовых структур Дагестана и Северной Осетии во всем старались идти навстречу. При этом никто не спрашивал мандатов, предписаний и т. п. Просто, узнав, что решение принято и работа начата, вздыхали с облегчением и говорили: слава богу, наконец-то. Чем можем помочь?

Исключением было руководство Ингушетии и Ставрополья. Прямодушный Руслан Аушев постоянно старался помешать ведению активной работы с территории своей республики. О причинах говорилось выше.

Сложнее было оценить мотивы главы администрации Ставропольского края Евгения Кузнецова, с которым пришлось провести пару очень жестких бесед, когда он пытался помешать экономической изоляции дудаевского режима. Это подействовало, и в дальнейшем он от таких попыток отказался. Он был не единственным, кому дудаевцы подлостью отплатили за поддержку: именно на его территорию, город Буденновск, было через год совершено нападение, приведшее ко многим бедам.

А в остальном на месте непосредственной работы проблем не возникало.

Необходимую помощь оказывал командир 42-го армейского корпуса генерал-лейтенант Владимир Кулаков.

Армейцы обеспечили размещение нашей штабной группы на территории местного арсенала и предоставили рабочие помещения для решения оперативных вопросов на территории полка дальней авиации. Мы ее называли «авиабаза».

С арсенала на авиабазу добирались на автомобилях, ежедневно меняя маршруты. Дорога, конечно, была уязвимым звеном в системе безопасности, но обошлось. Из Моздока в Знаменское и вообще на территорию Чечни перемещались вертолетами Ми-24 внутренних войск, подложив под себя бронежилеты. Поначалу старались летать повыше, но оказалось, что среди чеченцев есть умельцы, попадающие в движущуюся цель из пулеметов при высоте больше полутора километров. После того как, вернувшись на базу, нашли в корпусе несколько пробоин, перешли на сверхмалые высоты. Пилоты МВД показали себя во всем блеске.

Отличные рабочие отношения сложились с руководством оперативной группы внутренних войск на Северном Кавказе — Анатолием Романовым, заместителем командующего Внутренними войсками Павлом Масловым. Позднее так же позитивны были отношения с Анатолием Шкирко, сменившим Романова. С большим энтузиазмом и ответственностью впряглись в работу сотрудники военной контрразведки, Управления по борьбе с терроризмом и территориальных органов ФСК, привлеченные к нашей работе.

По понятным причинам важную роль в нашей работе играло укрепление военной составляющей оппозиции. Примерная расстановка сил к началу нашей работы выглядела следующим образом. В распоряжении Дудаева после разграбления брошенных российскими войсками арсеналов и мест расквартирования частей остались существенные запасы оружия:

● 258 учебно-боевых дозвуковых самолетов чехословацкого производства Л-39 «Альбатрос» (боевая нагрузка — 200 кг) и Л-29 «Дельфин» (боевая нагрузка — 1100 кг), 5 истребителей МиГ-15 и МиГ-17УТИ. В более или менее рабочем состоянии — не более 30 машин. Экипажи для них в срочном порядке готовились в Чечне и за границей. Кроме того, извне наняты инструкторы и пилоты. Тем не менее задействовать в паре боевых операций более трех машин Дудаев никогда не мог;

● примерно 70–80 БТР, БМП и МТ-ЛБ (с учетом закупок у соседей);

● 42 танка Т-62М и Т-72А, а также 6 САУ 2С3 «Акация» и 2С1 «Гвоздика». Из них на ходу в лучшем случае половина, зато квалифицированных специалистов хватало;

● около 130 единиц ствольной артиллерии, 18 РСЗО «Град»;

● средства ПВО и противотанковой борьбы.

Общая численность «стоявших под ружьем» — около 18 тысяч. Но в междоусобном конфликте решительно выступить на стороне Дудаева, воевать против своих земляков и убивать их готовы были лишь подразделения президентской гвардии, «абхазского батальона», в меньшей степени — полка специального назначения и горно-стрелковой бригады. Всего — не более 1,5 тысячи человек, а с учетом необходимости держать возле себя минимально допустимый резерв — человек 500–700. Понятно, что в случае эскалации противостояния в распоряжение Дудаева с оружием в руках придет еще несколько тысяч человек из сочувствующих тейпов и вирдов, а также тех, кто входил в состав этнических ОПГ, действовавших на территории России. (Последнее вполне устраивало, поскольку отвлечение ОПГ на внутричеченский конфликт — дополнительная цель нашей работы.) Так что на стороне Дудаева во внутричеченском конфликте могло выступить, по нашей оценке, до трех тысяч человек — в зависимости от накала событий. Разумеется, в случае войны с Россией это количество многократно увеличится. Бойцы элитных частей хорошо подготовлены, имели опыт боев в Абхазии.

Следует отметить, что на начальном этапе обе стороны крайне неохотно воевали друг с другом, часто стремились договориться. Во время боестолкновений гораздо лучше действовали в обороне, чем в наступлении. Жизнь все это быстро «исправила». К сожалению. Склонить на свою сторону рядовых бойцов и низовых командиров было трудно, а руководителей тейпов или вирдов, как оказалось, бессмысленно. Нам часто приходилось слышать в те дни: «Наши старики встретились с их стариками, обо всем договорились и поклялись на Коране». Поначалу это вызывало уважение и доверие. Но достигнутые договоренности нередко нарушались, в том числе и потому, что в указанных иерархиях быстро происходили изменения, порожденные революцией и войной.

С нашей стороны по периметру Чечни дугой, опиравшейся на Дагестан и Северную Осетию и проходившей через Ставропольский край и Ингушетию, дислоцировались части и соединения 42-го армейского корпуса, других соединений и частей СКВО и несколько полков Внутренних войск, объединенных в оперативную группу.

Вроде бы сил более чем достаточно. На практике мы имели смесь армейской отстраненности с небоеспособностью внутренних войск.

Руководство российской армии, имея опыт вовлечения в борьбу на внутреннем фронте в 91-м и 93-м годах, демонстрировало нежелание повторять это снова. Часто встречался с начальником Генерального штаба Михаилом Колесниковым. Он всегда с уважением выслушивал и… старался ничего не делать.

Причина, конечно, не в злокозненности Колесникова. Напомню, речь идет о периоде июнь — август 1994 года. Еще нет официальной директивы Верховного Главнокомандующего. Еще на слуху обвинения в адрес руководства министерства обороны и командования Западной группы войск по поводу хищений оружия и иных материальных ценностей при выводе группы из бывшей ГДР, а также в связи с появлением российской военной техники в Азербайджане и Армении. Тут претензии предъявлялись лично Колесникову. Хорошо зная его, мы могли лишь грустно смеяться по поводу этой злобной несуразицы[262]. И больше всего военное командование опасалось снова попасть в переплет.

Играл свою роль и субъективный фактор. Например, командующий Северо-Кавказским округом Алексей Митюхин почти не скрывал своего нежелания помогать нам и, наоборот, где мог, ставил палки в колеса, временами устраивал накачку своим подчиненным за чрезмерное дружелюбие. (Те, правда, покряхтев, продолжали помогать, чем могли.) И в дальнейшем его действия граничили с саботажем и повлекли за собой скорую отставку.

Что касается внутренних войск, то в них только недавно началась масштабная реформа, инициированная командующим Анатолием Куликовым и поддержанная министром внутренних дел Виктором Ериным. В конце концов эта реформа превратила внутренние войска из охранно-конвойной силы в полноценную внутреннюю армию. Но тогда до этого было еще далековато.

Так что эта полумощь-полунемощь худо-бедно играла роль заслона, но не более того. С горечью приходится констатировать, как мало сделали для формирования законной власти в республике многие уважаемые люди, наделенные значительными ресурсами. К сожалению, среди них нередки были те, кто потом стали недостаточно информированными и яростными критиками наших действий.

Познакомился с руководителями существовавших отрядов — Бесланом Гантамировым и Русланом Лабазановым.

Гантамиров, как и Автурханов, — бывший сотрудник МВД. В 1990 году создал партию «Исламский путь». Обаятельный, как и многие чеченцы, бесстрашный, умный, себе на уме. При этом — хорошо заметно — вел свою игру и в любой момент мог перевернуть карты на столе в зависимости от обстоятельств. Герой дудаевской революции — именно его усилиями был обнаружен тайный склад КГБ ЧИР, позволивший полноценно вооружить почти тысячу человек за несколько дней до попытки введения Руцким чрезвычайного положения в ЧИР. А в 93-м выступил против Дудаева, поддержал проведение референдума о его полномочиях.

Лабазанов попроще. Типичный представитель быстро поднявшихся спортсменов-бандитов, которые стали так заметны на постсоветском пространстве в годы перестройки. Приход Дудаева к власти встретил сидельцем в Грозненском СИЗО, где возглавил восстание заключенных. Выйдя на волю, создал из них отряд, входивший в личную охрану Дудаева. Легализовал их в партии «Нийсо/Справедливость». Попытался прибрать к рукам транспортировку нефти и нефтепродуктов по территории Чечни. Получил отпор от более близких к генерал-президенту. В начале 94-го со своим отрядом перешел в оппозицию Дудаеву. В его кортеже, иногда состоявшем из 7–8 автомобилей, особенно выделялся полуобрезанный джип, на крыше которого местные умельцы пристроили автоматический гранатомет «Пламя».

Пришлось сначала решить вопрос политический: об интеграции сил оппозиции под эгидой Временного совета. Компромиссом стал раздел постов: за Автурхановым — общее руководство работой ВС. Вопросами военными под его контролем заведовал Гантамиров, Лабазанов получил пост его заместителя. Экономикой стало ведать правительство во главе с Али Алавдиновым (директором совхоза) и Бадруди Джамалхановым. Ахмед Келиматов возглавил контрразведку.

Постоянными были внутренние конфликты, которые становились тем более явными, чем ближе казалась победа над общим врагом. Добавлял проблем Хасбулатов.

Для легализации боевых отрядов под эгидой МВД создали три полка патрульно-постовой службы (потом их стало пять в связи с притоком новых ополченцев) общей численностью около 1500 человек.

В конце июля и в августе после многочисленных обсуждений и согласований им передали вооружение: 10 танков Т-62, 26 БТР, командно-штабные машины (их использовали в качестве узлов связи для разбросанных по разным местам отрядов Временного Совета), значительное количество стрелкового и ручного противотанкового оружия. Правда, выделили по поговорке «Вот тебе, боже, что мне негоже». Автурханов:

Из оружия нам до 15 сентября выделили 10 танков и старые БТР-60. Техника была в ужасном состоянии. Из танков вскоре остался один, и тот подбили, когда мы первый раз вошли в Грозный. Когда мы пошли колонной в Урус-Мартан для демонстрации силы Временного Совета, попали в засаду, во время отступления с боями сгорели два БТР и один танк.

За своих армейских коллег было стыдно: выделять на важное дело хлам, который своим ходом не мог и 50 метров пройти, — в первую очередь унижение России. Технику кое-как довели до ума. У оппозиции появились свои «бронетанковые войска», но их состояние напоминало строчку из песни: «А по Манежу конница идет и на веревке тащит бронепоезд». Ну, хоть стационарные артиллерийские огневые точки в некоторых местах удалось оборудовать.

Основная проблема — крайне низкий уровень подготовки младших и тем более средних командиров, отсутствие местных кадров для военного планирования, разбросанность и низкая мобильность отрядов, создававшая угрозу их разгрома по очереди, сильно децентрализованное управление, когда командиры могли действовать, а могли и не действовать согласно общему плану. В общем, то, что называется «партизанщина».

Предстояло обучать бойцов согласно стандартным требованиям, налаживать единую систему управления. Здесь мы полагались на помощь СКВО, хотя позиция командующего Митюхина сильно вредила делу. Тем не менее на полигоне «Прудбой» в Волгоградской области была налажена подготовка личного состава группами по 120–150 человек по ускоренной программе. Рассчитана она была на месяц, но начавшиеся столкновения с силами ЧРИ заставляли сокращать и этот совсем небольшой срок.

Коллеги из ФАПСИ и Минсвязи во главе с Наумом Мардером помогли развернуть единую для наших разрозненных группировок систему связи и управления с использованием КШМ (командно-штабных машин) и узла вещания на горе Ястребиная (там погиб один из участвовавших в работе сотрудников).

Отсутствие тяжелой техники и мобильных подразделений для поддержки отдаленных отрядов в определенной степени компенсировалось созданием вертолетного штурмового отряда — четыре ударных Ми-24 под руководством генерал-лейтенанта В. Ш-на. Почти все летчики — граждане бывшего СССР. Один из них погиб потом в Сирии…

На счету этих экипажей было несколько сорванных наступлений отрядов Дудаева и других операций, приносивших внятный тактический результат и поднимавших боевой дух оппозиции. Особо стоит выделить удары по дудаевским колоннам, атаковавшим в районах Толстой-Юрта и Знаменского (в последнем случае был потерян один вертолет, погиб один из пилотов и серьезно ранен другой) и уничтожение на земле значительной части авиапарка мятежников.

Разведку и контрразведку тоже пришлось организовывать с нуля. Когда государство начинает вести военные действия в интересах союзника на чужой (de facto или de jure) территории, оно оказывается в критической зависимости от информации, предоставляемой союзником. А тот иногда склонен искажать картину для решения своих задач, порой весьма далеких от союзнических обязательств. И тогда наносятся ненужные удары, начинается втягивание в ненужные конфликты. В связи с этим собственные разведданные бесценны.

Ознакомление с состоянием агентурного аппарата бывшего КГБ СССР, в том числе его управления по ЧИР, подтвердило мои ожидания. Перефразируя слова Черчилля о «генералах, которые всегда готовятся к прошлой войне», можно сказать, что спецслужбы всегда готовятся к прошлой революции (равно как экономисты — к прошлому кризису). И поэтому настоящая революция застает их врасплох.

В нашей демократической революции движущей силой были неинтересные прежде КГБ научные сотрудники, рядовые шахтеры и работники военно-промышленного комплекса. А диссиденты со стажем, творческие деятели и маститые ученые, за которыми КГБ внимательно присматривал, не сыграли заметной роли (кроме Сахарова). Так и в Чечне революционную волну возглавили бывшие инженеры и предприниматели, милиционеры и трактористы, бандиты и безработные. А те немногие, кто мог бы нам быть интересен, к лету 94-го почти все перебрались в Москву и с ужасом отвергали просьбу помочь в восстановлении наших оперативных позиций в новой чеченской элите.

Пришлось «танцевать от печки». Сроки были неимоверно сжатые, но кое-что нам удалось сделать и временами получать весьма существенную информацию. Однажды даже были близки к уничтожению Дудаева и его штаба (вовремя полученная информация была не использована из-за примитивной ошибки: летчик нанес удар по другому зданию) — способность получать такие данные говорит о многом. Да и то, что противнику в 94-м не удалось перенести военные действия на территорию крупных российских городов, тоже можно отнести к достижениям ФСК.

Важным источником служили рассказы людей, сочувствовавших Временному Совету, о дислокации подразделений дудаевских сил и их перемещениях, о мобилизационных действиях, отношениях среди руководителей ЧРИ, о настроениях и слухах.

Со временем удалось наладить системное маршрутирование доверенных лиц для решения этих задач.

В связи с этим вспоминается один забавный случай. Я решил встретиться с левобережными казаками и попросить их помочь в этой работе. Встреча была важна еще и потому, что появление важного российского чина на левом берегу было внове и должно было придать людям оптимизма, да и Дудаеву нервы пощекотать. На сходе оказалась одна женщина, что казаков рассердило: «Баба на кругу! Коса на сходе! Не любо! Долой бабу!» Выяснилось, что «баба» — не чужой человек и, поворчав, казаки сменили гнев на милость и «косу» оставили. Рассказав казакам о складывающейся ситуации, попросил: «Вы ведь ездите по республике, в Грозный ездите. Ну так примечайте, где пушку или танк увидите, где окопы роют и т. п. Нам это очень важно». И тут казаки сжались, опустили головы и сконфуженно замолчали. Испугались. Тишину нарушила та самая женщина: «И вам не стыдно, казаки? Как выпьете, так всем готовы головы поотрывать, а как до дела доходит — молчите?». Да, с казаками были проблемы. Дошло до того, что в конце августа самозваный «атаман Всевеликого Войска Донского и казачий генерал» Козицын подписал «Договор о дружбе и сотрудничестве между Всевеликим Войском Донским и Чеченской Республикой — Ичкерия», где, среди прочего, была «Статья 18. Стороны обязуются не допускать прямых или косвенных агрессивных действий против другой Стороны, и в случае угрозы безопасности одной из Сторон оказывать помощь и поддержку». Руки тогда до него не дошли[263].

Были и два серьезных сбоя, из которых один носил анекдотический характер, а другой привел к серьезным последствиям.

Первый случай может проходить под заголовком «Как я предотвратил Третью мировую». Однажды, приехав на авиабазу, застал там необыкновенное оживление. Командирские УАЗики сновали из конца в конец, бригады техников бегом мчались от ангара к ангару, команды выкрикивались на тон выше и вдвое чаще. То ли министр прилетает, то ли еще какое несчастье. Поинтересовался и узнал, что комполка отдал приказ поднять разом все бомбардировщики и перебросить на другие аэродромы. Причина? Поступила информация, что Дудаев собирается атаковать авиачасть. Вызвал командира и поинтересовался, в своем ли он уме и осознает ли, что делает? «Представьте себе, что по случайному совпадению в этот момент выходит в море какой-нибудь наш подводный ракетоносец. Что могут подумать те, кто отслеживает состояние российских стратегических сил? Что мы что-то затеваем. У вас тут на территории развернуты два полка внутренних войск. Кто сюда сунется? Отменяйте приказ, скажите, что проводили тренировку». Тем все и закончилось.

Во втором случае ничего смешного не было. Прибывший из Москвы по линии военной контрразведки майор С. К. по пьянке внял уговорам почти случайного знакомого «проявить героизм и проехать в Грозный», чтобы утереть нос всем нам, «паркетным воякам». Вот майор и дерзнул. 25 августа вечером сел в машину знакомого и поехал в Грозный… прямо в подвал Департамента госбезопасности Чечни. На беседу душевную с Гелисхановым, этот департамент возглавлявшим. У того нашлись убедительные аргументы, и «герой» быстро рассказал, что знал, и о наших планах, и о персональном составе, и о местах дислокации. Обо мне рассказал настолько подробно, что следствием стали проблемы у семьи. Мне же и пришлось заниматься вызволением олуха из узилища. После сложных закулисных переговоров дело дошло до встречи с представителями дудаевского руководства в аэропорту Владикавказа. Наши договоренности помогли завершить эту историю в стиле франшизы «Миссия невыполнима»: с ночным освобождением С. К., интенсивной стрельбой, взрывами гранат и т. п. Но жизнь — не кино, без настоящих потерь не обошлось…

Политический и информационный ущерб был велик. До поимки С. К. у Дудаева и его талантливейшего министра информации Мовлади Удугова прямых доказательств вовлечения России в конфликт не было. Ну напечатали московские газеты заметки, что я нелегально нахожусь в Грозном, ну засняли меня и моих коллег в Знаменском. Появились публикации о Филатове и Степашине, как людях, каким-то образом причастных к поддержке оппозиции. Но это все было больше на уровне догадок и предположений. Придраться к России и обвинить ее было невозможно. Теперь же дудаевские СМИ обрушились на Временный Совет с обвинениями в марионеточности.

Временному Совету выделили немалые денежные средства — более двух миллионов долларов. Предполагалось их использовать для приобретения на месте горюче-смазочных материалов, денежного содержания личного состава полков ППС, компенсаций семьям погибших и т. п. Но было очень важно материально заинтересовать жителей республики поддерживать не Дудаева, а Временный Совет. Поэтому в Надтеречном районе погасили 8–9 месячные долги по зарплате бюджетным работникам, выплатили пенсии.

На фоне полного пренебрежения интересами людей на территории дудаевской Чечни это произвело хорошее впечатление. Люди чем дальше, тем активнее шли к Временному Совету, рассчитывая с его помощью решить насущные проблемы. Все больше руководителей районного и поселкового уровня заявляли о поддержке наших усилий. Значительно выросло число желающих записаться в вооруженные отряды оппозиции.

В первых числах августа от Ельцина наконец поступило формальное указание поддержать Временный Совет. Но координацию работ, которую нам уже удалось развернуть в кратчайшее время, поручили не ФСК, а министерству по делам национальностей, которое возглавлял Николай Егоров. Руководить операцией назначили впоследствии его заместителя Александра Котенкова.

Такой поворот вызвал у меня ревность и обиду: все сидели, годами ничего не делали, а когда воз нашими усилиями тронулся, да еще довольно резво, вдруг командовать поручают другим. Хотя, если объективно оценивать ситуацию, решение было политически правильным. К тому же и нам со Степашиным оно жизнь облегчало.

Облегчало, но не облегчило немедленно. К моменту появления этого указания руководство Миннаца находилось в отпусках. Тормозить разгонявшуюся работу в ожидании завершения пляжного сезона было недопустимо. И пришлось мне еще три недели, почти до конца августа заниматься странным делом — командовать, не имея на то полномочий.

Эти три недели очень важны, поскольку должны были продемонстрировать способность оппозиции сплотиться вокруг Временного Совета и начать действия по вытеснению дудаевской власти.

События развивались стремительно.

В Грозном нашу активизацию заметили очень скоро. Дудаев обрушился на Автурханова, назвал его предателем Родины и объявил частичную мобилизацию.

В принципе особого упора на ведение боевых действий с дудаевцами у нас не было — за всякой войной следует мир, а после стрельбы друг в друга чеченцам будет очень непросто забыть все обиды и жить дальше. Упор делался на то, что пример неуязвимой и владеющей военной инициативой оппозиции, демонстрация ее силового присутствия по всей территории Чечни, кроме Грозного и Гудермеса, вкупе с лучшей жизнью людей под ее крылом постепенно будет оттягивать людей от Дудаева. Так оно и получалось.

Но к оружию иногда приходилось прибегать. У нас были две первоочередных цели и одна главная.

Первоочередными были станица и железнодорожная станция Ищерская на левом берегу и село Братское (Ногамирзин-Юрт) на трассе Моздок — Знаменское, шедшей вдоль правого берега Терека. Интерес к Ищерской и Братскому был обусловлен логистикой: Братское было «пробкой» на дороге, соединявшей Знаменское с нашей «большой землей». Неоднократно транспортные конвои Временного совета блокировались в этом населенном пункте. Мы не раз ставили вопрос о необходимости решить проблему, но каждый раз слышали знакомое: «Наши старики встретились с их стариками. Обо всем договорились и поклялись на Коране. Мешать нам больше не будут». Пока наши худшие опасения не сбылись.

Из дневника:

27 сентября. Готовится бой за Братское, где перехватили было караван с нашими коллегами, а при его деблокировании дудаевцами был убит Юнус Тагиров (Арсанов), потомок шейха и очень популярный среди ингушей человек.

Только после гибели Тагирова терпение Автурханова лопнуло и необходимые меры были приняты. Что касается Ищерской, контроль железнодорожной станции был необходим для доставки тяжелой техники.

А главным объектом применения военной силы всё это время оставался Грозный, где было сосредоточено примерно 80 % дудаевских бойцов и практически все его командиры и бескомпромиссные адепты.

Активные действия начались с середины августа. После объявления Дудаевым частичной мобилизации Гантамиров провел несколько демонстративных вылазок на лояльные республиканским властям населенные пункты. Была установлена власть Временного Совета во втором и третьем по населению городах республики — Урус-Мартане и Аргуне. Затем две вылазки на Грозный, 15 и 24 августа.

Автурханов считал их неудачными: «Когда мы в первый раз зашли в Грозный 15 августа, я говорил, что мы совершенно не подготовлены. Беслан же утверждал, что мы готовы и ничего страшного там нет, что мы захватим Грозный без сомнения… Чем все кончилось — известно. Зашли-вышли. Хорошо, что потери небольшие».

На самом деле значение этого рейда, как и рейда 24 августа, когда батальон Гантамирова был остановлен отрядом Басаева и несколькими танками Шалинского танкового полка[264] в юго-западном пригороде Грозного — Черноречье, было весьма положительным. Никто особенно и не рассчитывал с ходу взять Грозный. Зато по республике пошел слух, что оппозиция настолько окрепла, что даже заходить в Грозный не боится.

Гантамиров, в свою очередь, убеждал меня: «Евгений Вадимович, я знаю Грозный, как свои пять пальцев. Никто из этих… (следовала негативная оценка интеллектуального уровня дудаевского окружения) и близко так не знает город. Когда будет нужно, зайдем так, что они ничего не успеют сделать». Дудаев прекрасно это понимал и решил перехватить инициативу.

Надвигалась 3-я годовщина создания ЧРИ — Чеченской республики Ичкерия — и ее президент хотел встретить дату не на шатающемся стуле, а в прочном кресле.

Собрав силы в кулак, 1 сентября он нанес удар по Урус-Мартану и Гехи. Бой длился весь день. В итоге наступавшие с большими потерями откатились.

Тогда Дудаев решил ликвидировать отряд Лабазанова и 5 сентября атаковал Аргун. Здесь для него все сложилось удачнее. Наша вертолетная группа в эти дни находилась еще в стадии формирования. Поэтому оказать оперативную помощь атакованным было очень тяжело. Автурханов на свой страх и риск пришел на помощь Урус-Мартану, хотя была опасность попасть в засаду на маршруте. Но пойти в Аргун на поддержку Лабазанову мог только Гантамиров из Урус-Мартана, а его батальон сам был сильно потрепан накануне. Отряд Лабазанова разгромили, он окольными путями перебрался в Толстой-Юрт. А там обосновался Хасбулатов, это его родина.

Когда через три дня Лабазанов появился в Знаменском, то «порадовал» новостью — теперь у него тесный контакт с Хасбулатовым. Но поскольку Хасбулатов со своим неумелым, но шумным миротворчеством уже порядком надоел Дудаеву (и нам он все время мешал), тот решил прихлопнуть разом двух врагов.

17 сентября его войска атаковали Толстой-Юрт.

Хасбулатов просил помощи на любых условиях: «Евгений Вадимович, мы все погибаем. Если нам не помогут, мы все погибнем».

Я предложил ему вернуться в Москву, фактически повязав его этим обязательством, дал соответствующие рекомендации — и вертолеты нанесли мощный удар по отрядам Дудаева, обратив их в бегство. Успех приободрил нас и дал повод Автурханову заявить: «Мирные пути решения чеченской проблемы практически исчерпаны. Временный Совет имеет полное право нанести по режиму Дудаева такой удар, чтобы он пал».

А Хасбулатов приехал в Москву. Встреча наша прошла поздно вечером в Трубниковском переулке, в здании бывшего Народного комиссариата по делам национальностей, где после переезда большевистского правительства в Москву работал и жил с семьей «наркомнац» Сталин. Вот в его-то кабинете и проходили наши препирательства с Хасбулатовым. В очередной раз убедился в несоразмерности самооценки этого человека. И поди пойми, вправду он уверен в своей избранности и незаменимости или блефует?

В конце концов, добился от него обещания оставаться в Москве до следующей нашей встречи. Он обещание нарушил на следующий же день, вернувшись в Чечню. При этом, правда, предпочел почаще бывать в Знаменском, предположив, что здесь и центр принятия решений поближе, и побезопаснее, и больше пространства и возможностей для интриг. В чем частично преуспел, втянув Автурханова и Гантамирова в бессмысленные переговоры. Зато у Дудаева появилась возможность разом прихлопнуть в Знаменском всех своих недругов, которой он не преминул воспользоваться.

Из дневника:

29 сентября. В Чечне после попытки атаковать Надтеречный район, он [Дудаев] был изрядно побит 28-го и откатил в Грозный. Его падение перезрело. Хас. осмелел и засел в Толстой-Юрте вопреки нашим договоренностям. Как его выкурить(?!)

Эта атака не была для нас неожиданной, но Автурханову первое время пришлось несладко.

Автурханов:

26 сентября 1994 года было совершено очередное нападение на Надтеречный район вооруженным отрядом, возглавляемым «генералами» Дудаева — Гелаевым, Басаевым, Масхадовым. Мы ожидали их, заранее получили информацию, но не могли обнаружить, по какой дороге они выдвигаются. Я выслал дозор на двух БТРах во главе с командиром 2-го батальона Временного Совета — для наблюдения и охраны дорог по Терскому хребту, так как миновать хребет они не могли. Эту ночь провел у себя в кабинете — в бронежилете, с автоматом, не спал, ожидая информацию. Дозор обнаружил колонну вооруженного отряда только на рассвете, так как они ночью шли, соблюдая светомаскировку. Командир по радиостанции мне доложил, что видит многочисленный отряд под селом Калаус. Они были уже на территории Надтеречного района. Завязался бой между нашим дозором и отрядом дудаевцев. Я приказал вести прицельный огонь и ни в коем случае БТР не останавливать. Предложил, чтобы заправку и пополнение боеприпасов производили в зоне невидимости и все время поддерживали огнем на флангах. Положение наше было критическим. Нам было придано вертолетное звено из четырех машин, но мы не успели оформить их прием. Передачу вертолетов должен был подписать в то время заместитель командующего внутренними войсками РФ генерал-лейтенант Шкирко Анатолий Афанасьевич. Я связался с ним и просил помочь, он выделил вертолеты, их появление воодушевило оборонявшихся наших бойцов и обратило в бегство противников. Победа была полная. В последующем эти вертолеты стали очень эффективны в боевых действиях!

Да, и во время боев возникали бюрократические сложности. Пришлось поднажать и в какой-то мере рискнуть. Только тогда начались боевые вылеты. Вертолеты нанесли удар, дудаевцы побежали. Победа была бы безусловной, но одну машину сбили, один пилот погиб, второй — тяжело ранен.

В конце сентября 94-го, развивая успех, оппозиция при поддержке вертолетов провела несколько операций по уничтожению дудаевских форпостов в Горагорске, Алхан-Юрте, Черноречье и, наконец, в Братском. 30 сентября эти «неопознанные вертолеты» нанесли удар ракетами «воздух-земля» по аэропорту «Северный» в Грозном и авиацентру в Калиновке, где находились немногие годные к полетам самолеты «ичкерийских ВВС». Теперь Дудаев не имел своей боевой авиации.

30 сентября получил пространное письмо от Хасбулатова.

Савостьянову Е. В.

Евгений Вадимович!

Прежде всего, благодарю тех, кто принял решение помочь Знаменскому, и тех, кто пришел на помощь. Знаю, летчик погиб, другой — ранен. Поверьте, скорблю искренне.

Если бы не они и не ополченцы из Кень-Юрта, Автурханов и его люди, в лучшем случае, были бы в плену у дудаевцев. Это было бы серьезным ударом по оппозиции. Но вряд ли изменило бы общую ситуацию в пользу Дудаева.

Вылететь в Моздок не могу. Я тоже в организации. Мои старцы из Миротворческой группы запретили мне до победы покидать Республику. Их очень встревожил мой отъезд в Москву. Они говорят откровенно: «Если бы Москва хотела установить здесь мир и спокойствие, она давно поддержала бы Хасбулатова, который пользуется почти всеобщей поддержкой, а не стала бы на путь войны (через Автурханова)». Это то, что говорят люди. Возможно, они ошибаются.

Мне кажется, Вы недостаточно хорошо знаете ситуацию в Республике. А ведь я просил Вас укрепить Автурханова опытными специалистами, экспертами. Знаменское далеко от Чечни. Они сами не знают, что происходит в Грозном. Идеальное «поле» для дезориентации — «миграция» слухов и сплетен. По-видимому, Вам ничего ценного оттуда не сообщают. Ценного в плане объективного.

По возвращении я собрал Миротворческую группу и еще человек 20 авторитетов. Доложил о своей работе. Сообщил о намерении выехать в Турцию и Иорданию. Провел заседание штаба Миротворческой группы и принял решение об укреплении Автурханова через своих специалистов.

В ответ — сплетни, склоки, распространяемые через разных лиц. Они доходят до людей в районах, до ополченцев, вызывают их гнев. Требование Автурханова выехать из Республики расценено однозначно: растет второй Дудаев. Вы почти своими руками задушили своего верного чичероне. Я хотел спасти его. Вы не дали сделать это. Надеюсь, Вы это понимаете?

Дудаев падет. Независимо от того, будете ли Вы далее помогать или нет. Он уже пал бы в августе, если бы не рассчитывал на ВС и российскую помощь. Он всегда был слаб. Его усиливали лишь еще более слабые противники, чем он. Как видели — нанесли один только сильный удар, и он почти рассыпался.

Надо думать о будущем. Северный Кавказ в опасном неравновесии. Ингушетия — Осетия, в перспективе — Дагестан, Кабардино-Балкария, Карачаево-Черкесия. Рядом Абхазия. «Управляемые конфликты», о которых Вы, возможно, начитались, становятся неуправляемой страшной реальностью, способной сокрушить даже очень сильное государство.

Если Вы государственный муж, становитесь на позиции охраны и защиты государственных интересов. Отбросьте все наносное, субъективное, вздорное. Помогите мне и множеству других людей возвратить Республику в сферу законности и нормальной мирной жизни.

Прошу не обижаться. Пишу искренне, поскольку хорошо представляю необходимость (обреченность) на сотрудничество.

II съезд будет проведен немедленно после отстранения Дудаева. Совершенно нелепы попытки уйти от него. Об этом шла речь еще в марте 1994 года, так что это не новость для руководства ВС. Вы знаете, что «Временного Совета» фактически не существует. Как коллегиальный орган он распался. Есть один человек. Может быть, он хороший. Не знаю. Но люди, наученные горьким опытом, желают иметь своих избранников. Винить их не надо. О себе не буду говорить ничего… Сто раз говорил — никакого поста, должности мне не надо.

Надо встретиться сегодня же. Где хотите, но в Чечне: в Знаменском, Кень-Юрте, Толстой-Юрте. Может быть, в селе Надтеречное. Родина Завгаева.

С уважением, Р. Хасбулатов.

А ведь и двух недель не прошло, как мы спасли этого человека, «который пользуется почти всеобщей поддержкой»! Я — главный, за мной коллектив, съезд (без съезда Хасбулатов никак не может), старцы и прочая ахинея… Понятно, что с обманщиком встречаться больше не собирался. Но с некоторыми из содержащихся в письме положений нельзя не согласиться:

● режим Дудаева ощутимо зашатался (потому-то он так и засуетился);

● пора думать о послевоенном государственном строительстве;

● ситуация на всем Кавказе предельно нестабильна.

Последняя тема мне добавила забот в эти дни. В середине августа начал разгораться огонек на юге Дагестана, в местах, заселенных преимущественно лезгинами. Другая часть этого народа оказалась на территории Азербайджана (спасибо товарищам Ленину и Сталину за «мудрую» национальную политику). Люди по эту сторону реки Самур (по ней проходят и госграница, и линия вынужденного размежевания лезгин) взялись за оружие, требуя выхода из Дагестана, объединения с «азербайджанскими лезгинами», образования «Лезгинстана» и полной автономии. Помня, к каким горестным последствиям приводит медлительная реакция Центра на народные протесты, отложив все дела в сторону, помчался туда и убедил лидеров движения по обе стороны границы не перегибать палку и не доводить до беды. Все потихоньку улеглось, причем важную роль сыграли некоторые поблажки в приграничной торговле, в которых всегда бывает заинтересовано население фронтира. Некую пикантность поездке придавало то, что мы оказались в центре эпидемии холеры, охватившей южные районы Дагестана, в том числе и тот, где на берегу Самура проходили наши переговоры. Пришлось использовать водку на руки и внутрь — для профилактики. Позднее, в 1999 году, пришлось сыграть роль «ангела мира» еще и для Карачаево-Черкесии.

Итоги боев в Чечне со второй половины августа по октябрь, проходивших с переменным успехом, были для нас положительными.

Во-первых, стало ясно, что тактика постепенной изоляции властей от остальной республики приносит зримые плоды: растет общественная поддержка и готовность муниципалитетов перейти под руку Временного Совета, идет приток добровольцев, а противник все больше нервничает и теряет способность влиять на ход событий. Ожидания были столь оптимистичны, что 17 августа я, заскочив к семье в Сочи на пару дней, воспользовался случаем и, встретив в аэропорту прилетевшего на отдых Ельцина, рассказал ему, что операция в скором времени может быть успешно завершена. «Скорее бы», — ответил он. Кто знает, может быть, на моей последующей служебной судьбе и сказалось это суетливо-опрометчивое обещание.

Во-вторых, действия вертолетной группы, укомплектованной профессионалами высокого класса, лишили дудаевцев возможности воевать в чистом поле, затруднили им перегруппировку и маневрирование. Военную инициативу режим потерял. Кроме того, мы убедились в значимости привлечения квалифицированных военных специалистов не из России.

В-третьих, отток криминального элемента из Москвы и ряда других городов для участия в военных действиях стал заметен. При этом нужно было учитывать рост риска политического террора, в первую очередь, в российской столице.

В конце августа управление операцией было передано министерству по делам национальностей. Я привез в Моздок министра Николая Егорова. По дороге (летели мы военным бортом, и возможность поговорить откровенно и подробно была) рассказал ему о сторонах конфликта, нашей общей линии, произошедших событиях. Многое он уже знал, был в теме, но новых предложений от него не поступало. В начале сентября в работу впрягся заместитель министра по делам национальностей Александр Котенков, к которому и перешло оперативное управление. При своей вальяжной внешности это человек ураганной энергии, и с его появлением в планы внесли существенные изменения.

ФСК сосредоточилась на профильных вопросах: сбор и анализ информации, пресечение диверсионной деятельности противника, осуществление специальных мероприятий и т. д.

С началом октября события стали развиваться быстрее.

Из дневника:

1 октября. Чеченскую ситуацию обсуждали со Степашиным, Филатовым, Батуриным. Решили, что мне надо ехать на «юг», отдыхать: на первый план выходят вопросы «последудаевского» устройства. Растут трения Автурханова, Гантамирова плюс к этому Хасбулатов, Завгаев, Мамадаев».

Однородную команду ощущение близящейся победы сплачивает, разнородную — разделяет. Часто полевые командиры надеются «въехать на чужом горбу в рай» — повергнуть противника руками (и потерями) союзников и сберечь свои силы, чтобы получить преимущество, когда дело дойдет до последующего раздела власти. Нужно было не дать расстроить действия оппозиции в решающие дни. Сложностей добавляло стремление Хасбулатова и других «уважаемых людей» из прошлого политического поколения продемонстрировать, кто тут главный.

В начале октября у нас возникло ощущение, что откладывать активные действия дальше нельзя. Временный Совет с привлечением сторонних специалистов начал планировать захват Грозного и отстранение Дудаева.

Дудаев попытался сработать на опережение — и 13 октября еще раз атаковал базу Гантамирова в Гехи. Но в этот раз у него было еще меньше шансов на успех, и он поспешно отступил. Обрадованный победой, Гантамиров предложил немедленно нанести контрудар и практически на плечах противника войти в Грозный.

Особых оснований возражать не было: раньше или позже нужно попробовать. Мы ничем особенно не рисковали и, хотя наши военные консультанты от армии и МВД предупреждали, что силы оппозиции к большому бою, тем более такому сложному, как ночной городской бой, не готовы, согласились с Гантамировым.

В ночь с 15 на 16 октября отряды оппозиции вошли в Грозный со ставших уже традиционными двух направлений: Беслан Гантамиров — с юга, Умар Автурханов и Руслан Лабазанов — с севера. В городе они наткнулись на грамотно расставленные заслоны из танков и БТР. После перестрелки — отступили.

Увы, не обошлось без людских потерь. Пусть и небольших, но немало техники и оружия было брошено. Воевать далее без тяжелой техники невозможно, идти с автоматами и пистолетами на танки — самоубийственно. Выделенное Временному Совету танковое старье пришло в негодность. Нужна полноценно подготовленная бригада для атаки города. Значит, нужны техника и подготовленные специалисты.

На том и порешили. Котенков продавил передачу Временному Совету 40 танков.

Сразу встал вопрос об укомплектовании танковых экипажей хорошо подготовленными профессионалами. Я планировал подобрать опытных специалистов среди жителей Приднестровья, Карабаха, Средней Азии, прошедших обкатку в реальных боевых условиях, с упором на комплектование сразу целых экипажей. Особой секретности в этом деле не требовалось. Наоборот, возможную утечку рассматривал как дополнительный рычаг давления на Дудаева.

В конце октября при заключительном обсуждении в Генштабе его начальник Михаил Колесников поинтересовался: «А кого в машины посадите?» Я уже открыл рот, чтобы сказать про подбор наемников вне России, как неожиданно прозвучал ответ: наберем здесь «офицеров-отпускников» и срочников-дембелей.

Это была полная неожиданность.

Это полное отступление от всей идеи операции, до сих пор такой успешной.

Молчать нельзя, и я сказал, что лучше набрать людей за рубежом.

Нет, возразили мне. Нечего все усложнять, решение принято, и работа уже начата!

Что ж — не я командую операцией, не я за нее отвечаю, значит, и не мне принимать решения. Оставалось согласиться и… держаться впредь подальше от всех военных дел.

Во второй половине ноября пришлось взять отпуск: жена приболела, кому-то нужно посидеть с детьми. Но 23 ноября Степашин попросил срочно вылететь в Моздок.

— Сергей, я тут дома с детьми, как на привязи. Чего мне туда лететь? Котенков всем командует, ну и флаг ему в руки. Что я буду под ногами болтаться?

— Я тебя очень прошу: слетай, просто посмотри. Заодно представь Хаджиева в качестве будущего главы республиканского правительства. (Саламбека Хаджиева выбрали, к его собственному неудовольствию, на должность будущего премьера в том числе и с учетом поддержки Черномырдина. Отказать Черномырдину и землякам Хаджиев не мог, да и кандидатурой он был безупречной: опытный хозяйственник, к тому же специалист по нефтехимии, активный участник антидудаевского движения с самого начала.)

На следующий день военным бортом мы с Хаджиевым прилетели в Моздок. На авиабазе кипела подготовительная работа. Появились новые молодые люди в военной форме — те самые подмосковные танкисты. Поговорили, узнал об их состоянии, готовности выполнить задачу. Жалоб и претензий у них не было.

Активно готовились размещенные на авиабазе внутренние войска, численность которых заметно выросла. Конкретные задачи им еще не ставились, но в состояние повышенной боевой готовности они уже приведены. Еще в октябре начали проработку совместных передвижений армии и внутренних войск при том или ином развитии ситуации.

Перебрались в Знаменское. Подлетая, увидели колонну танков, БТР, грузовиков и легковых автомобилей, двигавшихся в направлении Толстой-Юрта[265]. На встрече с Автурхановым, Гантамировым, Лабазановым и комбатами Котенков всем поставил боевые задачи, разъяснил порядок взаимодействия.

План, как я понял, простой. Силы Временного Совета выдвигаются со стороны Урус-Мартана (одна батальонная группа, около тысячи человек) и Толстой-Юрта (две батальонные группы, более двух тысяч человек) в сопровождении (всех!) сорока танков Т-72. Для подавления очагов наиболее активного сопротивления используются вертолеты. После захвата города обращаются к президенту России с призывом помочь восстановить конституционный порядок. Комбаты продемонстрировали понимание стоящих перед ними задач.

Я представил всем Хаджиева в качестве будущего премьера и передал ему слово. Что-то в его выступлении не понравилось Гантамирову, началась перепалка, у которой, не вмешайся московские гости, могли быть печальные последствия.

По окончании совещания отошел с Котенковым в сторону и спросил: «Саша, почему ты все танки решил сразу вводить в Грозный? Случись что, у тебя же резерва не будет». Крайне несдержанный ответ Котенкова сводился к мысли: ты не военный и чего ты лезешь, мы тут все спланировали.

Форма ответа предполагала такую же мою реакцию, но… Этого только не хватало! Списал все на волнение перед боем и отложил объяснения на потом.

Утром Котенков улетел без меня на вертолете, на котором находился его командный пункт. Это уже не лезло ни в какие ворота. Объяснил его действия традиционной для многих офицеров нелюбовью к контрразведке (впрочем, и сам Котенков — из политруков, к которым у строевых офицеров отношение нисколько не лучше) и нежеланием делить скорую славу победителя.

Пришлось, подобно футбольному болельщику, слушать и обреченно переживать, не имея возможности повлиять на ход событий.

Переговоры командиров показывали, как непросто развиваются события.

Автурханов:

Время выступления — 6:00. Два батальона из Надтеречного района, возглавляемые Яхья Герихановым, прорвав оборону и уничтожив несколько опорных пунктов дудаевцев, к 8:00 захватили телецентр и другие объекты.

Мы с Саламбеком Хаджиевым, выполнив свою задачу, с большими усилиями к 8:00 отправили в наступление батальоны Лабазанова и Джамо. К тому времени противник проснулся и начал оказывать упорное сопротивление. В результате эти батальоны не смогли выполнить поставленную им задачу по захвату указанных объектов в городе.

Два батальона с юга, от Урус-Мартана, начали выдвигаться только к 10:00 утра и, естественно, потеряв преимущество внезапности и преодолевая сопротивление дудаевцев, смогли войти в город только к 12:00 дня, не выполнив поставленной перед ними задачи.

Я со своим штабом выдвигался по пути, пройденному двумя батальонами из Надтеречного района. Без происшествий и сопротивления вышли на рубеж Дома печати, где и расположились. Это перекресток дорог и удобное место для управления, да и до бункера Дудаева оттуда полтора-два километра. Выставив охрану и наладив связь, начал работу. Через час-полтора получил информацию, что батальоны Лобазанова и Джамо, остановленные в районе площади Минутка, перешли к обороне. Их командиры с охраной появились у меня в штабе.

Два батальона из Урус-Мартана, выступившие вместо 6:00 только к 10:00, с ожесточенными боями вышли недалеко от назначенного рубежа и тоже перешли к обороне. К обеду стало ясно, что полностью овладеть городом мы не смогли, и нужно принимать срочно решение, исходя из сложившейся ситуации. Ситуация с каждым часом ухудшалась, надо было решать, как быть дальше. Связь есть и с Моздоком, и с Москвой, но никто не отвечал. На тот момент для нас очень серьезную роль сыграла бы поддержка авиации, хотя бы тремя вертолетами, которые якобы переданы нам. Но на деле оказалось, что мы не можем ими воспользоваться.

Теперь — выводы, почему так получилось:

Во-первых, характер взаимоотношений Временного Совета и руководства от федерального центра (говорю о тех, кто работал после тебя [после меня — Е.С.]), так называемой Моздокской группы, которая вмешивалась где надо и где совсем не надо, нанося непоправимый вред. Там никак не могли сделать ставку на одного человека или на один орган управления. Почему? Потому что не знали внутреннюю обстановку, внутреннего уклада чеченцев, давали возможность надеяться всем участникам считать себя во главе оппозиционного движения и затем главой республики.

Теперь становится ясно, почему два батальона, на которые имел влияние Хасбулатов, и два батальона, которыми командовал Гантамиров, вышли не в 6:00, как планировалось, а в 8:00 и 10:00, и почему Гантамиров был в штабе со мной, а не со своим батальоном. Каждый из них надеялся на поражение первых и на успех своих.

Во-вторых, отсутствовала всякая поддержка со стороны центра: ни авиацией, ни войсками, хотя договоренность была. Выступление вооруженных сил Временного Совета 26 ноября 1994 года на Грозный давало прекрасную возможность для чеченского народа и для всей России в целом избежать последующего кровопролития, по-другому не могу сказать. При совместном выступлении всех батальонов Временного Совета одновременно, как и планировалось, при поддержке авиации с воздуха вслед за батальонами Временного Совета зашли бы две бригады внутренних войск, расположенные в Моздоке. В этом случае сопротивление могли оказывать только гвардейцы Дудаева, а их мало, их не поддерживало население. И к обеду, без сомнения, мы могли бы закончить операцию по захвату Грозного, и руководитель Временного Совета объявил бы переход всей полноты власти к Временному переходному правительству, и что участие внутренних войск РФ осуществлено по приглашению Временного Совета.

Данный вариант, считаю, был лучшей возможностью бескровно или, по крайней мере, малой кровью решить проблему с бандитским режимом Дудаева.

Когда Автурханов и Гантамиров без проблем смяли незначительные заслоны и дошли до центра Грозного, захватив ряд правительственных зданий и местный телецентр, человек с большим, чем у меня, боевым опытом, наверное, насторожился бы от такого легкого успеха. А у меня чувства тревоги не было, и не оставляла мысль, что Дудаев, а вслед и все его присные, предпочли бежать из столицы. Не могу снять с себя ответственности за то, что сначала в центр поступали вполне благостные сообщения, ведь и голоса наших командиров звучали весело и радостно: «Мы в городе, они разбежались, полная победа».

Но очень скоро тональность докладов стала меняться. Сначала демонстративно-небрежно, но обеспокоено стали сообщать о том, что в некоторых точках «дудаевцы пытаются нас атаковать». Потом очень тревожно: «Они налетели со всех сторон». Затем уже совсем трагически: «Срочно помогите, пришлите авиацию, введите внутренние войска, мы погибнем, если вы не введете армию».

Меня просили помочь авиацией, вертолетами, настоять на срочном вводе войск. А сделать я ничего не мог, не говоря уж о том, что не имел никаких полномочий. Вводить войска наобум, экспромтом — безумие; авиацией командовали армейцы, а в внутренние войска без приказа Верховного главнокомандующего не могли выступить. Да и нельзя так, с бухты-барахты отказываться от продуманного плана и начинать прямое вторжение. Вертолетную группу Временного Совета, как я понимал, не могли задействовать из-за крайне сложной и изменчивой тактической обстановки.

В общем, никакой помощи не последовало. Лишь пара российских штурмовиков для устрашения полетала над городом, но это никакого впечатления не произвело. Скверно спланированный, скверно подготовленный и скверно организованный штурм с треском провалился.

После двух часов дня звонки раздавались все реже, а потом и вовсе прекратились. Оставалось ждать. Кому удалось спастись? Душу выворачивающая неизвестность. Вернулся Котенков — измученный, почерневший. Мы сразу вылетели в Знаменское, где уже собрались Автурханов, Хаджиев, Гантамиров. Где-то неподалеку шла перестрелка — дудаевцы пытались взять руководителей Временного Совета тепленькими. Потери пока неизвестны, но по рассказам участников ясно, что велики. Поставили главную задачу — вытащить, кого можно, особенно подмосковных контрактников, перебросить раненых на лечение, не дать Дудаеву раздавить оппозицию на ее основных базах.

Разбив силы Временного Совета в городе, Дудаев постарался на плечах отступавших ворваться в Урус-Мартан и Знаменское, но был отбит в ночном бою местным ополчением. На следующий день поговорил с вернувшимися из боя офицерами и солдатами. Картина стала ясна: вошли в город, расслабились, боевого охранения не выставили. Вошедших (а их было процентов сорок от общего числа двинувшихся на Грозный) было совершенно недостаточно. Когда начался обстрел (а огонь велся со всех сторон из хорошо подготовленных засад), многие ополченцы разбежались. Танкистам пришлось отбиваться и выбираться самим. Осматривая вернувшиеся танки, на некоторых насчитал до 18 попаданий РПГ (понятно, что против нас воевали не только профессионалы, но и люди, едва обученные военному делу). А некоторым хватило и одного…

Прилетел Степашин, с которым в тот же день вечером служебным бортом возвратились в Москву. По дороге единственной темой разговоров было: вводить или не вводить войска после случившегося. Общее мнение: нет, в крайнем случае — только на левый берег Терека.

Поражения и победы последних трех с половиной месяцев не были критичны. О них почти не говорили, поскольку все это воспринималось как сугубо внутричеченские дела.

Но в этот раз политический, информационный, психологический эффект можно описать одним словом — катастрофа. И местные, и российские, и международные каналы, не переставая, крутили кадры с сожженными, валяющимися на земле и висящими на проводах телами российских (!) солдат. Мы с лихвой заплатили за легкомысленное решение упростить задачу и набрать российских военнослужащих. Те из них, кто оказался в плену, рассказали все детали их вербовки сотрудниками ФСК, и «контора» оказалась в центре критики и издевок.

Степашин рассказал, что в Москве уже начинают кампанию по дискредитации ФСК, как виновников случившегося. Миннац, который всем руководил, и Минобороны, которое занималось военным планированием и обеспечением штурма, остались не то чтобы вне критики, но явно на вторых ролях. Под удар попал только Грачев.

Министр обороны попытался от всего отмежеваться, и это было худшим из возможных решений. «Грачев предает своих солдат» — таким был не самый гневный из заголовков в прессе. А его фраза, что армия ни при чем и что при необходимости Грозный можно было взять одним полком ВДВ за два часа, скоро ему откликнулась с неимоверной силой.

Но все это было несравнимо с горем семей, потерявших родных. Нужно отдать должное Степашину, который в дни, когда все постарались от поражения отмежеваться, сделал все, чтобы исполнить взятые перед людьми и членами их семей обязательства.

В последующие дни и средства массовой информации, и депутатский корпус, и политические партии — все приняли участие в обструкции властей за «глупую и преступную операцию». Стало ясно, что на чью-либо поддержку рассчитывать невозможно, как невозможно и бросать все без решения о дальнейших шагах.

Подводя краткий итог, остановлюсь на следующих выводах:

а) основной замысел операции — всемерная поддержка Временного Совета без прямого вовлечения вооруженных сил России в урегулирование конфликта — считаю для того момента верным. Кстати, примерно по такому пути пошел позднее, с поправкой на иные начальные и граничные условия, и президент Путин, передавший большую часть полномочий по умиротворению республики местным силам во главе с Ахматом Кадыровым;

б) неудачное завершение операции 26 ноября стало результатом слабой подготовки боевых отрядов Временного Совета, что, в свою очередь, обусловлено нехваткой времени, недостаточным сотрудничеством различных сил, поддерживавших Временный Совет. Особое значение имели плохое планирование операции и управление ее ходом;

в) но даже при идеальном управлении успех был проблематичен из-за того, что сил, достаточных для захвата города с населением почти 400 тысяч человек в условиях организованного сопротивления хорошо подготовленного и вооруженного противника, у Временного Совета не хватало. Разумнее было бы закрепиться в некоторых периферийных районах города и уже с этих позиций обратиться за помощью к России;

г) политическое, информационное и экономическое сопровождение работы Временного Совета со стороны Москвы было недостаточным. При лучшей работе по этим направлениям и большем времени для подготовки можно было добиться конечного успеха, как и планировалось, к концу 94-го — середине 95 года;

д) поражение 26 ноября не повлекло бы столь катастрофических последствий, если бы набор контрактников велся, как и было задумано, за рубежом.

Все действия до 28 ноября были нацелены на то, чтобы не допустить большой войны, ограничиться внутричеченским противостоянием. Звезды сошлись так, что в борьбе с дудаевским режимом, который к концу 1994 года явно смещался к религиозному фундаментализму и насаждению в республике чуждых течений ислама, нам суждено было одними из первых в новейшей истории (а может быть, и первыми) встать на защиту европейской цивилизации от натиска экстремизма и варварства, прикрывающихся исламской идеологией и воплощенных в таких организациях, как ныне запрещенная в России «Аль-Каеда», направившая в Чечню Хаттаба и сотни других своих диверсантов.

28 ноября в Зеленой гостиной 1-го корпуса Кремля (бывшем здании Сената) состоялось заседание Совета безопасности. Перед началом узнал, что не включен в список участников. Это означало, что решение уже принято, и обсуждения по существу не будет. Ко мне подошел Коржаков:

— Жень, что думаешь насчет ввода войск? Шеф этого не хочет.

— Саша, думаю, если и вводить войска, то только на левый берег Терека. Дальше идти не нужно.

Итоги стали известны вечером: «сторонам конфликта» предъявили ультиматум — в двухдневный срок прекратить боевые действия и сложить оружие, распустить все незаконные вооруженные формирования. Или будет обеспечено восстановление конституционного порядка любыми необходимыми средствами.

А фактически было принято решение на проведение крупной войсковой операции по ликвидации дудаевского режима. В Чечне будет война.

Следовательно, резко возрастает угроза терактов в Москве, и нужно усиливать меры безопасности. Нужно было готовиться к любым эксцессам.

Но через два дня меня освободили от занимаемой должности. И вовсе не за операцию в Чечне.

После принятия Советом безопасности России 28 ноября решения о восстановлении конституционного порядка на территории Чеченской Республики, я, как старший оперативный начальник на территории столичного региона, ввел усиленный режим.

Уже следующий день, 30 ноября показал, что не напрасно: по машине вице-премьера, министра по делам национальностей Шахрая, отвечавшего за политику России по Чеченской Республике, были произведены выстрелы, что могло свидетельствовать о начале активной деятельности групп боевиков в столице.

На этом фоне произошел эпизод, приведший к моей отставке и породивший множество странных слухов и нелепых версий …

Директору ФСК Российской Федерации генерал-лейтенанту Степашину С.В.

Рапорт.

Сегодня в 11 часов 07 минут мне позвонил руководитель группы «Мост» В.А. Гусинский и сообщил, что его сотрудниками замечены несколько автомобилей, остановившихся между зданиями Правительства Российской Федерации и московской мэрией. По его словам, в автомобилях находились люди в масках, вооруженные стрелковым оружием и гранатометом, причем эта группа была замечена и во время проезда по охраняемой трассе — Рублево-Успенскому шоссе. Учитывая осложнение оперативной обстановки в городе и расположение этой группы у правительственного здания, принял решение направить на место группу сотрудников службы по борьбе с незаконными вооруженными формированиями для установки личностей граждан, находившихся в машине, выявления обстоятельств их нахождения в непосредственной близости к правительственному учреждению, проверки наличия у них огнестрельного оружия и законности его ношения. Соответствующий приказ дал по телефону заместителю начальника отдела службы подполковнику А. С-еву.

По завершении выезда руководитель оперативной группы сотрудников УФСК т. А. С-ев и выезжавший по моему указанию на место происшествия помощник начальника Управления полковник И.Б. Попов доложили, что в непосредственной близости от мэрии сотрудники Управления обнаружили 4 автомашины без опознавательных знаков, свидетельствующих об их принадлежности к правоохранительным органам.

На основании моего приказа, информации, полученной на месте, в том числе от сотрудников службы безопасности мэрии, т. А. С-ев принял решение о задержании лиц, находившихся в автомашинах, для установления их личностей и пресечения возможных противоправных действий, провел дополнительный инструктаж и поставил соответствующие задачи. В ходе проведения операции, несмотря на ясные предупреждения о том, что она проводится сотрудниками ФСК, некоторые из граждан, находившихся в автомобилях «Вольво», пытались оказать вооруженное сопротивление, в связи с чем сотрудниками Управления были произведены предупредительные выстрелы, а в отношении одного из задержанных лиц были применены меры физического воздействия. В дальнейшем была произведена проверка документов, в ходе которой выяснилось, что указанные граждане являются сотрудниками Службы безопасности Президента, в связи с чем операция была прекращена и сотрудники Управления вернулись к месту постоянной дислокации.

Мной были даны указания проинформировать военную прокуратуру по факту применения оружия и провести соответствующее служебное разбирательство с отбором рапортов у задействованных сотрудников. Начальник Управления ФСК России по г. Москве и Московской области генерал-майор Е.В. Савостьянов. 02.12.94 г.

Накануне Владимир Гусинский, руководитель банковской группы «МОСТ», создатель и владелец телеканала НТВ, приходил ко мне (такие встречи имели регулярный характер и были мне в информационном плане весьма полезны) и высказал ряд критических замечаний относительно действий российских властей в Чечне. Затронули и создание «под Березовского» Общественного российского телевидения (ОРТ) с передачей ему 1-го телеканала. После острой дискуссии он сказал, что его охрана заметила слежку за его кортежем. (В духе тех времен поездки Гусинского обставлялись помпезно: 6–7 машин с многочисленной охраной демонстрировали всему здешнему мирку, «кто в доме хозяин». С другой стороны, без мощной и боеспособной охраны крупный бизнесмен в то время не мог чувствовать себя в безопасности — мы, правоохранители, еще проигрывали миру организованной преступности.) Он спросил, не мои ли это сотрудники.

Мы посмеялись: если бы это была наша «наружка» (ее, напомню, у нас к этому времени уже не было), я бы ему об этом не сказал. Гусинский сообщил, что проверил: это — не МВД и не РУБОП. Кто же?

Внятно ответить на вопрос я не мог, не имел информации, хотя то, что «вели» его по Рублево-Успенскому шоссе, давало основание думать про Службу безопасности президента. Нужно было увести разговор в сторону, и я ляпнул: «Может быть, ГРУ». На том и разошлись.

То, что он сказал, позвонив 2 декабря (см. выше), меня по-настоящему встревожило: машины с вооруженными до зубов людьми у зданий мэрии и правительства России.

Позвонил Владимиру Панкратову, начальнику ГУВД. Тот сказал, что это — не его люди. Ситуация стала выглядеть еще более таинственной и угрожающей.

В это время у меня должно было начаться совещание по подготовке выезда нашей оперативной группы в Чечню.

Я дал команду отправить нашу боевую группу во главе с А. С-евым для проверки поступившего сигнала с заданием действовать по обстановке. После чего перешел к плановому вопросу.

Вскоре после начала совещания в кабинет зашел мой помощник Игорь Попов и, наклонившись, сказал: «Евгений Вадимович, у меня нехорошее чувство какое-то. Можно, возьму вашу машину и съезжу, сам посмотрю, что там?» «Поезжайте, — сказал я. — В ближайший час мне машина не понадобится».

В то время у нас было так плохо с транспортом, как и со всем остальным из материального обеспечения, что в управлении с отъездом группы А. С-ева не осталось машин на ходу. По этой же, кстати, причине с противоположной стороны на месте оказался и автомобиль Михаила Барсукова — начальника ГУО, Главного управления охраны РСФСР. Отсюда родилась легенда, что мы с ним оба были на месте столкновения и чуть ли не постреляли друг друга.

Через полчаса Игорь Попов позвонил и сказал, что произошла стычка с рукопашной и стрельбой, в которой с другой стороны были сотрудники Службы безопасности президента. «Передай ребятам, что только что они сняли своего начальника c работы», — ответил я. Быстро свернув совещание, поехал к Степашину, чтобы предупредить его о случившемся, но когда вошел в кабинет, раздался звонок, и на директора ФСК, еще ни о чем не знавшего, обрушились потоки ругани и угроз Коржакова и Барсукова. Спустя час или два Коржаков подписал у Ельцина неряшливо составленный и никем не завизированный …

… «УКАЗ ПРЕЗИДЕНТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

О Савостьянове Е. В.

Освободить генерал-майора Савостьянова Евгения Вадимовича от должности заместителя директора Федеральной службы контрразведки — начальника Управления Федеральной службы контрразведки Российской Федерации по городу Москве и Московской области.

Президент Российской Федерации Б. Ельцин

Москва, Кремль 2 декабря 1994 года»

Президент заглотил предоставленную ему дезинформацию и не поинтересовался, что на самом деле произошло. А произошло вот что.

В трех машинах, припаркованных у Дома правительства, как теперь стал называться Белый Дом, сидели, оказывается, сотрудники СБП, Службы безопасности президента. Наши работники, подъехав, провели разведку и подтвердили, что в машине люди, очень серьезно вооруженные. Сразу начали операцию по блокированию и задержанию.

Сотрудники СБП в двух машинах повели себя разумно и просто показали служебные удостоверения. На этом бы эпизод и был исчерпан, но…

Обитатели третьей машины, машины начальника ГУО Барсукова, решили, по-видимому, что смиренное послушание им не подобает и попытались оказать сопротивление. Один из них выскочил из машины, второй попытался, сидя на заднем сиденье, взяться за оружие.

Тот, кто выскочил, был отправлен в глубокий нокаут нашей сотрудницей ростом около 160 см и весьма субтильного телосложения.

Второго остановили два предупредительных выстрела в упор, которыми, к сожалению, была испорчена машина Барсукова, но от которых, к счастью, никто физически не пострадал.

Так эта стычка и закончилась, став прологом к последующей нашумевшей и нелепой операции «Мордой в снег». В той операции сотрудники СБП во главе с контр-адмиралом Захаровым, сыгравшим столь значимую роль в предотвращении новой гражданской войны в России год назад, занимались какой-то бессмысленной демонстрацией силы, вытаскивая из машин простых водителей кортежа Гусинского и заставляя их подолгу лежать в месиве снега и соли на плохо убранном пандусе у входа в мэрию.

Спустя два года, инспектируя работу Службы безопасности президента, я спрашивал некоторых из ее работников, в чем заключался замысел операции, какова была ее конечная цель.

Ответ у всех, от рядовых сотрудников до заместителей руководителя СБП, один: это была совершенно дурацкая и скверно организованная личная авантюра Коржакова.

В тот же день встретился с руководством нашего Управления и попрощался. Это было трудно. Три года назад и подумать не мог, что будет так тяжело прощаться с этими людьми. Им тоже было невесело.

Сотрудников Управления опрашивали, заставляли писать объяснения в рамках дознания, проводившегося и в Управлении, и Главной военной прокуратурой. Никто из них не попытался улучшить свою репутацию в глазах начальства и получить карьерные бонусы, охаивая ушедшего начальника Управления, хотя давление было сильным.

Е. Л-чёв:

В следующие несколько дней роль Начальника Управления, по распоряжению Степашина С.В., исполнял Ковалев Н.Д. После беседы с сотрудниками, отобранными для командировки в Чечню, вдруг выяснилось, что без Савостьянова группа ехать отказывается. Это был еще один скандал.

После Нового года нам представили нового начальника. Им стал близкий к Коржакову Анатолий Трофимов, в прошлом сотрудник УКГБ по Москве, затем начальник Управления Экономической контрразведки ФСК, затем снятый и назначенный с понижением. Как он откровенно хвастался перед нами, у него был карт-бланш на наш разгон.

Замечу, что «забастовавшие» сотрудники приехали ко мне на дачу и сказали, что готовы поехать, если я буду с ними. На следующий день выяснилось, что это невозможно: отстранен от дел, идет следствие, и вообще, «в каком качестве вы там будете?».

Особенную принципиальность проявил Владимир Жмячкин.

В. Жмячкин:

Только Савостьянов… уехал из Управления — буря! «Свистать всех наверх!» — прилетает в Управление… начальник Главного управления охраны Барсуков, мат-перемат под сверканье генеральских погон. Мне, как начальнику Следственной службы, было поручено лично провести доследственную проверку… А объективная сторона [дела]? Вот тут-то и собака зарыта. Сотрудники ГУО, не поставив в известность правоохранительные органы и органы госбезопасности Москвы решили провести операцию, а, встретившись с территориальными органами, не представились и справедливо получили по морде!!! Получается, о субъективной стороне говорить не приходится — налицо прямое исполнение начальником Управления своих обязанностей по защите безопасности на территории Москвы. Именно так был составлен мой рапорт, который я лично, один на один представил Барсукову. Наш диалог не рискую привести дословно, но я всё с удовольствием послушал, спасибо успел в армии послужить! С первых слов мне: «Почему ты всё так написал? Я тебе что говорил?»

— Что положено, то я и сделал. У нас на следствии другого не бывает. …

Когда я сказал, что по-другому не могу и это вне моих принципов, мне много чего пообещали, но, несмотря на всё, службу я окончил генералом и совесть моя чиста.

На этом моя работа в спецслужбах фактически завершилась. От предложений уйти в так называемый действующий резерв я отказался: не для занятия кресел я шел на эту работу и самосохраняться таким образом считал ниже своего достоинства. Тем более находиться формально под руководством людей, организовавших мое смещение.

В газетных публикациях того времени случившееся ясно увязывалось с политическими амбициями Коржакова с намерением нанести удар по Лужкову. Вот лишь некоторые заголовки: «Мэрия под дулами пулеметов», «Звезда и смерть генерала», «Глупость или генеральная репетиция», «Нас швырнули лицом в грязь», «Президентская охрана проехалась по МОСТу и УФСК» и даже «Свободу Евгению Савостьянову!» остроязыкого Виталия Третьякова.

Кремль же лихорадочно выдвигал все новые версии, не выдерживавшие самой легкой критики: «Поставить на место Гусинского», «Отомстить обидчику Наины Ельциной» (говорили, что кортеж Гусинского «подрезал» машину жены президента), «Выявление коррупционных связей «МОСТа» и тому подобная белиберда. Опозорившись, Коржаков суетливо искал сколько-нибудь пристойное объяснение и с каждым новым шагом выглядел все нелепее. Шли анонимные утечки информации «из кремлевских источников», пытались даже скрыть, что за спецслужба учинила весь этот балаган. Постыдное заметание следов на глазах у всего мира.

Обо мне ходили разные слухи, вплоть до того, что я то ли брошен в тюремную камеру, то ли нахожусь под домашним арестом. Конечно, журналисты действовали из лучших побуждений, стремясь не дать спрятать от общества скандал, а мне безвестно сгинуть. Но все-таки требовалось внести ясность. Написал пресс-релиз, в котором объяснил, что же произошло:

«В последние дни в средствах массовой информации появилось немало версий, предположений и домыслов в связи с указом президента России об освобождении меня от должности заместителя директора ФСК — начальника управления ФСК по Москве и Московской области.

Так, 3 декабря по каналам ИТАР-ТАСС и РИА со ссылкой на анонимный, но достоверный источник было сообщено, что некой неназванной спецслужбой предприняты действия по проверке коррумпированных связей группы «МОСТ». При этом была упомянута моя фамилия в оскорбительном для меня контексте.

В тот же день газета «Московский комсомолец» обнаружила во мне главного инициатора введения войск в Чечню (я, оказывается, убеждал руководство страны в том, что подобный шаг будет приветствоваться населением Чечни).

В декабре компания дезинформации вышла на новый уровень: появились сообщения о том, что я арестован и нахожусь под следствием. Причем эта глупость продолжала передаваться и после того, как последовало опровержение Центра общественных связей ФСК.

В этой связи считаю нужным сделать следующее разъяснение.

(описание фабулы, изложенной выше)

Через несколько часов вслед за этим последовал указ президента об освобождении меня от должности. И больше ничего — ни коррупции, ни Чечни, ни ареста. Только плохое взаимодействие спецслужб, что и отмечено в заявлении пресс-секретаря президента.

Генерал-майор Е. В. Савостьянов».

После этого шум в СМИ поутих. Но предстояла правовая оценка события. Главная военная прокуратура начала дознание. До его завершения мое будущее было «покрыто мраком неизвестности». Вынужден был пассивно ждать, куда вывезет российское «слово и дело» и грустно наблюдать, как начинается впопыхах назначенная Первая чеченская кампания. Понимал, что в конце концов Россия скатилась к худшему из возможных вариантов. Оставалось только отслеживать по карте движение российских войск.

При том, что я уже в отставке и в опале, а мои гонители — в должностях и в расцвете влияния, сотрудник ГВП Александр Савенков беспристрастно разобрался в случившемся и заключение заместителя Главного военного прокурора Владимир Смирнова было однозначным: действия сотрудников Московского управления и, в частности, мои — оправданы. В действиях Коржакова содержатся признаки преступления по статье «Превышение служебных полномочий», но в связи с отсутствием пострадавших уголовное дело не возбуждать.

Однако на решение о моей отставке это никак не повлияло. Так закончился переходный период в жизни Московского управления, продлившийся для меня 3 года и 3 месяца без 3 дней.

Вскоре после отставки позвонил Лужков и предложил перейти на работу в мэрию. Он, оказывается, согласовал с Ельциным мой переход на должность первого вице-мэра, но тогда я об это не знал и сразу отказался. Во-первых, понимал, что Ельцину мой переход назад в мэрию преподнесут как подтверждение интриг и заговоров Лужкова и доказательство нашей связи и уместности и своевременности моей отставки. А то, что Ельцин при тогдашнем своем состоянии и в это вранье поверит, сомнений не вызывало. Во-вторых, чего уж греха таить, не нравился мне дух возвеличивания «вождя», быстро установившийся среди работавших на Тверской, 13. При том, что достижения мэра как руководителя московской власти были несомненны и на фоне общего положения дел в стране вызывали уважение, был в придворных московских нравах изрядный пересол. А это не по мне.

Центральными событиями были войны в Чечне и бывшей Югославии, выборы в Государственную думу и залоговые аукционы.

В Чечне тяжелое, но настойчивое продвижение российских войск чередовалось с острыми выпадами дудаевских формирований, которые были в политическом и медийном плане очень эффективны для них и болезненны для российского руководства. Формально почти вся территория Чечни перешла под контроль федеральных сил. Но удары, нанесенные дудаевцами в Буденновске[269], Гудермесе, Аргуне, несколько терактов в Москве и других городах показали высокую боеспособность их отрядов. Все эти случаи были связаны с большим числом погибших среди мирного населения и низкой эффективностью силовых структур. Кровь — рекой, страдания. Общественное мнение относительно этих событий резко поляризовалось. Сергей Ковалев и Григорий Явлинский, Егор Гайдар и Борис Немцов настойчиво требовали прекратить смертоубийство, в то время как многие их соратники, наоборот, настаивали на необходимости подавить сопротивление силой. Европейские политики, в свою очередь, используя экономическую зависимость России, постепенно усиливали включенность в чеченский конфликт, превращаясь в посредников урегулирования с очень значимой ролью.

В Боснии и Хорватии разворачивалась яростная внутриюгославская война, в жестокости которой тон задавали лучше вооруженные сербы. Россия зачем-то пыталась встать на их защиту, практически ничего не добилась и лишь испортила отношения с европейскими партнерами, ставя интересы заскорузлого сербского руководства выше собственных интересов. Здесь состоялся зарубежный дебют русских незаконных воинских формирований при непротивлении российских гражданских и военных властей. События в Чечне и в бывшей Югославии давали подпитку антизападным настроениям в российском обществе. Их развитие (а власти со временем стали их поощрять) через 20 лет привело к фактическому разрыву отношений с Европой.

Партии и движения готовились к выборам в Государственную думу, причем оппозиция (особенно левая, коммунистическая) обоснованно надеялась на значительное усиление парламентского представительства, учитывая тяжелое состояние экономики, войну в Чечне и нараставшее недовольство действиями Запада. Многие начали воспринимать потенциальную победу коммунистов как допустимое зло, необходимое для дальнейшего укрепления демократии. Приходилось объяснять, что более или менее респектабельные коммунисты в столицах — сущие херувимы в сравнении с теми, кто придет к власти на местах в случае их победы и что при таком раскладе «дальнейшего укрепления демократии» нужно будет ждать еще 70 лет.

За кулисами парламентских выборов стояла интрига следующего, 1996 года — президентские выборы. Ельцин часто и подолгу болел, его выходы в свет были нелепы и постыдны, все чаще говорили о безудержном пьянстве первого лица. На этом фоне все больше судачили о перспективах Виктора Черномырдина, Геннадия Зюганова и Александра Лебедя. Окружение Ельцина не собиралось уходить вместе с ним и концентрировало ресурсы для «главного удара». Складывалось ощущение сильнейшей деградации власти, растущего отторжения идей демократии и развития страны в духе северной цивилизации.

Мне искать свое «место в строю» в этих условиях было сложно. Многим знакомо чувство, когда привычный ход событий делает резкий вираж, и ты, недавно мчавшийся по жизни на велосипеде марки «Фортуна», обнаруживаешь себя сидящим на обочине с набитыми шишками. Жизнь вокруг несется дальше, и ты убеждаешься, что вовсе не так уж незаменим, что все прекрасно работает и без тебя. Телефон почти замолкает, страницы ежедневника остаются чистыми, а сделанные прежде записи приходится вычеркивать. В моем случае все осложнялось тем, что нужно было дождаться конца расследования инцидента 2 декабря.

20 февраля я уволился из ФСК. Сама жизнь, казалось, выталкивала «на волю», прочь от политики и госслужбы. Поступали коммерческие предложения, которые открывали возможность существенно улучшить материальное положение семьи. Но я решил потерпеть и в последний раз заняться политическими делами.

Еще подавая весной 94-го в отставку, обсудил с Михаилом Шмаковым, Александром Яковлевым и некоторыми другими идею создания партии, которая стала бы политическим продолжением профсоюзов, не отказываясь от строительства капитализма, акцентировала бы свою деятельность на интересах наемных работников, восстановлении производства, политической стабильности, общественной безопасности. Договорился с Александром Яковлевым, что начнем создавать Российскую партию социальной демократии — РПСД. Я возглавлю московское отделение организации, а к лету он отойдет в сторону и передаст мне руководство для объединения усилий с профсоюзами. Задумывалась партия, выражающая интересы людей наемного труда — не отказ от реформ, а изменение характера в пользу восстановления производства, политической стабильности, общественной безопасности.

Поскольку нарождавшаяся партия нуждалась в деньгах, пошел по традиционному для тех лет кругу потенциальных спонсоров, в основном из банковской среды (Гусинский, Невзлин, Виноградов, Кивелиди и другие). И выслушивал ответы, как под копирку: «Вот если ты будешь там главным, поможем. А так — извини». Сказался, наверно, и мой статус, или отсутствие оного. Одно дело, когда при должности, в почете и почтении. Теперь же на мне — печать опалы. Да и спонсоры, наверно, считали эту игру заведомо проигрышной.

Вскоре стало ясно, что Яковлев пост руководителя РПСД оставлять не собирается. Пуще того, он пошел на неожиданный альянс с раскольнической партией Гайдара «Демократический выбор России — Объединенные демократы», что полностью противоречило идее альянса с профсоюзами. Вопрос обсуждался на II Съезде РПСД 18–26 августа. Я выступил против странного маневра и остался в меньшинстве. Основной аргумент оппонентов: «У Гайдара деньги». Смысла оставаться в РПСД не было, из партии я ушел.

Пришлось менять замыслы — от позитивного стремления поработать на объединение демократов перейти к негативному варианту, то есть помешать усилению коммунистов. Наибольшее беспокойство вызывал их потенциальный альянс с профсоюзным движением, возможность использования коммунистами в ходе предвыборной кампании сети профсоюзных организаций, в те годы еще охватывавшей практически всю страну. Задача, которую для себя сформулировал, сводилась к тому, чтобы помешать формированию этого альянса. Возможности были: я официально устроился на работу в Федерацию независимых профсоюзов — советником председателя ФНПР Михаила Шмакова. Он рассказывал: на одной из посиделок раскрасневшийся, возбудившийся Коржаков вытащил из наплечной кобуры пистолет, положил на стол и спросил Шмакова: «Ты какого … Савостьянова взял на работу?» Не на того напал… Шмаков уже уверенно руководил профсоюзами, на глазах становился самостоятельным и расчетливым политиком.

Ему союз с коммунистами, которые традиционно отводили профсоюзом роль «приводного ремня» своих партийных интересов, был не нужен. Так что я лишь помогал тому, чтобы предвыборные переговоры КПРФ и ФНПР закончились ничем.

Заодно предложил сделать профсоюзы «школой капитализма»: придать профсоюзным организациям приватизируемых предприятий функцию трастов — держателей акций членов трудового коллектива и членов их семей. В качестве крупного акционера профсоюз-траст мог бы, если и не управлять производством (это дело профессионалов), то контролировать основных собственников и менеджмент, не позволять им играть в офшорные схемы и увод прибыли предприятия на сторону.

Трудно сказать, сколько голосов недосчитались коммунисты на выборах 17 декабря (за них проголосовало 22,3 % избирателей) из-за невозможности опереться на структуры профсоюзов. Надеюсь, немало. Если так, мои усилия были не безрезультатны.

На втором месте — ЛДПР, на третьем — созданный по приказу Ельцина блок «Наш дом — Россия» во главе с Черномырдиным.

Из разнородных демократических объединений преодолела 5 %-й барьер и попала в Думу только партия «Яблоко» — начался окончательный уход демократов с российской политической сцены. Революционный порыв исчерпан, наступило разочарование в результатах реформ и идее свободы. Народ отвернулся от демократов и от демократии.

И сразу же началась подготовка к президентским выборам 1996 года. Они стали причиной фактической приватизации Первого телевизионного канала и проведения залоговых аукционов. Оба проекта связаны с комбинационным гением Березовского.

С помощью президентского окружения он забрал Первый телеканал с самой большой аудиторией. Скрытая причина — президенту (свите) необходим лояльный телеканал, способный противостоять информационным ресурсам, ориентированным на Черномырдина и Лужкова, в которых окружение Ельцина видело едва ли не большую для себя угрозу, чем в коммунистах. Гласный повод — нужно Общественное Российское Телевидение (ОРТ). Кто знал Березовского, от души посмеялся: Борис как радетель общественного блага — тот еще анекдотец.

Канал возглавил популярнейший телеведущий Владислав Листьев. Его убили, когда он решил навести порядок в размещении рекламы. Подозрение пало на Березовского, по интересам которого будто бы ударил «рекламный мораторий». Но приехавших за ним сотрудников Московского управления остановил стоявший с пистолетом в руках… Александр Литвиненко. Потом заступничество Коржакова и исполняющего обязанности генерального прокурора Алексея Ильюшенко помогло Березовскому остаться на воле и организовать трансляцию своего парного конферанса с популярным продюсером Ирэн Лесневской. Они обратились к президенту с рассказом о том, что Березовский чист, аки агнец, а Листьева убили Гусинский и Лужков (продолжение войны с московским мэром недвусмысленно указывало на того, кто стоял за кулисами этого обвинения).

«Кремлевский клан» использовал убийство Листьева для увольнения московского прокурора Геннадия Пономарева и начальника московской милиции Владимира Панкратова. Мне такой стиль отставок знаком по собственному опыту. Березовский и Коржаков пытались использовать ситуацию, чтобы еще больше усилить свое влияние в силовых, особенно столичных, структурах. Загадкой оставалось, понимает ли Ельцин, что ближайшее окружение ведет его под уздцы к безальтернативному выбору пути нового государственного переворота. На этом пути первый шаг состоял в том, чтобы убедить Ельцина снова выдвигаться в президенты в 1996 году и отсечь всех, кто мог бы играть на его электоральном поле.

Будущая президентская кампания требовала очень больших денег, да и дыры в бюджете нужно латать — к концу августа план доходов от приватизации выполнили лишь на 2 %[270]. Сокращения бюджетного дефицита требовал и Международный валютный фонд, в кредитах которого страна остро нуждалась. Но cокращать расходы бюджета в предвыборный период вообще очень трудно, а имея в виду разорительную военную кампанию в Чечне, так и вовсе невозможно. Требовались чрезвычайные меры.

На этом фоне консорциум российских банков («Империал» Владимира Виноградова, «Инкомбанк» Рэма Вяхирева, МФК — «Международная финансовая компания» Михаила Прохорова, «Менатеп» Михаила Ходорковского, «ОНЭКСИМбанк» Олега Потанина и СБС — «Столичный банк сбережений» Александра Смоленского) предложил Правительству РФ кредит в 2 млрд долларов под залог пакетов акций крупнейших предприятий России (напомню: рыночная стоимость всех ваучеров, розданных населению была менее 1,5 млрд долларов). Особенностью этого предложения было то, что деньги на счетах у проявивших «щедрость» банков были в значительной мере деньгами бюджетными (государству давали в долг его же собственные деньги). А слабость предложения была в том, что некоторые участники пула были не слишком близки к президентскому двору и его предвыборным заботам.

Этим воспользовались их наиболее ушлые конкуренты. Им подыграло массовое банкротство банков в дни кризиса, начавшегося 22 августа. Причинами кризиса стали несоразмерное увлечение банков ГКО (государственными краткосрочными облигациями) и неожиданное увеличение ЦБ норм резервирования.

Тут и подсуетились те, кто был ближе к президенту. Уже 31 августа, когда Ельцин встретился с представителями банковского сообщества для обсуждения последствий кризиса, участников консорциума не пригласили. Из их числа к начавшимся вскоре залоговым аукционам допустили только структуры Ходорковского и Потанина.

Так родились залоговые аукционы и инвестиционные конкурсы, на которых самые манящие остатки российской промышленности ушли вовремя подсуетившимся банкирам.

Схема махинации была незамысловата, но требовала сердечного согласия с президентской командой, достигнутого 31 августа на встрече Ельцина с представителями банковского сообщества. Банкиры прокредитовали правительство под залог акций выбранных ими предприятий. Потом правительство — ах, вот ведь неожиданность! — кредиты не вернуло, и вскоре (договоры заключались с 4 ноября по 28 декабря 1995 года — с условием возвращения кредитов из госбюджета в том же 1995 году, что было невозможно) акции выставлялись на аукционы, организаторами которых выступали «временные держатели». На практике никаких свободных аукционов не было: конкурентов устраняли бесцеремонно, и каждый раз фальшь мероприятий особо не скрывалась. Вуаля! — и акции становились собственностью «кредитора». Почему в кавычках? Да потому, что основу банковских активов составляли государственные, народные деньги. Так что государство, как правило, получало в долг свои же средства. Предполагался, правда, и «сухой остаток» — деньги на финансирование избирательной кампании президента.

Инвестиционные конкурсы — продукт еще более мутный. Акции выбранных предприятий передавались «солидному бизнесмену» почти даром под обязательство вложить в предприятие большие средства и облагородить его в интересах создания рабочих мест и будущих налоговых поступлений. Почти всегда планы Росимущества были не более материальны, чем девичьи грезы.

Таким образом, только с 17 ноября по 29 декабря 1995 года заранее назначенная группа получила «Норильский никель», «ЮКОС», «Лукойл», «Сиданко», «Сибнефть», «Сургутнефтегаз», Новолипецкий металлургический комбинат, Новороссийское морское пароходство, «Нафта-Москва», «Мечел», Северо-Западное речное пароходство, Мурманское морское пароходство….

Чтобы завершить сюжет, напомню, что, например, «Сибнефть», за которую дуэт Березовский — Абрамович в 1995 году заплатил государству 100 миллионов долларов (первый на «дуэте» яростно настаивал, а второй наличие «дуэта» столь же яростно отрицал в Высоком суде Лондона и добился желаемого вердикта), через десять лет государство выкупило у Абрамовича за 13 миллиардов долларов. 13000 % прибыли за 10 лет!

После думских выборов 1995 года смысл работы в профсоюзах был для меня исчерпан. Теперь можно подумать и о личном.

Мне кажется, и этот сюжет уместен на фоне глобальных событий. Как итог года. Он оттеняет их и живописно дополняет, характеризует положение в стране.

Потеряв служебный автотранспорт, решил купить новую машину. Нашу, родную, дабы подержать отечественного производителя. Договорился с руководством ГАЗа, что приеду за товаром сам. Насторожила просьба: «Только вы, Евгений Вадимович, возьмите с собой кого-нибудь. А то у нас людей с машинами бандиты с завода не выпускают без дани». Красноречиво! Не будет преувеличением сказать, что бандиты к этому моменту взяли под контроль малый и средний бизнес, а порой — и часть крупных предприятий. Убийства предпринимателей, в том числе наиболее известных, никого уже особенно не удивляли. А уж автозаводы, особенно ГАЗ и ВАЗ, плотно обложил местный криминалитет.

Проблему решил. Мои ребята, правда, слегка перестарались… Приехали на завод, а там в отдельном боксе с наклейкой РД («Резерв директора») стоит черная красавица (такие у нас еще были потребительские стандарты). Машину забрали, и с ветерком промчались на этом ревевшем, как танк, аппарате до Москвы. Самый веселый автомобиль в моей жизни оказался. Разваливаться начал уже на следующий день («РД», понимаешь). Ну, нижегородские умельцы! Чего только потом в нем не ломалось. Помучившись, поклялся: «Российский автопром — больше никогда».

Потом, позднее, осматривал главный конвейер на ВАЗе. Мы шли с главным инженером вдоль длинного, больше километра, цеха и вдруг я услышал далеко позади какие-то удары явно не в лад с монотонным производственным шумом. Повернулся и увидел, как статный молодец, забравшись на конвейер, кувалдой сажает на место двигатель. «На конвейере не все нужно замечать, Евгений Вадимович», — помог мне выйти из ступора главный инженер. Вспомнил это, когда стали известны причины катастрофы ракеты носителя «Протон-М» в 2013 году, показанной в прямом эфире. Оказалось, при сборке умельцы поставили часть датчиков вверх ногами, хотя расположение посадочных отверстий это делало невозможным. Но не для нашего человека! Кувалдой ли он пользовался или чем-то еще, но смог победить окаянную штуковину. Цена «победы» — три спутника космической навигации «ГЛОНАСС» на глазах у президента Путина, наблюдавшего и запуск, и катастрофу в прямом эфире.

Уход из ФСК потребовал освободить служебную дачу. Учитывая, что городскую квартиру мы сдавали в аренду, появилась опасность оказаться на улице. Спасибо Лужкову — он разрешил нам взять в аренду двухэтажный домик Московского дачного треста в Серебряном Бору (соседом стал известный актер Геннадий Хазанов, а за забором, что важно для последующего, находилась местная пожарная часть, старожил которой — сука московской сторожевой по кличке Дембель — была явно неравнодушна к нашему Крису). В теплые дни, когда мы туда переехали, домик казался более или менее сносным, а уж расположен он был — лучше не придумаешь.

Но, как только наступили холода, выяснилось, что отопление в нем бывает через день.

Уже вскоре пол первого этажа покрылся слоем льда, сантехника стала периодически отключаться. Кончилось тем, что однажды вечером, вернувшись с работы, увидел записку жены: «Я так больше не могу. Уехала с детьми к родителям». Я бы и рад последовать ее примеру, но куда девать собак? Пришлось вспомнить мои чукотские были, рассказы Джека Лондона и популярную в годы моего студенчества группу Three Dog Night и приказать овчарке Байкалу и ротвейлеру Крису обложить хозяина со всех сторон. Собаки были счастливы, было очень тепло, хотя, боюсь, в Доме профсоюзов следующим утром от меня повеяло чем-то новым.

Немудрено, что Новый Год семья встречала совершенно простуженной. В общем, тосковать по этому месту мы не стали, когда вскоре появилась возможность оттуда съехать. Единственным его плюсом было соседство: на другом берегу Москва-реки в Строгино жил наш добрый друг и свидетель на свадьбе Эдуард Григорьянц, с которым мы работали еще на строительстве Ингури ГЭС. У Эдика был дивный дар располагать к себе детей (и своих от двух браков, и чужих). Мои сыновья души в нем не чаяли, и посещения «дяди Эдика» или наши визиты к нему всегда были им в радость.

Ах да, забыл сказать, что, как и объяснял в вышеупомянутом докладе Ельцину, руководство МБ получило по 15 соток земли в Одинцовском районе Московской области и приступило к дачному строительству. Типовой проект нам с женой не понравился, и я обратился к главному архитектору Москвы Леониду Вавакину с просьбой о помощи. Поехали в институт «Граждансельстрой» и выбрали подходящий вариант.

В 94-м году разбили территорию на индивидуальные участки, и работа постепенно двинулась. Постепенно — потому, что денег не хватало, стройматериалы были в большом дефиците, строить хорошие дома тогда еще мало кто умел. А с лета 95-го года и эта работа замерла. Соседи опасались прихода к власти Зюганова и последующей экспроприации, конфискации и прочего 1917-го года. Это, конечно, вожделенное расставание с Серебряным Бором могло отложить надолго. Или, наоборот, ускорить чрезвычайно.

Под стать стуже и неустройству нового жилища была и ситуация в стране. Правда, спад ВВП и промышленного производства довольно сильно замедлился — до 4,4 % (лучший с 1990 г. показатель), инфляция сократилась до 162 % (тоже лучший результат), темпы спада капитальных вложений сократились, продолжился рост жилищного строительства. Многие графики, характеризующие состояние российской экономики, свидетельствовали если не об улучшении результатов, то об улучшении изменений результатов. Похоже, что это уже был «конец начала» по Черчиллю[271].

Но: реальные доходы населения снизились на 20 %, а покупательная способность — на 15 %. Для предвыборного года президентского цикла — ужасные показатели!

Для левой оппозиции этот ужас был питательным бульоном роста. Наметившееся в прошлом году привыкание к мысли о неизбежности прихода коммунистов в президентский кабинет после думских выборов стало почти модой.

И ладно бы только у нас. Но и за рубежом мысль о неизбежности коммунистического реванша укоренялась всё сильнее. На традиционный февральский экономический форум в Давосе неожиданно пожаловал Главный российский коммунист Зюганов и был вылизан и обласкан лидерами мирового бизнеса. Вывести их из мира благостных иллюзий постарался Чубайс, обрисовавший перспективы страны и ее соседей в случае возврата коммунистов к власти.

Январь и февраль вообще подбросили немало гирек на чашу весов оппозиции, в первую очередь левой.

Год начался с чистки президентских кадров. В общем, это была адекватная реакция на итоги парламентских выборов. Демократы потерпели сокрушительное поражение — демократы должны уйти. Свои посты покинули руководитель Администрации президента Филатов, зампреды правительства Чубайс и Шахрай. Усилилась аппаратная роль Сосковца, возглавившего предвыборный штаб Ельцина.

Особенно важной стала замена Андрея Козырева на Евгения Примакова на посту министра иностранных дел. Примаков стал облегченной версией знаменитого советского министра иностранных дел Андрея Громыко, эдаким «Господином “НЕТ” Light». Во внешнюю политику страны вернулось стремление по любому поводу демонстрировать «великодержавие» России, во всем занимать позицию, отличающуюся от точки зрения стран «семерки» и особенно США. Это стало основной целью, пусть даже в ущерб практическим интересам страны, которая постепенно стала снова расходовать огромные ресурсы на обеспечение «дружеских и братских» отношений. В российскую внешнюю политику стала возвращаться «двуглавость», отраженная в национальном гербе.

Восточному направлению стало уделяться все больше внимания. Впоследствии, 22–26 апреля 1997 года, во время визита в Москву китайского лидера Цзян Цзэминя была подписана российско-китайская декларация «О многополярном мире и формировании нового мирового порядка», суть которой Ельцин определил так: «Кое-кто тянет нас на однополярный мир, единолично хочет диктовать, но мы хотим многополярности». Это был недвусмысленный выпад в адрес США и Клинтона, в частности. С этого момента российско-китайские отношения быстро пошли в гору. И поехали вниз отношения России с Западом.

В ходе этой встречи впервые была озвучена идея строительства газопровода из России в Китай. После многолетних приключений и споров к реализации «Силы Сибири» приступили спустя 17 лет, когда сотрудничество с Китаем стало по большому счету безальтернативным вариантом внешнеэкономического развития нашей страны, обложенной «крымско-донбасско-малазийскими» санкциями.

Кто должен был противостоять Зюганову? Сомнений не было: Ельцин и его присные так вытоптали поляну, отодвинув в сторону потенциально сильных кандидатов — Черномырдина, Лужкова и Собчака, — что альтернативы действующему президенту не осталось. А он был откровенно плох. И экономические обстоятельства — нищета, неплатежи, безработица, война в Чечне (а СМИ, не стесняясь, бичевали и президента, и армию, но крайне мало писали о зверствах дудаевцев), и ослабление международных позиций России — все было не в его пользу. Да еще постоянные болезни и явно неадекватные появления на публике.

Отталкивающим примером стало выступление Ельцина перед телекамерами, когда он взялся комментировать антитеррористическую операцию в Дагестане. 9-го января боевики во главе с Радуевым и Исрапиловым попытались захватить вертолетную базу и часть внутренних войск в Кизляре. Атака была отбита, и они, захватив заложников, попытались уйти в Чечню, но были блокированы в селе Первомайское. При этом были схвачены и бойцы новосибирского ОМОНа, в судьбе которых мне потом довелось поучаствовать. Осада длилась 7 дней, два штурма успеха федеральным силам не принесли, и террористы в конце концов прорвались с заложниками в Чечню. Во время этих событий на экранах телевизоров появился Ельцин и исполнил какую-то фиглярскую пьеску про «Про операцию, которая очень тщательно спланирована и 38 снайперов, которые постоянно держат цель на мушке»[272]. Провал операции откликнулся президенту язвительными репликами журналистов и оппозиционных политиков.

Встречаясь со знакомыми из ближнего окружения Ельцина или с теми, кто получал информацию «оттуда» из первых рук, понял, что настроения там панические. Тема одна: президент не понимает, что его ведут к установлению диктатуры. Избирательный штаб во главе с первым вице-премьером Сосковцом проваливает работу настолько, что при всем колоссальном административном ресурсе не может собрать миллион подписей в поддержку выдвижения Ельцина (таким было требование законодательства). Вывод один: окружение (группировка Сосковца — Коржакова) берет курс на отмену выборов, установление диктатуры.

После думских выборов смысла продолжать работу в профсоюзах я не видел и с февраля перешел с должности советника председателя ФНПР на должность советника президента бизнес-группы «МОСТ» Владимира Гусинского. Как там со статусом — не знаю, но в зарплате выиграл существенно, к чему и стремился. Надо ж и о семье подумать, о себе.

С 9 февраля у меня начался двухнедельный отдых между окончанием работы в ФНПР и началом работы в группе «МОСТ». В этой «оперативной паузе» 17 февраля стало днем совершенно особым… За неделю до того, прогуливаясь по Серебряному Бору, наткнулся на группу любителей зимнего плавания. Один из них, знакомый мне по Моссовету Александр Кавешников, позвал: «Жень, присоединяйся». Как это — присоединяйся, когда у меня и водки с собой нет. Пообещал через неделю быть в полной боевой готовности.

И вот 17 февраля с утра засобирался в ледяную купель. Жена яростно запротестовала: «Только через мой труп. Иди лучше выгуляй собаку». Уступил охотно.

Взял на поводок Криса и пошел на берег Москвы-реки. Погода чудная, решил посмотреть Троицкий и Успенский храмы на другом берегу. Брел в задумчивости и на середине реки спустил ротвейлера с поводка. Я иду, он бежит, солнышко над головой светит — чудо, как хорошо. В общем, потерял бдительность…

Подняв глаза, увидел, что собака радостно мчится к большой полынье. Коварство речных промоин знал: дважды доводилось вытаскивать из воды провалившихся горе-рыбаков. Поэтому во всю глотку рявкнул: «Крис!». Добавить: «Ко мне!» не успел — лед с треском проломился и под ним, и подо мной, и мы одновременно оказались в воде. Он в своей полынье, я — в своей.

Выбравшись на лед (ногами — брасс, руками — баттерфляй, и спасибо армейскому бушлату, который в первые секунды не тянет вниз, а держит на плаву), отполз от края. А собака теорию не изучала и потому раз за разом опиралась на край льда лапами, лед ломался, она в страхе отплывала на середину, возвращалась, и всё повторялось.

Мысли замелькали со скоростью неимоверной.

«Черт с ним. Это всего-навсего собака. Рисковать ради нее?! А приду домой, и дети спросят, где Крис? Я им: он утонул. А ты что делал? А я испугался. Придется тащить. Ладно, если повезет, ухватится пес зубами за поводок». Снял бушлат, растянул его и пополз. Кинул поводок раз, кинул другой — не хочет тупая собака в него вцепляться. Придется ползти на край. Если лед проломится, и мы окажемся вместе, подлый пес постарается на меня забраться, и всплыву я только весной где-нибудь поближе к Каспию. Значит нужно не хвататься за лед (кромка двоих не выдержит), а тянуть одну руку, как можно выше — тогда есть шанс упереться и выиграть время. Скорость, с которой все это отстучало в голове, до сих пор меня удивляет.

Растягивая бушлат, подполз к краю, схватил ошейник и стал пятиться, следя, чтобы бушлат оставался внатяг. Вытащил полуутопленника и осторожно отполз еще метров на пять. Лежу, закрыв глаза, и думаю, что вот сейчас горячий собачий язык лизнет мое лицо: спасибо, хозяин, от верной смерти спас.

Только что-то никто меня не лижет. Открываю глаза — нет собаки. Опять утонул? Нет, следы ведут к нашему берегу, и не шагом ведут, не рысью, а галопом.

Пошел следом. Морозец уже превратил мою одежду в доспехи, побрякиваю на каждом шагу. А по берегу бегают ярко одетые лыжники, гуляют взрослые и дети. И никто нашей кутерьмы не заметил. Стали бы потом спрашивать: «А был ли мальчик» — и ведь никто утвердительно не ответил бы.

К счастью, привычный праздный шум ничто не нарушало. Значит, Крис никаких безобразий не учинил, никого не напугал. Но где же он?

Следы привели к местной пожарной части, где застал картину, глубоко задевшую. Посреди двора, на глазах у радостно и смачно комментировавшей зрелище дежурной смены огнеборцев, Крис и овчарка Дембель, самозабвенно занимались любовью.

Уроки нечаянного заплыва:

а) глупое, безответственное поведение! Ни одна собака (мяч, дом, автомобиль) не стоит того, чтобы ради нее рисковать жизнью!!!

б) не пытайся перехитрить судьбу. Подрядился в проруби плавать — куда ни пойдешь, всё окунешься.

Жив и здоров, вышел на работу. К тому времени группа «МОСТ» была, как и многие ей подобные, многофункциональным, если не сказать — всеядным организмом.

В ее состав входили бизнесы в сфере банковских услуг («МОСТБанк»), страхования, распределения нефтепродуктов, девелопмента, производства строительных материалов, деловой контрразведки и многого другого. Но сердцевина и главная страсть основателя и руководителя «МОСТа» Владимира Гусинского — пул средств массовой информации. Выдающимся его детищем стало созвездие прекрасных СМИ, оставшихся в памяти как вершина российских медиа.

Жемчужина этой информационной империи, конечно, — телеканал НТВ, созданный с нуля под его руководством блистательной плеядой журналистов и продюсеров (Игорь Малашенко, Олег Добродеев, Евгений Киселев, Светлана Сорокина и многие другие). Радиостанция «Эхо Москвы» (Сергей Корзун и Алексей Венедиктов), газета «Сегодня» (Дмитрий Остальский и Михаил Бергер), журнал «Итоги» (Сергей Пархоменко) и первый в стране спутниковый телеканал «НТВ+»[273] вывели российские медиа на совершенно новый уровень. Им была свойственна новизна форм, яркость ведущих и журналистов, готовность «залезть к черту в пекло» в поисках острого и общественно значимого материала.

Во времена Первой Чеченской войны эта команда активно выступала против действий России и ее Вооруженных Сил и, мне казалось, занимала крайне несбалансированную и вредную позицию, поддерживая сепаратистов почти всегда и почти во всем. Тут наши взгляды были несовместимы. За излишнюю привязанность к боевикам некоторые из ее журналистов потом горько поплатились.

Но в целом они, конечно, были блистательны.

Информационной подпиткой помимо журналистов занимались сам Гусинский, служба безопасности и аналитическое управление «МОСТа» под руководством многолетнего «куратора» советской интеллигенции, первого зампреда КГБ СССР Филиппа Бобкова и его заместителя Евгения Иванова. Среди аналитиков выделялись Сергей Зверев и Светлана Миронюк.

В «МОСТе» я, среди прочего, занимался проблемами ПНБ (Павельцовской нефтепродуктовой базы) — работа, которая быстро переросла в реструктуризацию столичного нефтепродуктового рынка.

Купив в конце 1991 года первый в семье автомобиль, сразу столкнулся с проблемой: машина есть, бензина нету. И откуда ему было взяться, если всего остального в продаже тоже не было.

Заправки украшались объявлениями «Бензина нет». Если совершалось почти чудо и где-то бензин появлялся, очередь выстраивалась длиннющая. Тут желательно было попасть на такую заправку, которая находилась на спуске, как, например, на Ломоносовском проспекте. Тогда можно было плавно съезжать при выключенном моторе, не расходуя драгоценное топливо (мой «Москвич» был лишен таких «буржуазных излишеств», как гидроусилитель руля или тормозов). «Ангелами-спасителями» оказывались нередко 12–15-летние мальчишки, сидевшие возле дорог с канистрами, содержимое которых временами напоминало бензин.

Топливный рынок Москвы был близок к коллапсу. Понятно, что скважины продолжали давать нефть и ее продолжали везти в столичный, самый денежный регион. Но до введения свободных цен на нефть и нефтепродукты (что было отложено на 10 месяцев) все старались этот товар придерживать, сколько можно. Правда, 15 % нефти и нефтепродуктов разрешено было реализовывать по коммерческим ценам. Понятно, что это стало источником обильных махинаций и десятков компаний, выкупавших добываемую нефть.

Купленную по коммерческим ценам нефть по коммерческим же ценам нужно было продать. А МПКА («Московский производственный комбинат автообслуживания»), муниципальный монополист 220 АЗС, в ценообразовании был ограничен. Отсюда парадоксальная картина 1992 года: пустующие АЗС и активные продажи «с колес» (то есть с бензовозов) и из канистр.

Правительство Москвы сдало 162 АЗС в аренду частному бизнесу под условие самостоятельного обеспечения их топливом, прикрыв одновременно работу временных (и контейнерных) АЗС и торговлю с бензовозов и канистр. Дефицит сразу исчез, но началась борьба за рыночную долю.

Топливная инфраструктура Москвы включала Московский нефтеперерабатывающий завод (МНПЗ); нефтебазы Московской области (крупнейшие — Володарская к югу от Москвы, недалеко от а/п «Домодедово», Павельцовская к северо-западу от Москвы, недалеко от а/п «Шереметьево» и Московская, была построена «Товариществом Бр. Нобель» еще в 1895 г.[274]); и упомянутые бензоколонки МПКА.

Каждый из трех сегментов мог работать либо по «давальческой» схеме, либо по коммерческой схеме, либо в комбинации двух схем.

Суть «давальческой схемы» в том, что товар не становится собственностью предприятия, а поставляется туда для переработки (МНПЗ), хранения (нефтепродуктовые базы), продажи конечному потребителю (МПКА), оставаясь собственностью поставщика. Предприятие, соответственно, зарабатывает на тарифах за, соответственно, переработку, хранение, реализацию.

В «коммерческой схеме» предприятие за счет собственных или заемных средств закупает нефтепродукты и затем реализует их на рыночных условиях.

Понятно, что «давальческая» схема менее прибыльна, более надежна, оставляет менеджменту предприятия меньше возможностей для рисковых операций и хищений.

Жить скромненько, но безопасненько или кутить, но рисковать — перед таким выбором встали все руководители топливного комплекса Москвы. Некоторые, как директор МПКА Владимир Монахов, за неправильный выбор заплатили жизнью.

К тому моменту, когда я подключился к претензиям группы «МОСТ» к Павельцовской нефтебазе (ПНБ), ее положение было за гранью банкротства, на чем и настаивали финансисты группы во главе с Еленой Булычевой. Проблема осложнялась тем, что кредиторов у базы было много.

Инициировал их встречу письмом, начинавшимся с цитаты из М. Салтыкова-Щедрина: «На свете бывают всякие кредиторы: и разумные, и неразумные. Разумный кредитор помогает должнику выйти из стесненных обстоятельств и в вознаграждение за свою разумность получает свой долг. Неразумный кредитор сажает должника в острог или непрерывно сечет его и в вознаграждение не получает ничего»[275]. Предложил создать что-то вроде комитета кредиторов ПНБ для выработки справедливых и прозрачных правил общей работы по выводу базы из ступора, погашению ее долгов и обеспечению интересов «давальцев». Предложение приняли. Аналогичная работа развернулась и по МНПЗ под руководством первого вице-мэра Бориса Никольского[276]. Эти посиделки, где представители «давальцев» отчитывались: «Мы с “Сургутнефтегаза” поставим 20 тысяч тонн нефти после 10-го числа», «У нас 300 тонн 76-го бензина стоят под Переславлем, помогите протолкнуть!», «Нашу дизельку на Менделееве[277] задерживают, надавите!», оставляли несколько хаотичное, но в целом конструктивное впечатление.

Я предложил Гусинскому выйти на Лужкова с инициативой создания организации, в которую город внес бы АЗС МПКА и ПНБ, а «МОСТ» — погашение долгов обеих компаний и средства на модернизацию. Придумал для нее и подходящее название: Московская топливная компания (МТК). Гусинский развил идею дальше, заметив, что, если все сложится удачно, потом можно будет объединиться и с МНПЗ.

Подготовили соответствующее предложение и направили в Правительство Москвы. Тут же страсти начали накаляться. Дело в том, что оставшиеся в МПКА 58 АЗС были наиболее перспективными и вызывали интенсивное слюноотделение и у тех предпринимателей, кто уже «сел» на столичную розницу, и у тех, кто только собирался это сделать. К числу последних относился и нефтедобычной «крупняк», в первую очередь, «ЛУКОЙЛ» Вагита Алекперова.

Кроме того, на рынке сразу возникли опасения (и небезосновательные), что МТК не остановится на достигнутом и начнет расширять сбытовую сеть через строительство новых заправок и возврат из аренды заправок, отданных предпринимателям, многие из которых уже успели потратиться на приведение их в божеский вид. Пошли звонки и встречи с неласковым подтекстом — за многими арендаторами АЗС стояли преступные группировки, такие как «долгопрудненская», «ореховская» и «солнцевская». Страсти приходилось успокаивать. В результате стала выстраиваться достаточно стройная конфигурация.

Замысел этот в конце концов был реализован: менее чем через год была создана «Московская топливная компания».

Я, правда, к тому времени уже был далек от нефтяных проблем и вернулся к ним спустя четыре года.

15 февраля 1996 года в екатеринбургском Дворце молодежи Борис Ельцин объявил, что выдвигается кандидатом в президенты.

Но… проведенные в те дни социологические опросы давали президенту рейтинг — от 2 до 8 %…

У председателя ЛДПР Владимира Жириновского — 8,1 %, у лидера партии «Яблоко» Григория Явлинского — 6,4 %.

А вот у главы Компартии Геннадия Зюганова рейтинг — 15,8 %.

Предвыборная кампания разворачивалась по законам жанра. Оппозиция наскакивала на Ельцина и тормозила его законопроекты, президент старался использовать власть, чтобы обезоружить оппонентов популистскими указами (дам землю, дам жилье, погасим долги по зарплате — последним власти стали заниматься всерьез, но получалось плохо).

С выдвижением Ельцина в президенты его рейтинг ожидаемо оторвался от уровня статистической погрешности, но продолжал сильно отставать от рейтинга Зюганова.

Положение резко поменялось в середине марта.

15 марта Государственная дума приняла внесенные коммунистами и их сателлитами-аграриями постановления «О юридической силе для Российской Федерации — России результатов референдума СССР 17 марта 1991 года по вопросу о сохранении Союза ССР» и «Об углублении интеграции народов, объединявшихся в СССР, и отмене Постановления ВС РСФСР от 12 декабря 1991 года».

Три пункта из этих постановлений могли быть с колоссальной силой использованы в сложившейся ситуации:

● признать утратившим силу Постановление ВС РСФСР от 12 декабря 1991 года «О денонсации Договора об образовании СССР»;

● подтвердить, что Соглашение о создании СНГ от 8 декабря 1991 года, подписанное президентом РСФСР Б. Н. Ельциным и госсекретарем РСФСР Г. Э. Бурбулисом и не утвержденное съездом народных депутатов РСФСР, не имело и не имеет юридической силы в части, относящейся к прекращению существования Союза ССР;

● принять необходимые меры для сохранения единого экономического, политического и информационного пространства государств, созданных на территории СССР[278].

Обсуждение возможной реакции на эти постановления Госдумы началось накануне. Был уверен, что не воспользоваться таким подарком судьбы нельзя. Нужно немедленно разогнать парламент, отрицающий право своего государства на самостоятельное существование, и дисквалифицировать партии, поддержавшие это постановление. Не меняя Конституцию, отложить выборы президента и парламента на пару лет.

Короче говоря, воспользоваться ситуацией и вернуться к идее революции, а не рЭволюции.

И уже на следующий день стала поступать информация, что силовики начали готовиться к каким-то серьезным мероприятиям в столице. Многих деталей не знал, но общий замысел понятен: роспуск Думы и блокирование деятельности партий-инициаторов этих постановлений.

В нашем кругу вопрос обсуждался очень остро, и вдруг прозвучала фраза: «Ты рассуждаешь, как Коржаков». Эге, значит, и в Кремле такой возможностью не пренебрегают. К тому же Ельцин сразу сказал: «Такое решение может принять лишь орган, который не думает о России… Между прочим, учитывая, что постановление принято по инициативе коммунистов, можно предположить, что они этим актом хотят сорвать президентские выборы. Вот чего они хотят от этого постановления, потому что ничего другого они не получат!»

А срыв президентских выборов, стало быть, получат.

Причина разногласий в нашей среде была проста: отказ от выборов выводил на передний план «людей с ружьем». Одних это пугало, других, как и меня, тоже, но не очень: играть в покер на выборах с сильно сдавшим Ельциным и мощным 70-летним гандикапом у Зюганова — глупое и опасное благородство, и уж точно намного большее зло. Так оно с годами и получилось. Я-то считал это бескорыстно, а вот Коржаков не сдавался и почти уговорил Ельцина разогнать Думу, отменить/отложить президентские выборы на два года, распустить коммунистическую партию, инициировавшую скандальные постановления Думы. Попытка сорвалась в последний момент, 18 марта, когда к аргументам политическим от А. Чубайса, Лужкова, правовым от Председателя Конституционного Суда Владимира Туманова и Генерального прокурора Юрия Скуратова добавилась решительная позиция министра внутренних дел Куликова, выступившего против силового решения. С президентской стороны ничего сделано не было.

Дума за эти дни перепугалась, одумалась и истолковала свое решение как «крик души» — необязывающее политическое заявление.

Темп был утерян, время упущено, и стало ясно: Ельцина погнали на выборы, и теперь борьба будет идти до конца (победного конца или его конца). Учитывая, как складывалась его избирательная кампания после выдвижения 15 февраля, победу ему могло принести только чудо. И тут…

19 марта разгоряченный Гусинский, приехав из Кремля, рассказал, что в нервной, почти бранной встрече им (олигархам и Чубайсу) удалось убедить Ельцина поменять свой штаб, «выкинуть Сосковца», назначить главным Чубайса и опираться на «тех, кто понимает, что такое избирательная кампания».

Радостно похохатывая, Гусинский рассказывал, как заявил президенту, что тот ведет себя глупо, и что президент готов был его убить, если бы было — чем. Каюсь, не поверил, но потом это подтвердилось.

Шахновский сказал, что Лужкову (а значит и ему) поручено «подтереть» за Сосковцом: за неделю собрать 850 тысяч подписей, недостающих до миллиона — после месяца административной бесполезной суеты предыдущего штаба.

Так возникла в президентской кампании, на большом политическом поле, неформальная ассоциация банкиров-олигархов, впоследствии названная «Семибанкирщиной» — по аналогии с «Семибоярщиной» Смутного времени. Они, в основном бенефициары залоговых аукционов, объединились, чтобы обеспечить избрание Ельцина президентом. Вообще-то их было не семь, а девять. Борис Березовский — «Логоваз», Михаил Ходорковский — «Менатеп», Михаил Фридман — «Альфа-Групп», Петр Авен — «Альфа-Групп», Владимир Гусинский — группа «Мост», Виталий Малкин — «Российский кредит», Александр Смоленский — «СБС-Агро», Владимир Потанин — «Онэксимбанк», Владимир Виноградов — «Инкомбанк».

Восторга у меня это не вызвало. Считал Ельцина неизбираемым, да и просто очень слабым кандидатом.

Но «процесс пошел».

Со стороны наблюдал как проходят выборы нового типа: с сумасшедшим графиком поездок и выступлений президента, с профессиональной работой СМИ, с дискредитацией соперника-коммуниста Зюганова под лозунгом: «Не дай бог!». Как людей открыто призывают отключить мозги («Голосуй сердцем!»), как здорово работали авторы клипов, режиссеры мероприятий, как начинают использоваться другие кандидаты в президенты (ушедший с военной службы в политику Александр Лебедь и Явлинский). Впечатлил стремительный бросок Ельцина в Чечню (и. о. президента Чечни Зелимхан Яндарбиев[279] и вся возглавляемая им чеченская делегация в это время находились в Москве, фактически на положении заложников) и обращение президента к военнослужащим: «Вы победили!» (Неправда, но прозвучало громко и гордо.) И как инертно проводит свою кампанию главный конкурент, Зюганов. Его коньком был нарочито трибунный голос, осыпание аудитории цифрами, изобличение тягот и вин последних 5 лет.

Вот только, если брать по «гамбургскому счету», то в этом состязании счет был бы 74:5 не в его пользу. Ему, кандидату от партии, которая довела СССР до разрушения, предложить было нечего. Чем и пользовались СМИ, журналисты и редакторы которых, кривясь от отвращения, но понимая судьбоносное значение исхода выборов, отложили уже ставшую привычной журналистику и стали беззастенчивыми пропагандистами-агитаторами за Ельцина.

И избирательная кампания ожила, ожил Ельцин, ожил его рейтинг. Ближе к концу апреля стало ясно, что Ельцин догоняет Зюганова, а во втором туре с большой вероятностью — опередит.

Тут произошел довольно интересный случай. «Олигархат» выступил с заявлением[280] (автором был, кажется, Кургинян) про необходимость мирного сосуществования всех со всеми до и после выборов. Такая публичная выходка людей, в обществе предельно непопулярных (мало того что «олигархи», так половина еще хромала, как шутили, на «пятую ногу») — просто подарок для ура-патриотов и националистов. Событие оставляло неприятное послевкусие, особенно фраза в конце о том, что «Те, кто посягает на российскую государственность, ставя на идеологический реваншизм, на социальную конфронтацию, должны понимать, что отечественные предприниматели обладают необходимыми ресурсами и волей для воздействия и на слишком беспринципных, и на слишком бескомпромиссных политиков». Напугали ежа (сторонников Зюганова), понимаешь… Подозреваю, что смысл этого «мяу» был в том, чтобы убедить народ, мир и, главное, президента, что это они, крупный бизнес являются опорой государства и той силой, которая определяет ход событий. То есть вывести идею плутократии из коридоров в свет.

У этой выходки (не знаем, как, но дружите, а то…) было неожиданное продолжение. 1 мая Коржаков заявил лондонскому еженедельнику Observer о целесообразности отсрочки выборов. Подручный Ельцина (в комментарии к интервью его назвали «главным собутыльником президента») не мог считаться беспристрастным экспертом, и его слова выглядели то ли нарочитой утечкой информации, то ли проявлением собственных интересов. Над Коржаковым не поглумился только ленивый. Итог подвел Ельцин, который публично велел Коржакову, «чтобы он в политику не лез».

И уже на следующий день состоялась встреча Ельцина и Лебедя. Его политический взлет был в огромной мере результатом великолепной комбинации, разыгранной Березовским. Лебедю предоставили деньги, место на экранах и на первых полосах газет. И все для того, чтобы оторвать избирателей, грезящих о «сильной руке», от Зюганова, а потом увести их к Ельцину в обмен на мощный аппаратный прорыв Лебедя.

Первый тур выборов прошел 16 июня. В лидеры с небольшим отрывом вышли Ельцин и Зюганов, набравшие более 30 %. Третьим стал Лебедь — 15 %.

Сразу началось исполнение договоренности Ельцина и Лебедя:

1. Лебедь заявил о поддержке во втором туре Ельцина и был назначен секретарем Совета безопасности и помощником президента по национальной безопасности;

2. Грачев подал прошение об отставке. Вдогонку Лебедь пробасил: «Круги, близкие к министру обороны, попытались организовать ГКЧП номер три и подняли соответствующую волну, которая прокатилась по штабам Московского военного округа, а также воздушно-десантных войск. Проявилась полнейшая лояльность, и я точно знаю, что никаких смут не будет. Все, кто в этом участвовал, должны положить на стол рапорта». Понятно, что никаких переворотов не планировалось, просто новая суперзвезда начала демонстрировать, «кто теперь в доме хозяин» и перед кем стоять «во фрунт»;

3. Лобова переместили с поста секретаря Совбеза на должность первого вице-премьера, куратора силовых структур. Как бы для того, чтобы уравновесить неуправляемого Лебедя. Да куда там?! Мог ли партаппаратчик Лобов противостоять хоть в чем-то Лебедю? Смешно!

Второй тур голосования назначили на среду 3 июля не случайно. Недавний провал Собчака в Санкт-Петербурге[281] был отчасти обусловлен тем, что его сторонники, в среднем более зажиточные и политически апатичные, в выходные из города уехали.

19 июня Гусинский пригласил меня на совещание к Березовскому — в дом приемов «ЛогоВАЗа».

Приехали втроем (был еще и Сергей Зверев). На месте уже Березовский, Анатолий Чубайс, дочь президента, член предвыборного штаба Татьяна Дьяченко, глава НТВ Игорь Малашенко, Борис Немцов, еще несколько человек.

Разговор шел о перспективах избирательной кампании. О том, что Ельцин предельно измотан и на новый рывок сил у него не осталось. Что Коржаков старается уговорить его все бросить, а он — молодец — решил идти до конца и выиграть выборы. О Лебеде мнение единодушное: клиент, конечно, очень опасный, но сейчас управляем, а потом… «А потом» не стали обсуждать, тем более, что понимали: разговор наш прослушивается, записывается, и стенограмма скоро может оказаться у Лебедя на столе.

Перешли на обсуждение явной активности спецслужб вокруг здания (казенная «наружка» даже не скрывала своего присутствия), обид и амбиций Коржакова. В последние дни его люди вели себя подозрительно, возникало ощущение, что он готовит какую-то провокацию.

Именно в этот момент, как в плохом детективе, в режиме крещендо пошли звонки об исчезновении в Белом доме работников избирательного штаба Сергея Лисовского и Аркадия Евстафьева, поехавших туда по предвыборным делам. Наконец, в 17:30, громом прозвучала новость: их с более чем полумиллионом долларов в коробке из-под копировального аппарата «Ксерокс» арестовали сотрудники Московского управления ФСБ во главе с Трофимовым.

Мне, как человеку, впервые приобщившемуся таинств этой избирательной кампании, объяснили суть. Оказывается, финансирование построено таким образом, что все платежи (в том числе и неофициальные, «в конвертах») проходили контроль и учет людей Коржакова, точнее, его заместителя Георгия Рогозина. И вот люди, которые все месяцы были причастны к теневому финансированию[282], вдруг решили, что пришло время изобразить из себя правдолюбов и правдорубов.

Сомнений не оставалось. Коржаков, закат которого начался еще в марте с отстранением команды Сосковца от избирательных дел, который при любом исходе выборов терял свое влияние, решил разгромить штаб Чубайса и поставить Ельцина перед фактом: выборы будут проиграны, дайте мне команду «Фас!» сегодня и рычаги управления потом.

Первая наша реакция была сравнительно сдержанной: попытаться уладить все по-хорошему, вызволить Лисовского и Евстафьева, ситуацию замять. Ельцин уверенно шел к победе, и сейчас скандал ему совершенно не нужен, поскольку чреват драматическим падением рейтинга президента.

Полмиллиона долларов в коробке! Наличка! «Черный нал»! Легко представить, как отреагирует население, особенно — колеблющаяся часть избирателей.

Чубайс и Дьяченко (в какой-то момент подключили даже супругу президента Наину Ельцину) пытались уговорить Барсукова (к тому времени — директора ФСБ. Коржаков от объяснений уклонялся) образумиться и остановиться. Апеллировать к президенту было невозможно. Сначала не хотели волновать, потом он лег спать, и вообще в тот момент состояние его здоровья требовало оградить его от тревог. Татьяна Дьяченко и Наина Иосифовна Ельцина долго не давали потревожить Бориса Николаевича. Они надеялись, что это случайная оплошность, что все не так серьезно и скоро все уладится. «Что уладится?! — шумели собравшиеся. — Вы понимаете, что сейчас из них выбивают показания на всех нас, и на тебя, Таня, в том числе». Градус переговоров повышался, дело дошло до того, что Трофимов и Барсуков начали впрямую угрожать дочери президента. Она не испугалась, а только разозлилась. Чубайс со своей стороны пообещал «уничтожить» оппонентов. В конце концов, Наина Иосифовна все-таки разбудила мужа, который потребовал у Коржакова представить утром доклад о произошедшем.

Стало ясно, что по-хорошему выйти из ситуации не удастся. Уже за полночь решили начать информационную атаку, в первую очередь силами телеканала НТВ. Непростое решение, означавшее переход от поиска компромисса к борьбе на полное устранение противной стороны. Такой разворот фактически загонял президента в ситуацию категорического выбора. Конечно, труднее всего было Татьяне Дьяченко — она наверняка мучилась, понимая, каким тяжелым будет этот выбор для ее отца. Но откровенная грубость Барсукова и Трофимова сыграла свою роль.

В 01:30 Гусинский и Малашенко позвонили вице-президенту НТВ, неизменному ведущему популярной пограммы «Итоги» Евгению Киселеву и дали указание начать жесткую информационную атаку, описав концепт: «Коржаков, Барсуков, Сосковец (требование Чубайса “пристегнуть” Сосковца было категорическим) организовали заговор против президента, против демократии. Их цель — сорвать выборы и силой захватить власть, установить свою диктатуру». Полагаю, при всем эмоциональном пережиме и определенных аберрациях (вопрос, а откуда полмиллиона долларов в коробке из-под «Ксерокса», элегантно задвинули в сторону) это отражало реальную стратегию захвата власти упомянутым трио.

Остальное стало делом блестящих профессионалов НТВ — и уже через несколько минут эфир взорвался.

Евстафьев и Лисовский выглядели уже людьми, приближенными к Ельцину, а действия их тюремщиков — прямым вызовом президенту. Пошел шквал звонков, собравшиеся старались никому из корреспондентов не отказать, подливая масла в огонь. Один за другим российские и зарубежные телеканалы и радиокомпании обрушивали на зрителя и слушателя устрашающую информацию «о заговоре темных сил» — работала пропагандистская машина, созданная под выборы.

К моему удивлению, никаких попыток отрезать нас от окружающего мира не последовало, телефоны работали — и среди ночи к разворачивающейся драме удалось подключить еще трех потенциальных потерпевших в случае срыва выборов: Черномырдина, Лебедя и министра внутренних дел Анатолия Куликова. Они дали нужную для информационного скандала «картинку», но Лебедь, конечно, затмил всех. Он потрясающе соответствовал моменту: генерал на фоне Кремля, тяжелый взгляд исподлобья, голос в 20 герц с непередаваемыми угрожающими интонациями: «Предпринимаются попытки сорвать второй тур выборов… Любой мятеж будет подавлен, и подавлен с чрезвычайной жестокостью. Те, кто хотят сбросить страну в пропасть кровавого хаоса, не заслуживают никакого снисхождения».

Серьезно сказал. Даже настроение улучшилось.

Изоляция спецслужб (ФСБ и СБП) оказалась очевидной.

Под этот информационный грохот другая сторона дрогнула. Сотрудники Московского управления после многочасового допроса, который Евстафьев и Лисовский (люди опытные) перенесли стоически, отпустили обоих: сначала, в 03:00 — Евстафьева, потом, в 05:00 — Лисовского. Они прибыли к нам, сорвав вполне заслуженные аплодисменты.

Но еще ничего не было ясно. Мы всерьез рассматривали возможность своего ареста, хотя присутствие рядом дочери президента ободряло и уменьшало вероятность подобного развития событий. Татьяна Борисовна несколько раз порывалась уехать, чтобы объяснить все отцу, но горестный вопль остающихся удерживал ее: Барсуков с Коржаковым имели все возможности для силового «решения вопроса» с нами.

Апеллировать к президенту было невозможно.

В какой-то момент все стали заниматься неотложными делами вроде уничтожения компрометирующих документов. И тут я сообразил, что дома у меня собака, а жена с детьми уехали отдыхать. И некому ее (собаку) выпустить на волю, окажись я в следственном изоляторе. Подумал, что Немцов как член Совета Федерации, наделенный иммунитетом, останется на свободе. Подошел к нему и отдал ключи от дачи с запиской маме и ее телефоном. Поскольку Борис в это время был уже в состоянии нестойком, попросил его повторить задание несколько раз. Но сомнения оставались…

Главный вопрос теперь, кто первым изложит Ельцину версию событий. Мне ли не знать, насколько это важно.

Ближе к утру вокруг дома «ЛогоВАЗа» собралось уже столько съемочных бригад мировых телеканалов и прочей журналистской публики, что штурм, арест и другие провокации стали невозможными.

Теперь большая часть собравшихся предпочла переместиться ближе к информационному центру — в группу «МОСТ», под крыло к Гусинскому. Перед отъездом подошел к Немцову и попросил вернуть ключи. Борис смотрел и не реагировал. Поняв, что в ближайшее время достучаться до отвлекшегося сознания сенатора не удастся, пошарил по карманам и ключики нашел.

Приехали на Новый Арбат. «Мозговой штурм» касательно формулировок и аргументов к разговору с президентом продолжился. Общая линия понятна: Татьяна Дьяченко готовит отца к разговору и убеждает согласиться на встречу с Чубайсом, а тот обрисовывает мрачные перспективы, если «заговорщики добьются своего». Но ведь охрана президента, Коржаков, встречается с ним раньше…

Кто знает, может быть, Ельцин, разговаривая с дочерью, вспомнил, как еще в марте дальновидный Малашенко предупреждал его о том, что такая эскапада Коржакова — Сосковца возможна. А может, и нет. Но он сказал, что приедет в Кремль и согласился принять Чубайса до намеченного на 11 часов заседания Совета безопасности.

Чубайс отправился в Кремль, напутствуемый ободряющими возгласами участников ночного сидения на Новокузнецкой. Оставалось только ждать. Шансы на успех мы оценивали никак не выше 50 %. Разрыв с Коржаковым, с человеком, с которым был неразлучен в последние десять лет, которого считал своим преданным — не другом, не слугой, а что-то среднее — не мог быть легким для Ельцина.

Я пошел к себе в кабинет и стал делать вид, что изучаю документы. Наконец, звонок Гусинского: «Женя, срочно зайди».

Вид Гусинского сомнений не оставлял — мы выиграли. Но то, что он сказал, было уже совсем неожиданно:

— Кого на ФСБ? Только быстро. Быстро!! У меня Таня на проводе.

На мой удивленный взгляд последовало бурное пояснение:

— Б. Н. их выгоняет! Всех! Давай! Быстро! Кого?

— Ковалева.

— Уверен?

— Уверен.

В 15:00 — указ президента о назначении Ковалева директором ФСБ. Прошло немного времени, и по всем телеканалам — выступление Ельцина перед прессой по окончании заседания Совета безопасности. Тема — отставка Сосковца, Коржакова, Барсукова:

— Меня все время упрекают за Барсукова, Коржакова и Сосковца. Разве президент работает на них? Они стали брать на себя слишком много, а давать слишком мало. Надо менять кадры, чтобы были свежие люди… Никогда такого не бывало, чтобы я работал по подсказке Коржакова.

Потом — пресс-конференция Чубайса и ставший, как сейчас сказали бы, мемом пассаж о поражении «Коржакова, Барсукова и их духовного отца, господина Сосковца».

Итак, ночь прошла не напрасно: враги повержены. Успех полный: государство защищено от неконституционной узурпации власти, корпорация «МОСТ» — от ее главного гонителя и ненавистника[283]. У меня к этому добавлялось нехорошее, но радостное ощущение по отношению к Коржакову и Барсукову: квиты.

Теперь можно поехать домой и отоспаться. Дома из открытой двери пулей вылетел Крис. Ему, запертому на 30 часов без еды, питья и прочих собачьих надобностей, эта ночь тоже далась тяжело. И радость его была не меньше моей.

Потянулись последние предвыборные дни. Из кругов, приближенных к первому лицу, тянулась тревожная новость: президент очень плох. Сердце не выдержало сумасшедших нагрузок последних месяцев. И отставки близких людей.

«Близкие люди» ушли в тень. Только из окружения Коржакова дошла информация, что он не угомонился и затевает какую-то пакость. Служба безопасности «МОСТа» ситуацию отработала оперативно, и Коржакову отправили конверт с фотографией его дочерей на прогулке. На том все и успокоилось.

Зюганов не смог совершить мощный финишный спурт. Его предвыборная кампания продолжалась монотонно, без изюминки. Что он мог предложить? Возврат назад? Но этого «назад» уже не существовало. А строить «новое прошлое» — таким призывом увлечь за собой людей тяжело.

Главным ньюсмейкером стал Лебедь. Он провел перетряску в руководстве министерства обороны, укрепил свои позиции в Совете безопасности, введя на ключевые аппаратные должности своих людей. Он привлекал к себе так много внимания, что как-то на второй план ушли и предвыборная кампания Зюганова, и отсутствие президента.

3 июля Ельцин опередил Зюганова на 10 миллионов голосов избирателей — на 13 %. Чисто арифметически выглядело так, словно Ельцин получил все голоса Лебедя. В действительности, конечно, все было намного сложнее. Президентская гонка закончилась.

Коллеги по «МОСТу» (Гусинский, Малашенко, Добродеев, Зверев, Киселев и другие) восторженно праздновали успешное завершение своей работы и прикидывали дары, которые можно будет испросить в награду. Капитализация политического успеха стала весьма популярным занятием в первые послевыборные дни. Многие из причастных (да и некоторые из непричастных) поспешили прямо или через посредников добраться до санатория «Барвиха», где приходил в себя изнуренный президент, и подписать нужный указ.

Лужков продавил, наконец, особый порядок приватизации в Москве. «Полководец выборной победы Чубайс» — регулирование фондового рынка. Первый помощник президента Виктор Илюшин (его можно было назвать «начальником штаба выборной победы») вырвался из администрации в правительство. А Лебедь преуспел больше других. Он не только овладел господствующими позициями в силовых министерствах (среди прочего, стал претендовать на ведущую роль при решении кадровых вопросов в «министерствах со звездочкой»), в одночасье поменял руководство минобороны и поставил на должность министра «своего человека» — Игоря Родионова[284], но также стал претендовать на контроль экономической деятельности правительства.

Активно занялся дележом трофеев крупный бизнес. Гусинский сформулировал открывшиеся возможности незамысловато: «Готовьте на подпись все, что можно протащить президентскими указами. Теперь нам любую бумагу подпишут».

Самым ярким случаем стало, конечно, назначение Владимира Потанина на должность первого вице-премьера, куратора финансово-экономического блока. Он, однако, не дал себе «сгореть на госслужбе» и ушел из правительства сразу после того, как реализовал проект «Залоговые аукционы», а в своем банке «ОНЭКСИМ» открыл счета на большую часть федерального бюджета, включая таможенные сборы. И другие члены «Семибанкирщины», они же квазиспонсоры избирательной кампании Ельцина, не упустили шанс что-нибудь получить[285].

Этот пир победителей меня мало интересовал: все это не моего ума и не моих рук дело. Но моя отстраненная безмятежная жизнь длилась недолго. Все началось с неожиданного разговора с Гусинским.

— Жень, у нас (имелись в виду олигархи-победители) совещание прошло. Все понимают, что нельзя бросать начатое дело. Нельзя больше отстраняться от власти. Нужно своих людей продвигать на ключевые должности. Первое — надо дать кандидатуру на руководителя администрации президента. Уговаривали Игоря Малашенко — ни в какую. Еле Чубайса уломали. Он согласился, но с условием, что каждый даст от себя людей, которые могли бы составить костяк новой администрации. Ты как?

Вопрос показался мне бестактной шуткой. Предлагать мне работать в администрации Ельцина после того, что случилось в декабре 94-го — что может быть нелепее?! Так и объяснил, что работать к этому … президенту не пойду.

— Ну, ты не спеши, подумай. Может, еще и не потребуется. Я еще от себя Сергея Зверева предложил.

Тем разговор и окончился. Перемолвились с Сергеем — он тоже тянуть казенную лямку не рвался. Прошло какое-то время, и Гусинский к разговору вернулся: «Чубайс из двух наших кандидатур просил “отдать” тебя».

Я не согласился, не соглашался, упирался. В конце концов решили, что встречусь с Чубайсом — поговорить на этот счет. Все повторилось с той разницей, что Чубайс ссылался на свой пример (Ельцин назначил его руководителем своей администрации 15 июля): «Думаете, я сюда рвался?!»

В общем, слаб человек, и уступил я призывам к совести и гражданскому долгу. Покряхтел — и согласился. Но была у моего согласия на переход в Администрацию президента еще одна смешная и мелкая, можно даже сказать, шкурная, причина. После памятных мне событий 23 августа 1991 года, проезжая мимо довольно мрачного здания ЦК КПСС на Старой площади, в котором теперь работала кремлевская администрация, иногда думал: «Вот закрыл я логово зверя, пустил туда новых людей, а сам так ни дня в нем и не поработал. Несправедливо!» И вот возможность представилась.

Обсудили и сферу деятельности: кадры президентской номенклатуры, плюс еще всяких дел россыпью. Под конец поставил и свое условие.

— Но только уж, Анатолий Борисович, попрошу взять слово с президента, что больше он меня так, как было тогда, с должности не снимет и прежде хотя бы пригласит на разговор.

— Хорошо, — сказал Чубайс. Кивнул головой и несколько иронично улыбнулся — его самого президент уже успел с должности пару раз снять. И так же — наотмашь.

Поговорили еще «за жизнь». Между прочим, он спросил:

— Что это Коржаков вас обвиняет, что это вы в Чечне всю кашу заварили?

Пришлось коротко рассказать историю. Он искренне удивился:

— А как же я мог этого не знать?

— Да мы старались свою работу не сильно рекламировать.

На том и поладили. Была, правда, еще одна проблема — получить согласие президента.

Вот как прошел их разговор в Барвихе 31 июля около 13:00. В пересказе нового главы президентской администрации:

Чубайс: На такой важный участок, как кадровая работа по президентской вертикали, у меня есть совершенно неожиданное для вас предложение…

Ельцин: Имя?

Чубайс: Вы знаете этого человека, и у вас с ним непростые отношения…

Ельцин: Имя?

Чубайс: Я перебрал много возможных кандидатур…

Ельцин: Имя?!

Чубайс: Я хочу предложить Евгения Вадимовича Савостьянова.

Длительная пауза.

Ельцин: Я долго думал, и я с вами совершенно согласен. Признайтесь, что вы не ждали этого ответа.

Чубайс: Признаюсь, что не ждал. Я готовил доводы, чтобы убедить вас.

Ельцин: Сложилось так, что я давно знаю этого человека, и что бы там ни было, ему доверяю. Думаю, что именно он нужен на этом участке с учетом тех задач, которые на эту работу возлагаются.

Чубайс позвонил и сообщил, что уже не отвертеться — надо выходить на работу. Пошел к Гусинскому, сказал, что их «заговор» удался. Он меня поставил в непростое положение, заметив:

— Поскольку ты теперь сильно потеряешь в зарплате (действительно, потерял примерно в пятнадцать раз), а взятки брать не будешь, мы обязаны выплатить тебе выходное пособие. Считай, что это не я тебе деньги даю, это от всех нас. Так решено по отношению ко всем, кто сейчас пойдет на госслужбу, чтобы никто из вас не чувствовал себя обязанным кому-то одному.

Я, конечно, повыпендривался и поотказывался, но в этот раз согласился быстро, поскольку резон был: почему я из собственного кармана должен оплачивать спасение Отечества. Деньги пригодятся — я строил дачу, свою, чтобы не зависеть от служебных, откуда людей выселяют, как только турнут со службы. Для «народных мстителей» с обостренным нюхом добавлю: премирование было совершенно законным и гласным, с выплатой подобающих налогов.

На следующий день подошла моя очередь выкупать на заводе железобетонные изделия для устройства канализации на участке, где строил дом. По такому случаю отправил сыновей со своим другом Сашей Сеиным на рыбалку, а сам, отпросившись с работы, провел полдня на заводе и около 15 часов двигался во главе флотилии грузовиков и подъемного крана.

Зазвонил мобильный телефон. Знакомый, но неузнанный голос сказал: «Женя, поздравляю…» — и батарейка умерла. Кто, с чем поздравляет, узнать не успел. Разгружались, ставили кольца и плиты, и только к вечеру, уставший и довольный, сел перед телевизором, прежде чем ехать к Саше Сеину за детьми.

Включил новости, и первым делом: «Евгений Вадимович Савостьянов назначен заместителем руководителя Администрации Президента России».

Поехал к Саше. Тот взахлеб стал рассказывать, как у Леши клевало! Когда он закончил, сказал, что у меня тоже кое-какие новости, и рассказал о новом повороте. Саша заспешил:

— Товарищ генерал, погоди, я сейчас домой за бутылкой и стаканами сбегаю. Такое дело обмыть надо!

— Саш, не могу, я же за рулем. А вдруг остановят.

Саша долго-долго на меня смотрел и изрек:

— А кто ж тебя теперь остановит?!

Но все же обмывание перенесли. Кстати, потом выяснилось, что с несостоявшимися поздравлениями мне звонил Женя Лобачев.

Недолгий (август 1996 — декабрь 1998) период моей работы в АП (Администрации Президента Российской Федерации) — приходится на время угасания Ельцина-президента.

Ельцин устал, потерял вдохновение и энергию локомотива фундаментальных изменений. Он все больше переставал быть народным лидером и ярким публичным политиком, погружаясь в круг придворного общения и придворных интересов. Он много пил, его здоровье было серьезно подорвано девятью годами титанической борьбы за сокрушение старого строя и создание новой российской государственности.

Неудачи преследовали его по всем фронтам. Экономические преобразования шли мучительно тяжело и долго, непоследовательно и неуспешно, чему причиной была, в частности, их блокада враждебно настроенным парламентом.

Цена российской нефти, колебавшаяся в пределах 15–20 долларов за баррель, летом 98-го упала ниже 10 долларов.

Росла задолженность государства перед регионами, ведомствами и армией, их задолженность друг перед другом, общие долги по заработной плате и денежному довольствию.

Одновременно на глазах у всех Ельцин расплачивался с «олигархами» государственными активами и должностями за свою победу на выборах.

Приближающееся расширение НАТО на страны Восточной Европы злонамеренно подавалось некоторыми и наивно воспринималось многими как крупное стратегическое внешнеполитическое поражение Ельцина. Внутри страны тоже поражение — информационное и фактическое — в войне с крохотной Чечней, а потом и хасавюртовская капитуляция.

Многие союзники Ельцина были им изгнаны или сами ушли. Еще в начале 1994 года стало ясно, что эпоха требует нового лидера. Два года назад он не смог понять, что его время прошло, и, как персонаж мальчишеской забавы «Царь горы», спихивал амбициозных претендентов (Скокова, Черномырдина, Лужкова, Собчака). Стал единственным кандидатом, вокруг которого пришлось объединиться чиновникам, разрозненным и рассорившимся демократическим партиям, прогрессивным СМИ. Но одновременно он не допустил консервацию во власти своего политического поколения и обеспечил новой династии молодого наследника.

Теперь он, больной, измученный человек, должен был еще четыре года занимать высший государственный пост, на который были замкнуты все основные политические и управленческие протоколы. Это было выше его сил. Созданные по его лекалам демократические начала России показывали нарастающую недееспособность, из-за чего понятия демократии и либерализма все больше отвергались народом. Народ все сильнее требовал «сильной руки», защищенности от реальных экономических тягот и мнимых военных опасностей.

В этой ситуации основной задачей АП была имитация наличия президента в суперпрезидентском государстве и поддержание хоть какого-то баланса и результативности государственного аппарата. Позднее приоритеты поменялись, и на первое место вышла задача престолонаследия, но это произошло уже после моего увольнения.

Назначение повлекло за собой статусные перемены.

Позвонили из секретариата Чубайса и гаража: куда присылать за мной машину (с мигалкой и спецсвязью, естественно).

Следующий атрибут власти ждал уже на месте работы: кабинет в здании на Старой площади, дом 4, строение 1.

Полтора десятка лет назад эти помещения на пятом этаже занимал Дмитрий Устинов — министр обороны СССР и член Политбюро ЦК КПСС. Приемная, мой кабинет с комнатой отдыха и санузлом, кабинет помощника на противоположной стороне от приемной.

От Устинова осталась особенность интерьера — скрытая шторой подвижная карта мира, на которой были отмечены места размещения соединений, флотов и баз армий стран, входивших в противостоявшие СССР военные блоки — НАТО, СЕАТО, СЕНТО, АНЗЮС[286]. Придумал карте полезное применение. При собеседованиях с кандидатами в резиденты ГРУ в том или ином регионе незаметно нажимал кнопку, штора отодвигалась, и я мог проверять, насколько точно владеет офицер оперативной обстановкой в зоне будущей ответственности.

В остальном — все обычно, без какой-либо помпезности. Когда я позднее перебрался в «кабинет Суслова», даже привыкать не пришлось — настолько они были похожи. (Михаил Суслов с 1947 по 1982 год был главным идеологом партии и советского строя, считался «серым кардиналом» компартии).

Самая забавная судьба была у еще одного важнейшего атрибута высокой государственной должности — у государственной дачи. Мы уже четыре месяца обитали в поселке Администрации президента «Жуковка-3», на даче, некогда арендованной группой «МОСТ». АП вела долгую тяжбу, дабы изгнать чужаков («МОСТ» вообще и конкретного обитателя — сначала Игоря Малашенко, теперь вот меня). Младший сын, которого еще никто из соседей не знал и потому не стеснялся, нечаянно подслушал разговор коменданта с сотрудниками, раскрывший коварный замысел: выкинуть на улицу вещи нового обитателя, как только он с семьей утром укатит в Москву. Потому-то наш ротвейлер Крис и жил постоянно внутри дома, являясь надежным гарантом от посягательств. Но комендант смотрел косо и рассуждал о «понаехавших тут всяких».

Невольная наша месть была ужасна. Как-то летней ночью, когда дверь была неплотно закрыта, Крис вышел погулять. А у коменданта жена вечером варила суп с мясом и, чтобы проветрить дом, тоже оставила дверь открытой. Запах вскружил собаке голову, и она вошла к соседям. Комендант проснулся от теплого дыхания и увидел огромную клыкастую башку, лежащую у него на подушке. Посмотрев на хозяев, замерших от ужаса, пес пошел куда положено — на кухню. Хозяин под звон кастрюль и сковородок вытащил из-под кровати забившегося туда спаниеля и швырнул за дверь. Ротвейлер — следом, дверь — на замок, спаниель спасся в кустах. Сон у хозяев был в ту ночь беспокойный…

И вот такая перипетия: вчера еще гонимый становится начальником. Комендант подошел и почтительно сообщил, что мне такая скромная дачка не положена, что мне причитается другая — кирпичная, двухэтажная, с отдельным участком, спецсвязью, обслуживающим персоналом и т. п.

Испив елейного комендантского покаяния, объяснил, что заканчиваю строительство собственного дома, скоро перееду туда и, надеюсь, больше в моей жизни казенных домов (и хороших, и плохих) не будет. Что ни президент, ни премьер, ни мэр, ни кто-либо иной не будут решать, что мне выделить с барского плеча. Так что поживу пока уж тут, переезд — это полпожара.

2 августа служебный автомобиль доставил меня к центральному подъезду. В приемной ждал начальник управления кадров Вячеслав Романов. Появились два секретаря, обитатели здания еще с брежневских времен: Наталья Ермолаева и Марина Ершова. Вскоре принесли удостоверение и пригласительный билет на инаугурацию президента России 9 августа, чуть ли не на первый ряд. Уважили! Можно было начинать работу.

Первое дело — разобраться с собственными функциями. Со временем они расширились, и под моим кураторством оказались:

● Управление кадровой политики президента (руководитель — Сергей Мацко);

● Главное управление специальных программ (ГУСП. Василий Фролов, затем Виктор Зорин);

● Управление наград (Нина Сивова);

● Управление по делам казачьих войск (Анатолий Семенов, затем Петр Дейнекин);

● Главная герольдия (Георгий Виллинбахов);

● Отдел по обеспечению деятельности Комиссии при Президенте РФ по военнопленным, интернированным и пропавшим без вести (Владимир Золотарев).

Но основная задача определена Чубайсом заранее — создать систему работы с президентскими кадрами. В широком смысле слова под это понятие подпадали все органы власти, министерства и ведомства, в которых назначения на высокие должности осуществлялись президентом РФ, а также те, где сотрудникам могли присваиваться звания и классные чины указами президента:

● суды (назначение федеральных и военных судей осуществляется президентом, судей Конституционного, Верховного и Высшего арбитражного судов — Советом Федерации по представлению президента);

● прокуратура (Генеральный прокурор назначается Советом Федерации по представлению президента);

● министерства и ведомства со «звездочкой» (подведомственные непосредственно президенту РФ по вопросам, закрепленным за ним Конституцией РФ).

Перечень последних временами менялся, отражая невидимое миру перетягивание полномочий между правительством и АП, а также определенные сдвиги в функциях и значимости соответствующих органов: МИД, Минобороны, МВД, ФСБ, Служба внешней разведки (СВР), Федеральная погранслужба (ФПС), Федеральная служба охраны (ФСО), Федеральная служба налоговой полиции (ФСНП), Федеральное агентство правительственной связи и информации (ФАПСИ), Росархив, Федеральная служба железнодорожных войск, Федеральная служба по телевидению и радиовещанию, Госатомнадзор.

Интерес Чубайса к опеке экономических реформ привел к тому, что в этот список очень скоро были включены Федеральная комиссия по ценным бумагам (ФКЦБ), Госналогслужба и Служба валютного и экспортного контроля (ВЭК). Таким образом, Чубайс как руководитель АП получил прямое влияние на важнейшие источники бюджетных доходов.

Позднее в этот список вводились, а иногда и выводились: Управление делами президента, министерство по делам чрезвычайных ситуаций (МЧС), министерство юстиции, Гостехкомиссия (ведала вопросами противодействия техническим разведкам, обеспечения безопасности и защиты государственно важных информационных потоков), Комитет по конвенциональным проблемам химического и биологического оружия при президенте РФ (Химбиоком, координировал работы по уничтожению запасов химического и бактериологического оружия). Хлопот и досады от каждой реорганизации кабинета министров было немало. Особенно когда соответствующее ведомство вскоре снова выпадало из «президентско-звездочного» списка.

Ни один из премьеров в указанный период не удержался от искушения переделать все по-своему, совершить очередную управленческую «революцию», бессмысленную еще и потому, что не проходило и года, как новые «прорывные подходы» запускали новый круг бюрократической карусели.

Нужно оговориться, что был у этих маневров с преобразованиями-переименованиями еще один скрытый мотив: часто это делалось для упрощения кадровой чистки верхнего слоя соответствующего ведомства — просто произвести кадровую смену в силу специфики российского законодательства было непросто.

Как и после августовского триумфа 91 года, Ельцин выпал из повседневной государственной жизни. В недрах исполнительной власти началась грызня трех с половиной конкурирующих центров силы: правительства во главе с Черномырдиным, Администрации президента во главе с Чубайсом и аппарата Совета безопасности, в котором главенствовал Лебедь при формальном председательстве президента[287].

Тяжба прошедших суровую аппаратную школу Черномырдина и Чубайса на публику, как правило, не выплескивалась. Оба они признавали президента верховным арбитром. Аналогично и АП с аппаратом правительства порой таскали одеяло полномочий на себя, но всегда чувствовали, что работают в одном направлении[288].

Иное дело — Лебедь. С первых дней он старался показать себя другим человеком — бескомпромиссным, энергичным, решающим проблемы политиком, а не тягучим столичным бюрократом. Его стиль был зычно рыкнуть и — вперед, в атаку. Да чтобы шума побольше, врагам пострашнее и результаты побыстрее.

Сместив в рамках предвыборной договоренности министра обороны Грачева, он добился и отставки начальника Генерального штаба Колесникова. Министром, как уже говорилось, стал Родионов, начальником Генштаба — Виктор Самсонов. Оба они участия в чеченской войне не принимали и были «не в авторитете» у командиров, прошедших через недавние бои. Тем сильней было влияние на них нового секретаря Совбеза.

Затем последовал подготовленный с мэром Москвы нахрапистый указ об усилении борьбы с организованной преступностью в столичном регионе. Его изюминками стало право задерживать членов ОПГ на 30 суток вместо обычных 10 и врываться в помещения, используемые ОПГ. Поначалу это вызвало переполох в столичном преступном мире (и у некоторых журналистов), но вскоре все успокоилось и вернулось на круги своя — толку от таких наскоков мало, что уже показали похожие инициативы Руцкого в недавнем прошлом. Но подтекстом был тревожный намек на сближение Лебедя и Лужкова.

Далее он попытался наделить Совет безопасности, то есть самого себя, полномочиями контролировать экономическую деятельность правительства. Тут уже и Черномырдин, старавшийся конфликты на публику не выносить, возмутился, выговорил Лебедю и добился вмешательства Ельцина, все поставившего на свои места.

Но на трех направлениях Лебедь было чрезвычайно напорист: он старался взять под себя урегулирование в Чечне, создать собственную карманную армию и определять кадровую политику в Вооруженных Силах. С последствиями его недолгой работы по двум последним направлениям мне пришлось разбираться. Но это было потом. А пока…

6 августа утром подразделения чеченских сепаратистов с разных направлений вошли в Грозный, Гудермес и Аргун и захватили значительную часть этих городов.

Успешные атаки дудаевцев (сам Дудаев, напомню, был ликвидирован еще в апреле) стали в том году регулярными. Федеральные силы формально контролировали почти всю территорию республики, но к этому своеобразному контролю (день — наш, ночь — их; города и дороги — наши, все, что вокруг — их) партизаны вполне приспособились и наносили чуть ли не ежедневно удары, результативность которых умножалась в репортажах российских СМИ, почти поголовно бывших на стороне сепаратистов. Те же три города атаковали совсем недавно, несмотря на подписанное в мае соглашение России и Чеченской республики о прекращении боевых действий. И все-таки казалось, что федеральные силы контролируют ситуацию, и новых серьезных обострений не будет. Но вот — оплеуха, да еще накануне инаугурации «Президента-победителя». Подумал, что наш ответ будет жесток и стремителен и что к инаугурации все закончится.

Но и следующий день облегчения не принес. Фактически все находившиеся в Грозном федеральные силы перешли к обороне в тех местах, где их застало начало операции «Джихад». Однако стойкость защищающихся не меняла ни военную, ни информационную картину происходящего: накануне инаугурации президента его войска на своей территории еле отбиваются от незаконных вооруженных формирований.

Чтобы разобраться в происходящем, поехал к министру внутренних дел Анатолию Куликову (ему подчинялась вся группировка федеральных сил в Чечне). С Куликовым мы были знакомы, и он всегда выглядел жестким, решительным, уверенным в себе командиром. Достаточно вспомнить, что именно он в марте остановил попытку Ельцина снова разогнать парламент и перейти к военному управлению. Грешным делом, относил его к тем военачальникам, в которых мне виделась определенная склонность к бонапартизму — он, Лебедь, командующий погранвойсками Андрей Николаев, генерал и депутат Лев Рохлин. Куликов же вдобавок и внешне напоминал французского генерала-императора: невысокий, крепкий, он мог бы успешно пройти без грима кастинг в соответствующем историческом фильме.

Тем тяжелее было увидеть подавленного, растерявшегося человека. Он пытался все объяснить пассивной позицией нового руководства министерства обороны, которое переваливает ответственность на внутренние войска и не оказывает им необходимую помощь, на упущения ФСБ по линии разведки и т. д.

Позднее на коллегии МВД я наслушался немало соответствующих скорбных историй, и поэтому пришлось подтолкнуть руководство основных боевых ведомств (МО, МВД, ФСБ) к проведению межведомственного совещания, призванного дать всестороннюю картину прошлых событий и сформулировать выводы на будущее, чтобы снова не учиться на собственной крови.

Об увиденном рассказал Чубайсу: в таком формате продолжение военных действий бесперспективно. Нужно немедленно пришпорить Минобороны и что-то делать с руководством операции. Чубайс надавил на Родионова. Тот, как ни отнекивался, в конце концов уступил.

В тот же день армия потихоньку начала втягиваться в бои. Через день, 9 августа, состоялась инаугурация Ельцина. Пафосность мероприятия контрастировала с его краткостью и общим негативным впечатлением от начала нового правления. Порадовало одно: президент, вопреки ожиданиям, выглядел достаточно бодро и стойко продержался целых (!) 16 минут на сцене. Только он один знал, каких сил, физических и моральных, ему это стоило.

Вернулся с церемонии на работу. Через несколько минут — звонок секретаря: «К вам Завгаев». Быстро пытаясь сообразить, что она напутала, переспросил: «Кто?» Оказалось, действительно Завгаев. Глава Чеченской Республики, в которой уже три дня идут ожесточенные бои с сепаратистами. Прибыл собственной персоной на инаугурацию в день начала боев и, вот, подзадержался.

— Что вы здесь делаете? Почему не в Грозном?! Отправляйтесь немедленно. До свидания.

Вот и вся беседа. 10 августа[289] Ельцин объявил в России днем траура по погибшим и назначил Лебедя своим полномочным представителем в Чеченской Республике, поручив ему добиться прекращения кровопролития.

Тот немедленно вылетел в Чечню для встречи с военным лидером сепаратистов Асланом Масхадовым. Переговоры, в которых иногда участвовал Березовский, не занимавший тогда формальных государственных должностей, но имевший богатый набор идей и волю к их воплощению, продолжились с участием второго президента самопровозглашенной республики Зелимхана Яндарбиева и при посредничестве чрезвычайно активного в тот период главы группы содействия ОБСЕ Тима Гульдимана.

Тем временем ни внутренние войска, ни армия, которая все активнее подключалась к сражению за чеченскую столицу, несмотря на огромное численное превосходство, не могли переломить оперативную ситуацию. День за днем мы получали реляции о том, что положение уже выправляется, противник отступает и вот-вот будет одержана решительная победа. Однако АП имела независимые источники информации, и мы видели, что войска более или менее успешно отбивались, но никакого перехвата инициативы нет.

На коллегии МВД 17 августа это ощущалось ясно. Приведу примеры высказываний выступавших: «Мы запоздали с подготовкой к штурму», «Политическое руководство, исходя из данных министерства обороны, недооценило реальные сохранившиеся силы преступников» (так и было сказано: «политическое руководство недооценило», а не они, генералы, ответственные за регион!) «Нет восполнения потерь», «Объединенное командование небоеспособно, оно не объединено», «Войска недообучены», «Нужно вести переговоры и дальше, хоть с чертом» (и одновременно — «Нужно прекратить непонятные переговоры и радикально усилить группировку в Чечне»), «Средства связи у МВД на два порядка хуже, чем у бандитов», «ОМОН подготовлен слабо, коллективным оружием владеет плохо». Победных ноток не звучало. Замечу, что вопросы комплектования, пополнения, усиления и обучения войск в Чечне должны были решаться министерствами самостоятельно.

Несоответствие докладов и реальности все сильнее беспокоило и раздражало. Нужен был какой-то выход. Нашлись сразу два.

Лебедь и Березовский напористо повели переговоры с Масхадовым — с целью любой ценой и немедленно остановить бои.

И тут грянул так называемый ультиматум Пуликовского[290].

Пуликовский, увидев, что переговоры Лебедя продвигаются быстро, а они в военном плане топчутся на месте, 19 августа, подтянув войска и плотно окружив периметр Грозного, дал 48 часов на выход людей. После этого по городу должна была начать работу вся огневая мощь российской армии. (Может быть, на его действиях сказалось и то, что ранее в Чечне погиб его сын капитан Алексей Пуликовский.) Только что атомную бомбу не пригрозил сбросить. На город, в котором не только оставались сотни тысяч мирных жителей, но и в котором застряли свои военные и управленцы.

Это вызвало шок. Ельцину только своей Герники и не хватало! Как назло, именно в этот день было опубликовано поручение президента Лебедю «восстановить систему поддержания правопорядка в Грозном по состоянию на 5 августа». Накануне Лебедь публично потребовал отставки министра внутренних дел Куликова. Причем, в своем неповторимом стиле: «Два пернатых в одной берлоге не живут и жить не могут», — намекая на «птичью» этимологию их фамилий. Мотивировку выбрал естественную: Куликов, отвечавший за Чечню, уже дважды допустил захват города сепаратистами. Упомянул и о слежке, установленной за ним сотрудниками МВД. В министерстве факт слежки не отрицали, но говорили о «случайном совпадении». Кто-то, может быть, и поверил…

То есть дальнейшие шаги должны были осуществляться только по приказам Лебедя, и без них действия Пуликовского стали грубым нарушением порядка управления войсками. Получалось, что руководство страны приняло неподдающееся разумному объяснению варварское решение. Или же отдельно взятый военачальник вышел из-под контроля.

Шквал критики обрушился на президента со всех сторон, включая, разумеется, и международное сообщество. После краткого разбора и нервных, на грани истерики, звонков, выяснили, что Пуликовский действовал по своему разумению.

Войска были дезориентированы и деморализованы, и теперь уже ничто не могло помешать Лебедю в десять дней подготовить и в Хасавюрте подписать с Асланом Масхадовым (командующим Вооруженными силами Ичкерии) и вице-президентом Саид-Хасаном Абумуслимовым мирный договор с Чеченской республикой Ичкерия (ЧРИ), являвшийся, по сути, актом о капитуляции России. По договору войска уходили из Чечни, отношения РФ и ЧРИ подлежали регулированию по нормам международного права с акцентом на право наций на самоопределение, причем на Россию налагались завуалированные репарации.

Это было не только пощечиной России, ее президенту и ее Вооруженным Силам. Это было огромной личной трагедией всех чеченцев — сторонников единства с Россией, которых убегавшая держава бросала на расправу победителям. О некоторых позаботились коллеги (так, сотрудников республиканского ФСБ устроили на работу за пределами Чечни), но многие остались предоставленными самим себе.

Но нельзя одним цветом описывать Хасавюртовское соглашение.

Лебедь и Березовский, в общем-то, действовали по обстановке. Полтора года войны, конец которой, как мираж в пустыне, то появлялся, то исчезал, армию измотали физически и морально. Она бедствовала и нуждалась в самом необходимом (на той же коллегии МВД приводили пример: «Задолженность по финансированию группировки МВД в Чечне превысила 1,2 триллиона рублей (более 200 миллионов долларов»), должного уважения к ней не было, а СМИ, в основном, не поддерживали действия федералов, зачастую глумились над ними и унижали их. Нельзя победить в войне даже с малым народом, если у тебя нет монолитной поддержки своего народа. Войны США и СССР во Вьетнаме и Афганистане — тому яркие примеры.

Но Лебедь слишком торопился добиться яркого результата и не выжал из переговоров всего, что можно. Можно было бы вернуться к варианту, о котором я говорил еще в ноябре 94-го: сосредоточить войска на левобережье Терека (Наурский и Шелковской районы) и в лояльных районах на правом берегу (Надтеречный район). Да и обязательства по восстановлению республики тоже звучали двусмысленно: Россия как будто признавала свою одностороннюю вину.

Лебедь упивался скоротечным триумфом. Навеселе, в косо надетой папахе, в бурке, с сигаретой в длинном мундштуке и горской шашкой в руках, он выглядел в своем самодовольстве при бесславном отступлении столь же неуместно, как и Ельцин с его дирижерскими экзерсисами при выводе войск из Германии[291] день в день за два года до того. Потом «Остапа понесло». Его реплики, что все противники соглашений будут выявлены МВД и насильно отправлены в армию и особенно, что «лучшие в политике — это военные в политике», не оставляли сомнений. Властолюбивый, целеустремленный и харизматичный секретарь Совета безопасности, блестящий популист, готов пойти на многое, если не на все, имея в виду конечную цель — не просто президентский пост, а абсолютную власть в стране.

Суворов как-то сказал о Наполеоне: «Далеко шагает, пора унять молодца!» Похожая задача обрисовалась осенью перед АП. Сделать это было тем более непросто, что сам президент становился все менее дееспособным. Изношенное, измученное сердце остро нуждалось в лечении, и 5 сентября в телевизионном интервью министру печати Михаилу Лесину (его показали телеканалы по всему миру) он сказал о предстоящей операции. Ее нужно провести, не откладывая в долгий ящик. Но до этого должна пройти операция совсем другого рода.

Лебедь решил сыграть на контрасте и в этот же день объявил о создании собственной политической организации — Союза «За правду и порядок». Началось его скоротечное осеннее наступление на власть. 10 сентября начальник управления экономической безопасности Совбеза Сергей Глазьев анонсировал перечень критериев экономической безопасности, подлежащих мониторингу СБ, снова бросив вызов председателю правительства. Позднее он потребовал передать в ведение Совета безопасности налоговые и таможенные органы страны, ввести государственную монополию на спиртные напитки и обложить экспортным тарифом государственный (!) экспорт газа, мотивируя это необходимостью пополнения бюджета и финансирования военной реформы. Чаша терпения Черномырдина переполнилась.

Но более всего Лебедь хотел получить в свои руки силовые структуры. Сначала — попробовал завладеть контрольными позициями в министерстве обороны.

С министром обороны Родионовым мы провели ряд бесед — Черномырдин, Чубайс, Батурин и я. Объяснили, что он не должен путаться в вопросах иерархии управления. Не секретарь Совбеза Лебедь, а Верховный главнокомандующий Ельцин и по Конституции, и по здравому смыслу является для него и для армии единственным источником руководящих указаний. Приостановили прохождение президентских кадровых указов (по заместителям и начальникам ряда ключевых управлений Минобороны), о которых особенно хлопотал Лебедь. Бюрократическая машина в подобных случаях работает обтекаемо, но эффективно. Никто не говорит «нет». Типичный ответ: «Посмотрим, что можно сделать». Но нужная строптивцу бумага так и будет лежать на чьем-то столе и ждать, когда он образумится и станет играть по законам команды. Наше с Лебедем общение в эти дни полностью соответствовало этому правилу.

Родионов пообещал, что сделает правильные выводы из бесед, и отвернулся от Лебедя. Тогда Лебедь попытался взять под контроль Совбеза войска, дислоцированные в Чечне, и подготовил проект соответствующего президентского указа. По этому поводу прошла негласная команда: НЕ дать указу состояться НИ при каких условиях.

Он попытался протащить создание офицерского корпуса (что там корпуса — армии в 50 тысяч человек) под названием «Российский Легион», передав его «в оперативное подчинение секретарю Совета Безопасности». У этого указа было еще меньше шансов украситься президентской подписью или факсимиле. Преданный огласке, этот документ, искусственно запутанный, с информацией о подпольном националистическом «Русском Легионе» из Санкт-Петербурга, был использован для дискредитации секретаря Совбеза.

Лебедь попытался заручиться поддержкой Амана Тулеева, кемеровского руководителя и одновременно второго человека в Народно-патриотическом союзе России, созданном под выборы Зюгановым. А также — президента Белоруссии Александра Лукашенко, на которого российская элита поглядывала с подозрением, полагая, что в его планах — руководство объединенным российско-белорусским государством. Эти заигрывания, конечно, отношение руководства России к Лебедю не улучшали.

Но решающую ошибку он совершил, сблизившись с Коржаковым. 26 сентября на пресс-конференции лестно отозвался о бывшем руководителе СБП и заявил о возможном альянсе с ним. Это был открытый вызов.

На войне как на войне, даже если это война политическая. Через несколько дней президент назначил секретаря Совета обороны Батурина председателем комиссии по высшим воинским должностям и званиям при Совете по кадровой политике[292]. Лебедь яростно возражал, но безрезультатно. В качестве демарша он демонстративно проигнорировал проходившее двумя днями позже под председательством Черномырдина заседание Совета обороны, на котором рассматривались такие важные вопросы, как реформирование Вооруженных Сил, предстоящее расширение НАТО и обострение ситуации в Афганистане — все по компетенции Совбеза, но в обход Совбеза.

Так было сведено к минимуму влияние Лебедя в армии. И вот уже все армейское руководство отвернулось от него.

Что уж говорить о его отношениях с министром внутренних дел Куликовым. Тот в жесткости характера не уступал и был вовсе не склонен молча сносить резкое, а порой и хамское давление секретаря Совбеза, к которому относился несколько свысока, как к выскочке. Их разногласия в связи с описанными событиями в Чечне резко усиливали взаимную неприязнь.

Пытаясь вырваться из очерченного для него узкого круга, Лебедь совершал новые ошибки. 13 октября под крики из толпы «Лебедя — в президенты», «Лебедь, спасибо за Чечню» он появился в Туле на Дне города вместе с… Коржаковым, определяя его своим преемником в кресле депутата Государственной думы. Уже этого было довольно, чтобы Ельцин расстался со своим нечаянным союзником.

Весомой добавкой стало выступление Лебедя 15 октября на военном совете его родных ВДВ, где многие из собравшихся встретили его аплодисментами и криками «Слава!» Поводом стал план нового министра обороны упразднить ВДВ как род войск и влить их в Сухопутные войска. Понятно, резкая критика со стороны Лебедя вызвала единодушную поддержку собравшихся, а некоторых даже спровоцировала… Так, замкомандующего ВДВ по воспитательной работе Владимир Казанцев (не путать с Виктором Казанцевым) призвал выказать недоверие президенту и проигнорировать его распоряжения касательно реформы. Узнав об этом, вечером мне позвонил разъяренный Чубайс и потребовал «не тянуть, а немедленно уволить» генерала. Указ об освобождении Казанцева от должности «за грубое нарушение обязанностей военнослужащего, норм воинской этики» президент подписал в тот же день[293].

На следующий день в 13:30 я был у Чубайса. Тема — окончательное решение вопроса по Лебедю. Сомнений не оставалось — немедленное увольнение. С тем и поехали к Черномырдину. В совещании у премьера участвовали также Березовский[294], Куликов и командующий погранвойсками Николаев (я пригласил его на случай, если придется обсуждать силовое обеспечение мероприятий).

Мы были едины во мнении: Лебедя нужно срочно убирать. Это особо и не обсуждалось.

Расходились лишь в одном: не вызовет ли эта отставка бурной реакции, чреватой беспорядками и — чем черт ни шутит — попыткой вооруженного выступления сторонников Лебедя. Куликов и Березовский были неколебимы, Чубайс предлагал не быть слишком легкомысленными. Я сказал, что после Хасавюрта влияние Лебедя в армии сильно пошатнулось, но присмотреть, особенно за реакцией ВДВ, следует.

Выслушав собравшихся, Черномырдин согласился (по-моему, с удовольствием).

Наметили план мероприятий и быстро разъехались.

Указ об освобождении Лебедя от постов секретаря Совета безопасности и помощника президента по национальной безопасности Ельцин подписал 17 октября — перед телекамерами[295]. При этом он прокомментировал произошедшее (имея в виду не столько отставку Лебедя, сколько его скоропалительный альянс с Коржаковым) загадочной, но емкой фразой: «Как тот такой же, так и этот, понимаешь. Два генерала…».

Следующий день объявили для сотрудников Совета безопасности выходным, но уже вечером, а потом всю ночь и весь день в помещениях работала группа специалистов: кадровики, сотрудники комендатуры, компьютерщики, составители реестра документов и даже… мастера по вскрытию сейфов.

Отставка Лебедя никаких волнений и осложнений не вызвала.

19 октября секретарем Совета безопасности был назначен председатель Государственной думы предыдущего созыва Иван Рыбкин. На новое место службы он вышел 20 октября, в день своего 50-летия. Когда он приехал представиться, я его поздравил, но услышал в ответ грустный вздох: «А мне и негде, и не с кем день рождения встречать». Пригласил к себе на дачу, и мы славно провели вечер.

Второй из «понимаешь двух генералов» — Коржаков — был уволен с военной службы первым (15 сентября) и в союзе с амбициозным тезкой видел для себя шанс на возвращение в большую политику. Поэтому отставка Лебедя и нелестное высказывание президента вызвали его острую ответную реакцию. Бывший главный телохранитель и друг семьи впервые куснул Татьяну Дьяченко («оказывает решающее влияние на отца») и начал приотворять дверь в ту часть жизни президентской семьи, охранять недоступность которой он был обязан и по должности, и по чести.

Начался и слив прежней служебной информации СБП через доверенных корреспондентов. Некоторые случаи наделали много шума. Так, в статье Александра Хинштейна «Голосуй или …» в газете «Московский комсомолец» от 15 ноября приводилась как бы стенограмма разговора Анатолия Чубайса, Виктора Илюшина и Сергея Красавченко[296]: каким образом можно помешать начавшемуся расследованию дела «о коробке из-под ксерокса».

Так что формулировка причины увольнения Коржакова «за совершение проступка, порочащего честь военнослужащего» не была высосана из пальца, что потом и подтвердил Верховный суд.

Ряду участников событий их исход принес исполнение заветных желаний. Родионов получил возможность утвердить начальником Генерального штаба Самсонова, министр Куликов сумел избавиться от нелюбимого им руководителя московского РУБОПа Рушайло. Березовского же назначили заместителем секретаря Совбеза. Еще только осваиваясь в новом кабинете[297], он постарался дать жизнь одной крайне сомнительной идее.

— Евгений Вадимович, я знаю двух замечательных ребят из бывшей вашей конторы. У них есть очень интересные предложения, но они никак не могут их доложить руководству. Не могли бы вы их выслушать?

— А кто это? — спросил я, ничуть не сомневаясь в ответе. — Фамилия одного Литвиненко (ну, еще бы, второго — Пл…нов. Вот это неожиданно — руководитель одного из подразделений ФСБ, ориентированных на противодействие организованной преступности, Пл…нов, вроде бы, в число адептов Березовского не входил.

Назначил время. Сразу стало ясно, что суть их предложения до зубной боли знакома. Мы эту тему обсуждали десятки раз — как пример соблазнительно легких решений, ведущих в никуда. Речь о том, чтобы создать секретное подразделение для физической ликвидации бандитов, без суда и следствия. Объяснил энтузиастам, насколько это противоправно, опасно и неэффективно, привел несколько примеров и отпустил с миром. Но «cложные проблемы всегда имеют простые, легкие для понимания неправильные решения». Добавлю — навязчивые решения, что подтвердили обстоятельства моей следующей и последней встречи с Литвиненко.

А мне пришлось заняться совсем уж неожиданным делом — новой операцией.

Но теперь — операцией президентского сердца.

В советском фильме «Большая семья» о твердом высокоморальном пролетариате и мятущейся, но небезнадежной интеллигенции наиболее почтенным персонажем является патриарх династии корабелов Матвей Журбин. Ослабев в старости глазами, он стал «ночным директором» — дежурным в кабинете директора завода.

Мне же выпала роль «ночного директора России»…

Решение Ельцина согласиться на операцию аортокоронарного шунтирования вызвало и беспокойство (все-таки не гланды удалять), и облегчение одновременно. Но для меня это было событием отдаленным. Как и основная масса «цековских» — сотрудников АП, работавших в зданиях бывшего ЦК КПСС между Старой площадью, улицами Ильинка, Варварка и Никольским переулком, — я был больше занят решением функциональных задач и меньше вовлекался в околопрезидентские хлопоты, в то, чем живет и как себя чувствует Борис Николаевич. К этому ближе «кремлевские» — те из сотрудников АП, кто работал в Кремле: руководитель АП, пресс-секретарь и помощники президента, секретариат, служба протокола. Именно эти люди составляли круг регулярного общения главы государства.

Поэтому предложение Чубайса возглавить оперативный штаб по обеспечению управления страной на время запланированной операции, сделанное примерно за две недели до грядущего события, застало меня врасплох.

Что за штаб? Почему я?

В Конституции (ст. 92, ч. 3) определено: «Во всех случаях, когда Президент Российской Федерации не в состоянии выполнять свои обязанности, их временно исполняет Председатель Правительства Российской Федерации». Вроде бы все ясно. Еще 10 сентября президент поручил руководителям силовых ведомств согласовывать с Черномырдиным все вопросы, «требующие решения президента и касающиеся вверенных им структур… регулярно информировать премьера о состоянии дел». Тогда это воспринималось больше как ограничение поползновений Лебедя подмять силовиков под себя.

Теперь угроза Лебедя устранена, президенту предстоял уже не отпуск, а полная «отключка» и — пусть вероятность успешного исхода операции и оценивалась свыше 95 % — нельзя было не учитывать и оставшиеся 5 %. В этой ситуации президент решил подстраховаться и создать управленческое звено, уполномоченное уже не согласовывать действия силовиков, а напрямую командовать ими.

Второй вопрос — почему я? — тоже требовал серьезного объяснения. Все-таки существовали Совет безопасности (Рыбкин, Березовский), Совет обороны (Батурин) — казалось бы, им и флаг в руки. Об этом я и обмолвился. Но Чубайс посмотрел на меня с такой иронией, что стало ясно — тут вопрос не статуса, а умения и способности общаться с крупнозвездными начальниками. Для меня это работа повседневная, и мы (министры и я) к общению привыкли. Ну и особенности характера и жизненного опыта тоже, наверное, играли свою роль.

Обо всем этом я много думал позднее, а тогда почти сразу согласился. Даже не выторговал повышение своего статуса до первого заместителя руководителя АП и по совместительству первого заместителя секретаря СБ, что было бы естественно для решения поставленной задачи. За это меня коллеги потом попрекали. Пошел решать, как организовать работу штаба. Персональный состав понятен: министры-силовики, руководство охранных структур (Федеральной службы охраны и Службы безопасности президента), министр иностранных дел, мэр Москвы и… Черномырдин.

Президент подписал соответствующий указ на следующий день. Премьеру нужно отдать должное: он ничем не выказал обиду.

Понятно, что проводить регулярные совещания невозможно. О работе штаба немедленно станет известно — и поднимется вселенский скандал. Мало того, что он помешает нормальной работе, так еще неизбежны и попытки сыграть на уязвленном самолюбии Черномырдина. Поэтому вопросы, как правило, ставились в индивидуальных беседах. Также и контроль исполнения — строго индивидуальный.

Основная задача «проста»: сделать так, чтобы ни малейших угроз стабильности государства в период проведения операции и последующей недееспособности президента не было, а все привлеченные к работе руководители привыкли к координирующей роли АП. Постарались предусмотреть возможные осложнения — от нештатного отключения электроэнергии в больнице во время операции до попыток отдельных неуравновешенных политиков и командиров «ударить в набат». Усилили информационную работу, договорились о координации действий в случае непредвиденных осложнений.

Но все — без ажиотажа. Не нужны были ни чрезмерное внимание, ни показная сверхбдительность. Это поняли и за рубежом (в том числе в основных разведрезидентурах и штабах). Это понимала и большая часть оппозиции внутри страны.

Фон для проведения операции на сердце № 1 создали вполне приемлемый.

Вообще-то впервые о необходимости лечь на операционный стол Ельцину говорили еще летом 1995 года. Но он, уже приняв решение не уходить со своего поста, согласился вернуться к этой теме только после выборов. Инфаркт лета 1996-го поставил вопрос уже вполне по-гамлетовски: «Быть или не быть». Тут сказалось общее состояние его организма, усугубившееся сильным желудочным кровотечением (источник так и не удалось обнаружить). Больного нужно было тщательно готовить к операции.

Главный консультант, выдающийся американский кардиохирург Майкл Дебейки (Dr. Michael DeBakey), помог сформулировать физиологические показатели, выйдя на которые во время предоперационной терапии можно выполнить операцию с минимальным риском.

За прошедшие месяцы усилиями врачей, семьи и охраны (к этому моменту ее возглавили сильные профессионалы, а не собутыльники, и притом доброжелательные люди, свободные от запредельных амбиций: ФСО — Юрий Крапивин, СБП — Анатолий Кузнецов) эти показатели были достигнуты. Причем могучий организм президента восстанавливался с такой скоростью, что Дебейки невольно помог замаскировать предстоящую операцию, заявив, что «операцию на сердце Борису Ельцину сделают во второй половине ноября». Знаменитый хирург не лукавил — просто он ориентировался на среднестатистического человека, а не на того, к кому на 200 % применимы слова из рассказа «Последний дюйм» Джеймса Олдриджа «Все дело в адреналине… а вы его вырабатываете, как атомную энергию!»

Понятно, что все ключевые решения принимались в семейном кругу, а до меня доходили лишь их отголоски и директивы. Но при определении даты проведения операции нужно было учесть и ряд соображений, выходивших за пределы этого круга. Например, уместно воспользоваться давней практикой введения усиленных мер безопасности в канун крупных государственных праздников. Тут нам на руку надвигавшаяся 79-я годовщина большевистского переворота. Его, конечно, в России на государственном уровне уже не праздновали. Но коммунисты от своего брендового события не отказывались и в этот день продолжали устраивать массовые мероприятия разной степени злобности. Так что повод сохранялся.

Ввести в действие соответствующие планы полагалось со 2 ноября, отменить режим усиления — 9 ноября.

Провести операцию решили 5 ноября.

Место проведения Ельцин определил еще раньше — Москва, «чазовский центр», то есть хорошо оснащенный Кардиологический научный центр Российской академии медицинских наук, чаще называвшийся по имени его давнего руководителя — крупнейшего российского кардиолога Евгения Чазова. Все подобающие (и немного сверх того) меры безопасности приняли. Там же я развернул свой временный штаб, что, конечно, сильно мешало нормальной работе медицинского учреждения, в котором по случаю резко сократилось число пациентов.

Оперировать президента должен заведующий отделением кардиохирургии профессор Ренат Акчурин, стажировавшийся у Дебейки, который назвал Акчурина своим лучшим учеником.

4 ноября в Москву прилетели Дебейки и приглашенные для консультирования по вопросам послеоперационной реабилитации Аксель Хаверих (Axel Haverich) и Торстен Валерс (Thorsten Wahlers) из Высшей медицинской школы Ганновера (Hannover Medical School).

Чтобы избавить их от ненужных контактов с прессой, я с несколькими сотрудниками устроил административную суету у входа в VIP-зал скудного в те годы аэропорта «Шереметьево». Корреспонденты поняли, что их обманули, когда врачи в машинах, поданных к трапу, уже направлялись на дачу Ельцина. Там же находились Чазов, Акчурин, руководитель медицинского центра Управления делами президента Сергей Миронов, директор Центра гематологии Андрей Воробьев, директор Института клинической кардиологии им. Мясникова Юрий Беленков и другие.

Мы с Кузнецовым и Крапивиным дожидались окончания решающего консилиума внизу. Вышедшие специалисты сказали, что причин откладывать операцию нет. Она начнется завтра в 7 утра.

В 06:30 привезли врачей. В 06:42 в больницу прибыл президентский эскорт. Было еще темно, прохладно (около 7 градусов). В пальто и меховой шапке Ельцин выглядел почти величественно. И тут меня, никогда к нему не питавшего особых личных симпатий, в сердце кольнуло: посмотрев мне в глаза, он вдруг улыбнулся какой-то детской улыбкой, в которой были и небрежно-лихая храбрость, и затаенный страх одновременно[298].

— Все будет в порядке, Борис Николаевич.

Он только молча кивнул и пошел вслед за врачами.

Я вернулся в «свой» кабинет, просмотрел последнюю оперативную информацию — ничего подозрительного, никакого ажиотажа (верной приметы утечки информации). Проверил в очередной раз, как организована охрана — тут работали мастера экстра-класса, которые свою работу знали в совершенстве.

Перед операцией Ельцин подписал Указ № 1534 «О возложении на Председателя Правительства Российской Федерации Черномырдина В. С. временного исполнения обязанностей Президента Российской Федерации». Конституция соблюдена.

С этого момента все время прокручивал в голове, что мне предстоит сделать для выполнения поставленной задачи — обеспечить управление страной в эти часы из единого центра. Ответ вроде бы звучал просто: Черномырдин должен быть рядом. А что, если заупирается? Лучше бы не упирался…

И самое главное. А что, если операция не станет успешной?

Рядом с операционной была оборудована просторная комната, в которую на большие экраны выводилась трансляция из операционной, где кроме пациента и медицинской бригады находились только Чазов и Беленков, периодически заходивший с последними новостями.

В комнате находились врачи-консультанты, участвовавшие в консилиуме. И мы, отвечавшие за безопасность государства и президента.

Все этапы — вскрытие грудной клетки, изготовление пяти шунтов из бедренной вены и внутренней грудной артерии, вшивка шунтов в обход суженных участков сосудов сердца — видны на больших экранах, как в каком-то брутальном кинофильме. Эти тянувшиеся часы погружения в хирургическую технику были тяжелы, но, когда сердце президента остановили, я даже боялся смотреть на супругу и дочь, Наину Иосифовну и Татьяну. Как же мучительны были для них эти минуты и часы!

Обстановку разряжали только комментарии Воробьева, Миронова, Дебейки, что все идет по плану, что непредвиденных осложнений нет.

Операция началась в 07:00. В 08:20 — вскрытие вен. В 08:35 — вскрытие грудной клетки. В 10:08 началась операция на сердце. В 11:09 операция на сердце закончилась. Наступил критически важный момент — запуск сердца больного. Оно заработало немедленно! Не нужно было понимать что-либо в медицине — достаточно видеть лица врачей.

В 11:35 приехал Чубайс, в 12:20 — Черномырдин.

Вся операция завершилась в 13:50.

Вскоре Акчурин, блистательно справившийся с огромным психологическим давлением и выполнивший операцию на высочайшем профессиональном уровне, уже устало принимал поздравления и восторги.

— Виктор Степанович, — попросил я Черномырдина, — ты не мог бы подъехать еще раз вечерком, проведать президента.

Премьер внимательно на меня посмотрел и, кажется, все сразу понял.

— Да, только на пару часов отъеду и вернусь.

Этот вечер и эту ночь мы провели втроем — Черномырдин, Акчурин и я. В хорошей компании, за хорошо накрытым столом в «моей» штабной комнате время пролетело незаметно.

Прекрасный рассказчик, Черномырдин вспоминал, как по просьбе семьи президента личным примером (операцию АКШ ему выполнили еще в 1988 году) убеждал Ельцина не тянуть с принятием решения. В неформальной обстановке он не выдавал тех блистательных и парадоксальных фраз-афоризмов, которые принесли ему славу создателя жанра «косноязычного красноречия» и превратили, по моему глубокому убеждению, в одного из гениев русской словесности (говорю без малейшей иронии).

Раскрепостился и Акчурин. На нем же была огромная ответственность, и теперь, когда дело сделано, с удовольствием рассказывал свои «случаи из практики», не забывая поминать при могущественном премьере отдельные материальные обстоятельства, стеснявшие жизнь российских медиков. Черномырдин кивал и, как показали некоторые последовавшие решения, все запомнил.

В соседней комнате ночь провел «ядерный чемоданчик» — в компании нелюдимых поджарых офицеров в черном, глядя на которых я вспоминал описание стражей Лабиринта в романе Болеслава Пруса «Фараон». И типажно, и функционально те и другие совпадали, что рождало вопрос: или во все времена под хранение главных сокровищ подбирают таких людей, или хранение главных сокровищ выстругивает людей по одному лекалу. Компанию им составили сотрудники Службы безопасности президента…

В 05:56 утра Ельцин открыл глаза и прохрипел:

— Указ!

— Борис Николаевич, все в порядке. Не волнуйтесь.

— Указ!

В почти бессильную руку вложили авторучку. Текст заготовленного указа пододвинули поудобнее. Тяжело, да он и здоровый-то ставил подпись словно по металлу гравировал, в 06.00 Ельцин поставил свою подпись на документе, завершившем недолгое президентство Черномырдина и мой «ночной директорат» — Указе № 1535 «О прекращении временного исполнения Председателем Правительства Российской Федерации обязанностей Президента Российской Федерации». Легко заметить, что оба упомянутых указа идут номерами друг за другом и, следовательно, ни один документ Черномырдин в качестве и. о. президента не подписал. Его аппаратная культура в эти часы вообще была выше всяких похвал.

Примчался Чубайс. Как обычно, предельно конкретен и прагматичен. В его портфеле было еще два президентских указа.

Первый (№ 1536) до этого обсуждали и признали полезным для укрепления исполнительской дисциплины: «О мерах по совершенствованию организации контроля и проверки исполнения поручений Президента Российской Федерации». Документ усилил роль Главного контрольного управления АП и его руководителей (сначала Кудрина, потом Путина).

Но вот Указ № 1537 стал для меня полной неожиданностью: «О Дне согласия и примирения». Большевистский праздник 7 ноября объявлялся почему-то Днем согласия, примирения и чуть ли не братской любви, а предстоящий год — соответственно, годом согласия и примирения. Чубайс пояснил: «Мы должны отнять 7 ноября у коммунистов». Я сразу и не нашел, что ответить. А ответ простой: не отнимать 7 ноября нужно у коммунистов, а прибивать их к этой дате намертво, объясняя трагическую ее роль в нашей истории, преступную суть установившейся в результате власти. Я растерялся, а обессиленный президент, которого Чубайс тоже застал врасплох, тем более не был в состоянии это анализировать и обсуждать. Так и родился этот недолго поживший праздник-уродец. Потом для обоснования ноябрьских праздников вернулись к Смутному времени, но дату единства назначили на 4-е число, к чему опосредовано оказался причастен мой двоюродный брат Андрей Зубов, первым это предложивший.

Через пару дней Ельцин перебрался в «кремлевскую» Центральную клиническую больницу (ЦКБ), а наш штаб был упразднен.

9 ноября в Кремле Наина Ельцина устроила камерный прием, своего рода уютный товарищеский завтрак, на котором трогательно поблагодарила всех участвовавших в этих драматических событиях.

23 декабря Ельцин впервые после долгого перерыва приехал в Кремль.

Если не считать встречи ранним утром 5 ноября, это был первый раз более чем за два года, когда я имел возможность близко и не спеша его рассматривать. Сдал он очень сильно, хотя и выглядел гораздо лучше, чем можно было ожидать. Это, конечно, уже не тот яркий и порывистый вождь-борец, с которым я познакомился почти восемь лет назад. И не сильный, уверенный в себе президент осени 1994 года. Еще не совсем поздний Брежнев — такое общее впечатление. А ведь было тогда Ельцину только 65 лет.

Собрав руководство АП, он, внимательно присматриваясь к каждому из сидящих за столом, выдержав выразительную паузу, сказал:

— Я сегодня специально заехал посмотреть памятник Петру Первому[299].

(Пауза. Долгая пауза.)

— Сделана большая… глупость.

Через несколько дней Ельцин снова заболел.

Округло выражаясь, он был крайне недисциплинированным пациентом (охота, баня и прочие излишества быстро управились со слабым еще организмом) и 7 января с диагнозом «пневмония» снова надолго выбыл из строя. В сущности, он так больше и не смог нормально работать.

По большому счету, успешный исход операции президентского сердца завершил политический 1996-й год. Итог его прост: резко ослабевший Ельцин остался на посту президента до конца срока.

Это было гарантией «стабильности» — трех с лишним предстоящих лет, упущенных для реформ.

В целом, состояние российской экономики в 1996 году можно охарактеризовать как замедление падения. Казалось, парашют реформ наконец раскрылся и начал работать. Сокращение ВВП составило менее 4 %. Инфляция за год упала со 132 % до 23 %. Доллар вырос примерно на четверть (до 4600 руб.), что также меньше показателя предыдущего года. Более стабильными стали отношения с Международным валютным фондом. Но огромным и растущим оставался долг по выплатам бюджетникам, военным, регионам, предприятиям и задержки оплаты госзаказов. За прошедшие пять лет вчистую проели накопления прежних годов, и значительная часть людей погрузилась в беспросветную нищету.

И, конечно, предвыборная президентская кампания превратилась в гонку подарков и посулов. Цену им определила первая же еженедельная оперативка нового руководства АП. Чубайс открыл ее постановкой шокирующей, но необходимой задачи.

— Нужно подготовить предложения по отказу от обещаний Бориса Николаевича во время избирательной кампании. Специалисты подсчитали — чтобы их выполнить, и двух бюджетов не хватит.

В этих словах — суть того, что составляло основу внутрироссийского политического процесса того времени: денег в бюджете катастрофически не хватало, а власть, вместо того, чтобы честно планировать жизнь по средствам, врала людям.

Усекновение предвыборных обещаний и обязательств Ельцина было масштабным. Народ в очередной раз понял: опять обманули. Это немедленно сказалось на итогах выборов 39 глав регионов в сентябре — декабре. На совещаниях постоянно обсуждали, кому бы не платить положенные деньги, чтобы подбросить средства в область, где баллотируется «свой губернатор». Чаще всего в жертву приносилось министерство обороны, задолженность перед которым росла, как на дрожжах. Степенному Александру Казакову, первому заместителю руководителя АП, куратору управления по работе с территориями, приходилось из кожи вон лезть, чтобы при минимальных ресурсах и в крайне неблагоприятной атмосфере продвигать лояльных кандидатов. И все же итоги были, скорее, неудачными для АП.

Из дневника:

23.12. Совещание у президента. Ельцин: «Выборы в регионах. В целом без большого проигрыша, но в чем-то проиграли. Теперь задача — подтащить этих людей на свою сторону. Кое-где вернулись 1-е секретари, но и с ними нужно работать… Так и нет механизма снятия избранных глав администраций… Нужно с помощью Конституционного суда получить приемлемые толкования. Дайте два надежных примера снятия губернаторов. Не давайте мне, Михаил Александрович (Краснов, помощник президента по правовым вопросам) безликого описания вариантов. Укажите достоинства, плюсы и минусы.

Как и следовало ожидать, при полном отсутствии правовой базы, малодееспособном президенте и общей слабости власти попытки приструнить вольницу и самоуправство региональных руководителей не были успешны.

Другой важной частью борьбы Чубайса за укрепление дисциплины и единства системы исполнительной власти стал арбитраж раздоров высоких руководителей или прямое их наказание. Мне довелось поучаствовать во многих таких случаях. Некоторые из них имели вполне основательную объективную основу (злоупотребления подчиненных, недостаточное разграничение компетенций). В других причиной становились политические амбиции. Проще говоря, борьба бульдогов под ковром.

В то время субъекты Федерации обладали значительными полномо-чиями, их главы выбирались народом, отвечали только перед своими избирателями и, благодаря членству в Совете Федерации, являлись политиками федерального уровня. А слабая президентская вертикаль позволяла отдельным руководителям федеральных ведомств вести свою игру. К тому же центр часто, если не всегда, сам не выполнял взятые на себя обязательства (прежде всего бюджетные), был постоянно в долгах как в шелках перед регионами, что изрядно подрывало нашу позицию в таких спорах. Вдобавок у регионалов всегда имелась возможность (и желание) все валить «на Москву», списывая на нее и объективные проблемы, и собственные просчеты, злоупотребления. Меньше других этим пользовались лояльные президенту губернаторы, за что и расплачивались.

Яркий пример — противостояние АП и руководителя Приморского края Евгения Наздратенко. Самый важный из самых дальних, самый дальний из самых важных — так я называл этот регион. Тихоокеанский край России. Граница с Китаем и Северной Кореей (то самое озеро Хасан и сопка Заозерная, известные из советской военной историографии места боев с японцами), до Японии и Южной Кореи рукой подать. Порты, трансграничные переходы и богатейшие природные ресурсы. Уникальной квалификации специалисты. Крупные промышленные предприятия, включая судоверфи. Огромный потенциал развития, особенно в связи со сдвигом российской политики на Восток.

К тому же — место базирования значительного воинского контингента с объектами стратегического значения.

И в то же время — чрезвычайная криминализация региона, организованные преступные группировки: местные и этнические (китайские, корейские, чеченские), выросшие на контрабанде, незаконном промысле и даже на «налогообложении» войсковых частей. Воровства больше, чем экономики.

Мне пришлось поучаствовать в борьбе АП за укрощение строптивого губернатора. Втянулся в эту проблему без малейшего желания: Наздратенко был не хуже других. Как и многие, перекладывал ответственность за все проблемы на центр, достаточно произвольно распоряжался бюджетными деньгами, порой специально провоцировал отдельные острые ситуации, существовал в режиме «гармоничного симбиоза» с местным криминалитетом, да еще играл в мировую политику. Но, например, свердловский губернатор Эдуард Россель и Уральскую республику грозился создать, и с бандитами вел открытый «конструктивный диалог». Губернаторы-коммунисты из «красного пояса» — из регионов левой ориентации — создавали локальные плацдармы борьбы с федеральной исполнительной властью.

А с Наздратенко можно было работать. По крайней мере, против Ельцина он никогда не выступал, что очень важно. Но, полагаю, было что-то личное в настойчивом стремлении Чубайса убрать Наздратенко или сильно ограничить его. Тот упорно и умело отбивался, совмещая региональный популизм (например, снижение тарифов на электроэнергию) с политическими демаршами вроде заявления о продаже в США 500 противокорабельных ракетных комплексов «Москит» и «борьбы» против привидевшихся ему попыток отдать Китаю российскую землю возле озера Хасан. В этом случае, чтобы своими глазами оценить ситуацию, побывал на месте. Пешком прошли на знаменитую сопку Заозерная, откуда открывался вид на реку, на Северную Корею за рекой напротив и Китай — справа. Картина характерная: на корейских и китайских рисовых чеках копошились крестьяне, выше по реке у китайцев угадывался крупный по нашим меркам город. А у нас за спиной 100 километров безлюдья… Не оставалось сомнений: шумиха из-за демаркации границы — чистой воды политиканство. Так оно и оказалось.

Парадокс: на стороне Наздратенко оказались многие региональные руководители федеральных органов (прокуратуры, МВД, ФСНП) и даже представитель президента в регионе, а на стороне АП — многие местные деятели (мэр Владивостока Виктор Черепков, будущий зампред Совета Федерации Светлана Орлова, а еще начальник Приморского УФСБ Виктор Кондратов).

В попытках усмирить строптивого губернатора кремлевская администрация использовала и кнут, и пряник. Кнутом стало назначение Кондратова представителем президента в регионе (по совместительству) с расширенными полномочиями в вопросах подбора и расстановки кадров, контроля финансовых потоков и многого другого, а также поддержка последовательных оппонентов Наздратенко, таких, как мэр Владивостока Черепков и федеральный депутат Орлова. Пряником — особое внимание к финансовым обязательствам центра перед регионом. Чубайс, например, на планерке 16 сентября признал: «Наздратенко свои обязательства по тарифам и кадрам выполнил. Теперь правительство тоже должно отчитаться о своей работе». В повестке дня этот вопрос стоял сразу за обсуждением ситуации в Чечне и судьбы ее руководителя Доку Завгаева — две «горячие точки», получается. Обсуждали и помощь Приморью в решении проблем, накопившихся в топливно-энергетическом комплексе края. В этом нам сильно помог чрезвычайно компетентный первый заместитель министра топлива и энергетики Сергей Кириенко.

Ситуация в регионе стала постепенно улучшаться. В связи с этим, а также с уходом Чубайса с руководящих постов интерес АП к войне с Наздратенко стал ослабевать. В апреле 1998 года указ об особых полномочиях Кондратова отменили, а затем его освободили от должности полномочного представителя президента и вскоре перевели в Москву. Потом в Москву же перебрался и Наздратенко.

Иногда приходилось заниматься и более скандальными ситуациями — проникновением во власть людей, связанных с криминальным миром. Некоторые из этих случаев, как, например, выборы и последовавшие отставки мэров Ленинска-Кузнецкого Геннадия Коняхина и Нижнего Новгорода Андрея Климентьева получили значительную огласку и неоднозначную оценку. Приходилось заниматься встряской растерявшихся местных силовиков, апеллируя к одному аргументу: «И как вам теперь приходить на доклад к этим людям?» С последующим принятием довольно жестких мер. Увы, с демократическим пуризмом это не всегда совпадало. Попадало мне и от прессы, и от коллег[300].

Этот опыт показал, что жестко воздействовать на губернаторскую вольницу можно лишь при полностью консолидированных действиях центра. Но и генеральный прокурор Скуратов, и министр внутренних дел Куликов упорно саботировали требования о замене соответствующих краевых руководителей. А президент был не в состоянии спросить с них, как полагается. Да и в принципе контроль одних чиновников другими чиновниками — недостаточно результативен. Мало ли мы видели ВЧК, «народных контролей», «госпартконтролей» и прочих. Потому мы привлекали к кадровой работе структуры гражданского общества. До сих пор считаю, что контроль государства обществом — путь к становлению подлинной демократии. Хотя порой приходилось и «власть употребить».

Как, например, в случаях противостояния губернаторов и руководителей федеральных ведомств. У этой проблемы две стороны.

Во-первых, следовало всячески поддерживать самостоятельность и принципиальность тех руководителей на местах, кто готов отстаивать свою позицию вопреки мнению местных элит с губернатором во главе.

Во-вторых, нельзя оставаться глухими и к претензиям региональных руководителей к «федералам на местах».

В качестве примеров приведу доходившие до крайней ожесточенности раздоры Николая Федорова (президента Республики Чувашия) и Амангельды Тулеева (губернатора Кемеровской области) с руководителями соответствующих прокуратур. Приходилось выезжать для «разбора полетов». В такого рода миссиях от прокуратуры участвовал заместитель генерального прокурора Юрий Чайка. Нам удавалось быстро и беспристрастно разбираться в накопившихся проблемах и выносить решение на месте. Вспоминается характерный случай в Кемерово, где мы с Чайкой сняли с постов трех прокуроров. Тулеев сказал: «Ну, не ожидал, что так быстро и объективно во всем разберетесь».

А в Чувашии, например, ситуация оказалась иной. Не сошлись характерами президент и прокурор республики. Дополнительной сложностью в этом случае было то, что президент республики Федоров — крупный юрист. А, как известно, «два юриста — три мнения». Прокурора в обиду не дали, но со временем перевели его на работу в другой регион.

Вообще часто приходилось объяснять руководителям федеральных органов на местах, что народ не разбирается в хитросплетениях полномочий центра, региона и муниципалитета. Так что, если на выборах (в ту пору свободных и конкурентных) региона губернатор проигрывал, это была оценка и всех их тоже.

Потом, как часто бывает, маятник махнул в другую сторону, и губернаторы стали назначаемыми чиновниками, для которых важно не мнение граждан, а мнения московского начальства. Это показательный шаг на пути к контролю государства над обществом.

Так в армейских кругах называют министерство обороны, расположенное на Арбатской площади Москвы. В мае 97-го было решено менять его руководство. Министр Игорь Родионов отказывался обсуждать возможность глубоких преобразований в армии, необходимость которых диктовалась приходом нового технологического уклада и совершенно нового международного положения страны. Хуже того. Роль политического наставника Родионова попытался взять на себя примкнувший к коммунистам генерал-лейтенант и депутат Государственной думы Лев Рохлин.

О ненормальном их взаимодействии мне сообщали регулярно. Пришлось заняться профилактикой.

Приехал к Родионову и недвусмысленно объяснил, как может быть (и будет!) истолкована их тесная связь. Когда все необходимое было выяснено, Родионов крякнул и сказал: «Я все понял, Евгений Вадимович. Необходимые выводы сделаю. А сейчас давайте перекусим, как положено».

Дело доброе. Зашли в комнату отдыха министра, отражавшую некоторые важные черты его характера: одна стена — православный иконостас, противоположная — коллекция американского джаза. На столе водка «Петр Первый» и традиционная закуска без излишеств. Выпили по первой — самогон. «Интересные, — думаю, — привычки у министра. Мало что на самопал налегает, так еще и под фирменные наклейки прячет».

Налили по второй. Министр допил только до половины, густо покраснел и рявкнул: «Петруха!!» (имя могу и спутать). Появился адъютант, между прочим, генерал.

— Ты что нам какой-то самогон подсунул?!

— Как самогон, товарищ министр? Мы же с вами вчера вместе коробку покупали.

— Проверь и поменяй.

Вскоре адъютант вернулся с заменой и виновато объяснил:

— Лично проверил всю коробку (это за несколько минут — круто!). В половине бутылок — фирменная, в половине — самогон.

Такие были времена.

Наши посиделки уже закруглялись, когда вошел дежурный офицер и сказал:

— Товарищ министр, вам звонит Рохлин. Срочно.

Министр взял трубку и нравоучительно объяснил: «Лева, я вот что тебе хочу, Лева, сказать: ты о…нно [в смысле очень сильно] вредишь армии».

Рохлин бросил трубку, а Родионов с гордым видом победителя посмотрел на меня.

И в тот раз, и потом я не раз говорил ему о необходимости поменять отношение к делу. По понятным причинам меня особенно беспокоили кадровые скандалы, сотрясавшие министерство. Такие, как шумная попытка снять командующего Сухопутными войсками Владимира Семенова, дрязги вокруг назначения нового руководства ВДВ, и вообще судьба ВДВ, которые нам с еще одним заместителем руководителя АП, Юрием Яровым, пришлось буквально спасать от постоянных атак министра.

Это, конечно, хотя и важные, но частности. Но и в целом становилось яснее и яснее: этот человек так и остался в ушедшей эпохе, когда главный враг — НАТО, когда десятки тысяч танков должны пойти в наступление до Ла-Манша, когда многомиллионная солдатская масса захлестнет противника. И даже совсем свежие уроки ему неинтересны. Когда я решил организовать межведомственное совещание по обобщению опыта ведения военных действий в Чечне, помощи от Родионова было мало.

Понятно, что с таким министром армия останется армией позавчерашнего дня. Ко мне пришел заместитель секретаря Совета безопасности, неугомонный Березовский. Сев на диван, не притронувшись к стакану чая, спросил:

— Евгений Вадимович, сколько нужно денег, чтобы сделать современную армию?

Прикинув оптимальную численность, достойный размер денежного вознаграждения, предположил, что на это должно уходить 20–25 % военного бюджета, и выдал конечный результат.

— Не так уж и много, — сказал Березовский, — близко к моим оценкам. Нужно подумать, как нам с этим быть. Родионов не тянет, с ним говорить бесполезно.

Тут наши взгляды совпали. Все сходилось в одной точке, и в конце концов новый руководитель АП Валентин Юмашев поддержал идею начать подбор кандидатуры на пост главы военного ведомства.

От привлекательного шага — назначить министром обороны гражданского человека пришлось отказаться. Причина — задолженность государства перед армией. Одно дело, когда у государства долгов нет, ситуация управляемая. А когда нервы офицеров внатяг, когда в гарнизонах семьи защитников Отечества месяцами сидят на картошке, тогда сохранению управляемости очень способствуют большие звезды на погонах министра.

Так что все кандидатуры — из высшего руководства министерства плюс командующий погранвойсками Андрей Николаев. О последнем несколько слов отдельно. Мы успели недолго поработать вместе, когда Николаев пришел командовать тогда еще погранвойсками МБ РФ. Его организаторский талант был виден невооруженным глазом. Но очевидно и другое: Николаеву тесно в кресле директора Федеральной пограничной службы (он еще в феврале подал президенту вполне разумные предложения по реформированию Вооруженных Сил с явным подтекстом — он и готов их реформировать), тесно ему будет и в кресле министра обороны. Так в конце концов и вышло — скоро он ушел в политику, впрочем, совершенно безуспешно.

Что касается руководителей министерства, то мы внимательно просмотрели кандидатуры заместителей министра, командующих видами и родами вооруженных сил, командующих округами. Примечательной оказалась встреча во Владивостоке с командующим Дальневосточным военным округом Виктором Чечеватовым. Ближе к концу разговора он ошарашил меня просьбой разрешить прийти в гостиницу, чтобы переговорить с глазу на глаз. Заинтриговал.

Вечером стук в дверь. Когда генерал вошел, я чуть не расхохотался в голос: в длинном, почти до пола плаще, в шляпе, надвинутой почти до глаз, прикрытых темными очками, с толстым портфелем в руках, он выглядел персонажем шпионского комикса. Вынув из портфеля стопку старых советских тетрадей в дерматиновом переплете, стал показывать мне будто бы давние свои пророчества о будущих событиях. О том, что в министры пойдет «жаболицый» (это он так о Сергееве. «Эге! — подумал я, — стало быть, информация о кандидате № 1 начала просачиваться»), о том, что ему самому предстоит судьбоносная встреча с «бородой» (так меня заглазно величали многие). Чем дольше он говорил, тем больше я приходил к ошеломительному выводу: важнейшим военным округом, в котором и авиация, и ракеты, и корабли, командует человек, склонный к мистицизму и ясновидению. То есть к шарлатанству. Сомнений не оставалось: надо переводить поклонника оккультных наук на более безопасное для судеб мира место. Так вскоре и поступили, и наша встреча действительно оказалась для генерала судьбоносной.

Но такой случай был один. В остальном шло нормальное изучение личных дел, отзывов коллег, собеседования.

В конце концов пришел к выводу: Игорь Сергеев, командующий ракетными войсками стратегического назначения. Указ о присвоении ему воинского звания генерал армии был одним из первых документов, прошедших через меня после начала работы в АП. Кадровый военный, представитель армейской интеллектуальной элиты. Руководитель рода войск, в котором при всех огромных трудностях, связанных, в частности, с передислокацией стратегических вооружений из стран СНГ, поддерживается высокий уровень боеспособности и дисциплины[301]. В РВСН потребность структурных реформ минимальна. Следовательно, у него будет меньше внутренних ограничений при проведении реформ.

Встретились еще раз, поговорили. Речь шла о том, что ему предстоит возглавить переход от старой армии прикрытия мобилизационного развертывания к армии постоянной боевой готовности. От армии фронтов и тотальной войны к армии высокомобильной, готовой к ограниченным по масштабам конфликтам высокой интенсивности — чему-то среднему между традиционной армейской операцией и спецоперацией. От армии полуобученной — к армии профессиональной. От армии дедовщины — к армии дисциплинированной.

Будущий министр все ясно понимал и соглашался взять на себя бремя преобразований застарелой военной машины[302]. Согласовал кандидатуру с главой администрации, и соответствующее представление легло на стол президенту. Одновременно предстояло решить вопрос о будущем начальнике Генерального штаба. Помог Степашин, порекомендовавший обратить внимание на командующего войсками Северо-Кавказского военного округа генерал-полковника Анатолия Квашнина. С ним мы были неплохо знакомы и по Чечне 1994 года, и по моей работе в АП, в том числе при выездах на Северный Кавказ.

Квашнин был для армии фигурой уникальной. «Пиджак»[303], он протопал по всем армейским ступенькам и стал военным человеком, знающим службу во всех деталях. Он взял на себя ответственность в начальные, самые тяжелые дни Первой чеченской войны, когда многие почтенные военачальники спрятались.

Президент решил кадровый вопрос на заседании Совета обороны 22 мая 1997 года, проходившем в здании министерства обороны на Арбатской площади. Но сделал это в неподобающей форме. Началось все с разноса, который он устроил:

— Я не просто не удовлетворен, а возмущен тем, как идет работа по реформированию армии. И ее состоянием. Я очень низко оцениваю вашу работу и сделаю выводы.

Все правильно, но это вполне можно сказать, не собирая Совет обороны (а кроме членов СО на заседании присутствовало и все руководство Министерства обороны и Генерального штаба). При подчиненных устраивать командиру выволочку нельзя. И уж тем более нелогично после разноса давать слово министру обороны, которому фактически объявил о служебном несоответствии.

Ан нет, Ельцин продолжил:

— Министр обороны, пожалуйста. Регламент следующий: министру обороны и начальнику Генерального штаба для доклада по 15 минут, выступающим — до 5 минут.

Вышедший на трибуну Родионов выглядел раздавленным. Но и присутствующие понимали: такой регламент — издевательство и над докладчиками, и над армией.

Родионов принял решение: все равно уволят, так хоть посмешищем не станет. И довольно резко отказался от доклада.

Тут президент и сказал главное:

— Предлагаю освободить Игоря Николаевича Родионова от должности министра обороны. Слово начальнику Генерального штаба Самсонову Виктору Николаевичу.

Самсонов сразу отказался от выступления:

— Мой доклад является продолжением доклада министра обороны. В такой ситуации мне говорить не о чем.

Ельцин отреагировал соответственно:

— Предлагаю освободить Виктора Николаевича Самсонова от обязанностей начальника Генерального штаба.

А затем, как ни в чем не бывало (в этот момент, между прочим, министерство обороны осталось без министра, а Генштаб без начальника и, следовательно, два из трех «ядерных чемоданчиков» стали бесхозными) Ельцин предоставил слово… Чечеватову. Как он оказался в списке, да еще первым, остается только гадать[304]. Ничего примечательного он не сказал.

Ельцин после выступления Чечеватова объявил:

— Игорь Сергеевич Сергеев.

Командующий РВСН на мгновение замялся (он по отчеству Дмитриевич) и посмотрел на меня. Я кивнул, показав, что речь идет именно о нем.

Сергеев пошел было к трибуне, но Ельцин остановил его:

— Вы назначаетесь исполняющим обязанности министра обороны России.

— Есть.

— Виктор Степанович Чечеватов, вы назначаетесь исполняющим обязанности начальника Генштаба.

Неожиданно Чечеватов стал торговаться (и это на людях-то!):

— Разрешите мне дать ответ после пятиминутного разговора с вами.

Ельцин сразу поменял решение и вернулся к кандидатуре Квашнина, но с Чечеватовым все же уединился, хоть и не на пять минут.

Как рассказывал потом Сергеев, Чечеватов уговаривал Ельцина поменять решение и именно его назначить министром обороны…

Еще в апреле 96-го, чтобы перед президентскими выборами выбить у Зюганова козырь «восстановления СССР», Ельцин подписал с белорусским президентом Александром Лукашенко «Договор об образовании Сообщества России и Белоруссии».

Они взяли обязательство развивать далее начавшуюся интеграцию. Но большую тревогу вызывала мысль, что можно легко перегнуть палку… Сторонникам «жесткой руки», возрождения СССР, борьбы с олигархами Лукашенко виделся свежей альтернативой уже примелькавшимся Зюганову и Жириновскому или вляпавшемуся в Хасавюртовскую капитуляцию Лебедю. То есть возникала опасность довести интеграцию до такого уровня, когда Лукашенко сможет законно стать руководителем России.

То, что мы называли «проблемой Лукашенко». А точнее: «Проблема: Лукашенко!!!» Он громогласно отстаивал идею «единства двух братских народов, их исторических судеб и бессмысленность отрыва одного от другого». Хотя, конечно, это больше было прикрытием стремления усилить и расширить собственную власть. На ноябрь 96-го в Белоруссии был запанирован инициированный им референдум по внесению поправок в Конституцию страны. Их цель соответствовала практике других постсоветских евразийских государств: резко усилить полномочия президента и растянуть сроки его правления. Главным в пропагандистской кампании за внесение поправок стал тезис о необходимости дать действующему президенту завершить работу по объединению с Россией.

Отношение к нему и его инициативам обсуждалось на совещании в АП. Докладывал помощник президента по международным вопросам Дмитрий Рюриков. Мне очень не понравилось его предложение — безусловно поддерживать Лукашенко как человека, отстаивающего курс на сближение с Россией. И в советскую пору, и уже после нее я насмотрелся на государственных руководителей, охотно обменивавших слова о любви к России на вполне осязаемые выгоды от нее. Такой благожелательностью к белорусскому лидеру мы сами стелем ему ковровую дорожку в Кремль.

Взяв слово, внес контрпредложение:

— В ходе агитационной президентской кампании в Белоруссии Лукашенко сам загнал себя в угол, клянясь в любви к России и призывая к объединению наших народов. Давайте воспользуемся ситуацией и предложим подписать соглашение о вхождении шести белорусских областей (но не Белоруссии как целостного субъекта) в состав России. Это бы гарантировало от появления в будущем мыслей об отделении. А Лукашенко сейчас политически не сможет отказаться от такого предложения.

Все, включая Чубайса, посмотрели на Рюрикова, ожидая профессионального комментария. После короткой паузы Рюриков… даже не захохотал, а именно заржал. Подчиняясь стадному рефлексу, за ним засмеялись и остальные. В результате, Чубайс мое предложение оставил без внимания. В этот момент я совершенно искренне зауважал Рюрикова и школу МИДа: так просто «заржать» важнейший вопрос — это нужно быть высоким профессионалом.

Прошли годы, и в предвыборной программе «Союза правых сил», партии Чубайса и Гайдара, как ее называли для простоты, появился тезис о необходимости включения шести белорусских областей в состав России. Ну, хотя бы посмеялись…

А Рюрикова меньше чем через полгода уволили из Администрации президента. При подготовке следующего объединительного документа — проекта договора «О союзе Беларуси и России» — он включил в него положения, фактически упраздняющие государственный суверенитет России и открывающие Лукашенко путь к власти на пространстве от Бреста до Анадыря.

Ночью позвонил Чубайс, перешедший к тому времени из АП в правительство. Тон крайне язвительный:

— Евгений Вадимович, вы читали проект нового соглашения с Белоруссией?

— Нет.

— А вы почитайте. А то станет вашим начальником Лукашенко, а вы даже и не почешетесь.

Прочитал — ужаснулся. Запланированная и заготовленная схема управления союзным государством плюс внутрироссийские обстоятельства (наличие поклонников Лукашенко в нашем руководстве) делали его приход к верховной власти не то что возможным — неизбежным. И это соглашение одни (например, Рюриков) в АП исподволь пропихивали, другие (и я в их числе) — прозевали.

Бдительность проявил, кажется, только начальник Главного правового управления АП Руслан Орехов, оповестивший Чубайса. А уже Чубайс ударил во все колокола.

Проект договора срочно переделали, выхолостив все угрожающие пункты, и в последний момент развернули ситуацию вспять. Подписанный 2 апреля 1997 года документ был в равной степени безопасен и бессмыслен.

Ельцин так оценил происходящее:

«Горячим сторонником непродуманного и опасного для России соединения двух государств оказался мой помощник по международным вопросам Дмитрий Рюриков. Через неделю я его уволил»[305].

В этом сюжете есть совсем уж пикантный момент. Дочь Рюрикова была замужем за Дмитрием Саймсом, бывшим советским гражданином, а в описываемый период — политологом из США. Заместитель госсекретаря США Строуб Тэлботт в своей книге утверждает, что Рюриков использовал цепочку родственных связей для «слива» конфиденциальной служебной информации[306]. Мне это кажется маловероятным: был бы Рюриков ценным источником — вряд ли бы его так спалили.

Год начался — хуже не придумаешь.

Президент снова заболел. Официальный диагноз «пневмония» лишь частично отражал произошедшее. Ельцин никак не мог смириться, что былой мощи в нем осталось на донышке и нужно сильно беречься. Почувствовав это, быстро уехали домой немецкие врачи, приехавшие для помощи в послеоперационной реабилитации. Наши тоже только разводили руками: пациентом очень трудно управлять. Россия снова и уже до его ухода на пенсию осталась без президента, если не считать редких и по большей части символических всплесков активности.

У Черномырдина была своя сверхзадача. Он оставался очевидным потенциальным наследником Ельцина, для которого, казалось, есть лишь один вопрос: когда? И это диктовало его стратегию: минимум конфликтов, максимум задариваний.

Так прорывные реформы не делаются. Вот их и не делали. Оппозиция, притихшая после выборов, взбодрилась. Неугомонный бывший прокурор, а теперь депутат Госдумы Виктор Илюхин, в 1991 году пытавшийся возбудить уголовное дело против Горбачёва (потом он также пытался привлечь к уголовной ответственности и президента Путина), попытался инициировать досрочное прекращение полномочий Ельцина по неспособности эти полномочия исполнять. Но даже в Думе, где большинство за оппозицией, этот наскок поддержки не нашел (по своему опыту могу сказать, что подготовленные для принятия президентом решения подписывались, и с технической точки зрения не могло быть и речи о невозможности исполнения президентом своих обязанностей).

Закрыл тему выход Ельцина к могиле Неизвестного солдата 23 февраля, когда он прокомментировал инициативы думцев намеком: «Я ведь и сдачи дать могу».

Зима в северном полушарии традиционно завершается моим днем рождения. Традиционно северное полушарие мой день рождения не замечает.

В этот раз сказал жене, что хочу отметить наступающее 45-летие за пределами привычных семейно-дружеских рамок: «Скорее всего, больше уже возможности собрать за столом в свою честь больших начальников не будет»[307].

Заместитель главы Администрации президента, куратор кадровой политики в силовых структурах, распорядитель назначений и отставок — понятно, что ресторан на территории поселка «Жуковка-3» вечером 28 февраля наблюдал положенное скопление многозвездных руководителей. Все было, как обычно: адреса, поздравления, тосты, цветы, подарки (весьма скромные), но в памяти остался один эпизод. За столом справа от меня сидел Чубайс, слева — Лужков, нескрываемая, порой даже грубая конфронтация которых была притчей во языцех. И вот, выйдя переговорить с кем-то из гостей, возвращаюсь и застаю мертвую тишину. Что стряслось? Смотрю, перегнувшись через мое пустое кресло, наклонившись почти вплотную, Чубайс и Лужков о чем-то мило беседуют, ласково улыбаясь друг другу. А все остальные, онемев от изумления, таращатся на эту невообразимую сцену. Потом мне говорили, что ни в одном другом месте такое не могло случиться. Картина производила тем более сильное впечатление, что уже ходили для кого-то слухи, для кого-то информация о предстоящих крупных передвижках в российском руководстве, главной фигурой которых должен был стать руководитель АП.

Ожидания материализовались через неделю. Чубайс, а с ним и часть его команды в АП (Кудрин, Максим Бойко) и примкнувший к ним Немцов перешли на работу в правительство, заняв там ключевые посты (Чубайс и Немцов — первых вице-премьеров). Это была последняя попытка продавить радикальные преобразования в режиме рЭволюции. Когда через три года к своим реформам приступил следующий президент Владимир Путин, возможности парламента противостоять исполнительной власти сильно сократились и продолжали уменьшаться, пока не превратились в фактор изобразительного искусства.

А в этот раз даже менеджерский талант Чубайса, даже сплоченность и порыв собранной им в правительстве команды (они получили название «младореформаторов») дали скромные результаты.

Из их дел я бы выделил попытку придать отношениям государства и бизнеса честный и понятный характер, совершена первая попытка принять честный бюджет (секвестированы необеспеченные финансами расходные статьи), внедрена конкурсная система закупок для государственных нужд, ликвидированы спецэкспортеры и уполномоченные банки. Чубайс последовательно вел борьбу с бартером, таможенными льготами, просрочками налоговых платежей и другими механизмами опустошения бюджета, добился снижения инфляции.

Кроме чисто экономического эффекта, эти шаги снижали уровень криминала: почти всегда за право стать «уполномоченным», «специализированным» или «придворным» шла кровавая война.

Продолжилась тяжелейшая работа по реформе угольной промышленности. Закрытие десятков шахт позволило сделать отрасль рентабельной (в 1993 году на ее субсидирование уходило до 5 % федерального бюджета), сократить травматизм и аварийность[308], переселить, переобучить и трудоустроить десятки тысяч людей. Впрочем, недовольные реформой активисты-угольщики почти все время работы правительства «младореформаторов» просидели на Горбатом мосту, стуком касок по асфальту выражая коллективное недовольство. А всего пять лет назад они были одними из главных энтузиастов демократической революции.

Пылкий нижегородский губернатор Немцов, перебравшись в Москву на должность первого вице-премьера, взялся за внедрение системы жилищных сертификатов для военных, уходящих в запас. При любом варианте военной реформы массовое сокращение вооруженных сил было неизбежным и усугублялось необходимостью обустройства военных в связи с выходом наших войск из стран Европы и СНГ. Под руководством Немцова шаг за шагом выстраивалась система, заработавшая в полную силу уже после его отставки.

Он активно подключился и к двум программам, которыми руководил я. Узнав, что в АП разрабатывают документы, призванные ужесточить дисциплину и ответственность в системе государственной службы, Немцов особенно заинтересовался проектом указа о декларировании доходов и собственности госслужащих. Он попросил: «Жень, это моя тема. Дай я ее доложу царю (так он звал Ельцина)». Зная доброе отношение Ельцина к Борису, я согласился: больше шансов на поддержку сверху, что полезно для дела. Немцов подхватил знамя и гордо понес его. Потом, правда, мое самолюбие взбрыкивало, когда в газетах читал «немцовская программа».

Увлекла его и начатая нами президентская программа по формированию кадрового резерва и подготовке управленческих кадров. Однажды собрали в Кремле, в 1-м, президентском корпусе, специалистов из регионов, вернувшихся из других стран со стажировки. Представили президенту, что доставило немалое удовольствие и им, и ему — приятно было видеть эти «лица из будущего». После совещания вышли с Немцовым в проход между 1-м и 14-м корпусами и пошли к Ивановской площади. В конце прохода — КПП. Там — солдатик лет 19-ти. Я предъявляю пропуск и иду дальше. Борис идет прямо, но солдатик его останавливает и просит показать пропуск.

— Я — Немцов!

Солдатик снова просит пропуск.

— Я заместитель председателя правительства России!

Солдатик радостно кивает, даже повторно берет под козырек и опять просит пропуск.

Вмешиваюсь:

— Борис, ну покажи ему пропуск.

— Я его не захватил. Я — Немцов, ты что, не знаешь меня?!

— Нет, не знаю. Ваш пропуск.

Нужно было видеть в этот момент Бориса. Такой удар — кремлевский солдат его не знает!!! Его, всенародного любимца! Жалко было смотреть. Насилу уговорил часового под мою ответственность пропустить вице-премьера.

Уход Чубайса из АП, где у него был почти монопольный доступ к президенту, частенько продолжавшему «работать с документами на даче», уменьшил его влияние при дворе как раз в тот момент, когда он сильнее всего в этом нуждался. Его стремление навязать крупному бизнесу одинаковые правила и требования, урезонить «семибанкирщину» имело бы шансы на успех, будь на его месте во главе АП «второй Чубайс». Карта легла не так.

Новым руководителем АП стал «золотое перо Ельцина» — журналист, друг семьи, будущий зять президента Валентин Юмашев. Я его не знал, ни симпатий, ни антипатий к нему не испытывал.

Но отставка руководителя АП требовала и от меня соответствующего шага. В тот же день положил Чубайсу на стол заявление об уходе с добавлением, что в случае, если оно будет принято, приложу письменный отчет о проделанной работе. Чубайс прошение об отставке отклонил, и процедуру пришлось повторить уже при первой встрече с новым руководителем АП.

Встреча особо яркого впечатления не оставила — предстояло поработать вместе еще какое-то время, прежде, чем у меня сложилось впечатление о новом начальнике.

Вопрос, почему я не воспользовался благоприятной ситуацией и не ушел тогда из АП, непрост. Во-первых, конечно, удерживали дела, которые к тому времени вел и считал чрезвычайно важными: освобождение российских военнопленных из Чечни и реформа института государственной службы. Во-вторых, в АП пришли со мной люди, и бросать их на произвол судьбы нехорошо. Впрочем, это можно было бы решить. В-третьих, причастность к сонму высших чиновников, хоть и не сильно, но все же грела душу. Правда, я тогда сразу сказал: «Все, что мне лично нужно было от должности, я получил: на Старой площади посидел, помпезный день рождения отпраздновал». По должности я на формирование основных направлений внешней и внутренней политики влиял мало, поэтому в творческом плане работа не увлекала.

Потом не раз пожалел, что не расстался с АП своевременно.

А тогда произошли еще две важные перемены. Заместителем руководителя АП — начальником Главного контрольного управления назначили бывшего заместителя Собчака в правительстве Санкт-Петербурга — Владимира Путина. После поражения Собчака на выборах Путин отказался работать с Владимиром Яковлевым, ударившим в спину Собчаку, перебрался в Москву и полгода проработал заместителем Павла Бородина, тогда — управляющего делами президента.

Второе событие было под ковром аппаратной жизни — возник альтернативный и неформальный центр принятия важнейших, в том числе кадровых, решений. Очень скоро мне пришлось убедиться в этом самому.

До января 1995 года министерство юстиции возглавлял Юрий Калмыков. Крупный авторитет в вопросах гражданского права, один из видных авторов российской Конституции, он был личностью неоднозначной. В нем чувство горской идентичности (по национальности он адыг) порой брало верх над соображениями государственной службы. В 1992-м Калмыков активно участвовал в формировании отрядов Конфедерации горских народов — незаконных вооруженных формирований, принявших участие в войне Грузии с Абхазией на стороне Абхазии. Причем еще одной знаковой фигурой этих формирований был знаменитый террорист Басаев. В 94-м Калмыков, единственный из членов Совета безопасности России, выступил против ввода войск в Чечню, а после принятия решения подал в отставку, вышел из Совбеза и вылетел в Грозный, где передал Дудаеву информацию о планах федеральных сил.

В январе 95-го министром назначили Валентина Ковалева. Вскоре среди его советников на общественных началах появился некто Аркадий Ангелевич, 35-летний владелец и руководитель «Монтажспецбанка». Против него возбудили уголовное дело по нескольким статьям УК. А при обыске в доме обнаружили видеозапись групповых сексуальных игр с участием министра Ковалева. Сделана она была в бане, подопечной… знаменитой в то время «солнцевской» организованной преступной группе (ОПГ).

В ответ на давление, на попытку замять дело следователи «слили» информацию в прессу. Публичный скандал… Понятно, Ковалева с позором уволили — в июле 97-го года. Требовалось срочно подыскать кандидатуру на замещение. Я, имея в виду Николая Федорова[309], больше из вежливости спросил Татьяну Дьяченко (раньше она в нашу работу не вмешивалась), кого назначить, но она вдруг уверенно, как о чем-то кем-то решенном, сказала: «Конечно, Степашина».

Степашин, отстраненный от руководства ФСБ после рейда Басаева на Буденновск в июне 1995 года, в то время работал начальником административного департамента правительственного аппарата. Я планировал позднее продвинуть его на должность министра внутренних дел вместо Куликова. Но… тут-то словами Дьяченко впервые и обозначился новый, «семейный» центр принятия решений.

Спустя годы Степашин рассказывал мне:

«Позвонил Путин, мы с ним были знакомы еще по Ленинграду, когда работали с Анатолием Александровичем Собчаком покойным, встречались много раз в Москве. Спросил:

— Сергей, можно заехать к тебе в Белый дом?

— Давай, приезжай.

Приехал, предлагает:

— Пойдем, погуляем.

Мы пошли гулять вокруг Белого дома. И он говорит:

— Сергей, хватит тебе просиживать в департаменте. Давай в Минюст.

— Вопрос с кем-то согласован?

— Ну, мы там в Кремле проговорили.

Я не стал уточнять, с кем. Спросил:

— А как Виктор Степанович? (Черномырдин, премьер-министр.)

— Виктор Степанович — сегодня скажешь, завтра он тебя пригласит.

На следующий день меня пригласил Виктор Степанович. Я сделал вид, что ничего не знаю. Он тоже сделал вид, что я этого не знаю. Ему, видимо, сказали, что был предварительный разговор. Потом меня пригласил Ельцин. Сказал, что назначает меня на минюст, поблагодарил за работу. Вот и все».

Вскоре после назначения Степашин попросил меня помочь в передаче Федеральной службы исполнения наказаний, ФСИН (тогда она называлась Главное управление исполнения наказаний, ГУИН), из МВД в Минюст. Тяжелейшим было положение заключенных переполненных колоний, тюрем, следственных изоляторов и спецучреждений: не хватало продуктов, топлива и уж совсем пыточным было состояние «тюремной медицины». На разгул венерических заболеваний, СПИДа, туберкулеза, на частые случаи применения насилия в отношении «спецконтингента» внимание российских властей обращали правительственные и правозащитные организации из-за рубежа.

Следовало учитывать и наличие международно признанного формата существования уголовно-исполнительной системы — она в большинстве стран отделена от полицейских ведомств и, как правило, контролируется именно министерствами юстиции соответствующих государств.

Аналогичные обязательства взяла на себя и Россия, вступая в такие общеевропейские организации как Совет Европы.

Но проект передачи ГУИН в Минюст вызвал ожесточенное сопротивление МВД, министра Куликова.

Степашин рассказывал:

«Мне позвонил Куликов: “Ты что делаешь? Ты что творишь? Ты всё развалишь, зеки разбегутся. Ты сам преступник”. Я говорю: “Толь, ну что ты шумишь? Как решит Борис Николаевич, так и будет”. Потом мне позвонил Ельцин: “Приезжайте”. Я приехал. Он говорит: “У меня был Куликов, он против…”. Я спокойно объяснил, для чего это делается. На Ельцина, как ни странно, большее впечатление произвели не международные наши обязательства, а то, что в тюрьмах и следственных изоляторах люди живут в скотских условиях. Как-то его эта тема, видимо, затронула. Не знаю почему…»

Противодействие Куликова привело к тому, что политическое решение о передаче ФСИН никак не удавалось формализовать в президентский указ. И Степашин обратился ко мне. Я созвал совещание для окончательного решения вопроса. Выслушав все «за» и «против», просто предложил обоим министрам и всем причастным завизировать тут же за столом заранее подготовленный проект указа — и «процесс пошел». А там и Куликова сняли, и все завершилось летом следующего года.

Одним словом, ГУИН передали в гражданское ведомство.

Вот только конечный результат оказался совсем не тем, какого мы ждали. В 2004 году уже новый президент, Владимир Путин, в рамках реформы госуправления преобразовал ГУИН в Федеральную службу исполнения наказаний — ФСИН. Формально она осталась в подчинении министерства юстиции. А по сути — стала жестокой системой произвола. О пытках в колониях и тюрьмах знают все — и из прессы, и из видеороликов (!) в интернете. Не означают ли многочисленные нынешние жалобы, что, если не по форме, то по существу Куликов был прав?

То же самое — с судебной системой. В то время «организационное руководство судами» было возложено на министерство юстиции. А это противоречило принципу разделения полномочий и ответственности судебной, законодательной и исполнительной властей — важнейшему принципу прогрессивного демократического государства. Независимость суда — гарантия прав и свобод, равенства перед законом, защита от государственного и негосударственного произвола. Председатель Верховного Суда Вячеслав Лебедев попросил подключиться к решению этого вопроса.

Общими усилиями провели через Госдуму и 8 января 1998 года приняли федеральный закон «О Судебном департаменте при Верховном Суде Российской Федерации». На Департамент и были возложены организационно-хозяйственные проблемы судов. Так российский суд стал независимым от исполнительной власти. Полная независимость как гарантия честных, справедливых решений, равенства всех перед законом?

Увы… До сих пор не уверен, что мы поступили правильно, согласившись предоставить судейскому корпусу такие привилегии и полномочия, право «самоочищаться и самосовершенствоваться». Это не раз было предметом наших бесед с председателями Верховного суда Вячеславом Лебедевым и Высшего арбитражного суда Вениамином Яковлевым. Они отстаивали целесообразность такого подхода и говорили, что пройдет немного времени — и гордые судьи привыкнут отвергать попытки административного вмешательства, станут дорожить своим высоким статусом так, что будут неуязвимы к попыткам давления и подкупа. Читатель может сам оценить, насколько сбылись эти надежды сейчас, спустя двадцать пять с лишним лет.

На фотографии сидим рядком да смеемся ладком с Чубайсом, Немцовым, Путиным и Кохом. Смеемся, потому что контраст формально-бюрократической важности и практической бессмысленности мероприятия — учредительного съезда Союза прогрессивных сил, склепанного под Черномырдина, — уж слишком очевиден[310].

Скучное официозное мероприятие запомнилось лишь дружеским подколом Коха, адресованным Немцову. Кох пытался рассказать какую-то историю, а Борис Второй (как его, посмеиваясь, называли в недолгие месяцы пребывания в статусе любимчика и почти официального преемника Ельцина) все перебивал его. Кох заметил: «Борис, с тобой хорошо дерьмо кушать». — «Это почему?» — возмутился первый вице-премьер. «А ты все время вперед забегаешь». По иронии судьбы в нашумевшем деле «Союза писателей» 1997-го года кушать означенный продукт забежал вперед именно Кох.

Чубайс оставался за пределами того круга, который стали именовать «семьей». Его нацеленность на построение современной либеральной экономики, способности выдающегося управленца рассматривалась благожелательно. Но лишь до тех пор, пока не создавали проблем президенту и его ближайшему окружению.

Предсказуемым оселком оказалась приватизация. Началось все, однако, в согласии: предстояло завершить махинацию под названием «залоговые аукционы»[311] и передать в собственность олигархам, поддержавшим на выборах Ельцина, бывшие у них в залоге акции крупнейших предприятий (правительство по долгам предсказуемо не расплатилось). Теперь эти акции выставили на второй этап аукционов, проведение которых поручалось тем олигархам, которых и «назначили» завладеть активами.

Для этого на глазах у всей страны от участия в торгах в неприкрытой и циничной форме отгоняли конкурентов, самые лакомые предприятия уходили фактически по стартовой цене. В бюджет по итогам второго этапа поступали крохи (обычно меньше процента[312]). За пять лет до того я с одним из своих товарищей говорил о том, что Гайдар и его команда выбрали курс не просто на построение капитализма, а на ускоренную сверхконцентрацию капитала любой ценой, и вопрос лишь в том, как народ это проглотит, и проглотит ли вообще. В эти месяцы вспоминал я те разговоры регулярно.

Отлаженная система дала сбой в начале мая, когда на приватизацию «Сибнефти» в пользу, как тогда думали, Березовского (что реальным собственником стал Роман Абрамович, фамилия которого начала шелестеть по коридорам только спустя несколько месяцев, чтобы зазвучать в 98-м и загреметь в 99-м, выяснилось позднее), незваным гостем на пир явился еще один член президентской денежной бригады — Потанин, залоговый владелец «Норильского никеля» и вообще мотор всей этой комбинации. Он ушел в марте с поста первого вице-премьера, где отвечал за экономическую деятельность правительства, в том числе и за реализацию плана залоговых аукционов[313]. Его, как всегда поступали с «нарушителями конвенции», до аукциона нахально не допустили, но этот случай вызвал скандал, ставший еще одной пробоиной в репутации президентской команды[314].

Кризис разразился летом. От знакомых из «олигархического круга» я стал слышать почти одними словами излагавшуюся мысль: «Толик [Чубайс] заигрался. Не понимает: как мы его поставили, так мы его и уберем».

Речь шла о подготовке к аукционированию компании «Связьинвест».

Родившимся и повзрослевшим в эпоху мобильной связи, интернета и Wi-Fi сложно представить особенности коммуникаций того времени. В их основе лежали провода (медные пары), соединявшие стационарные телефоны (а других и не было) с телефонными станциями — в крупных городах автоматическими (АТС), в городах поменьше и в сельской местности — еще с ручной коммутацией[315]. Люди годами стояли в очереди на подключение их жилья к АТС и бегали на улицу к телефонам-автоматам, или к соседям-счастливчикам, или в ближайшее административное здание (это когда стоял вопрос жизни и смерти). Появление десятков тысяч новых хозяйствующих субъектов, расширение международных связей — все это делало рынок проводной связи (мобильные сети тогда уже вызывали интерес, но о том, чтобы всерьез потеснить проводные линии, речь еще не шла, а про Wi-Fi и помину не было) чрезвычайно привлекательным и для портфельных, и для стратегических инвесторов.

На кону была еще и спутниковая доставка телевизионного и радиосигнала. А значит, не только деньги, но и огромный медийно-политический ресурс. Гусинский стал проталкивать приватизацию «Связьинвеста» — договорился с Черномырдиным, с вице-премьером Владимиром Булгаком, отвечавшим за связь, с ФСБ, ФАПСИ, и соответствующее решение приняли. По тем временам это было достижение — само правительство довести пакет до приватизации не смогло бы.

Гусинский был уверен, что за эти труды и за участие в президентской выборной кампании ему воздастся, что «Связьинвест» «по справедливости» причитается ему[316]. В ходе переговоров с правительством первоначальная цена пакета выросла примерно в четыре раза и теперь он считал, что дело в шляпе. Но Чубайс, проникшийся идеей «мы будем жить теперь по-новому», буквально поклялся, что теперь махинациям и междусобойчикам конец, что аукцион по «Связьинвесту» создаст прецедент и эталон работы в будущем: кто больше даст, тот и получит. Его репутация позволяла надеяться: этот сможет. Однако теперь он был не «маршалом» объединенных сил бюрократии и бизнеса, как в блистательной избирательной кампании 1996 года. Теперь ему предстояло возглавить борьбу бюрократии с бизнесом. Не имея за спиной ни мощной политической поддержки больного президента и премьер-министра, ни серьезных информационных ресурсов, Чубайс вступил в схватку, жертвой которой сам же и стал.

Гусинский понял, что борьба предстоит нешуточная, и взял в союзники Березовского[317]. Вдвоем они предъявили Чубайсу своего рода ультиматум: «Связьинвест» должна уйти им по цене, о которой уже договорились с Альфредом Кохом. Ультиматум был отвергнут: искусственных ограничений для участия не будет, выиграет тот, кто больше заплатит.

В июле Чубайс ненадолго отправился в отпуск во Францию. К тому моменту уже был ясен круг основных претендентов на «Связьинвест»:

● финансовый альянс Потанина и знаменитого американского инвестора Сороса, представленный компанией MUSTCOM Ltd.;

● альянс медиамагнатов Гусинского и Березовского в союзе с финан-совой империей Фридмана (компания «ТелеФАМ Б.»).

На встрече с обеими сторонами во Франции позиция первого вице-премьера осталась неизменной, и в столкновении принципиальности с жадностью началась война недавних победителей Зюганова, Коржакова и Лебедя друг с другом. Я старался держаться от этой истории подальше, поскольку недавняя моя работа в «МОСТе» автоматически позволяла считать любое мое суждение предвзятым.

Но у руководителя АП Юмашева и его главной помощницы в вопросах настройки президентского мнения Татьяны Дьяченко возможности уклониться от участия в конфликте не было — они понимали, что начинающаяся война ничем хорошим для правящего класса не кончится. От бесед с ними осталось впечатление, что они согласны с подходом Чубайса, с тем, что нужно устанавливать прозрачные правила отчуждения госсобственности и наполнять бюджет солидными деньгами. Только так можно было обеспечить выплаты бюджетникам и более или менее спокойную обстановку в стране. Вопрос в том, где и как провести черту, отделяющее время ловкачества от времени институциональной прозрачности. Поэтому и звучало: «Но ведь Владимиру Александровичу [Гусинскому] уже обещали [отдать “Связьинвест”]».

У Чубайса и Немцова была позиция не вмешивать президента в историю со «Связьинвестом». Они рассчитывали, что их собственного веса хватит, чтобы справиться с оппонентами (рейтинг Немцова как потенциального кандидата в президенты достигал на тот момент 30 %). Роковая ошибка: они недооценили ресурсы оппонентов: контролировавшиеся ими СМИ и… их службы безопасности, которые начали усердно «копать» под двух вице-премьеров.

Остановить эту свару мог бы Ельцин, но настоящий — тот, кто, рыкнув, заставил бы бизнесменов умерить свой пыл. Но того Ельцина уже давно не было, а этот не мог. Физически[318].

25 июля состоялся аукцион. При стартовой цене в 1,18 миллиарда долларов MUSTCOM предложил 1,875 миллиарда против 1,71 миллиарда «ТЕЛЕФАМ Б.» и выиграл.

Мировая экономика оценила этот результат как огромный успех — акции «Связьинвеста» выросли сразу на 60 %. Мнение Гусинского и Березовского с мнением мировой экономики не совпадали, и они посулили Чубайсу с Немцовым кару лютую. Гусинский так мне объяснил суть претензий. Во-первых, Потанин обещал не заявляться, потом — заявляться только для проформы, а сам всех обманул. Во-вторых, Потанин обманным путем выведал, сколько они намерены заплатить и на 10 процентов перебил их ставку. В-третьих, Потанин платит не своими деньгами, а деньгами Государственного таможенного комитета, средства которого Чубайс разместил без конкурса в потанинском банке «ОНЭКСИМ». В-четвертых, Потанин уже много нахватал.

Чубайс парировал: «А что, Гусь своими кровными за все платить собирается? Нахапал денег у Рэма [Вяхирева, главы «Газпрома» — Е.С.] и строит из себя невинность. И никто ему ничего не обещал — врет. А то, что мы, на минуточку, на 165 миллионов долларов больше в бюджет получили — это что, ничего не значит?!»

Нетрудно заметить, что совсем уж белых одежд в этой истории найти нельзя, но подход Чубайса был намного более здравым.

Аукцион кончился — началась война.

Службы безопасности «МОСТа» и «ЛогоВАЗа» (то есть Гусинского и Березовского) начали энергичную охоту на Чубайса и его команду. Результат был получен почти сразу: под раздачу попал Немцов, решительно поддержавший Чубайса. В первых числах августа в «Новой газете» вышла статья журналиста Александра Минкина «Я люблю, когда тарелки очень большие» — со стенограммой разговора Немцова и Лисовского о выплате последним первому гонорара в 75 тысяч долларов за автобиографическую книгу «Провинциал». Речь шла о том, что из-за задержки выплаты Немцов не может подать собственную декларацию о доходах, что предусматривалось подготовленным нами с аппаратом правительства указом президента.

Меня в стенограмме разозлила фраза Немцова: «Я не могу заполнять декларацию. Я — автор указа, и не могу ее заполнить». «Ну, и нахаленок, — подумал я. — Он — автор указа! Пришел на все готовое и хвастает».

Была в той статье многозначительная закладочка: «Еще один вице-премьер России — Альфред Кох (глава Госкомимущества) — написал книгу “Приватизация в России: экономика и политика”. Не знаем, какова она в толщину, но швейцарская фирма Servina Trading S. A. заплатила Коху авансом 100 тысяч долларов».

Роковое значение имело здесь слово «авансом». Сразу запахло жареным.

Березовский как заместитель секретаря Совета безопасности принял пас от Гусинского и стал наседать на Генерального прокурора с требованием возбудить уголовное дело в отношении Коха. Тут-то Скуратов и сказал мне: «Вы бы, Евгений Вадимович, объяснили вашим друзьям олигархам, чтобы они думали, когда лезут ко мне с просьбой возбудить уголовные дела друг на друга. А то они потом помирятся и попросят дело закрыть. А мы — прокуратура, а не форточка: открыл-закрыл».

«И он послушно в путь потек, и к утру возвратился с ядом[319]» — быстро соображающий Кох, узнав, к чему клонится дело, через неделю уехал в США и оттуда известил, что уходит в отставку. Вовремя: 1 октября прокуратура Москвы по поручению Скуратова возбудила против Коха уголовное дело по признакам злоупотребления должностными полномочиями.

Кажется, 25 октября я приехал в Белый Дом к Чубайсу обсудить некоторые рабочие вопросы. Разговор перешел на тему бушевавшей уже информационной войны, и Чубайс с негодованием высказался о том, что «эти гады» заставили Коха уехать из страны, хотя он ни в чем не виноват. Я возразил: не так уж и ни в чем.

И тут… Чубайс с тем же возмущением, как о чем-то второстепенном, сказал:

— Ну, и что. И мы получили аванс за будущую книгу.

— Как?! Какую книгу?! Когда?!

— Мы напишем историю приватизации в России. Заключили договор и получили аванс. Я, Казаков, Кох, Мостовой, Бойко. В начале июня.

— Но книга-то написана?

— Еще нет, но скоро напишем.

— А от кого аванс?

— От издательства, от «Сегодня-пресс».

— Так оно же потанинское! Анатолий Борисович, получается, вы перед аукционом по «Связьинвесту» получили от Потанина деньги ни за что, и он со скандалом этот аукцион выигрывает! Это же однозначно будет рассматриваться как взятка!!!

Чубайс заметно встревожился.

— Вы так думаете?

— Да как же иначе, Анатолий Борисович?! А вокруг вас Гусь с Березой все с микроскопом проверяют и не сегодня — завтра все это всплывет.

— Тут и копать не надо: деньги на мой счет в «МОСТ-Банке» пришли. Что же делать?

Хороший вопрос. Что тут поделаешь. Удар неизбежен, можно только пытаться его смягчить. Смотрел на этого умного, опытного человека и не понимал, что это такое: беспечность, ослабление этических норм?

— Во всяком случае, нужно сделать, чтобы СМИ узнали об этом от вас, а не из скандальной публикации. Нужно самому об этом объявить.

Чубайс подумал и согласился:

— Пожалуй, вы правы.

— Желательно еще сказать, что полученные деньги планируется израсходовать на какие-то «богоугодные» цели.

Чубайс принял и это. На этом мы расстались, обсудив еще некоторые детали. Выглядел он подавленным.

Во вторник в газетах действительно появилось его интервью на общеэкономические темы, где он как бы мимоходом сказал: «Мы подготовили фундаментальную монографию… Замысел был таков, чтобы сделать это к пятилетию приватизации, к 1 октября, но, к сожалению, не успели вовремя… 95 % гонорара за это издание мы вносим для того, чтобы создать специальный фонд защиты частной собственности в России»[320].

Может быть, это и помогло бы. Но Чубайс и Немцов прорвались к Ельцину (а посетителей президент принимал все реже, и потому ценность доступа «к президентскому уху» возрастала громадно) и настояли на отставке Березовского с должности в Совете безопасности. Разумный, но сильно запоздалый шаг: Березовский, не стесняясь, использовал высокий государственный пост в личных бизнес-интересах, и гнать его взашей было давно пора. Однако это взорвало неустойчивое информационное равновесие, которое с трудом сохранялось усилиями Юмашева и Дьяченко.

Несмотря на возражения Юмашева, указ был подписан 4 ноября. Таким до красноты злым я нового руководителя АП не видел: «Я еле сдерживал Гуся и Березу, а эти м…ки всё испортили. Теперь я слова за них не скажу, пусть разбираются сами». Чтобы отмежеваться от «молодых реформаторов», он через пресс-службу АП объявил: отставка Березовского произошла по инициативе Чубайса и Немцова (читай: я к этому не причастен). Надежды удержать ситуацию «в рамках» пошли прахом. Московская прокуратура занялась исследованием «Союза писателей» (так глумливо называли высокопоставленный авторский коллектив), вал публикаций нарастал. Сразу выяснилось, что деньги уже не только получены, но и частью потрачены (Кох, например, перевел их за рубеж), то есть никакими благородными помыслами тут и не пахнет, и оргвыводы не заставили себя ждать.

Сначала уволили с должности первого заместителя руководителя АП Казакова. Потом — Бойко и Мостового из правительства. Чубайс тоже просил об отставке, но лишился «только» поста министра финансов, сохранив пост первого вице-премьера.

Травля Чубайса и его команды подытожила политический год. Беспощадная схватка, участники которой поливали друг друга помоями, добила остатки репутации демократов, из которых именно «команда Гайдара» слыла честной и бескорыстной (напомню, за попытку обвинить их в жульничестве пришлось публично извиняться еще Руцкому). Теперь же в глазах измученных оскудением людей они (да и демократы заодно) выглядели еще и мелкими (100 тысяч долларов и по тем временам уже был не масштаб) жуликами.

Но и их оппоненты вырыли себе яму, в которую провалились через несколько лет. Способность двух талантливых, но до безумия жадных бизнесменов сотрясать государство («Два еврея дерутся — всю страну трясет», — выдал однажды в их адрес очередной свой перл Черномырдин) привела к тому, что годы апофеоза «четвертой власти», вначале обеспечившей победу Ельцину, а потом наказавшей неугодных вице-премьеров, тогда же закончились и начался закат. И Гусинский, и Березовский лишились своих медиаимперий, бизнеса и статуса уже через три года и вынуждены были из страны бежать. Журналисты (особенно тележурналисты) лишились возможности работать иначе как в государственных и окологосударственных СМИ.

Все сестры остались без серег.

Так ушла последняя команда Ельцина, сформировавшаяся во время предвыборной кампании 1996 года. После этого у президента слаженной группы единомышленников уже не было. Осталась «семья». Кончился курс демократических преобразований, начался курс на престолонаследие.

А приватизация «Связьинвеста» закончилась тем, что купленный Потаниным и Соросом блокирующий пакет акций сменил несколько хозяев и в 2010 году вернулся государству. Эту сделку Сорос назвал «худшей инвестицией в своей жизни».

Мне иногда приходилось заниматься претензиями, адресованными президенту. Однажды получил «в работу» подобный судебный иск — не от кого-нибудь, а от Коржакова.

Коржакову и Барсукову после отставки не предложили соответствующих их амбициям и статусу должностей в госслужбе (другое дело, что и амбиции, и статус у обоих, особенно у Коржакова, были больше делом случая[321], чем реальных достоинств). Я свою отставку воспринимал спокойно: уволили, и ничего страшного. Думал, и другие считают также. Возможностей построить полноценную жизнь иначе как на спине налогоплательщика в те годы уже было предостаточно. Тем более что определенная «подушка безопасности», и немалая, у них, у Коржакова и Барсукова, имелась.

Я, конечно, был неправ. Для многих покинуть госслужбу — все равно, что быть изгнанным из рая. И если Барсуков стоически терпел выпавшие на его долю трудности (позднее с разрешения Ельцина я устроил его на работу в Совет Безопасности), то Коржаков из ближайшего друга, поверенного семейных тайн, кума и крестного отца внука Глеба, безотказного собутыльника превратился в обличителя президентских нравов, «ворошителя грязного белья». Месяц за месяцем он пускал в ход ставшие ему известными семейные и околосемейные тайны вперемешку с небылицами собственного производства. Это было неприемлемо. Каждый сотрудник личной охраны наблюдает много такого, что и по закону, и по совести должно умереть вместе с ним. Так у нас, так и за рубежом. «Все что происходит на Миле — остается на Миле. Это закон!»[322].

Поведение Коржакова вызывало оторопь и осуждение всех, в том числе его бывших коллег-подчиненных, хорошо понимавших, насколько происходящее дискредитирует всю службу и идею личной охраны. В оправдание он нес околесицу, что «это Ельцин его предал», словно бы не понимая разницы между полномочиями и ответственностью президента, его нанявшего, и своими — рядового человека, и так получившего от судьбы сверх талантов и меры. Не его первого уволили, не его и последнего. Но только ему пришло в голову так бессмысленно обижаться и так подло мстить. Ельцин это до поры терпел, но в конце концов потребовал уволить бывшего охранника с военной службы и самолично продиктовал формулировку увольнения.

И вот в начале ноября 1996 года Коржаков обратился в Кунцевский межмуниципальный районный суд с иском к Ельцину — с требованием защитить его честь и достоинство. Сделал это за несколько дней до операции на сердце Ельцина, и за таким шагом виделся циничный расчет на то, что президент умрет на операционном столе. А многим казалось, что бывший охранник еще и пытается своим иском помочь бывшему шефу покинуть земной мир. У его искового заявления была комичная особенность: адреса истца (Коржаков) и ответчика (Ельцин) почти совпадали, поскольку оба числились в «президентском доме»[323] на Рябиновой улице. Не вникнув в текст, подумаешь: соседи ссорятся из-за порядка на лестничной клетке.

Районный суд передал дело в Верховный суд (только ему подсудны дела с участием президента страны).

Мне, соответственно, предстояло доказывать, что защищать там нечего. Привлек к работе видных российских юристов во главе с Генри Резником. Они тщательно проанализировали все выступления процессуального оппонента, подготовили исчерпывающую аргументацию. До сих пор с интересом и удовольствием вспоминаю общение с этими виртуозами судебных тяжб и результат наших усилий.

ВЕРХОВНЫЙ СУД РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ.

Решение от 18 июня 1997 г. № ГКПИ 97-259.

Заявитель Коржаков А. В. Ответчик Президент РФ

В распоряжении Президента РФ № 519-рп от 27 октября 1996 г. о поручении руководителю ФСО России представить материалы к увольнению генерал-лейтенанта Коржакова А. В. с военной службы указано на то, что последний после освобождения от занимаемой должности начальника Службы безопасности Президента РФ выступил с рядом клеветнических заявлений в адрес Президента РФ и членов его семьи, а также допустил разглашение информации конфиденциального характера, ставшей ему известной в связи с исполнением служебных обязанностей, публично высказываемые Коржаковым А. В. угрозы разглашения известной ему служебной информации направлены на дискредитацию ряда высших должностных лиц государства, указанными действиями генерал-лейтенант Коржаков А. В. допустил грубые нарушения обязанностей военнослужащего, этических норм, запятнал честь российского офицера.

Коржаков А. В. обратился в Верховный Суд РФ с иском к Президенту РФ и Администрации Президента РФ о защите чести и достоинства, поставил вопрос об обязании Президента РФ издать новое распоряжение, которым опровергнуть изложенные в распоряжении и распространенные впоследствии сведения. Коржакову А. В. отказать в удовлетворении иска».

Не без доли злорадства переправил истцу решение Верховного Суда, завершив сопроводительное письмо словами: «В связи со вступившим в силу решением Верховного суда РФ прошу впредь в переписке с Администрацией президента РФ слова “Честь имею” не использовать». Подействовало.

С тех пор на вопрос, почему я никогда не пытаюсь опровергнуть вранье Коржакова в свой адрес, терпеливо объясняю, что:

а) бессмысленно читать книги лжеца (а клевета — по определению ложная информация);

б) бессмысленно бороться за то, чтобы признавать человека дважды клеветником Российской Федерации.

Развитие российской экономики в 1997 году давало робкие основания для оптимизма.

При том что около 20 % населения продолжали выживать на доходы ниже прожиточного уровня, ВВП страны вырос на 1,4 % (по паритету покупательной способности — на 3,5 %), до 5700 долларов США на человека), годовая инфляция сократилась до 11 % (а во втором полугодии в пересчете на год — до 2,3 %).

Это позволило с 1 января 1998 года деноминировать рубль в 1000 раз. Благодаря тому, что об изменениях объявили заранее, удалось впервые избежать панических настроений и слухов об очередной скрытой конфискации денежных накоплений. К концу лета были ликвидированы долги по пенсиям и денежному содержанию военнослужащих, сократились задолженности по зарплатам бюджетников. Появился интерес к долгосрочному инвестированию у зачатков среднего класса. Село порадовало хорошим урожаем зерновых (на 28 % выше прошлогоднего, 85 млн т). Был проведен ряд решений по укреплению налоговой дисциплины, в том числе отказ от налоговых зачетов, достигнуты договоренности о реструктуризации внешних долгов России (фактически — отсрочке выплат по ним).

Казалось, дно падения экономики достигнуто, и впереди подъем.

Но тут снизу постучали.

В декабре я был у Чубайса, когда помощник занес какую-то бумагу. Прочитав ее, Чубайс буквально схватился за голову и каким-то осекшимся голосом выдавил: «Еще и это». Цена российской нефти упала ниже 10 долларов за баррель (с 21 в начале года).

23 октября 1997 году произошел обвал на рынках заимствований «азиатских тигров» — Таиланда, Индонезии, Южной Кореи, Малайзии. Чтобы заткнуть образовавшиеся финансовые дыры, и вообще «от греха подальше» крупные инвесторы стали выводить деньги с развивающихся рынков, в том числе с российского, главными инструментами которого тогда были государственные краткосрочные облигации (ГКО) и облигации федерального займа (ОФЗ). Российский фондовый рынок за один день просел более чем на 5 %, что повлекло резкое увеличение стоимости обслуживания ГКО и ОФЗ.

Когда в начале 1993 года объявили о выпуске ГКО, мне казалось, что наконец появится свой финансовый инструмент, способный составить конкуренцию доллару в качестве средства хранения накоплений.

Может быть, так и вышло бы, но постоянный непомерный дефицит государственного бюджета превратил ГКО и ОФЗ из механизмов накопления в механизм расходования. (Вдобавок многие чиновники сами стали играть на этом рынке, что я считал недопустимым. Об этом у меня на Лубянке был неприятный разговор с Александром Починком, который, наоборот, верил в то, что чиновники просто должны играть в ГКО.)

Теперь смягчить последствия глобального шока могла лишь разумная девальвация рубля. По пути девальвации национальной валюты пошли тогда не только «тигры», но и ряд других государств. Россия снова выбрала особый путь, который привел ее к дефолту уже следующим летом.

Мне, как оракулу, это стоило двух провалов.

Как у многих отставников, в кабинете у меня есть «стена тщеславия», на которой фотографии, грамоты и прочие реликвии времен служебного апогея. Среди них Благодарность Президента Российской Федерации «За активное участие в подготовке» послания Президента Федеральному собранию 1998 года.

В начале года, когда мы собрались для обсуждения уже практически готового проекта послания, я сказал, что текст не годится, что это содержательный, но нудный доклад хозяйственного руководителя. А нужна яркая речь лидера, который скажет: худшее позади, и теперь нужно вместе быстро двигаться вперед. (Это свое «худшее позади» не раз вспоминал, когда в августе грянул дефолт, и мы, власть, смачно плюхнулись не в лужу — в море издевок, презрения и глумления.)

Вскоре еще раз попал пальцем в небо. Начиная со второй половины 1996 года, в первую очередь усилиями помощников президента Батурина, Краснова и Сатарова, мы продвигали идею повышения эффективности государственного управления. К началу 1998-го она скукожилась до плана административной реформы. 21 марта в субботу собрались обсудить окончательный вариант проекта административной реформы. Материал всем понравился. Я предложил: «Давайте, публикуя проект, сразу скажем, что начнется реформа не сейчас, а только после думских и президентских выборов, то есть в 2000-м. Потому что административная реформа сейчас — гарантия того, что весь госаппарат работу бросит и начнет заниматься самообороной кресел. А у нас впереди последний год, когда можно относительно спокойно работать».

Вот не помню, как на меня в этот момент смотрели Юмашев и Дьяченко — они-то, конечно, знали, как «спокойно» будет уже через день.

В понедельник 23 марта ехал на планерку у Юмашева, когда какой-то разгильдяй зацепил мой служебный Audi на виадуке Кутузовского проспекта над будущим Третьим («Лужковским») транспортным кольцом. Пока дождался подменной машины, прошло много времени, на оперативку я безнадежно опоздал и поехал к себе на Старую площадь.

Только вошел в кабинет — звонок по АТС-1: Виктория Митина, заместитель руководителя АП, отвечавшая за развитие местного самоуправления и прославившаяся сказанной сразу после назначения фразой «Я была с президентом во все его критические дни», натуралистически созвучной рекламному слогану гигиенических прокладок.

Вопрос для человека, ничего не подозревавшего был, что называется, «на засыпку»:

— Евгений Вадимович, как же мы теперь будем жить?

— Не понял, Виктория Александровна.

Нужно заметить, что с ней мне мало приходилось общаться, и я, мне казалось, был последним человеком в АП, с кем ее тянуло бы обсуждать экзистенциальные проблемы.

— А-а, вы ничего не знаете? Ааа, вас же не было. Нас сейчас собрал Борис Николаевич и объявил об отставке Черномырдина[324]!

— А кто вместо?

— Кириенко из Минтопэнерго[325].

Повесив трубку, подумал, как же нелепы были мои слова «у нас впереди последний спокойный год». А ведь догадывался же…

Незадолго до того ко мне, как всегда, «почти вбежал» Березовский. Тоже, как всегда, отказавшись от церемониального чая, без обиняков выстрелил:

— Черномырдина надо снимать. Он больше не тянет.

И уставился, ожидая реакцию. Адекватно отреагировать было трудно: совсем недавно Ельцин сказал: «На выборы в 2000 году я не пойду… Правительство Черномырдина нужно сохранить на следующий год… Я внутренне определился с преемником». Из этого ясно следовало, в чью пользу определился президент — Черномырдин.

И все последние месяцы Березовский демонстративно «нес в массы» идею: Черномырдин — наследник. Порой он повторял это так некстати, но настойчиво, что, казалось, его цель — утопить явного фаворита. Но его СМИ работали на Черномырдина и против других возможных претендентов, его бизнес развивался благодаря поддержке премьера.

И вдруг — такой внезапный поворот. Я промямлил что-то невнятное и, проводив стремительного гостя, стал думать.

Могло быть два варианта:

а) Ельцин, а скорее — его ближний круг, решил, что стране нужен новый курс и новый перспективный лидер;

б) надвигается экономический шторм, и Черномырдина решено вывести из-под удара, чтобы в нужный момент вернуть в качестве спасителя Отечества — отличная стартовая позиция для кандидата в президенты[326].

В первом случае в премьерское кресло сядет масштабный и авторитетный политик.

Во втором — кто-нибудь, с кем можно связать надежды, но и кого не жалко положить на жертвенный алтарь.

Теперь ситуация прояснилась — надвигается шторм. Черномырдину предстоял отчет перед Думой, и можно не сомневаться, что там ему будет нелегко. Стало понятно, почему как раз в те дни, когда ко мне забежал Березовский, Кириенко удостоился аудиенции у Ельцина, вызвавшей тогда недоумение: не по чину…

Предположение косвенно подтвердилось на встрече с Ельциным. На вопрос, нужно ли кадровикам АП помочь молодому премьеру в формировании команды (у нас была проделана немалая работа по подготовке кадрового резерва), президент отчужденно ответил: «Не надо. Пусть сам». Несколько позднее Кириенко предоставили право вести экономическую политику без согласования с АП. На первый взгляд — жест доверия. А приглядись пристальнее — фигура отмежевания.

Кириенко предстояло воевать почти в одиночку. Утверждение его кандидатуры в Государственной думе растянулось на целый месяц — драгоценное время, которого и так в обрез, таяло в парламентских баталиях. Предложенная им программа была по обстоятельствам антикризисной и в первую очередь отвечала на вопрос, как нормализовать государственные финансы. Они к тому моменту уже не «пели романсы», а заходились в предсмертном хрипе. Отток по разным оценкам составил от 2,5 до 7,5 миллиардов долларов. Денежная система пошла вразнос: процентные ставки по ценным бумагам росли, а курс рубля сильно упал. Обслуживание скрытого в ГКО и ОФЗ долга требовало все больше денег.

У Кириенко было немного способов выправить ситуацию: девальвировать рубль, обесценив государственные долги и обязательства; сократить расходы бюджета, урезав надежды всех, питавшихся от этого пирога: учителей и военных, чиновников и пенсионеров; значительно увеличить поступления в бюджет.

На девальвацию Кириенко не пошел, боясь коллапса банковской системы (обслуживать свои валютные долги не смогли бы многие частные банки, а других тогда, можно сказать, и не было) и неизбежной крайне отрицательной реакции Международного валютного фонда, от которого чаяли нового транша. Вскоре стало очевидно, сколь пагубна оказалась эта нерешительность…

Сократить бюджет не дала Дума, которая «сочетала приятное с полезным»: торпедировала президентского избранника и витийствовала «в защиту народных интересов». Кириенко пошел на крайний вариант, предложив депутатам переложить всю ответственность на него и предоставив ему специальные экономические полномочия. Но и это предложение отвергли. Правительство осталось без программы действий, связанное вдобавок по рукам и ногам.

И доходы увеличить не удалось. Снова сорвался аукцион по «Роснефти», цены на нефть замерли на уровне 10–11 долларов за баррель, крупнейшие мировые рейтинговые агентства понизили рейтинг России почти до «мусорного» уровня, по стране покатился вал социальных протестов и забастовок.

Кириенко попытался перейти к ставшему впоследствии модным «ручному управлению» — выжиманию денег из конкретных бизнесов, в том числе из «Газпрома». Это стало открытием еще одного фронта: полагаться на участие бизнеса в институциональном наполнении бюджетного кошелька Кириенко уже не мог. «Эффективные бизнесмены» того времени обязательно умели спихнуть обременительные социальные обязательства на местную власть и найти схему уклонения от уплаты налогов[327]. Говоря иначе, забирать у государства олигархи были всегда рады, а наоборот — так наоборот. И когда президент и молодой премьер встречались с российскими миллиардерами и просили помочь рушащейся экономике, те самоотверженно изъявляли готовность скинуться, но так и не материализовали свою активную гражданскую позицию.

В середине лета уже почти все бюджетные доходы шли на выплату процентов по ГКО и ОФЗ. Бюджетникам денег не оставалось. Было очень трудно и стыдно общаться с людьми — речь всегда сводилась к вопросу: как нам жить? Однажды по пути в Хабаровск по метеоусловиям совершили посадку в Амурской области на военной авиабазе Украинка. На встречавших нас офицеров и членов их семей было больно смотреть: люди жили на одной картошке. И это — элита ВВС! Похожими были ощущения от встреч с членами семей офицеров Тихоокеанского флота и многими другими. И сказать, пообещать им ничего не мог: денег в казне нет.

В обиход вернулась тема импичмента Ельцина. Ее стал проталкивать генерал Лев Рохлин. Он сменил «тяготы и лишения воинской службы» на необременительный и сулящий перспективы статус депутата Государственной думы, председателя комитета по обороне и создателя левацкого национал-имперского «Движения в поддержку армии, оборонной промышленности и военной науки». В эту организацию, среди прочих, вошли ветераны и ГКЧП 1991 года, и парламентского мятежа 1993 года. Рохлин сумел внести в заезженную тему новый сюжетец: «По поручению президента Ельцина разработан план по моей дискредитации, который не исключает моего физического уничтожения… Этот план разрабатывает Евгений Савостьянов, ведущий силовые структуры в аппарате президента».

Так он пытался привлечь внимание, ощутив, что инициатива импичмента к июлю стала выдыхаться. И его движение тоже. Отметились несколькими ветеранскими акциями протеста, попробовали слепить на коленке вооруженный мятеж (сразу попали в разработку[328] и разбежались), инициировали принятие Думой постановления «О создании на территории РФ незаконных вооруженных формирований для ведения боевых действий на территории Чеченской Республики в сентябре-ноябре 1994 года». Пункт 2 Постановления, затаенно адресованный мне и зловредному для оппозиции представителю президента в Думе Котенкову, гласил: «Предложить Генеральной прокуратуре определить причастность должностных лиц… и дать правовую оценку». Пришлось что-то писать и объяснять, отрываясь от дел. Теперь вот Рохлин поддал жару и определил меня в собственные убийцы.

Узнать, откуда пришла к нему эта чепуха, не успел — вскоре он погиб не от рук Савостьянова или Александра Шохина (его генерал тоже определил себе в ли освальды). Пулю в голову пустила ему жена Тамара, измученная семейными обстоятельствами.

Картина была понятна, особенно тем, кто знал о непростой ситуации в его семье.

Адвокаты, чтобы оправдать ее, выбрали примитивную тактику: мол, ночью в дом проникли «люди в черном», убили генерала, а вдову запугали и заставили взять вину на себя. Все бы ничего, но такую же легенду использовали только что французские адвокаты в деле о русском недоросле, застрелившем членов своей семьи и их гостей под Парижем.

Несмотря на очевидную ясность обстоятельств, гибель Рохлина осталась одним из любимых мифов воинствующей оппозиции, но за пределы этой секты так и не вышла.

В общем, правительство и АП были подобны осажденному лагерю, вокруг которого слева — враги в Федеральном Собрании, справа — озлобленные нуждой люди. И тут с ожесточенной остротой развернулась новая интрига, инициированная «злым гением».

Через несколько дней после отставки Черномырдина зашел к секретарю Совета безопасности Андрею Кокошину. Застал у него Березовского.

— Вот, Евгений Вадимович, — в голосе Кокошина была слегка нарочитая веселость, — Борис Абрамович жалуется, что Ковалев (директор ФСБ Николай Ковалев) его убить хочет.

Думая, что речь идет о какой-то шутке, я вежливо улыбнулся и посмотрел на «жертву», на оживленном челе которой не проступало ничего макабрического.

— Это совершенно серьезно. У меня есть сведения, что ФСБ поставила своим сотрудникам задачу меня убить.

В эти секунды лицо Кокошина выражало приблизительно такое же радостное облегчение, которое испытывал, наверно, Атлант, переложив небосвод на плечи Геракла. При всем нежелании влезать еще и в эту склоку, не сулившую ничего приятного, отказаться не мог: «президентские кадры» были за мной, и разбирать их провинности — реальные и мнимые — приходилось мне.

— Они что, вам сами об этом рассказали?

— Да.

— И они готовы дать официальные показания?

— Да.

— Пусть тогда сегодня явятся ко мне. Приму в любое время.

Это, конечно, выглядело шокирующе. Сам по себе заказ на спланированную внесудебную расправу офицером «при исполнении» — полная дискредитация всего правопорядка в стране, преступление особо тяжкое. А тут еще и обстоятельство, крамолу чрезвычайно отягощающее, — Березовский хоть в то время и не был при должностях, но в недавнем прошлом являлся заместителем секретаря Совета безопасности[329]. Скандал! Одно предположение, правда, сразу мелькнуло:

— А кто будет звонить?

— Литвиненко.

Как всегда…

В тот же день ко мне явились сотрудники УРПО (Управление по разработке преступных организаций) Александр Гусак, Александр Литвиненко, Андрей Понькин, Виктор Шебалин, Константин Латышонок.

Вел разговор Литвиненко. Вел убежденно, напористо — эту его манеру я уже знал. Его непосредственные начальники Гусак и Шебалин в основном помалкивали, уперевшись взглядом куда-то под стол. Остальные двое тоже выглядели неуверенно, что, впрочем, легко объяснить магией высокого кабинета, ходить по каким они явно не привыкли. При том, что они поддакивали Литвиненко, чувствовалось разное отношение к произошедшему.

Суть рассказа сводилась к следующему. В прошлом декабре (27 числа) во время совещания с работниками отдела их куратор из руководства УРПО Камышников приказал убить Березовского. Это был фрагмент общего разговора о том, как можно побороть организованную преступность. Прежде, чем перейти к следующей фазе нашей беседы, задал главные вопросы, обращаясь непосредственно к Литвиненко:

— Почему же вы, если поставленную задачу убить Березовского восприняли серьезно, не обратились к нему немедленно? (Литвиненко, напомню, был на короткой ноге с Березовским. Гораздо более короткой, чем допускала служебная этика.) Почему не стали сразу противодействовать приказу? За прошедшие три с половиной месяца его могли действительно убить, имейся такой план. Вам не кажется странным, что такой приказ отдан публично, в присутствии многих сотрудников? Если такой план был, почему он не осуществлен?

Литвиненко, что называется, поплыл, а остальные явно не спешили прийти ему на выручку.

— Сейчас вы напишете мне докладные записки. Прошу друг с другом не консультироваться и написанное не обсуждать.

«Пятерка» нервно заерзала: к такому повороту они явно не были готовы.

Вызвал сотрудников комендатуры и Управления кадровой политики. Приказал развести заявителей по разным комнатам и углам, дать им бумагу.

Когда кабинет опустел, стал думать, что же делать дальше. Картинка, в общем, складывалась понятная. Наверное, был разговор о том, как повысить эффективность и быстро добиваться желаемых результатов. Литвиненко, скорее всего, оседлал любимую тему, с которой уже приходил ко мне по просьбе Березовского: создание российского аналога латиноамериканских «эскадронов смерти». Камышников, который, как и многие его коллеги, ненавидел Березовского (богатый жулик, еврей, конструктор Хасавюртовского соглашения — я хорошо знал эти и другие мотивы, мягко говоря, нелюбви многих спецслужбистов к нему) вполне мог высказаться примерно в таком духе:

— Надо их (преступников) убивать? Хорошо. Для начала ликвидируй Березовского.

Фраза вовсе не так безобидна (типа шутка у меня такая), как может показаться на первый взгляд. За ней может скрываться и зондаж готовности сотрудников к выполнению подобных задач, и завуалированное поручение в надежде на то, что задание выполнят, а инициатор сможет сослаться на эксцесс исполнителя: дескать, я пошутил, а он, дурак, выстрелил. Вот только никак это не увязывалось с тем, что поручение было дано именно Литвиненко. О его отношениях с Березовским знали все, и сомневаться в том, что он сольет информацию «жертве», не приходилось. И уж, конечно, такие приказы публично не отдают.

Что же со всем этим делать? Многое зависело от того, что напишут пришедшие. Меньше, чем через полтора часа они снова были в моем кабинете. Прочитал пять докладных — предположения подтвердились: глупая злая трепотня Камышникова, и не более того. Только Литвиненко упорствовал в отстаивании заявленной позиции. Остальные высказывали большую или меньшую долю сомнений, вплоть до почти полного отрицания криминальной составляющей в мужчинском разговоре.

Можно было бы цыкнуть на них: мол, не валяйте дурака и не отнимайте у занятых людей время. Но понятно, что и в системе (ФСБ) демарш им с рук не сойдет, и Березовский через свои СМИ поднимет шум вселенский.

Значит, нужно действовать сугубо формально. Позвонил генеральному прокурору и кратко обрисовал ему картину. Скуратов был заметно ошарашен. Предупредил его, что сейчас же переправлю докладные записки с добавлением от себя главному военному прокурору для принятия решения в установленном процессуальном порядке. Скуратов подтвердил, что иного решения в этой ситуации и быть не может.

Позвонил главному военному прокурору Юрию Демину. Во время этих разговоров пришедшие заметно поникли. Не знаю, сулил ли им Березовский, что по итогам нашей встречи враги их — и Камышников, и Хохольков (начальник УРПО) — «низринуты будут». Но к тому, что придется теперь влезать в процесс, который по звонку можно начать, но не остановить, и в котором теперь придется отвечать за каждое сказанное слово, они, похоже не готовы.

Уже уходя, некоторые из них сказали: «Евгений Вадимович, мы же сами видим — ничего серьезного тут нет».

— Вот следователю и объясните, — ласково напутствовал их я.

Эта история показала, как трудно сохранять контроль над подразделениями, которым предоставлены специальные полномочия и какие могут быть последствия при малейшем ослаблении контроля. Как легко руководители и кураторы таких подразделений попадают в зависимость от действий своих подчиненных. Здесь все осложнялось еще и плохим подбором кадров: прошло немного времени, и наружу полезли сообщения о крайне негативных и даже преступных действиях некоторых сотрудников УРПО. Это было неизбежно, учитывая информационные ресурсы противостоявших сторон. Но нужно минимизировать моральный ущерб, который эта шумиха могла нанести власти.

Переговорив с каждым порознь, потребовал, чтобы и Березовский, и Ковалев не раздували вокруг случившегося шумиху. Подействовало ненадолго: уже через пару дней в «березовских» СМИ начались утечки, комментарии, все больше поднимавшие температуру скандала.

ФСБ ответила, и в газетах появилась «компра» на Литвиненко, да такая неуклюжая, что получалось — в элитном и сверхответственном подразделении главной российской спецслужбы работают отпетые уголовники. Пришлось приглашать Ковалева и Березовского на прямой разговор. Для создания баланса на встрече пригласил и Гусинского, у которого на тот момент отношения с Березовским снова стали дружескими.

Березовский настаивал, что замысел его убить — реален. В конце концов не выдержал и Гусинский, сказав, что нельзя же все это (публичное поручение на ликвидацию) воспринимать всерьез.

— Володя, ты так говоришь, потому что тебя самого никогда не взрывали.

Это правда. Чаша сия Гусинского миновала. А вот Березовского тогда, в июне 94-го, смерть миновала случайно. Но картина, как отлетела в сторону голова водителя, засела в его памяти навсегда[330]. Кстати сказать, тогда организаторами покушения он называл как раз Гусинского и Лужкова[331].

После долгого неприятного разговора сошлись на том, что до сентября, когда военная прокуратура обещала дать предварительные результаты расследования, обе стороны постараются не добавлять черной краски в и без того уже малопривлекательный фасад власти.

Но еще до сентября в этой интриге произошли решительные изменения, связанные с быстрым выдвижением будущего президента России: в конце июля в отставку был отправлен Ковалев (вскоре распущено и УРПО). Березовский, хоть и не участвовал в этом лично (инициатором стал Кириенко, недовольный недостаточной активностью ФСБ в борьбе с организаторами блокады железных дорог), в очередной раз одержал верх: враг повержен, место директора ФСБ освободилось, причем в заполнении вакансии он мог поучаствовать лично.

Я уже говорил, что с лета 1997 года некоторые кадровые решения стали приниматься без моего участия, без участия Управления кадровой политики. Но есть решения и Решения. Важнейшим из таких Решений стало назначение Путина директором ФСБ. Тоже по предложению Кириенко.

Еще в мае его назначили первым заместителем главы Администрации президента. Первого заместителя за редким исключением назначают по личному представлению начальника. Им бывает тот, кто пользуется особым доверием первого руководителя, обычно часто задействованного во внешних сношениях и доверяющего текущее управление первому заместителю.

Назначение Путина говорило о том, что он является членом «узкого политбюро»[332] в составе Дьяченко, Юмашев, Березовский. Плюс менее публичные Роман Абрамович и Александр Мамут, о близости которых к кругу избранных ходило все больше слухов.

У этого назначения был нюанс, связанный с делом Собчака.

В сентябре 1996-го меня посетила его супруга Людмила Нарусова, просившая пресечь произвол правоохранительных органов в отношении мужа. В душе я был с ней солидарен: дело начали по настоянию Коржакова, по мотивам политическим — убрать перспективного и непослушного политика. На Собчака давили так, что он в конце концов оказался с сердечным приступом в клинике у известного кардиохирурга и военного врача Юрия Шевченко[333].

Мы обсудили ситуацию со Скуратовым, который, к моему удивлению, был настроен категорично: дело возбуждено обоснованно — и предложил мне самому ознакомиться с материалами. Прочитав их, я расстроился: действительно, Собчак использовал служебное положение, чтобы, расселяя коммуналку в центре города, создать для себя прекрасную по тем годам квартиру. Занималась этим его супруга, а сам он до бытовых проблем не опускался. Но бумаги выходили за его подписью… Все, что я мог сделать в этих условиях, — получить обещание до суда Собчака не сажать в СИЗО.

Снова встретился с Нарусовой, объяснение было трудным. Но 7 ноября 1997 года, воспользовавшись традиционной для тех лет суетой в праздничный для коммунистов день, Собчак преспокойно улетел в Финляндию и потом во Францию. Ему в этом помог Владимир Путин, и можно только догадываться, какую роль в его карьерном росте сыграло это ярко продемонстрированное «своих не бросают».

«Покушение на Березовского» даром Ковалеву пройти не могло, и после его отставки Путин был в числе очевидных фаворитов. Так что его назначение не стало сюрпризом. Это и было вторым из упомянутых кадровых Решений.

Не могу сказать, что уже тогда предвидел его выдающуюся карьеру. Да и не был он в то время еще претендентом на президентское кресло. Стратегия триумфального возвращения Черномырдина оставалась в силе. Но, думаю, Путин уже тогда стоял вторым в списке претендентов, и потому президентом ему был выдан карт-бланш на кадровые решения. Уже через месяц ключевые посты в ФСБ заняли земляки Путина — Николай Патрушев, Александр Григорьев, Виктор Иванов, Сергей Иванов, Владимир Проничев, Виктор Черкесов, с соответствующим отстранением предыдущей команды.

Повторю: еще в 90 году говорил, что лучше бы демократам прийти к власти, когда СССР и РСФСР окажутся у дна своего падения, чтобы потом почти автоматически получить плоды восстановления экономики. Но никак не ожидал, что полное падение случится только через восемь лет и что, как и страна, встречу я это событие в прямом смысле слова на дне.

В августе решил впервые провести отпуск за рубежом. Выбор пал на Хорватию. Солнце, море, пляжи, лень, дайвинг. Правда, телевидение только на хорватском и немецком — для нашей семьи считай, что немое. Утром 17 августа я только поднялся со дна морского, как на пляже появился старший сын Кирилл.

— Что-то в Москве творится, — сказал он. — Показывают обменные пункты, курс доллара какой-то непонятный, все суетятся, бегают.

Вернулся в номер, включил телевизор. В обменниках курс доллара больше 9 руб. (в день нашего отъезда был чуть выше 6), на многих непривычная табличка «Валюты нет», показывают Ельцина, Кириенко.

Позвонил на работу. Узнал: дефолт, по старинке — банкротство! Россия отказалась вовремя платить по внешним долгам, отказалась от контроля курса рубля. В банках закончилась валюта, да и рубли выдаются через два на третий. Те, кто хранил сбережения в рублях, разом потеряли свои накопления на треть. Ниже некуда, и, значит, вот оно — «долгожданное» дно.

Спросил, нужно ли мне возвращаться.

— Догуливайте, Евгений Вадимович, — таким был ответ.

Так что вернулся в срок, в воскресенье, 23-го числа. Сели с родителями поужинать, включили телевизор и…: «Правительство Кириенко отправлено в отставку. Ельцин возложил на себя обязанности премьера (как?! Это же неконституционно!)». Следом — «работа над ошибками»: телевидение с объявлением поторопилось, исполняющим обязанности премьера назначен Черномырдин. Экраны показали торжествующе входящего в кабинет премьера… Березовского, вслед за которым смущенно семенил Черномырдин.

Понятно, что новый старый премьер может быть кем угодно, но не защитой президента от будущей критики. Что все его предложения будут демонстративно торпедироваться, и роспуск Думы неизбежен. А результаты и выборов, и протестов в условиях, когда Ельцин и его окружение лишились поддержки последних своих сторонников, предсказать нетрудно. Парламент будет еще хуже. Нужен хоть какой-то стабилизационный период, чтобы страсти улеглись.

Приехав на следующий день на работу, после традиционной планерки зашел к Юмашеву и прямо сказал:

— Назначение Черномырдина — ошибка.

— А кого вы предлагаете? Лужкова[334]? — привычно поддел Юмашев.

— Примакова.

— Рассматривали, не пойдет.

— Почему?

И вот тут руководитель президентской администрации огорошил меня то ли аутизмом аргумента, то ли откровенностью:

— Американцы не примут[335].

— Вот нет у нас сейчас забот важнее, чем думать, примут американцы или нет. Страна вот-вот на дыбы встанет.

С тем и ушел.

Так и не понял, на что рассчитывали «делатель королей» Березовский, «узкое политбюро» и сам Ельцин, если он еще мог что-то рассчитывать.

События стали развиваться по легко прогнозируемому сценарию. В последний день августа Дума отвергла кандидатуру Черномырдина. Такую возможность мы предвидели и обсуждали заранее. Мнения, что при этом делать, разделились, высветив формирование в Администрации группы скептиков, в которую входили Кокошин, Ястржембский, Орехов, Комиссар и я. Заранее мы свои действия не координировали, но аргументы у всех одни и те же. И теперь поданные за экс-нью-премьера всего лишь 94 голоса (нужно 226) показали, что мы правы. Коммунисты с подчеркнутым удовольствием шли на роспуск Думы, понимая, что на досрочных выборах сразу после дефолта их ждет оглушительный успех. Регионалы, в значительной мере ориентировавшиеся на Лужкова, тоже не желали ассоциировать себя с экономическими провалами правительства. Так что шансов на существенную прибавку голосов нет.

Но мнение «Ни шагу назад» восторжествовало, и сразу после голосования президент внес кандидатуру Черномырдина повторно. Обсуждение ситуации на совещаниях у Юмашева приобрело ежедневный характер, хотя голосование для достижения компромисса президента и Думы отложили до 7 сентября.

Пойдет ли Дума на самороспуск, отказав кандидату и при третьем выдвижении, или нет?

Юмашев, Дьяченко, Волошин и ряд других руководителей АП склонялись к тому, что в последний момент сыграет роль страх депутатов остаться без работы и власти, а «скептики» говорили, что в делах такого рода на авось рассчитывать нельзя, что вся инсайдерская информация указывает: досрочные выборы входят в планы компартии и ее союзников. А также в планы региональных руководителей и «красного пояса», и «черно-желтого» юга, и тех, кто, не принадлежит к первым двум категориям, ориентировался на Москву и ее яркого мэра.

Юмашев и Дьяченко были чрезвычайно сдержаны, и лишь отдельные фразы показывали, что их больше беспокоит не классовый, а клановый враг — не Зюганов, а Лужков (с супругой[336]). Именно в столичном мэре видели они главную угрозу не столько политическому наследию Ельцина, сколько безопасности первого президента и его семьи.

Учитывая интерес к позиции мэра, я согласовал с Юмашевым зондаж настроений Лужкова и 2 сентября воспользовался случаем. В тот день в Парке Победы открывалась синагога, которая вместе с православной церковью и мечетью должна была стать одним из богомольных центров памяти и скорби по погибшим во Второй мировой войне. Деньги на строительство собирала еврейская община, в которой роль первой скрипки играл тогда Гусинский. Пристроившись сзади вместе с начальником Службы безопасности президента Кузнецовым, я наблюдал, как трудно общаются между собой Ельцин и Лужков. Было заметно, что им, надевшим традиционные еврейские шапочки-кипы черного цвета, проще говорить с Гусинским и главным раввином Шаевичем, чем друг с другом. После церемонии пригласил Лужкова отужинать у меня.

Через день он со своим советником и соратником Владимиром Евтушенковым приехал ко мне на дачу. Ограничившись легкой закуской, сели играть в шахматы. Это, конечно, повод. Главное — разговор под стук ладей и пешек. Тем было две: возможное сотрудничество с Лужковым в продвижении кандидатуры Черномырдина и та самая безопасность президентской семьи в случае смены правящего клана.

Лужков отмежевался от участия в думских баталиях, говоря, что его влияние на депутатов преувеличивается и что от него зависит не так много. То есть в самой мягкой форме дал понять, что избранию Черномырдина помогать не станет. Но тему гарантий президентской семье он упаковывать в вату недоговорок и околичностей не стал.

— Я твердо обещаю президенту поддержку и защиту. И учти, я никого не предавал.

Спортивным итогом этой беседы стал незавершенный пешечный эндшпиль с лишней пешкой и лучшей позицией у Лужкова, что достаточно точно характеризовало и текущий политический момент. На следующий день рассказал о нашей встрече Юмашеву, но тот гораздо большее внимание уделил неискренности мэра по первому вопросу, чем его заверениям по второму.

7 сентября при повторном голосовании Черномырдин набрал 138 голосов. Провал. Тут же на весы бросили едва ли не последний козырь, в качестве сакральной жертвы отправили в отставку Сергея Дубинина, председателя Центробанка[337]. Но очевидно, что этого явно недостаточно, чтобы смягчить позицию думцев.

Тем же вечером мы обсуждали вопрос уже совершенно предметно: Черномырдин или Примаков. И опять мне пришлось выслушать отповедь Дьяченко:

— Неужели вы не понимаете, что Примаков — это возвращение коммунистов и что все, чего удалось добиться, с его приходом будет ликвидировано?

Я спросил Волошина, в ту пору помощника президента по экономическим вопросам, сидевшего молча:

— Александр Стальевич, так что у нас будет происходить с экономикой в ближайшее время?

После недолгой заминки он ответил:

— В ближайшее время все стабилизируется, а в феврале будет новый кризис[338].

— Ну так, — предложил я, — давайте сейчас назначим Примакова, а в феврале снимем его, как допустившего кризис.

Предложение приняли к сведению. После совещания Кокошин попросил зайти к нему в кабинет и там предложил присоединиться к тайной работе по торпедированию продвижения Черномырдина:

— Что мы, так и будем терпеть, что Березовский тут всем свою волю диктует?

Прекрасно понимая, что у нашего разговора могут быть незримые, но заинтересованные слушатели, ответил:

— Андрей, ты в заговорщики-то не играй. Никто нам не запрещает выступать против выдвижения ЧВС. И, если с нами не согласятся, никто нам не мешает уйти в отставку и продолжать настаивать на этом. Но пока мы работаем в Администрации, мы должны выполнять принимаемые в ней решения.

На этот разговор впоследствии сослались, объясняя, почему наша судьба вскоре сложилась несколько по-разному.

Времени на принятие решения практически не оставалось. Помимо формально очевидной угрозы нарваться на внеочередные и заведомо проигрышные после дефолта выборы, нужно было считаться и с угрозами Зюганова и Жириновского не выполнить указ Ельцина о роспуске Думы и повторить ситуацию сентября 1993-го с новым «изданием» гражданской войны. Я не считал это серьезным вызовом: в этот-то раз действия президента были бы формально безупречны, не приходилось сомневаться и в том, что КС не поддержит демарш «распущенных». К тому же при всей народной нелюбви к власти шансы коммунистов на успех остались там, в лете 1996-го года. Но обе перспективы ничего хорошего стране не сулили.

8 сентября после совещания у Ельцина противники действий наугад срочно собрались и с участием Юрия Ярова родили обращение к президенту:

«Уважаемый Борис Николаевич!

После утренней встречи с Вами в Администрации состоялось продолжительное совещание с участием А.А. Кокошина, М.В. Комиссара, Р.Г. Орехова, Е.В.Савостьянова, С.В.Ястржембского.

Направляем на Ваше рассмотрение выводы и предложения, к которым пришли участники совещания.

Развитие экономического кризиса в стране опережает самые мрачные прогнозы. Это обусловлено фактическим параличом федеральной исполнительной власти.

За 15 дней, прошедших с отставки правительства Кириенко, реальных шагов по преодолению жесточайшего финансового кризиса, социального кризиса, товарного кризиса Правительство не предпринимало. В результате финансовая система в стране фактически полностью парализована, взаиморасчеты хозяйствующих субъектов прекращены, важнейшие товары первой необходимости — продовольствие, медикаменты, моющие средства — из свободной продажи исчезли.

Среди населения стремительно развиваются панические настроения, усиливающие обесценивание рубля и рост цен (в отдельных регионах — до 300 %). Негативное отношение к существующим властным структурам (практически всем без исключения) достигает опасных пределов, усиливает сепаратизм в отдельных районах страны.

Полагали бы необходимым:

1. Вашим указом определить Перечень неотложных мер по преодолению социально-экономического кризиса. В данном Перечне предусмотреть прямые поручения органам исполнительной власти, руководству субъектов Российской Федерации осуществить первоочередные шаги по становлению нормальной работы экономики (проект Перечня прилагается).

2. …

3. …

Испытывая глубокое личное уважение к В.С.Черномырдину, к сожалению, вынуждены констатировать, что в сложившейся ситуации его третье представление на пост председателя Правительства Российской Федерации автоматически приведет к необходимости роспуска Государственной Думы, так как нет никаких шансов на его прохождение.

В то же время мы уверены, что вариант с роспуском Государственной Думы будет иметь катастрофические последствия для страны, поставит ее на грань гражданской войны и создаст возможность распада Российской Федерации.

Может быть, имеет смысл, уважаемый Борис Николаевич, вернуться сейчас к успешно использованной Вами в 1992 году схеме решения подобной кризисной ситуации. Иными словами, предложить Госдуме для необязывающего Вас мягкого рейтингового голосования ряд кандидатур. Среди них могут быть В.С.Черномырдин, Ю.Д.Маслюков, Е.М.Примаков, Ю.М.Лужков и др. По итогам голосования Вы могли бы из тройки лидеров сделать свой выбор.

Просим рассмотреть.»

Яров зарубил идею коллективного подписания обращения и Ельцину оно пошло за подписью одного Ястржембского.

Особых иллюзий по поводу того, как на нашей судьбе скажется эта инициатива у нас не было: что придется расстаться с АП было очевидно. Но и спокойно наблюдать разрастание кризиса с возможным, хотя и маловероятным, его переходом в новое кровопролитие было нельзя.

9 сентября уже подъезжал к работе, когда зазвонил телефон закрытой связи. Меня попросили срочно приехать на госдачу «Горки-10» — на совещание у президента. Развернулись и помчались в сторону Рублево-Успенского шоссе. Когда приехал, выяснилось, что Кокошин и Ястржембский вместе с Юмашевым уже у президента. Мое присутствие не потребовалось: президент хотел услышать мнение и аргументы нашей фронды, и для этого вовсе не нужно идти к нему толпой.

В ожидании итогов поговорили с Дьяченко. Она снова указывала на крайнюю опасность для завоеваний демократии, если мы сделаем ставку на Примакова и Лужкова, намекала, что моя позиция определяется близостью к мэру. Я опять говорил, что проблему этого тандема можно решить потом, что зря она подозревает Лужкова в коварстве в отношении ее отца и их семьи. Повторил то, что мне сказал Лужков и что я сам знал о нем:

— Между прочим, он никого не предавал и привык слово держать.

Было видно, что она не понимает, насколько чужим я чувствовал себя в этом противостоянии двух кланов. Наша недоделанная рЭволюция плавно перетекала в годы реакции, когда власть вернется в руки бюрократии. Мне было глубоко безразлично, какая из двух бюрократических группировок одержит верх — для меня обе они чужие, и себя во власти я в дальнейшем не видел.

Совещание окончилось. Взъерошенные участники, стараясь не глядеть друг на друга, вышли, сели по машинам и разъехались. Президент решения не принял, сказал, что будет думать.

На следующий день Ельцин предложил Думе кандидатуру Примакова. Одновременно в отставку были отправлены Кокошин и Ястржембский, почти сразу перешедшие к Лужкову в структуры правительства Москвы. Легко предположить, что «узкое политбюро» начинает сводить счеты с нашей группой. Впрочем, могло быть и иначе: карались участники закулисной интриги в пользу Лужкова.

11 сентября Примаков получил в Думе 315 голосов и стал председателем правительства, имевшего очевидные черты правительства коалиционного — от коммунистов в него вошел бывший председатель Госплана Юрий Маслюков, от аграриев — бывший председатель Госагропрома РСФСР[339] Геннадий Кулик. Центробанк возглавил Виктор Геращенко.

Очередная буря закончилась. 25 сентября пришлось выступать в некомфортном качестве — в кулуарах коллегии МВД отчитывать нового премьера. Накануне Примаков очень неудачно пытался выгородить Ельцина в связи с дефолтом: мол, президент не знал, что случится 17 августа. Примаков стал мне объяснять, что так он хотел поддержать Ельцина и снять с него политическую ответственность. Пришлось сказать, что он поступил неправильно, что выставлять президента человеком, не понимающим, не знающим, что происходит в стране, нельзя, особенно сейчас, когда на эту тему выступают все, кому не лень.

Этот эпизод показал, что Примаков скорее матерый аппаратный работник, нежели публичный политик — при резкой публичной конфронтации он мог принимать неправильные решения и совершать невынужденные ошибки. Зато закулисная работа Примакова, Геращенко, Маслюкова и других членов кабинета оказалась впечатляющей. Их усилиями неизбежное, как многим казалось, разрушение национальной экономики было предотвращено.

Популярность и рейтинг Примакова стремительно росли. Элиты стали подстраиваться под нового лидера. Этому способствовало и то, что неудача Черномырдина повлекла за собой стремительную деградацию возглавляемого им движения «Наш дом — Россия», многие вчерашние активисты «Нашего дома» искали союза с премьером и — кто знает? — будущим президентом?

Тем временем Ельцин опять выбыл из строя: уехал в Сочи, а там сердце не выдержало неосмотрительных попыток вернуться к спортивному образу жизни. Примаков стал фактически совмещать обязанности президента и премьера. И тут стало ясно, что списывать со счетов продолжающуюся в Думе работу по импичменту рано. Сам Примаков сказал об этом так: «Меня подозревали… в “сращивании” с КПРФ, хотя стремления к такому стратегическому союзу не наблюдалось ни с одной стороны… Так было и тогда, когда мы просили отказаться от импичмента президенту».

Но политика штука очень конкретная, и такие общие соображения вовсе не могли служить гарантией от попытки отстранения главы государства. Обоснованность опасений подтвердили массовые акции 7 ноября. Впервые после распада СССР протестные колонны (респектабельную их часть) возглавляли крупные региональные лидеры, в том числе Лужков в Москве и Яковлев в Санкт-Петербурге.

Нужно было срочно разрушать саму такую перспективу. Но под руководством Юмашева АП была неспособна не только нанести встречный удар, но даже и определиться с выбором его направления. Мне же казалось, что ситуация достаточно ясна. Примаков на данный момент неприкасаем: стабилизация экономической ситуации объективно работает и на стабилизацию политической ситуации в целом. Неделя за неделей страна успокаивалась. Еще важнее, Примаков не на словах, а на деле доказал, что не является носителем идеи возврата в прошлое[340].

То же можно сказать и о Лужкове. Он отличался от Примакова лишь тем, что стоял в центре сложившегося клана с ярко выраженными материальными интересами. Но это же объединяло его с ельцинской свитой. Тем более забавно было наблюдать московского мэра в роли обличителя пороков «прогнившего ельцинского режима».

Напрашивалось решение: нужно дать хорошего пинка коммунистам, чтобы в ответ на любимый ими импичмент они получили свою долгоиграющую и острую проблему. На всякий случай заготовил проект президентского указа о прекращении деятельности коммунистических партий и СМИ, в который поставил ловушку: оговорку, что иски по этому указу не могут рассматриваться с участием судей, когда-либо состоявших в КПСС и других компартиях (а иных судей в нашей стране вообще и в Верховном суде, в частности, тогда не было). Они откуда-то о моих настроениях прознали. После одного из совещаний в Кремле к нам с Кокошиным подошел Зюганов:

— Андрей Афанасьевич, нам известно о планах господина Савостьянова запретить коммунистическую партию. Передайте ему, что в этом случае мы поднимем всю страну.

В этом было нечто комично-церемониальное: я-то стоял тут же, но обратиться напрямую старшòй коммунист не соизволил. Я же решил Кокошина в качестве глашатая не использовать:

— Не сомневайтесь, Геннадий Андреевич, будет команда — прихлопнем, как миленьких.

На этом галантный обмен мнениями был исчерпан.

Появилась задумка, обсудить которую захотел в узком кругу, да и то не посвящая никого в суть.

30 ноября пригласил двоюродного брата, известного историка Андрея Зубова поговорить о судьбе Учредительного собрания 1918 г. Он пришел со своими коллегами Борисом Любимовым и Василием Моровым.

Генезис Учредительного собрания (общенациональные выборы) делал его структурой несравненно более легитимной по сравнению и с Петроградским Советом, с его Центральным исполнительным комитетом и вообще со всей системой властных органов, поспешно созданной большевиками, сиречь коммунистами. Последние получили от народа изрядную оплеуху: хоть и держали в своих руках реальную власть — на выборах Учредительного собрания большинство досталось не им. Они разогнали Собрание, расстреляли демонстрации его сторонников — лишь бы удержать власть, как им казалось (и небезосновательно[341]) навсегда.

Именно это представлялось мне главным преступлением, а не октябрьский переворот, когда было свергнуто ничуть не более легитимное Временное правительство. Именно отсюда началась цепочка преступлений коммунистической власти. И за это их никто так и не привлек к ответу.

Разговор приглашенных мэтров добавил аргументов. Дата нашей встречи была не случайна. Назавтра, 1 декабря, предстояло заседание Комиссии по противодействию экстремизму при президенте РФ, в которой я состоял.

В повестке дня основной вопрос — законопроект «О противодействии политическому экстремизму». Будь он принят, компартию сразу можно закрыть за явно антиконституционные и откровенно преступные высказывания ее лидеров, в частности матерого антисемита, одного из участников путча-91 и мятежа-93 Макашова. Но ясно, что Дума, в которой контрольный пакет как раз у коммунистов, такой закон отвергнет.

Заседание уже подходило к концу, когда я обратился к заместителю Генерального прокурора Розанову:

— Александр Александрович, предлагаю Генеральной прокуратуре дать правовую оценку действиям большевиков по разгону Учредительного собрания в 1918 году.

Шум это заявление наделало немалый. Первым, спустя несколько минут, откликнулся генеральный прокурор. Скуратов всегда старался уходить от вовлечения в политические стычки, но в спорных ситуациях, если и удавалось его удерживать от поддержки оппозиции, то всегда с немалым трудом:

— Евгений Вадимович, в какое положение вы ставите Генеральную прокуратуру? Мы же между двух огней попадаем. Нас же будут упрекать, что мы политическими играми занимаемся.

— Ничего, Юрий Ильич, рассматривает же Генпрокуратура по искам коммунистов вопросы о делах прошлых.

К тому времени Генпрокуратура уже не раз копалась в прошлом по запросам оппозиции. Так что ничего сверхъестественного в моем обращении не было.

Вечером на телеэкранах и утром в газетах накал обсуждения заметно вырос. По собственным моим оценкам, на одну публикацию в поддержку приходилось пять-шесть глумливых. Удивляться тут нечему, такая пропорция отражала и непопулярность президента, и его администрации, и экзотичность поставленного вопроса (вполне обоснованного, если избавиться от эмоций).

Думаю, при более благоприятном стечении обстоятельств эту инициативу можно было бы довести до логического завершения и вбить осиновый кол в нужное место. Но обстоятельства сложились неблагоприятно для дела, хотя и вполне приемлемо для меня. «Обычно Ельцин увольняет меня в декабре» — так я охарактеризовал случившийся очередной резкий поворот моей судьбы.

В понедельник 7 декабря, приехав с утра в Кремль на традиционную оперативку у Юмашева, вместо привычного собрания руководства АП увидел одиноко сидящего Михаила Комиссара. Мы понимающе улыбнулись друг другу.

На вопрос: «А где все?» — секретарь Юмашева абстрактно ответила:

— Вас просили подождать.

«Подождать» затянулось неприлично долго. В конце концов, после очередной чашки чая мы услышали не менее странное:

— Вас просят зайти (это вместо традиционного «Валентин Борисович просит зайти»).

В кабинете Юмашева мы поняли, что это уже не кабинет Юмашева. Навстречу из-за стола встал Николай Бордюжа, которого еще в январе я представлял руководству Федеральной пограничной службы в качестве нового начальника ведомства и назначение которого тогда было моей инициативой. Но вот его назначение секретарем Совета безопасности в середине сентября прошло уже без меня.

Оказалось, что президент только что закончил встречу с руководством АП, на которой объявил об отставке Юмашева, его первого заместителя Ярова и двух заместителей[342] — тех самых, что все это время пили чай с печеньем этажом выше. А Бордюжу назначил новым руководителем АП с сохранением должности секретаря Совбеза (кажется, такого в истории не было ни до того, ни потом). Третье назначение за год! Сразу подумалось: наследник? Неверно подумалось: он продержался только сто дней и, сохранив чувство собственного достоинства, ушел, когда стало очевидно, что его пытаются использовать исключительно в клановых интересах.

Бордюжа дал понять, что наша с Комиссаром отставка — не его инициатива. Из чего следовало, это — решение «узкого политбюро», настроенного покончить с плюрализмом мнений в АП накануне решающих сражений.

«Отродясь такого не было — и вот опять» — этот, один из многих, словесный шедевр Черномырдина в данном случае как нельзя кстати. Ну чтобы не попрощаться по-человечески?! Никто бы не стал заламывать рук, лить слезы: вырваться на волю из ельцинского круга в те дни — да это был подарок судьбы!

Но именно так, и опять так — по-хамски.

Да и черт бы с ним, — сказали мы с Комиссаром друг другу, пожали руки и разошлись, сохранив чувство особой в силу обстоятельств взаимной приязни.

Вернулся на Старую площадь, собрал руководство курируемых управлений: Мацко, Дейнекина, Золотарева, Осипова, Зорина, сотрудников своего аппарата и рассказал им о произошедшем. Стал собирать вещи, но тут звонок: вас просят участвовать в представлении вашего сменщика, назначенного исполняющим обязанности заместителя руководителя АП Владимира Макарова.

Макарова я знал по совместной работе, но теперь, став наконец вольным человеком и покидая навсегда власть, участвовать в ненужных мне церемониях наотрез отказался. «Fare thee well! And if for ever, — Still for ever, fare thee well»[343].

В семейных преданиях год остался памятен триумфами жены.

20 апреля министр обороны маршал Сергеев отмечал 60-летие. Ужин по этому поводу проходил в министерском доме приемов на Университетском проспекте. Съехался весь властный бомонд во главе с президентом и его супругой. Обходя собравшихся, Ельцин подошел к нам и уставился на Юлю, не скрывая восхищения.

— А почему я вас раньше не видел? — озадаченно спросил он.

— Да мы с вами, Борис Николаевич, уже не раз встречались. Наверное, просто не замечали, — поскромничала супруга.

Очередное рондо судьбы. В начале двадцатого века к моей бабушке Шушаник Тер-Хачатуровой, тогда слушательнице второго курса женского отделения[344] Строгановского художественно-промышленного училища в Москве (знаменитой Строгановки), примерно так же обратилась вдовствующая императрица Мария Федоровна, мать Николая II, посетившая училище:

— Какая красавица, какое прелестное лицо![345]

Между этими двумя событиями — всего девяносто лет. А кажется — не одно столетие.

Много драматичнее сложились для Юли обстоятельства в ночь с 20 на 21 июня. Я уехал на выпуск Рязанского училища ВДВ. Младший сын Алексей — со мной. Дома остались Юля с Кириллом.

Ночью на Москву и Подмосковье обрушился мощный шторм, один из сильнейших за всю историю наблюдений[346]. Гремел гром, сверкали молнии, подвал только что отстроенного дома стал заполняться водой. Потоп! А тут еще хозяйку пробил радикулит. Но — что делать — пришлось спасать дом от наводнения.

Измученная Юля легла было спать, но вдруг сквозь завывание ветра и грохот грома услышала истошные вопли: «Помогите!». Вопли доносились с соседнего участка, где бригада строителей-казахов возводила дом для своего земляка.

«Есть женщины в русских селеньях…»

Что делает Юля? С трудом встает, подпоясывается шерстяным платком, одевается потеплее, натягивает сапоги. Вешает на плечо сувенирный макет АКМ, берет на поводок ротвейлера Криса (почти 70-килограммовое чудовище само по себе внушительный аргумент) и отправляется спасать.

А дела там складывались нешуточно. Как выяснилось, часть строителей были люди «сиделые», и вот, выпив как следует под ураган, сели играть в карты и проиграли одного из коллег. Тот, понимая, что жить осталось минуты, завопил от ужаса, и на этот вопль Ангелом Карающим явилась Юля в тулупе и сапогах, с игрушечным автоматом и настоящим ротвейлером.

Выстроив бригаду в шеренгу по одному, она доходчиво объяснила, что их ждет завтра, когда я вернусь из командировки, и предложила остаток времени провести в смиренных молитвах о спасении, но отнюдь не в бесчинствах и безобразиях. Произвела перекличку, чтобы утром не было убытку в живых головах, и с тем удалилась.

Мне история была доложена во всех деталях. Для принятия мер. Меры принял.

Через год Юля рассказала эту историю, когда мы сидели в гостях у нашего соседа Виктора Репина и его жены Марии Николаевны. Еще одним гостем был их итальянский друг и коллега Виктора Сергеевича, нотариус города Рим Андреа Йемма (Andrea Yemma). История так восхитила рафинированного европейца, которому Юлин подвиг виделся чем-то эпическим и архетипическим (каковым по сути и был), что он записал все на диктофон и позднее опубликовал в местной газете[347].

История возникновения Комиссии по военнопленным, интерниро-ванным и пропавшим без вести необычна. После подавления коммунистического путча в августе 1991 года продолжились поиски тем, в которых Россия была бы партнером Запада, в частности, США.

Одной из них стало сотрудничество в поиске пропавших без вести граждан США и России. По линии КГБ проводилось изучение архивов и подбор конкретных примеров. В начале 1992 года президент Ельцин, выступая в Конгрессе США в ходе первого официального визита, как бы вскользь упомянул, что есть «известные теперь факты об американских военнопленных». Закладка сработала немедленно.

Рассказ Сергея Осипова, заместителя руководителя Комиссии:

Инициатива создания Комиссии по военнопленным, интерниро-ванным и пропавшим без вести родилась из увлечения Волкогонова[348] военной историей. Когда его функции как помощника по обороне и безопасности оказались невостребованными, он обратился к теме военнопленных и пропавших без вести и убедил Бориса Николаевича, что американцы своих ищут, немцы своих ищут и так далее, и можно с выгодой эту гуманитарную тему развить. Тогда и была создана указом эта комиссия.

История ее возникновения очень интересна. Президенту США Бушу[349] подбросили информацию, что у нас в Печорских лагерях[350] уже десятки лет сидит американский бывший летчик, военнопленный. Называли конкретную фамилию, конкретный лагерь. Буш спросил Ельцина, Ельцин поставил задачу Волкогонову, который с ним был в США, тот позвонил в Москву: срочно выясните, есть ли в таком-то лагере такой человек.

Собрали рабочую группу, сели в самолет и вылетели в Печорские лагеря. Всех там подняли на ноги. Никакого военнопленного летчика не оказалось. А оказался хитрый заключенный, который таким образом решил привлечь к себе внимание, а может и освободиться. Он заявил, что к нему обратился американский летчик Дэвид Маркин, рассказавший, что он уже двадцать лет по лагерям скитается, что его прячут ото всех и тому подобное. Все это мы сняли, показали, что нет там никакого Дэвида Маркина, что есть один жулик российский. Были там с нами и сотрудники посольства США, которые впервые в такую дремучую глушь попали, в места довольно дикие.

С этого времени Волкогонов стал этой проблемой заниматься. Сначала факультативно, а уже в 1994-м вышел указ президента о создании нашей Комиссии.

Прежде всего с американцами образовали несколько совместных групп там, где были пересечения: корейская война, вьетнамская война. Много чего интересного нашли. Например, впервые удалось установить, что одиннадцать американских самолетов были сбиты над территорией СССР или над нашими территориальными водами в период «холодной войны», и пропали со всеми членами экипажей. Разбирались по каждому экипажу, но, в основном, запись простая: «Самолет удалился в сторону моря». Это практически однозначно, как сообщение о приговоре «десять лет без права переписки»: люди погибли, самолет никуда не прилетел.

После этого перешли к подводным лодкам, которые исчезали и у них, и у нас. Потом возникла тема самолетов, которые у нас приземлились. В Ереване была вынужденная посадка. Передали девять членов экипажа. Потом на острове Юрий[351] нашли тело пилота самолета-шпиона, который был сбит нашими летчиками в этом районе в 50-е годы, а нашли его уже в 90-х годах.

Неожиданно оказалось, что в американских архивах больше четырехсот тысяч карточек наших бывших военнопленных с той части Германии, что попала в американскую зону оккупации. Американцы с удовольствием нам все это передавали. Кое-что по Вьетнаму удалось уточнить.

Вышли на освобождение пятерых наших летчиков, сбитых над Анголой. Много было таких тем. Но… в 1994-м году начались военные действия в Чечне, в плен к чеченцам стало попадать все больше наших военнослужащих».

В январе 1997 года Ельцин поручил мне руководить работой по освобождению военнопленных, пропавших в Первую чеченскую войну. Именно военнопленных и именно в первую войну. Так я ближе познакомился с руководителями комиссии Владимиром Золотаревым[352] и его заместителем Сергеем Осиповым. Золотарев больше был привязан к военной истории, а вот Осипов всецело отдавал себя именно главной задаче Комиссии. Дело предстояло трудное.

Из рассказа Сергея Осипова:

В первую чеченскую войну, начиная с 95 года, самые большие потери и были. Считалось, что там 200–300 человек. На самом деле, и то лишь в первом приближении, оказалось больше тысячи военнослужащих, судьба которых неизвестна. С первой войны пленных было мало, в основном погибшие (со второй уже больше)[353]. Съездили, посмотрели. Там уже была небольшая группа министерства обороны, которая работала почти на любительском уровне.

Костяк нашей группы составили Анатолий Волков, Валерий Патрикеев и работавшие «в поле» Константин Голумбовский, Виталий Бенчарский, Вячеслав Пилипенко, Юрий Антонов, Сергей Григорьев, Валерий Дядищев, Александр Коняев, Игорь Петелин, Юрий Плотников, Владимир Скопцов, Виктор Шкляр, Вячеслав Щигарев и другие — всего 18 человек. Принцип простой: 6 армейцев, 6 от МВД, 6 от ФСБ, включая пограничников.

Работали публично, хотя несколько человек «легендировались» под чужими фамилиями. Группами по 4–5 человек находились в Грозном.

Появилась своя агентура, свои связи. У чеченцев свой интерес, потому что у них людей пропало не меньше, а даже больше. Встречались с Дудаевым, но пользы от этого не было. А вот когда президентом стал Аслан Масхадов, он значение нашей работы оценил. С него ведь тоже требовали сведений о судьбе чеченцев. Мы находили близких и тем, и другим, и это помогало работать достаточно свободно на всей территории Чечни. Из 18 человек все вернулись живыми и даже не раненными, хотя приходилось бывать в самых страшных районах Чечни.

С той стороны основным нашим партнером был министр внутренних дел Казбек Махашев. С нашей стороны, соответственно, сопредседателем стал Золотарев. А я, как руководитель его аппарата, возглавил временную рабочую группу комиссии (ВРГ): комплектовал, набирал людей.

Основную работу вели в Чечне три моих заместителя: Голумбовский, Пилипенко, Коняев. На них и их сотрудников легла вся тяжесть полевой оперативной деятельности, они получили все практические результаты. Меняя друг друга, они постоянно были там, даже в тех местах, откуда вывели федеральные войска. Тогда нашу рабочую группу стал охранять басаевский «мусульманский батальон», самая воинственная сила у сепаратистов.

Мы разместились на Ханкале[354], в квартире прямо над командующим. Все командующие российской группировкой понимали важность нашей работы — и МВД, и армия. В ФСБ сначала меньше нами интересовались, но потом тоже поняли пользу от нас. Так что очень сильно нам помогали: и Квашнин, и Трошев, и Романов, который стоял у самого истока нашей работы и которого мы считали своим боевым товарищем. Потапов, начальник штаба группировки в Чечне, очень много для нас сделал.

Е.С.: — Когда я прилетел в Грозный, то разместился как раз на вашей базе. А мою безопасность обеспечивала личная охрана Вахи Арсанова, поскольку Дудаев меня сильно невзлюбил в 94-м.

— Да, это уже был период, когда вы включились в работу. А до этого к нам потянулись «солдатские матери». Тогда в Чечне постоянно было 50–60 матерей, которые самостоятельно ходили и искали своих детей. Некоторые уже знали, что детей в живых нет, но тем не менее искали. Мы помогли их разместить в человеческих условиях с помощью чеченцев. Чеченцы их кормили и содержали, нужно отдать им должное. Ну а матери беспрепятственно перемещались по всей Чечне и оказались бесценным источником информации. Практически все сведения о возможных местах содержания пленных, об их «хозяевах», о живых и мертвых мы получали через них. Ну и за счет других возможностей…

Сначала, в основном, доставали трупы. Иногда, что уж греха таить, и выкупать приходилось эти трупы. Всякое было. За банку тушенки, за комплект формы, за разное. Самый большой обмен у нас был — на бензовоз. За двух или трех офицеров бензовоз отдали. Этот обменный фонд обеспечивал как раз командующий. И командиры любые за своего бойца не считались. Технику давали, вертолеты по первому требованию. Ну и с той стороны тоже помогали, хотя мы старались этим не увлекаться. Выкуп там мог быть условный: «Скажи, где мой брат? Живой или мертвый? В какой тюрьме содержится?» — это тоже выкуп.

Когда решили вывести группировку из Чечни, мы задержались — выходили последними, и даже не совсем вышли, остались там два человека, вот они натерпелись больше всего. Выходили колонной тыловой, охрана не очень серьезная. У нас два компьютера — по тем временам ценность немалая. Кроме нас, только у командующего и начальника штаба было по компьютеру. Наверно, у МВД, у ФСБ тоже. На этих компьютерах у нас вся информация: о местах захоронений и местах содержания пленных, о людях, с которыми мы общались, кто что покупал, кто что продавал — практически агентурная и оперативная информация. Мы очень боялись, что она попадет не к тому, к кому нужно, и я попросил у вас разрешения уничтожить компьютеры.

Вы разрешили. А как уничтожить? Позвонили в Москву, нам посоветовали: стукните по системному блоку и по блоку памяти молотком — и достаточно. Мне ребята звонят: «А где этот системный блок, где память-то эта расположена, в каком месте? Мы обычные военные, мы в этом не понимаем». Приняли революционное решение: положили гранату в этот компьютер, дернули за веревочку — результат оказался надежным. Потом пришлось всю информацию восстанавливать — через месяц или два пришла команда продолжить.

12 мая 1997 года Черномырдин и Масхадов подписали Соглашение между правительством Российской Федерации и правительством Чеченской республики Ичкерия о сотрудничестве и подготовке условия для заключения полномасштабного договора между РФ и ЧРИ. В Соглашение по нашей инициативе был включен пункт 3: «Завершить необходимые мероприятия по розыску и освобождению всех насильственно удерживаемых лиц, а также работы по опознанию и захоронению погибших».

Для решения проблемных вопросов с той стороной (у них действительно людей пропало больше) в конце мая 1997 года я отправился в Чечню. Три года там не был. Прилетели в Ханкалу. Нас встретили руководители военной группировки и представители президента и правительства в Чечне Валентин Власов и Георгий Курин. Разместились в «штабной квартире» временной рабочей группы. Утром поехали в Грозный. В памяти был нормальный, живой, еще мирный южный город (из которого, правда, пришлось срочно и непросто эвакуироваться). Теперь же — руины и пожарища, нищета и горе. Чувствовал ли я свою долю вины за это адское преображение? Честно говоря, не очень. Понимал, что город и его жители стали жертвами решений, принятых помимо меня, и применения Дудаевым и его военными классической тактики партизанских действий — подставить под удары мирное население и получить за счет этого как политические преимущества, так и расширение мобилизационной базы.

Выйдя из машины, попал в плотное кольцо женщин, рыдавших и кричавших: «Где мой сын? Найдите моего сына! Верните мне сына!» Понимал, что это — подготовленная акция. Но ведь за ней была и настоящая боль, настоящая мука несчастных матерей. При встрече сказал Махашеву: «Казбек, ну зачем вы так. Зачем эти демонстрации?! И вы все понимаете насчет судьбы ваших ребят, и мы все понимаем. Кого можем, тех мы и так отдаем. А про остальных — что нас спрашивать, копайте сами. Давайте говорить о том, что реально». Договорились с обеих сторон ускорить поиски. Махашев, конечно, попросил помочь техникой, в первую очередь автомобилями, средствами связи. Разобрали некоторые конфликтные ситуации и на том расстались.

Если не считать той поездки в Грозный, моя работа была чисто кабинетной — найти возможность от отдельных случаев перейти к массовому освобождению наших пленных солдат и офицеров, создать соответствующий работающий механизм.

Из рассказа Сергея Осипова:

Эти матери чеченские были главным гарантом нашей безопасности. Мы же были их последней надеждой найти своих сыновей. Благодаря им мы могли ездить по всей Чечне, между прочим, одно время с удостоверениями от Лебедя и Масхадова. Тогда мы и договорились с Махашевым, и процесс пошел, сразу же обменяли больше ста человек.

Но это было полулюбительским занятием: на банку тушенки, на автомобиль, на сведения какие-то. Самое надежное, если армейцы захватят в зоне боевых действий какого-то пацана. Кто тут будет разбираться — боевик, не боевик — и судьба его становилась незавидной. Если такого пацана удавалось вытащить, то его возвращение родителям приводило к освобождению не одного нашего пленного. Так что до начала системной работы это был единственный способ освободить офицеров (особенно плохо относились к сотрудникам МВД, прапорщика освободить было почти невозможно: если больше недели проходило — считай, в живых его уже нет).

Нужна была система, законная процедура освобождения наших пленных. Тогда мы обратились к вам.

Вместе с Золотаревым и Осиповым мы выработали подход, в основе которого лежала простая мысль: обеспечить массовое освобождение наших пленных мы сможем только в рамках обмена и при наличии некоего «обменного фонда». Но за самодеятельность при осуществлении такой идеи легко можно и по шее получить, даже если у тебя кабинет на Старой площади и машина с «маячком» (перевозят подследственных и осужденных тоже машины с «маячком», и об этом надо всегда помнить).

Обратились за поддержкой в Государственную Думу, Совет Федерации, Генеральную прокуратуру — с предложением ввести механизм обмена наших на тех, кто находится в российских следственных изоляторах, тюрьмах и лагерях. Так родились два постановления Государственной Думы от 12 марта 1997 года об амнистии и обмене амнистированных: «Исполнение Постановления об объявлении амнистии… осуществляется… по представлениям Комиссии при Президенте Российской Федерации по военнопленным, интернированным и пропавшим без вести».

Таким образом, если преступник Н. подлежал обмену на военнопленного или пропавшего без вести в Чечне (военнопленными мы их тогда не называли), к нему через решение комиссии можно применить акт амнистии.

В состав комиссии входили представители Минобороны, МВД, ФСБ, Прокуратуры, Госдумы и др. Возглавлял ее Золотарев, курировал, соответственно, я. На мне же лежало окончательное решение о применении этого механизма в отношении конкретных лиц. Впрочем, у меня почти никогда не бывало повода критически относиться к решениям комиссии.

Получив в руки такое мощное средство, работники комиссии стали стремительно разворачивать свою деятельность.

Нужно отметить и тех, кто оказывал помощь по своей инициативе: группа миротворцев Лебедя, губернаторы, политики: Сергей Ковалев, Григорий Явлинский, Борис Березовский, Владимир Жириновский, Аман Тулеев, Станислав Говорухин и другие.

Результат превзошел все ожидания. Из 2883 военнослужащих и 212 гражданских специалистов, пропавших без вести в Первую чеченскую войну, удалось установить (на 29 июня 1998 года) судьбу 2170 человек, в том числе освободить и вернуть домой 1056 человек. В неволе осталось лишь несколько человек, из которых часть перешла на сторону мятежников и отказалась возвращаться, а 637 — опознаны среди погибших. В дальнейшем пришлось сконцентрироваться на поиске останков пропавших без вести.

Хорошо помню, как в январе 1998 года доложил об этом президенту. Ельцин удивился: «Почему об этом никто не знает?» Я ответил: «Борис Николаевич, поручение было освобождать пленных, а не пиарить вопрос».

По словам Сергея Осипова, «пиар тогда, конечно, был, с одной стороны, полезным, потому что знали бы, к кому обратиться, если появляется информация. Но опасным, очень опасным».

Как только постановления приняли, участились захваты военнослужащих на территории Чечни в расчете на то, чтобы использовать их как обменный материал. Пришлось объявить, что обмену не подлежат военнослужащие, захваченные после выхода этих постановлений. Волна пошла на спад.

Но не только чеченцы поспешили воспользоваться возможностью и расширить круг наших задач. В декабре 1997 г. министр внутренних дел Куликов позвонил и попросил заняться его новосибирскими омоновцами[355]. Я отнекивался, говорил, что наши полномочия четко определены и касаются только пленных первой войны, он упрашивал, и я согласился — не страдать же людям из-за формальностей. Мы вызвали переговорщика от Махашева — Балауди Текилова (Хасбулатова) по кличке «Малыш». Это был командир «полка» в радуевской «Армии генерала Дудаева», а Радуев и держал омоновцев. Балауди прилетел, милиция встретила его в аэропорту и… увезла в Серпуховской изолятор, выбивать показания и признания. Мне позвонил крайне встревоженный Осипов: люди ВРГ были в Чечне, а с ним связался Махашев и пригрозил: раз вы так, то и мы так, и вы своих людей больше не увидите. Я наорал на Куликова, но он уперся: мол, есть правовые основания для задержания (и они, конечно же, были). Позвонил Черномырдину, написал ему письмо и добился освобождения Текилова. Опасных последствий удалось избежать.

А Куликов спустя несколько лет написал заявление в Генеральную прокуратуру, что я делал это чуть ли не потому, что чеченцы мне заплатили. Меня пригласили в Главное следственное управление Генпрокуратуры, следователь грозно спросил: «Вы подписали это письмо на имя Черномырдина?» Почитал и говорю: «Не помню, но, если нужно, я его прямо сейчас снова подпишу». Следователь почитал и говорит, уже благожелательно: «А правда, письмо-то какое хорошее». Впрочем, это был единственный случай, когда нас обвиняли в корысти.

Из рассказа Сергея Осипова:

Не единственный, но те, кто был в курсе — чеченцы, «солдатские матери» — никогда нас в коррупции не обвиняли, потому что знали: мы денег не берем. У нас появилась картотека кандидатов на амнистирование, все они проходили коллегиальное обсуждение. В Комиссию входил начальник ГУИН Юрий Калинин, что повышало оперативность исполнения.

Как технически происходил обмен? Самое простое — нам звонили и говорили, что в таком-то доме находится ваш боец. Мы просто приходили и забирали. Были обмены прямо в «стиле Абеля»[356]: с той стороны машины и вооруженные люди, с нашей тоже, рассвет — в общем, детектив. До прямых конфликтов дело не доходило, хотя стрельба в воздух случалась. Печальнее другое: иногда, пока готовили обмен, наш военнослужащий умирал или погибал — в последний день до свободы!

С обеих сторон был элемент циничного торга. Далеко не всегда использовалась схема «один за одного»: при обмене учитывались статус (например, воинское звание с одной стороны и «срок» по приговору с другой) и состояние тех, о ком шла речь. Представители ВРГ в Чечне мастерски владели искусством этих странных и словно бы из каких-то древних эпох переговоров.

Когда работа по розыску пропавших без вести приобрела отлаженный, регулярный характер, появилась необходимость уделять больше времени еще одной задаче: опознанию тел погибших.

Из рассказа Сергея Осипова:

С начала боев осталось много сожженных машин с экипажами, много неопознанных тел. Пришлось с нуля создавать новую (124 судебно-медицинскую лабораторию СКВО) уже в Ростове-на-Дону. Там собралось много увлеченных людей, включая ее начальника полковника Владимира Щербакова.

Встал вопрос о современном оснащении, но наши возможности были слабые. Тут сильно помогла американская часть нашей комиссии. Началось с того, что по нашим наводкам в Южной Корее американцы нашли несколько своих тел. Они сказали, что сейчас будут в Корее создавать лабораторию по опознанию с использованием самых современных методов, включая совсем тогда новый метод генной идентификации. Американцы бесплатно отдали нам новое оборудование, комплект тестов больше, чем на тысячу проб, поделились методикой. Потом Щербаков пошел дальше американцев — первым начал секвенирование[357] генетических образцов и стал хранить их в цифровом виде. Американцы поначалу нам даже позавидовали.

Неопознанные останки хранились в Ростове в рефрижераторных вагонах. Однажды вагоны за неуплату отключили от электричества, и вам пришлось чуть ли не через министерство энергетики решать вопрос.

Так возник первый в стране генетический банк данных. В течение года большая часть останков была идентифицирована. Тогда же вы приняли решение неидентифицированные останки захоронить индивидуально, с описанием обстоятельств гибели, в расчете на то, что методы опознания будут совершенствоваться. Это потом полностью оправдалось, и со временем почти все останки были установлены и отправлены к родным. И к началу 1998 года в целом эта работа была завершена.

В связи с поступлением в распоряжение 124 лаборатории инструментария генной идентификации встал вопрос, где взять для сравнения образцы ДНК ближайших родственников[358]. Решили подключить глав регионов. Я выступил перед Советом Федерации (а он тогда наполовину состоял из глав регионов) и попросил помочь. Атмосфера заседания, которое вел Егор Строев (а он и предложил обратиться не письмом, а вот так — напрямую) была благоговейной, если не считать пару истерически агрессивных выкриков из зала. Причем речь шла не просто о сборе образцов ДНК, но и о как можно более точном описании признаков пропавших родственников. Сенаторы инициативу единодушно поддержали. После этого региональные и местные власти, райвоенкоматы в кратчайшие сроки собрали и предоставили через нас все данные в 124 лабораторию.

К сожалению, тогда не пришла в голову мысль создать одновременно реабилитационную службу. У многих освобожденных судьба сложилась неблагополучно.

Из рассказа Сергея Осипова:

Да, люди в плену проходили через такое, что и взрослые мужики часто ломались. Что уж говорить о пацанах. Но тогда как-то не до того было: отвез к мамке и дело с концом. И то не всегда: привезешь его, а прокурор к себе тянет: «Ты как, такой-сякой, в плену оказался?» Приходилось повторно ими заниматься.

Е.С.: — Вы считаете эту работу главным делом своей жизни?

— Главным — нет. А самым добрым, самым человечным — да.

Сразу поcле отставки во второй уже раз отказался от предложения Лужкова войти в правительство Москвы. Не хотел более засиживаться во власти, хотя Кокошин и Ястржембский заняли кабинеты на Тверской, 13, подтверждая мнение, что наше выступление — заказ мэра. В моем, по крайней мере, случае это было не так. Как и четыре года назад, не хотел давать повод обвинениям в «продажности», погружаться в атмосферу чиновного подобострастия, установившуюся в столичных кругах. Решил вернуться к истокам трудовой биографии — горному делу. И в прямом смысле слова с головой погрузился в разведку золоторудного Федоровского месторождения в Горной Шории, к реанимации которого оказался нечаянно причастен.

Дело было осенью 96-го, во время поездки в Алтайский край. К нам с губернатором края Львом Коршуновым и директором НПО «Алтай» (нужно было спасать важное предприятие ВПК) Геннадием Саковичем подбежала его секретарша. Ее вид не оставлял сомнений: где-то неподалеку высадились инопланетяне. Почти угадал: «Евгений Вадимович, вам звонил Анатолий Борисович Чубайс! Просит срочно вернуться в Москву!!!» Уже садился в вертолет, когда два сотрудника краевого ФСБ буквально всучили мне папку с описанием перспективного, но не востребованного Федоровского месторождения. После проверки посодействовал решению Лужкова и Тулеева о создании совместного предприятия — и вот теперь о нем вспомнил. И что интересно: после высших должностей и политических задач, пластаясь по тесным выработкам, с водой, капающей за шиворот, под потрескивание крепи — чувствовал себя совершенно счастливым, вернувшимся в молодые годы. Директором предприятия стал опытнейший геолог и исключительно порядочный человек Вилли Конышев.

Но отпускать меня политика не захотела. В феврале Лужков позвонил, поздравил с днем рождения и… предложил параллельно возглавить Московский Фонд президентских программ (МФПП) — консультативную структуру, предназначенную для экспертизы и политтехнологической поддержки недавно созданного им движения «Отечество»[359].

Год с лишним назад, в дни январских отпусков, у нас выпала редкая возможность не спеша поговорить «за жизнь». Среди прочего Лужков спросил, что я думаю о создании им новой политической партии. Ответил, что идея вполне перспективна, поскольку ни Ельцин, ни Черномырдин, ни кто-либо еще «в инстанциях» подготовкой к новой эпохе не занимаются. Что власть почти валяется на земле — наклонись и подбирай. Так что, когда узнал о создании оргкомитета «Отечества», не удивился, а принял как должное: после провала попыток реанимировать Черномырдина кабинет с табличкой «Наследник престола» выглядел пустым.

Только вот ко мне это не имело отношения. Я понимал, что наступают предсказанные 7 лет назад годы реакции, возвращение власти бюрократии, и мне это все неинтересно — какая разница, какой из основных кланов, ельцинский («семья») или лужковский, начнет рассаживать своих людей по кабинетам с вертушками. Эволюция России что при тех, что при этих предсказуемо похожа. Просто бенефициары намечаются разные.

Стал отнекиваться, однако Лужков настаивал. Его аргументы: это не политика, он предлагает не войти в «Отечество», а заниматься чисто экспертной работой. Мои убеждения зажмурились. Вроде как это тот самый тактический компромисс, который допустим без потери лица. Председателем правления МФПП я стал 3 марта 1999 года. И сразу получил-таки от журналистов клеймо «перебежчик». Лицо, может, и не потерял, но сильно подпортил.

С первых дней стало ясно: влип. Практически все время работы (формально — до мая 2000 года, фактически — до ноября 1999 года) вынужден был заниматься двумя равно противными задачами: искать деньги и обслуживать идеологически чуждую мне команду.

Лужков заверял меня в устойчивом финансировании фонда силами «АФК «Система», возглавляемого Евтушенковым. Сам же Евтушенков сказал, что фонд должен перейти на самофинансирование за счет оплаты его услуг кандидатами от партии Лужкова. Кое-как концы с концами удавалось сводить, но эта ежемесячная нервотрепка надоедала все сильнее. Что касается обслуживания идеологически чуждой команды, то тут и объяснять нечего: с «Отечеством», выразителем интересов новой, уже постсоветской бюрократии, разные у нас стежки-дорожки.

Фонд, по замыслу Лужкова, должен был обеспечивать движение «Отечество» политическими консультациями в отношении общей стратегии и конкретных избирательных кампаний. А общая стратегия на тот момент совершенно очевидна — приход к власти после Ельцина.

В тот период власть буквально на глазах утекала из рук первого президента РФ и его администрации. Зюганов, хотя и питал еще иллюзии относительно возможного прихода к власти, уже явно не был фаворитом.

После дефолта в стране сначала в экономике, а затем и в политике остался один доминирующий фактор — государство. Происходило быстрое становление бюрократического господства, и в начале 1999 года символами его были Примаков и Лужков.

Вопреки прогнозу Волошина, кризис в феврале не случился. Наоборот, хозяйственная жизнь постепенно налаживалась, девальвация рубля подтолкнула внутреннее производство, цена на нефть стабилизировалась и стала потихоньку расти. Председатель ЦБ Геращенко смягчил кредитную политику и искусно распутал клубок взаимных долгов и неплатежей предприятий и банков. Это быстро повышало авторитет и популярность Примакова в народе. На пользу его образу «требовательного хозяина» пошло возбуждение генеральным прокурором уголовных дел против «семьи» и поручение освободить триста тысяч мест в тюрьмах и лагерях для будущего размещения бизнесменов. Народ жаждал крови богатых, возлагая на них ответственность за все свои беды, за дефолт, притом что больше всего от дефолта пострадали люди не бедные. Понятно, что в деловом мире это вызвало панику, но правительство Примакова уже могло не считаться с мнением частного бизнеса, не договариваться с крупными предпринимателями, а диктовать им, иногда выслушивая их мнение. Претензии на олигархию кончились — «Семибанкирщина» к началу 1999 года стала фактом истории, но не актуальной политики. Кризис убил или сделал немощными почти все банки вчерашних магнатов: «МЕНАТЕП» Ходорковского и Невзлина, «МОСТ» Гусинского, «СБС-Агро» Смоленского, «Объединенный» Березовского, «Инком» Виноградова, «ОНЭКСИМ» Прохорова. Отлученные Дубининым от государственных финансовых потоков, в условиях дефолта они оказались коммерчески несостоятельны.

Если в экономике ревизия итогов предыдущих десяти лет происходила сама собой за счет восстановления главенствующей роли государства, то во внешней политике откат к советскому изоляционизму стал личным «достижением» Примакова. Страна перестала зависеть от поддержки международных финансовых институтов (Международного валютного фонда и Всемирного банка), и из этого был сделан совершенно неправильный вывод…

24 марта 1999 года случился знаменитый «разворот над Атлантикой». Летевший на переговоры в США Примаков отменил визит, протестуя против начала военной операции НАТО в Югославии, бомбардировок Белграда и других городов страны. Новость пришла во время очередного штабного совещания «Отечества». Взрыв восторга — при том, что Примаков на тот момент был еще от движения далек — показал, насколько противоестественно мое пребывание в этой среде. С моей точки зрения, решение Примакова стало прямым предательством интересов России, которые были принесены в жертву — и кому?! Президенту Югославии Милошевичу, преступнику и кровопийце, не раз обманывавшему российских руководителей. Дискуссии с новыми коллегами бывали очень острыми, и у многих я видел искреннюю радость, что Россия выбрала не партнерство с Западом, а демонстративное противостояние ему, причем в таком вопросе, где ее собственные интересы вовсе не затрагивались.

Так что дата начала новой «холодной войны» известна точно.

Ельцин не нашел, что возразить Примакову, не наказал его немедленно с подробным объяснением ущерба, нанесенного России. Демонстративное втыкание палок в колеса Западу стало модным, хотя и бессмысленным трендом российской внешней политики. Вскоре случился еще более нелепый «бросок на Приштину», когда по инициативе начальника Генштаба Квашнина (министра обороны Сергеева в известность не поставили) назло Западу батальон российских десантников захватил единственный в Косово крупный аэропорт, не помешав операции НАТО, но осложнив ее. Никакой пользы России это не принесло, а вот в отношениях с западными партнерами (им же еще и пришлось охранять батальон от косоваров) появилась третья большая трещина (первой стал дефолт, когда в российской экономике сгорели миллиарды долларов западных инвесторов).

Тогда у российского руководства было две возможности:

1. Не придавать этому вопросу чрезмерного значения ради развития стратегического сотрудничества с Западом. Не позволять создаваться в стране антизападному тренду, который в любом случае вреден России. Такая политика была в интересах нашего народа.

2. Восстать против действий НАТО в интересах Милошевича (и вообще против любых действий НАТО) и ложно понимаемой репутации великой державы. Создать атмосферу враждебности к западным соседям, которая породит ответную подозрительность и враждебность, особенно в странах, только что избавившихся от гнета СССР. В чьих интересах была такая политика? В интересах части правящего класса, во враждебности и мифе о «кольце врагов», искавшего основания своей незаменимости. Или провоцировавшего образование этого «кольца» с той же целью.

Мне по работе в АП приходилось много встречаться с представителями наших высших воинских кругов. Часто задавал один и тот же вопрос: опишите вменяемый и реалистичный сценарий нападения стран НАТО (в любой возможной конфигурации) на Россию. И всегда получал ответ: нет такого сценария — они не самоубийцы, им хорошо живется и есть что терять. Одни признавали это с видимым неудовольствием, другие как самоочевидный факт. Такое единодушие профессиональных военных укрепило меня в мысли, что важнейшая реальная задача (органичное сближение России со странами Запада ради ее процветания) приносится в жертву злонамеренным фантазиям.

«Ранний» Ельцин выбрал бы первый вариант. А теперь он явно был обижен, что его мнение не учитывают при принятии броских, но не угрожающих России решений. Примаков же был плоть от плоти старой советской внешнеполитической школы, в которой подозрительное и затаенно враждебное отношение к Западу считалось за доблесть. Так что Россия пошла вторым путем.

Между «разворотом» и Приштиной случилась отставка Примакова.

«Семья» связывала свое будущее с Черномырдиным, и когда базовый план провалился, стала лихорадочно готовить «план Б». Примакову в нем места не было.

Как всегда в кризисных ситуациях, наиболее активным и изобретательным стал Березовский. У него были и свои резоны: к концу 1998 года в Генеральной прокуратуре уже имелись материалы, достаточные, чтобы засадить его вместе с помощниками в тюрьму за махинации с финансовыми потоками «Аэрофлота». Он с помощью внедренных в компанию менеджеров (Николай Глушков и другие) выводил деньги госкомпании в Швейцарию на счета своей фирмы «Андава». Посаженный в кресло главы «Аэрофлота» зять президента Валерий Окулов пытался ему противостоять. Я тогда прокомментировал: «Перед нами разворачивается драма посильнее, чем у Шекспира. Монтекки и Капулетти — все же два разных рода. А тут трещина прошла непосредственно через президентскую семью. Муж старшей дочери президента Валерий Окулов, глава “Аэрофлота”, объявил войну людям Березовского. Те объявили войну людям Окулова. Одни говорят: «Грузи деньги в “Андаву”». Другие: “Держи деньги в России”. Все на виду»[360].

Параллельно Генпрокуратура раскручивала дело о многомиллионных хищениях («откатах») при реконструкции помещений Кремля и подготовке нового президентского самолета — «борта № 1» на базе Ил-96-300. История стала известна под названием «Дело “Мабетэкс”» — швейцарской компании албанского предпринимателя Беджета Пакколи, привлеченной Управлением делами президента для выполнения этих работ «под ключ». Значительную роль и в работах, и в уголовном деле играли также компании «Мерката Трейдинг» и «Международное экономическое сотрудничество». В списке подозреваемых оказались управляющий делами президента Бородин и его зять Силецкий, предприниматель Столповских и «православный банкир» и жулик Пугачев.

Оба дела были мне известны еще в пору работы в АП. С «Андавой» все очевидно — сущее безобразие при полном попустительстве чиновного аппарата. И связь эту уже в 1998 году решили оборвать. То, что прокуратура готовилась прижать Березовского, вызывало у большинства моих коллег, в том числе у Чубайса и Немцова, полное одобрение.

Гораздо большие проблемы сулило власти дело «Мабетэкс». Павел Бородин — один из ближайших к Ельцину людей, и в общественном мнении любой проступок, любое преступление Бородина бросало тень на Ельцина. К тому же прокуратура по ошибке заподозрила обеих дочерей президента в использовании средств «Мабетэкс» для личных покупок. На самом деле деньги, которые они тратили (в сумме около 30 тысяч долларов — по нынешним меркам микроскопическая величина), были с их российских счетов в «Межпромбанке» Пугачева. «Мабетэкс» в этих транзакциях играл сугубо техническую роль, о чем я и говорил Скуратову. Он, в свою очередь, обещал разобраться без излишней шумихи.

Однако было понятно, что в начавшейся войне кланов за власть семья и ближний круг Ельцина не могут рассчитывать на лояльность генерального прокурора. Березовский воспользовался этим, чтобы декларировать: «Скуратов — враг, его надо убирать».

7 декабря 1998 года, когда случилась наша с Михаилом Комиссаром отставка, стало переломным моментом: с него началась консолидация вокруг АП сил по принципу личной преданности правящему клану. Именно об этом говорит назначение Волошина главой Администрации президента и назначение директора ФСБ Путина еще и секретарем Совета безопасности, состоявшиеся 19 марта 1999 года.

Кажется, в феврале, встречаясь с Путиным, Ельцин неожиданно произнес: «Обратите внимание на этого человека». Когда у него проскальзывали такие фразы, вроде бы не к месту, они бывали предвестником чего-то очень серьезного. То, что это было сказано, и то, как сказано, привело меня к выводу: похоже, это и есть «наследник».

Тогда я не знал, что свою роль в этом карьерном скачке сыграло участие Путина в отстранении Генерального прокурора.

Слухи по Москве поползли с конца января. Сразу несколько моих бывших коллег с Лубянки и со Старой площади, кто с ехидной улыбкой, кто озабоченно, говорили о появлении серьезного компромата на Скуратова. Потом разговоры стали конкретнее — речь шла о «медовой ловушке»[361]. Слухи стали весьма правдоподобными, когда 1 февраля Генеральный прокурор внезапно подал в отставку «по состоянию здоровья».

Началась растянувшаяся больше чем на год эпопея с отставкой Скуратова.

17 марта Совет Федерации отставку не принял. Сенаторы-коммунисты ни при каких условиях не соглашались с увольнением генпрокурора, под руководством которого были возбуждены уголовные дела, чреватые большими неприятностями для ближнего круга президента. Сенаторы, сторонники Лужкова, занимали такую же позицию.

Не хотите по-хорошему? Будет по очень плохому. Через несколько часов после отказа Совета Федерации, ночью, когда малыши уже легли спать, телевидение показало «человека, похожего на генерального прокурора» nude, совокупляющегося с двумя равно ему раздетыми девицами.

Качество изображения и звука было скверное. Сходство бросалось в глаза, но люди знающие не могли не предположить, что картинка для того и замазана, чтобы скрыть подделку. Да и фильмы «Фантомас» и «Миссия невыполнима» уже показали зрителям, как сомнительно может быть внешнее и голосовое сходство. Но тот факт, что 1 февраля Скуратов так легко уступил, да и потом отнекивался как-то уклончиво, делал телеверсию вполне убедительной. Мы с Юлей искренне жалели Елену, прекрасную супругу Скуратова — для нее начались дни моральной пытки.

Члены Совета Федерации, однако, давлению не поддались. Их укрепило жалкое выступление Волошина, приехавшего отстаивать президентскую позицию, и они повторно отказались увольнять генпрокурора. При голосовании Скуратова поддержали сенаторы, ориентировавшиеся на КПРФ и на «Отечество».

Я в эти дни мысленно благодарил Ельцина за свое увольнение — не случись оно, заниматься устранением прокурора поручили бы мне.

Понимая, что «или я веду ее в ЗАГС, или она ведет меня к прокурору», 2 апреля «семья» запустила внеправовую схему возбуждения в отношении генерального прокурора уголовного дела и отстранения его от исполнения обязанностей. Повод нашелся наинелепейший: генеральный прокурор позволил себе получить «за так» шесть костюмов от Управления делами президента. («Ерунда же» — скажете вы, и будете… неправы — злоупотребление налицо. Только по нынешним российским нравам это — тьфу, а не нарушение.) Вызванный ночью в АП заместитель прокурора Москвы Росинский, превысив законные полномочия, выполнил поставленную перед ним задачу: Скуратов оказался вне игры.

Он находился в таком бесправном состоянии до апреля следующего года, когда в уже совершенно новой политической ситуации Совет Федерации освободил-таки Скуратова от должности.

Вслед за Генеральным прокурором наступила очередь Примакова.

«Семья» устала ждать, когда появится благовидный предлог снять премьера, явно набиравшего очки и оттеснявшего президента на второй план.

В то время в Кремле работал Оргкомитет по подготовке встречи третьего тысячелетия. С начала 1999 года наступлению третьего тысячелетия в нашей стране стали придавать какое-то гомерическое значение. Причем именно с упором на то, что наступит оно 1 января 2000 года. Люди грамотные немедленно указали, что это не так, что ждать нужно до 1 января 2001 года, но ошибку поддерживало все больше придворных «лидеров общественного мнения», вплоть до патриарха. И делали это все более напористо. Тайну такого внимания к круглой дате первым разглядел бывший вице-премьер Александр Шохин, предсказавший весной, что под Новый год Ельцин уйдет в отставку. Чтобы подвигнуть «дедушку» досрочно оставить свой пост, ему и нарисовали красивую картинку: в новый век (в новое тысячелетие) страна должна войти с новым лидером, его наследником. Так все и вышло, и в прощальной речи прозвучало: «Наступает 2000 год. Новый век, новое тысячелетие». На следующий Новый год про новое тысячелетие говорил (в этот раз совершенно верно) и следующий президент — Путин. Так Россия стала единственной страной, дважды вошедшей в новое тысячелетие — millenial deja vu. А нам не в диковинку: каждый новый год по два раза встречаем.

5 мая заседание этого оргкомитета дало повод повеселиться всему миру. Начав читать вступительную речь, Ельцин остановился и, медленно обведя собравшихся демонстративным сурово-непонимающим взглядом, произнес: «Не так сели». И после паузы продолжил: «Степашин — первый зам. Исправьтесь. Сергей Вадимович, пересядьте». Затем, словно представляя никому не известного гостя, добавил: «Первый зам председателя правительства Степашин Сергей Вадимович».

Задвигались стулья и люди, заскользили папки по столу, смущенный Степашин занял место по левую руку от Примакова. Вид премьера не оставлял сомнений: он воспринимал все происходящее как «последнее китайское предупреждение» — так же, как и остальные.

Главным был вопрос: станет ли Примаков, опираясь на полную поддержку парламента, большую популярность в силовых структурах и у народа в целом, бунтовать? Не откажется ли он уходить в отставку? И что будет делать потом?

При обсуждениях я говорил, что ждать указа Ельцина осталось недолго и Примаков (из опыта своего общения с ним) сопротивляться не будет. Это означало бы взять на себя ответственность за попытку нового переворота, на что Примаков, до мозга костей системный и аппаратный человек, решиться не мог (восемь лет назад такие же системные и аппаратные люди уже попробовали).

Последний вопрос не столь однозначен. После отставки Примаков должен стать «невестой на выданье». Не мог он взять и просто так исчезнуть из политики. Станет ли он самостоятельным игроком или примкнет к одной из действующих структур? С прицелом на президентские выборы или ограничится претензией на председательство в Думе? Приглашать его в «Отечество» или идти без него?

Споры на этот счет велись интенсивно и до 12 мая, когда отставка состоялась, и потом. Первый прогноз сразу оправдался: Примаков ушел безропотно и следующие полтора месяца лечился в Швейцарии — операция на тазобедренном суставе, послеоперационное восстановление. Все это время продолжалась дискуссия на тему «Отечества» и Примакова.

Аргументы в общем-то понятны: нельзя отпускать Примакова в свободное плавание, а пуще того — нельзя допускать его объединение с политическими конкурентами. Но и не хочется отдавать ему первую позицию: получится, вся команда Лужкова работала «на дядю». К тому же «дядю», весьма критически относящегося к бизнес-практикам, укоренившимся в столице, где мэр самолично и под влиянием супруги решал, кому какой денежный надел отдать.

Да и у Примакова было немало сомнений относительно будущего альянса. По тем же причинам: быть вторым после Лужкова ему не по чину. К тому же упомянутые бизнес-практики были обречены стать одной из наиболее уязвимых тем будущих дебатов. И вообще, Москву в России не любят.

Отражением этой нелюбви стало возникновение в апреле еще одной политической организации региональной бюрократии — движения «Вся Россия». Его возглавили руководители большей части республик в составе России, но также и губернаторы русских краев и областей. Создатели движения Минтимер Шаймиев (Татарстан), Муртаза Рахимов (Башкирия), Владимир Яковлев (Петербург), Руслан Аушев (Ингушетия) не хотели слепо идти в фарватере Лужкова. Важную роль в их самоопределении сыграло и противостояние с АП и «семьей» в деле Скуратова. Они понимали, что за проявленную строптивость с них могут спросить, и руководствовались старым народным правилом «Скопом и батьку бить легче».

Так что штабу «Отечества» предстояло решать задачи со многими неизвестными. Первым шагом стал альянс с движением «Вся Россия». В достижении договоренностей большая роль принадлежала губернатору СанктПетербурга Владимиру Яковлеву. В конце апреля в Ярославле на 2-м съезде «Отечества» Лужков анонсировал создание избирательного блока со «Всей Россией». Интересно было наблюдать, как собравшиеся воспримут программную цель блока: смена власти. Восприняли позитивно. В целом, собрание производило впечатление этакого «Съезда победителей» light. Прошло полгода, и он превратился в «Съезд light расстрелянных».

«Мозговой центр» в избирательном штабе «Отечества» (его — волей Лужкова — возглавил Артур Чилингаров, чрезвычайно приятный в общении человек, герой-полярник. Но в глазах людей сведущих — начштаба никудышный) в это время составляли Александр Владиславлев, Владимир Евтушенков, Андрей Кокошин, Дмитрий Рогозин из Конгресса русских общин. Организационные вопросы вели Вячеслав Володин и Георгий Боос. Отвлекаясь от текущих дел, в совещаниях постоянно участвовал московский вице-мэр Валерий Шанцев. За PR-обеспечение отвечал Сергей Ястржембский, хотя гораздо большими ресурсами влияния располагала близкая Лужкову медийная группа Гусинского с телеканалом НТВ. Все они наперегонки старались донести до Лужкова свои предложения. Окончательные решения по всем важным вопросам Лужков оставлял за собой.

Он полагал, что и финансовые вопросы будут решаться по первому его приказу. Не тут-то было. Когда на заседании штаба в Доме Союзов он поручил Чилингарову подготовить подробные предложения по структуре и смете предвыборной кампании и добавил: «Деньги даст Евтушенков»…

— Денег нет, — глядя в стол, сказал Евтушенков.

Лужков стал пунцово-красным.

— Володя, я тебя не понимаю.

— Денег нет, — повторил Евтушенков. Он видел, что при таком руководстве компанией деньги растратят без особой пользы.

Лужков свернул обсуждение. Все поняли: сделать выборы фундаментом личного благополучия не удастся. А ведь многие так на это рассчитывали… Я же вспомнил наш недавний разговор с Шахновским, который предсказал, что вытащить из «Системы» деньги для финансирования выборов не удастся.

И по идеологическим, и по финансовым мотивам я старался держаться от работы штаба «Отечества» подальше, и мы сосредоточились на оценке перспектив тех или иных кандидатов на губернаторских выборах. Поездили, посмотрели. Дали свои рекомендации. Где-то угадали, где-то нет. Но к практической работе «регионалы» нас не привлекали — консультантов, готовых осваивать выделенные бюджеты, и без нас хватало.

В начале года резко обострилась ситуация в Карачаево-Черкесии, где примерно 39 % населения составляют тюркоязычные карачаевцы, живущие преимущественно в горных районах республики, а 11 % — кавказоязычные черкесы с равнины к югу от Скалистого хребта. Доля русской общины — 33 %.

Долгие годы республику возглавлял Владимир Хубиев. Он не сумел выстроить межэтнические и межклановые отношения с тем изяществом, которое позволяло балансировать его соседям: Магомедову в Дагестане, Кокову в Кабардино-Балкарии.

Поэтому, когда под нажимом граждан в республике объявили, наконец, выборы президента, шансы Хубиева на переизбрание были малы. Еще когда я работал в АП, он приходил и жаловался, что его понуждают уйти в отставку. Просил о поддержке. Помогать не стал, считая, что для него выход на пенсию будет в полной мере заслуженным отдыхом.

По итогам первого тура в лидеры вышли мэр Черкесска, «водочный король»[362] черкес Станислав Дерев (43,1 %) и карачаевец — бывший главнокомандующий сухопутными войсками РФ генерал армии Владимир Семенов (17,9 %).

Так что подготовка ко второму туру вылилась в межэтническое противостояние и поставило республику на грань войны. Начались террористические акты, обстрелы и поджоги избирательных штабов, нападения на сторонников Дерева и Семенова. Они, конечно, обвиняли друг друга и вместе — уходящего главу республики Хубиева. Но я буквально кожей чувствовал интригу другого кукловода. Когда осенью Березовский стал депутатом Государственной думы от Карачаево-Черкесии, лишь укрепился в своих подозрениях.

Больно было видеть, как республику подталкивают к братоубийственной войне в угоду неизвестному сценарию, который, однако, нетрудно разгадать.

Центр не делал ничего, если не считать дежурную демонстрацию силы — размещение в республике бригады ОМОН во главе с Иваном Голубевым, только что назначенным заместителем министра внутренних дел.

При чем тут я? Да ни при чем. Я не при должностях, ни за что не отвечаю, не располагаю никакими ресурсами. И мог бы сидеть и смотреть этот жутковатый спектакль со стороны. Но не удержался. 7 мая вылетел в Черкесск. Со мной полетел и Вячеслав Никонов, работавший тогда в МФПП моим заместителем.

Приземлившись, сразу отправились на встречу с Голубевым. С Иваном Ивановичем мы были не первый год знакомы. У нас за спиной совместная работа и в Москве, и на Кавказе. Он обрисовал ситуацию, в целом подтвердив сложившееся впечатление. Было видно, как он не рад стоять стеной меж двух враждебных сил, не имея иных прав и возможностей, кроме как «тащить и не пущать» — не раз уже в прошлые годы мы видели, как происходит нейтрализация таких изолированных незначительных группировок.

По мнению Голубева, есть реальная опасность, что заложником и жертвой карачаево-черкесского столкновения, буде оно случится, может стать русская часть населения. Нужно было как-то успокоить Дерева и Семенова. С Деревым я знаком не был, а Семенова знал еще с того времени, когда в 1996 году министр обороны Родионов добивался его отставки. Пришлось потратить много времени и сил, чтобы отставка Семенова в конце концов состоялась в рамках формальных приличий.

Следующий день начали встречей с Деревым. Двор мэрии забит людьми. Вооруженными, воинственно настроенными. Мы виделись впервые, и поэтому начало разговора было напряженным. Он стал более спокойным, когда я сказал (Дерев поверил, кажется, не до конца), что нахожусь здесь в личном качестве, никого не представляю. Я узнал, что он никогда еще не общался с Семеновым напрямую. Важно было, что, по его мнению, о многом можно договориться при личной встрече.

Поехали в Карачаевск. И опять знакомые контрасты: мирно пасущиеся стада, трактора на полях и — заставы вооруженных чем попало (это радовало: значит серьезного притока оружия в республику извне еще нет) небритых угрюмых мужчин, с подозрением провожающих взглядами наше такси «Волгу».

В мэрии Карачаевска, окруженной толпой таких же воинственных бойцов, встретились с Семеновым. И он был озабочен перспективой неуправляемого развития конфликта, опасался, что спешно вооружавшиеся сторонники претендентов могут сорваться и попробовать силой повлиять на исход выборов. В то же время угадывались и политическая наивность, и стремление отыграться за прошлые обиды. Он с досадой говорил, что центр напрасно отдает предпочтение черкесам, подозревая карачаевцев в сепаратизме[363].

Разговор, однако, был искренним и доброжелательным. Главный его итог — Семенов сказал, что готов сделать все возможное, чтобы удержать своих сторонников и предотвратить силовое столкновение. И что ради этого готов встретиться с Деревым.

Итак, оба соглашались с тем, что их могут использовать «втемную» в качестве растопочного материала для реализации какого-то плана, с тем, что этого допустить нельзя («Вас используют, а потом пережуют и выплюнут», — сказал я обоим). И что преодолеть глубокое взаимное недоверие нельзя без прямого общения. Но оба не хотели делать первый шаг и не знали, как встретиться, чтобы никого не подвергать риску. Предложил им схему, несколько «киношную», но, как показала практика, эффективную.

На следующий день в 10 утра та же «Волга» доставила меня на границу Черкесского городского округа и Усть-Джегутинского района. Движение по шоссе с обеих сторон перекрыли группы готовых к бою сторонников Семенова и Дерева, стоявшие на расстоянии 500 метров по разные стороны от точки «Такси».

Из каждой толпы вышло по одному человеку и спокойно пошли к машине. Семенов и Дерев (это были они) сели на заднее сиденье, поздоровались. Мы два часа провели в авто, где они, впервые увидев друг друга, напряженно (так, что мне приходилось, хотя и не часто, модерировать диалог) выговорились, пришли к взаимопониманию и договоренности, что в их общих интересах не позволить себя втянуть в чужую интригу и что никто не будет мешать спокойному голосованию во втором туре. Пикантная деталь: все это время водитель провел в ближайшем кювете — сначала, от греха подальше, лежа, потом — сидя на корточках. Как он признался, вчера благодарил небеса за такого выгодного клиента, а сегодня «проклинал тот день, когда сел за баранку этого пылесоса».

Пожав руки, Дерев и Семенов так же не спеша вернулись к ожидавшим их сторонникам и разъехались. Ну и мы засобирались в Москву. Второй тур голосования состоялся 16 мая. И до этого дня договоренности, достигнутые в такси, в целом соблюдались, больших эксцессов не было[364].

Завершив миротворчество в Карачаево-Черкесии, продолжил разрываться между геологоразведкой на Федоровском месторождении и предвыборными хлопотами в МФПП и «Отечестве».

Если главной политической проблемой предвыборного штаба «Отечества» было выстраивание отношений с потенциальными союзниками и попутчиками (Примаков, «Вся Россия», Аграрная партия и десятки других средних, мелких и очень мелких организаций), то одержательная проблема, конечно, — идеологическое самоопределение движения. Имеется в виду не написание программ и декларирование общих принципов. Тут как раз все было в порядке: программу и Манифест написали и в Ярославле утвердили. Государственничество, патриотизм, суверенитет и прочая, и прочая. Много общих мест, но конкретика тоже имелась: пересмотр итогов приватизации, госуправление экономикой, изъятие незаконных капиталов, отмежевание от коммунистов, либералов и националистов. Много про то, что партия власти сделает, и мало про то, чему партия власти не будет мешать. Весь набор тезисов, необходимый партии бюрократии в популистских одеждах. Скажу откровенно, когда я слышу про «государственничество», сразу понимаю — имеется в виду: «Вся власть чиновнику».

На этом поле конкурентов у «Отечества» нет — черномырдинский «Наш дом — Россия» уже фактически умер, «президентская партия» еще состояла лишь из «семьи», ее ближнего круга и АП, а ее олицетворение — только он, первый президент России Борис Ельцин, со всеми его достоинствами и недостатками.

Поэтому в идеологическом и имиджевом плане важно было другое — отношение к Ельцину.

В течение 1999 года оно быстро менялось. Первое время Лужков не допускал прямых атак на президента. Логика понятна: во-первых, он сам — неотъемлемая часть ельцинского ландшафта, один из создателей этого государства; во-вторых, чрезмерные нападки на президента могли оттолкнуть осторожные региональные элиты. И, наконец, он еще надеялся стать официальным наследником.

Ничто здесь ничему не противоречило. Последний год правления Ельцина соответствовал взглядам Лужкова и его организации. Экономика в значительной мере огосударствлена, к Западу начали поворачиваться спиной (почти визуально, как в случае с разворотом Примакова).

Противоречие заключалось в одном: приход к власти Лужкова означал резкий подрыв бизнес-позиций ельцинского окружения. У Лужкова «свои любимые авторы» — жена Елена Батурина, Евтушенков, Гусинский, Чигиринский, Боос и другие. Перейди власть к «московскому клану», Березовский, Абрамович, Мамут могли потерять очень много. Да и тому же Чубайсу явно не поздоровилось бы. Пострадали бы и связанные с ними Юмашев и Татьяна Дьяченко. Мне казалось, что у последней добавлялась еще и какая-то острая личная женская неприязнь к ухватистой супруге столичного мэра. И что именно в этих личных отношениях, а вовсе не в концепциях и стратегиях заключалась причина быстро развивавшегося конфликта.

Унизительное изгнание Примакова добавило красок в эту распрю. Примаков казался необходимой частью выигрышной мозаики, а у него, конечно, добрых чувств к ближнему кругу Ельцина не было. Принять Примакова на борт значило противопоставить себя Ельцину. Не принимать — значило оставить его свободным для альянса с кем-нибудь другим, снижая свои выборные перспективы и повышая их у этого «другого».

Поэтому начиная с лета «Отечество» стало все более резко выступать против Кремля. Ельцину об этом докладывали, и его неприязнь к Лужкову и его сторонникам усиливалась. Вскоре шансов на спокойный переход власти от Ельцина к Лужкову не осталось. Значит, не осталось и причин сдерживаться. Как всегда бывает у неофитов, новообратившиеся критики Ельцина стали особенно яростными. Апогея эти нападки достигли в глупой выходке Бооса, ляпнувшего в интервью: «Они (Ельцин и “семья”) будут сметены волеизъявлением народа на выборах либо просто возмущенными людьми. И тогда мало не покажется. Они судьбу Чаушеску в этом случае должны будут счесть райской»[365].

Боос в июне выдвинулся на первую роль в предвыборной кампании «Отечества». После отказа Евтушенкова финансировать выборы Лужков нашел ему замену в Боосе, к тому времени успевшем выполнить несколько крупных городских контрактов по освещению зданий, улиц, площадей.

Нужно было подумать о перспективах, и я предложил провести конференцию на тему «Россия после Ельцина», посвятив ее выработке социальной и экономической стратегии государства после президентских выборов 2000 года. Лужков и Евтушенков идею поддержали. К организации подключились фонд «Политика» (Вячеслав Никонов) и Совет по внешней и оборонной политике (Сергей Караганов). Проходила она 23 июля 1999 года в Москве в Доме Союзов. Дату выбрали не случайно. 23 июля 2000 года должен был пройти второй тур президентских выборов (если победитель не определится в первом туре).

Накануне открытия на последнем заседании оргкомитета Никонов задал вопрос:

— Евгений Вадимович, вот мы говорим: «Россия после Ельцина». А кто будет президентом после Ельцина?

— Либо кто-то из пары Примаков — Лужков, либо тот, кто будет премьером ко дню выборов.

— А кто будет премьером ко дню выборов?

— Смотрите: сейчас премьер — Степашин. Зная непредсказуемость нашего президента, давайте исходить из того, что вероятность, что он усидит — 50 %. Если Степашина снимут, следующим премьером станет Путин.

Коллеги изумленно уставились на меня — сначала молча, а потом наперебой стали спрашивать: «Как Путин? Почему Путин?»[366].

Я продолжил:

— Объяснять не буду. Просто имейте в виду. Итак, вероятность, что Путин усидит в кресле премьера до выборов — тоже 50 %, то есть в целом — 25 %. Следующий кандидат — Аксененко. У него, соответственно, шансов — 12,5 %. И, наконец, последним в этой очереди Касьянов с вероятностью 6,75 %.

Никонов поинтересовался: «Можно ли сказать об этом публично?» — «Можно и нужно».

К моему удивлению, в день открытия прибыл Сергей Зверев, с которым мы работали в «МОСТе» и который теперь стал заместителем руководителя АП. Он зачитал и вручил приветственное письмо Ельцина. «Силен Борис Николаевич, — подумал я. — Другой бы на его месте мог обидеться — что, уже меня хороните?!» Забавно, что некоторые из приглашенных в последний момент испугались «опасного» названия конференции и нашли повод не приехать. Узнав о приветственной телеграмме президента, они потом об этом жалели. Такие принципиальные товарищи…

В своем вступительном слове я постарался настроить участников на конструктив (жирным выделены ошибки прогнозирования):

«Ровно год остался до того дня, когда после второго тура президентских выборов должен закончиться период, который можно было бы обозначить как “эпоха Ельцина”. Пока что нам следовало бы воздержаться от скрупулезного анализа достижений и потерь этого времени — оставим эту работу историкам…

Сегодня задача в ином: постараться сформулировать некоторые первоочередные проблемы, которые следовало бы решить для улучшения жизни людей, повышения эффективности государства во внутренних делах и защищенности его интересов в делах внешних… Нынешний кризис в России в огромной степени — кризис недореформирования. Какую сферу государственной и общественной жизни, экономическую и информационную ни возьми, всюду видишь причудливое сочетание обломков социалистического строя с основами свободного рынка и демократии. Предприятия, НИИ и воинские части, оставшиеся лишь потому, что их забыли упразднить, и притворяющиеся общественно необходимыми. Элементы унитарного устройства, кое-как подложенные под федеративное государство, угнетение предпринимателей и собственников при формальной опоре на них…

Испытывая колоссальные неудобства от сидения на двух стульях, мы начинаем склоняться к тому, чтобы вернуться на социалистическую табуретку. Отсюда призывы и к усилению роли государства в экономическом регулировании, и к повальному назначению ныне избираемых должностных лиц, и многое другое. Создается впечатление, что старое поколение, старое не в возрастном, а в ментальном смысле, устало от познавания нового, ранее неведомого, и стремится вернуться назад, в привычное прошлое, увлекая за собой страну…

Наверное, многие из присутствующих склонны, несмотря ни на что, поставить под сомнение саму формулировку вопроса, вынесенного в название конференции “После 23 июля 2000 года. Россия после Ельцина”. Действительно, существует определенная вероятность как досрочного прекращения президентства Бориса Николаевича, что отменяет первую часть названия, так и сохранения президентских полномочий после 23 июля 2000 года, а этим отменяется вторая часть нашего заголовка…

Положение дел в России накануне первого конституционного перехода власти от живого к живому таково, что сама технология плавного и неконфронтационного перехода потребует от российской элиты и ее зарубежных партнеров вдумчивых и выверенных действий…

Во-первых… традиционные политические структуры… не справились с задачей политической стабилизации нового российского государства. Эту задачу необходимо решать в первые после президентских выборов месяцы… создав островки политической стабильности…

Во-вторых, формирование устойчивой власти в стране немыслимо, если итоги выборов не будут признаны ведущими политическими силами…

Наша задача говорить не то, что выгодно, не то, что избирабельно. Перефразируя известное высказывание, отметим, что есть вещи и поважнее выборов. Будем откровенны: то, что пишется на предвыборных стягах, не всегда разумно и уж тем более не всегда полезно…

Именно поэтому мы отказались от того, чтобы связать конференцию с тем или иным движением, партией или блоком».

Конечно, дать список конкретных мер и шагов не планировалось. Предполагалось обозначить важнейшие направления «послеельцинского развития», создать рабочую группу по подготовке пакета мер и рассмотреть ее на втором этапе конференции 19 ноября.

«Хочешь рассмешить бога — расскажи ему о своих планах»: политическая осень и итоги думских выборов оказались такими, что второй этап конференции не состоялся и задачу формулирования повестки дня для «наследника» решали уже совсем другие люди и без какой-либо связи с нами — Герман Греф и его команда.

О том, что применительно к Сергею Степашину реализовались «плохие 50 %» моего прогноза, узнал в отпуске.

Как и год назад, августовские потрясения застали меня на отдыхе, когда я предавался чудесному занятию — плаванию с аквалангом[367]. Искренне сочувствовал своему давнему другу, премьерство которого было мучительно тяжелым. Сменщик Примакова, он по определению был промежуточным премьером, необходимым, чтобы принять на себя шквал негатива в связи с увольнением популярного предшественника. Тем не менее, «при дворе» попытались «назначить» премьером не Степашина, а более лояльного Аксененко, чтобы не создавать даже малейшую возможность перехода власти к человеку, не пользовавшемуся полным доверием с точки зрения защиты интересов «семьи». В результате Ельцин проинформировал председателя Госдумы Геннадия Селезнева, что внесет кандидатуру Аксененко, но прислал пакет с представлением на Степашина. Над Ельциным уже даже и не смеялись.

Дальше было не легче: сначала Степашину навязали Аксененко в первые вице-премьеры в качестве надсмотрщика. Потом не дали назначить Михаила Задорнова (не юмориста) министром финансов. Потом Аксененко, нарочито унижая Сергея Вадимовича, сказал, что будет курировать в правительстве всё — и зачем тогда премьер?

В первых числах августа для Степашина совпал целый ряд неблагоприятных обстоятельств:

● успешный дебют на международной арене (у Ельцина это всегда вызывало большую ревность);

● отказ лидеров «Отечества» и «Всей России» сформировать избирательный блок во главе со Степашиным (ему, премьеру издевательски предложили в списке 9-е место);

● нападение Басаева и Хаттаба на Дагестан вкупе с мятежом местных ваххабитов Ботлихского района, где недавно побывал Степашин (это было больше на совести ФСБ, МВД и СБ, но Степашину уже каждое лыко ставили в строку).

Да и главный экзамен — экзамен на безоговорочную послушность, беззаветную преданность правящему клану — Степашин сдал в лучшем случае на троечку.

Вот и получалось, что, с одной стороны, для решения задачи контролируемого транзита власти он бесполезен, а с другой стороны, поводы для отставки налицо. 9 августа, включив в гостинице телевизор, мы узнали об отставке Степашина. Новым премьером Ельцин предложил назначить Владимира Путина, без обиняков определив его в качестве своего преемника. Путин, в свою очередь, подтвердил готовность баллотироваться на пост президента.

— Интересно, — сказал я, — воспользуются ли уважаемые коллеги в «Отечестве» возможностью жестко сыграть против Путина? То, что удар в Дагестане застал нас врасплох, можно повесить на него и сегодня же потребовать его отставки. Ведь Путин возглавлял ФСБ и СБ.

Этого не произошло — то ли никому не пришло в голову, то ли побоялись.

Тут же вспомнил, как совсем недавно на одном из мозговых штурмов в фонде «Российский общественно-политический центр», который возглавлял Алексей Салмин, говорили, что АП не сможет раскрутить к выборам 2000 года конкурентоспособного кандидата ни одним нормальным способом. И тогда близкий к АП социолог, глава фонда «Общественное мнение» Александр Ослон, как-то странно взглянув на выступающего, буркнул: «А если ненормальным?»

«А ведь он что-то знает, — шевельнулось в голове. — Этот взгляд и эта загадочная немногословность…» О какой же ненормальности думал Ослон? Война? И, конечно, я вспомнил свой прогноз 92-го года о наследнике Ельцина: из Петербурга; бюрократ, связанный с силовиками, 1952 года рождения.

Вернувшись в Москву 17 августа, застал уже совершенно другое состояние умов и другую расстановку сил. Путин эффективно руководил отражением атаки сепаратистов из Чечни и местного бандподполья на Дагестан. Нужно особо подчеркнуть, что важнейшую роль в этом сыграл народ Дагестана, с оружием в руках отстоявший свое право жить в России. Дума утвердила Путина в должности главы правительства, причем настолько безразлично, что было понятно: депутаты считают его временным премьером — до президентских выборов. Путин изложил свою программу, которая казалась большинству, мягко говоря, легкомысленной. В ее основе была мысль, что нужно людей обеспечить работой, зарплатой и пенсиями. Все хорошо, но где для этого взять деньги в разоренной до дефолта стране. Все только иронично улыбались[368].

Примаков возглавил предвыборный блок «Отечество — Вся Россия» (ОВР), поддержанный десятками глав регионов. К ним присоединилась Аграрная партия России и многие другие статусные организации.

Появилось и нечто совсем новое. Встречаясь с губернаторами и их представителями, стал слышать: «Нам вот тут Борис Абрамович [Березовский] предлагал войти в новое объединение…» — и внимательный испытующий взгляд. Стало ясно, что президентская команда:

а) отказалась от прежнего подхода (парламентские выборы неинтересны, главное — протащить своего президента) и поняла, что игнорировать думские выборы нельзя, поскольку это может кончиться и отставкой премьера;

б) начинает какую-то новую кампанию, стилистически совершенно правильную: отзеркалить ОВР, созвать под свои знамена тех региональных руководителей, которым не нашлось достойного места в примаковско-лужковско-шаймиевском объединении (а при раздаче портфелей недовольных всегда больше, чем довольных).

Итак, и Примаков с Лужковым, и противостоящая им президентская партия («семья») начали жесткую централизацию, сбор сил.

А вот среди либерально и/или демократически настроенных политиков — разброд и шатание. Основную проблему представляло собой желание управленцев с дурным публичным багажом (Черномырдин, Гайдар, Чубайс, Кириенко) сохранить себе место в российской политике. Но и настойчивое стремление лидера «Яблока» Григория Явлинского не допускать сближения с теми, кто «отвечает за ограбление народа и войну в Чечне», было почти столь же губительно. Наши сторонники чувствовали главное: начинается контрнаступление бюрократии на гражданское общество, признанные авторитеты которого сосредоточились в «Яблоке» и Союзе правых сил. И им, этим авторитетам, нужно стоять вместе, а не травить друг друга. Мне казалось, что появление Степашина в качестве вольного игрока — шанс убедить упрямцев пусть и с отвращением, но объединиться. Встретился с Сергеем. Он подтвердил, что и сам пытался объяснить им самоубийственность их распрей. Бесполезно.

Попытался и я. Объяснял, что их главные противники — бюрократия, их сторонники — гражданское общество. Что на выборах они, борясь за одни и те же голоса, будут воевать преимущественно друг с другом. Бесполезно.

Оставалось только помочь Степашину принять правильное решение (таких советников, думаю, у него была пара десятков). Рекомендовал сделать выбор в пользу «Яблока». Оставаться депутатом-одномандатником (сомнений в том, что он выиграет выборы в родном Красносельском округе Санкт-Петербурга, не было) означало обречь себя на судьбу «заднескамеечника», которого фракции и близко не подпустят к распределению постов. Партнерство «Яблока» и Союза правых сил, мне казалось, сулит большие перспективы в создании большой демократической коалиции.

Степашин постепенно склонялся к этому варианту.

Пару раз съездил в Петербург, где с удовольствием наблюдал самоотверженную и почти бескорыстную работу его сторонников, которых координировали его старые друзья и сын Владимир, стремительно возмужавший, полный энергии и любви к отцу.

Одна из встреч проходила 22 августа в отдельном кабинете аэропорта «Пулково» (я должен был срочно вернуться в Москву). Когда почти уже все обсудили, неожиданно вошел… губернатор Яковлев. Мы с удивлением смотрели на него, он — на нас. Немая сцена тянулась явно больше «минуты молчания». Потом, не сказав ни слова, Яковлев повернулся и вышел. Зачем губернатор срочно примчался из Смольного, мы так и не узнали, но предположили: он заподозрил, что обсуждается заговор против него лично. Посмеялись, договорились и разошлись.

В самолете обнаружил, что по другую сторону прохода сидит Артур Чилингаров. Решил его разыграть: «Артур, что там вчера Боос понес про Ельцина и Чаушеску? Вы что, не понимаете, что это уже уголовка, и на вас на всех кандалы звенят…» И далее в таком духе. В конце концов, Чилингаров заметно опечалился, и под разговоры о мрачном тюремном будущем… заснул.

Стюардессу, разносившую завтрак, я попросил поставить Артуру на столик только стакан с водой и сверху положить кусочек черного хлеба. Посомневавшись, она так и сделала. Нужно было видеть реакцию Чилингарова, когда он открыл глаза и увидел эту нехитрую инсталляцию: шарахнулся назад и вжался в спинку, с ужасом глядя перед собой. Успокоился только через несколько секунд. Наверное, видел во сне мои «страшные пророчества».

В Москве состоялось объяснение с Лужковым и Евтушенковым, которым Яковлев нажаловался на мои интриги в пользу чуждых им «Яблока» и кандидата Степашина. Хотя это и было согласовано с Евтушенковым, я без печали принял решение отодвинуть меня от федеральной избирательной кампании блока «Отечество — Вся Россия». Дым этого «Отечества» был мне несладок и неприятен.

Меня намного больше интересовала судьба демократического движения после выборов и в более отдаленной перспективе наступающих лет реакции.

Поэтому отстраненно наблюдал, как волей Березовского АП была выведена из апатии. Как их усилиями возникла партия «Единство» с Сергеем Шойгу во главе. Символ — медведь. Как в сентябре по стране прокатилась серия терактов (взрывы домов в Буйнакске, Москве и Волгодонске)[369], повергшая людей в ужас и отбросившая на третий план все, кроме борьбы с террором и воинствующим сепаратизмом. Как стремительно набирал вес Путин, возглавивший эту борьбу и сумевший выбрать не только правильный курс, но и безупречно точный стиль. Как в схватке гигантов ОРТ с Сергеем Доренко и НТВ с Евгением Киселевым верх взяла живодерская стилистика и напористость Доренко, смаковавшего кровавую имитацию летней операции на суставе Примакова с подтекстом: и такого инвалида вы предпочтете молодому и спортивному Путину? Как Примаков и Лужков стушевались, засбоили и вместо демонстрации качеств твердых политических бойцов пустились в нудные жалобы и препирательства с нападавшими на них СМИ. «Единство», которое еще в сентябре выглядело неудачной шуткой, не по дням, а по часам превращалось во внушительный образ, к которому тянулось все больше избирателей: медведь — хозяин в лесу, где разгулялось всякое зверье. Ближе к финишу стало ясно — у «Единства» хорошие шансы.

Накануне голосования, 17 декабря, Примаков выступил по ТВ и объявил, что будет баллотироваться в президенты. Но эта запоздалая попытка перехватить инициативу была уже бесполезна.

Поздно вечером 19 декабря, в день выборов в Госдуму, мы встретились с Игорем Малашенко — поужинать, поговорить о перспективах. Тема была все та же: как объединить демократов в эпоху грядущего «Эй, начальник!», когда начнется эрозия достижений демократической рЭволюции. За разговором Малашенко получил сообщение, что «Единство» вышло на второе место после КПРФ. (Окончательные итоги: КПРФ — 24,29 %, «Единство» — 23,32 %, блок «Отечество — Вся Россия» далеко позади — 13,33 %.) На самом деле первое место КПРФ — условно. В силу особенностей нашей избирательной системы «Единство» затем стало большинством в парламенте[370]).

Малашенко сказал: «Это все». Каюсь, я был настроен не столь пессимистично и ожидал, что заморозки продлятся «только» двенадцать лет[371]. Но он был мрачнее и, как оказалось, точнее, выдав тяжелый прогноз: «Намного дольше».

31 декабря 1999 года я сгребал снег, когда взволнованная Юля сказала, что Ельцин подал в отставку.

Ирония судьбы — нечаянно я прокомментировал это почти слово в слово так же, как 17 годами ранее мы с Виталием Трофимовым прокомментировали из-под кабины ГАЗ-66 смерть Брежнева: «Ну и хрен с ним». И продолжил махать лопатой.

Ельцин должен был уйти давно, в 1994 году. Ее Величество История не поскупилась и дала ему шанс решить сразу две задачи, каждая из которых выходила далеко за пределы и его собственной судьбы, и его времени.

Первая из них — закончить коммунистическую эпоху отечественной истории.

Вторая — заложить основы государственного и общественного строя будущей России.

Парадокс в том, что, решив вторую задачу, он не до конца решил первую, налив новое вино в старые мехи с неизбежным прокисанием[372].

Увы, ни по таланту, ни по работоспособности и самоотдаче Ельцин не был способен осуществить слом традиционного уклада и в конце концов оставил после себя начавшееся возрождение старой системы. Да и внешне он уже вызывал мало теплых чувств, превратившись в подобие одряхлевших коммунистических вождей начала 80-х, хотя в тот момент ему было 68 лет. Его подвиг борьбы с коммунистической системой остался в начале 90-х. Здесь и сейчас было брошенное на полпути дело и собственный упадок, а за последние три года вообще сложно припомнить хоть одно конструктивное его действие. Так что жалеть о его уходе было невозможно. Sic transit Gloria Mundi[373]!

Однако, Ельцин не просто ушел. 31 декабря он подписал Указ № 1761:

«1. В соответствии с частью 2 статьи 92 Конституции Российской Федерации прекращаю с 12 часов 00 минут 31 декабря 1999 г. исполнение полномочий Президента Российской Федерации.

2. В соответствии с частью 3 статьи 92 Конституции Российской Федерации полномочия Президента Российской Федерации временно исполняет Председатель Правительства Российской Федерации с 12 часов 00 минут 31 декабря 1999 г.

3. Настоящий указ вступает в силу с момента его подписания».

То есть передал полномочия президента Владимиру Путину.

Эта последняя «рокировочка» Ельцина существенно изменила график предстоящей кампании по выборам президента РФ.

5 января Совет Федерации назначил досрочные выборы Президента РФ на 26 марта 2000 года.

Фактически избирательная кампания стартовала 12 января 2000 года, когда инициативная группа граждан выдвинула Владимира Путина кандидатом в президенты Российской Федерации. В ее составе, как водится, были все — от государственных деятелей и артистов до бизнесменов и так называемых простых тружеников.

Надо заметить, что после победы «Единства» на парламентских выборах настроение российской номенклатуры стало быстро меняться. Достижения Путина в борьбе с чеченским сепаратизмом, решении проблемы неплатежей и выстраивании собственного образа привели к резкому росту его популярности. В Думе «Единство» договорилось с коммунистами, они полностью отстранили ОВР и другие думские партии от дележа постов — и депутаты ОВР стали стремительно перебегать в «Единство». Это было совершенно естественно: никаких сущностных противоречий между этими партиями нет, а всем, не входившим в ближний круг столичного мэра, важно быть при власти, а не при конкретной фигуре. Основным носителем идеи политического разоружения ради выживания при должностях стал еще совсем недавно видный активист «Отечества» Александр Владиславлев, вкрадчивым бархатистым баритоном убеждавший всех: «Мириться надо. Смириться надо». Как-то вдруг выяснилось, что ближайшее будущее фактически предрешено, будущий порядок предначертан. К концу января сомнений в победе Путина на президентских выборах ни у кого уже не было, и Примаков с Лужковым без боя признали поражение.

Мне тоже пришлось форсировать реализацию своего плана сплочения демократических сил, родившегося осенью.

На выборах «Яблоко» и СПС набрали в сумме 14,45 % голосов — третий результат после КПРФ и «Единства». Если бы не их раскол и бодания, могли бы набрать раза в полтора-два больше и — чем черт не шутит — выйти на первое место. А так «Яблоко» едва переползло 5 %-ный барьер, а СПС потерял политическую субъектность: взяв на вооружение лозунг «Путина — в президенты», отказался от самостоятельной политики. Правда, его лидеры обеспечили устройство личных судеб…

Нежелание лидеров СПС и «Яблока» идти на сближение и пагубность такой политики очевидны. Только какой-то яркий публичный шаг поможет затухавшему демократическому движению выйти из тупика.

Суть найденного решения была в том, чтобы вступить в президентскую гонку и инициировать проведение предварительных выборов (на американский манер — «праймериз») среди кандидатов-демократов. Понятно, победить на этих праймериз я никак не мог (все эти годы был вне публичной политики, да и груз прошлых дел — Чечня, устранение избранных мэров — мешал). Но мог выиграть по существу.

Надо только решиться, сделать необратимый шаг. Несколько дней провел в борьбе с собой. Опять нужно было преодолеть простое бытовое чувство: «Зачем мне это надо?». Действительно, абсолютно ни на какие выгоды рассчитывать не мог: придется плыть против течения, никто не будет знать, зачем я это делаю, сам себе портишь перспективу встраивания в будущий долгий порядок и существенно осложняешь жизнь. А на другой чаше весов — голый идеализм.

Когда, наконец, уговорил себя, поделился планами с Юлей. Она обреченно согласилась, сказав лишь то, о чем я и сам думал уже несколько месяцев: «Зачем тебе это нужно?»

Поначалу надеялся, что исполнить задуманное удастся без особых издержек: проведу собрание по выдвижению, зарегистрирую инициативную группу и, когда круг потенциальных кандидатов-единомышленников определится, попрошу Гусинского и Малашенко организовать в прямом эфире дебаты с электронным голосованием.

Случись так, я мог бы выйти из гонки, не потратив на нее много времени, нервов и средств.

Но сложилось иначе.

Когда рассказал коллегам из Московского фонда президентских программ о намерении баллотироваться, большинство меня поддержало. Некоторые (особенно Сергей Мацко, Виктор Миронов, Евгений Лобачев, Николай Фролов, Евгений Ильин) с энтузиазмом, иные с любопытством. Были, конечно, и те, кто от моей инициативы шарахнулся, как черт от ладана. Собрание по выдвижению состоялось 20 января в концертном зале здания по Новому Арбату, 15, стр. 2. К моему удивлению, в нем приняли участие не только сотрудники Московского фонда президентских программ, моя семья, родственники и ближайшие друзья. Пришло очень много соратников по демократическому прошлому и даже сотрудники ИПКОН и жители нашей деревни.

Были и представители ЦИК. Все прошло чинно-благородно, оформлено, как полагается. И 28 января появилось постановление ЦИК «О регистрации инициативной группы избирателей, выдвинувшей Е. В. Савостьянова кандидатом на должность Президента Российской Федерации, и ее уполномоченных представителей».

Пришло время переходить ко второму пункту плана: организации демократических праймериз. Я поехал к Гусинскому и рассказал о своей задумке: провести в прямом эфире его телеканала НТВ дебаты демократически настроенных кандидатов с голосованием телезрителей. Зная тонкое чутье Гусинского, не сомневался, что он ухватится за идею. Тем больше было мое разочарование, когда он сказал, что это полная… фигня и что зря я вообще полез в эту историю.

Отказ Гусинского создавал огромные проблемы. Выходило так, что нужно собирать пятьсот тысяч подписей. Причем сделать это до 13 февраля, и не только в Москве, а в разных регионах страны. Отказываться от идеи не хотел, поскольку понимал, что раньше или позже Гусинский передумает.

Сбором подписей в те годы занимались в основном компании, специализирующиеся на сетевых продажах. Их особенностью было привлечение огромного числа посредников во многих регионах страны, зарабатывавших с продаж продвигаемого товара. Нарицательным именем этого сервиса стали пищевая добавка «Гербалайф» (Herbalife). Для таких компаний мобилизовать своих агентов на решение новой задачи — нетрудно. Так что технически проблем нет. Но где взять деньги?

Во-первых, я был заведомо непроходным кандидатом, и практичные бизнесмены не видели резона тратиться на меня. Во-вторых, обстановка очень быстро менялась, люди начали бояться идти против формирующейся на глазах власти. В-третьих, досрочность выборов, сокращение времени на сбор подписей увеличили запросы сборщиков и взвинтили стоимость их услуг.

В общем, все, что мне удалось наскрести, было заведомо недостаточно для оплаты собирателей подписей. Пришлось тратить семейные накопления, но и это проблему не решало. Решил ее неожиданный звонок давнего друга Эдика Григорьянца, который сказал, что есть группа «сетевиков» во главе с Дмитрием Лозининым, готовая собрать мне подписи почти задаром. Кто они, почему так скромны — для меня было неважно. Важно, что сохранялась возможность для движения к конечной цели — организации праймериз.

Собрал справки из ФСБ, МВД, ГТК, МНС о том, что бел и пушист перед законом. Предоставил сведения о семейных доходах и имуществе (здесь помогло, что сдавал их недавно в рамках учиненной мной самим кампании по декларированию имущества и доходов государственных служащих).

Ближе к концу сбора подписей произошло долгожданное событие. Позвонил Гусинский:

— Жень, помнишь, ты предлагал провести у Жени Киселева[374] праймериз?

— Помню.

— А я сказал, что это … (типа фигня).

— Помню.

— Я передумал. Можно сделать классную программу. Мы все обсудили и с Гришей (Явлинским. — Е. С.) в принципе согласовали. Свяжись с Женей — он готов все обсудить.

Я показал Киселеву свои заготовки: проекты обращения к кандидатам, соглашения кандидатов, процедуры праймериз. Встретились с Явлинским, который, будучи опытным политиком, понял, что это ему ничем не грозит, а определенные дивиденды принести может, и потому согласился. Оставался Константин Титов — губернатор Самарской области, член Совета Федерации. Предварительный разговор с ним уже состоялся. Было понятно, что он несет бремя каких-то иных обязательств, но категорически отвергать идею не стал. Решил продолжить общение после завершения формальных процедур.

18 февраля команда Лозинина вместе с моим сыном Кириллом, с головой погрузившимся в работу и взявшим на себя значительную часть организационных вопросов, сдали в ЦИК более миллиона подписей вместо положенных пятисот тысяч.

Теперь можно действовать.

В тот же день направил Титову письмо с предложением согласовать демократическую процедуру выдвижения единого кандидата.

21 февраля ЦИК зарегистрировал меня «кандидатом на должность Президента РФ».

Статус обязывал принимать участие в избирательной кампании: писать предвыборную программу, выступать на радио и телевидении, участвовать в дебатах и даже совершить агитпоездку в Санкт-Петербург.

Позиционировал себя как единственного участвующего в президентской гонке демократа первой волны, и преувеличения тут не было. К выборам допустили двенадцать кандидатов: Станислав Говорухин, Умар Джабраилов, Владимир Жириновский, Геннадий Зюганов, Элла Памфилова, Алексей Подберезкин, Владимир Путин, Евгений Савостьянов, Юрий Скуратов, Константин Титов, Аман Тулеев, Григорий Явлинский. С начала 1989 года в активной российской политике из перечисленных участвовали, кроме меня, только Жириновский, Памфилова и Тулеев. Но никто из них в демократическом движении той поры не состоял. Ну, а сторонниками демократического пути развития из этой дюжины можно считать только нас с Явлинским и, в меньшей степени, Титова с Памфиловой.

Другим своим отличительным признаком я назвал по-настоящему (не по-жириновски) либерально-демократическую позицию: верховенство прав человека и общества над государством, сохранение и развитие позитивных отношений со странами Запада, отказ от имперских поползновений в ближнем зарубежье.

В программе и немногочисленных выступлениях говорил: «Проблема состоит в тотальном бюрократическом реванше. Некоторое ослабление власти госаппарата над обществом и людьми, которого мы добились 8–10 лет назад, сменяется сейчас наступлением чиновника на гражданские свободы по всему фронту. Во многих регионах это наступление можно считать “успешно завершенным”, и теперь опыт этих регионов может распространиться на всю страну. Уже и Государственная дума сформирована под диктовку госаппарата, центральное место занимает “приказная” партия “Единство”, министерство печати шаг за шагом выстраивает СМИ в шеренгу единомышленников, прослеживается стремление чиновной вертикали выстроить всю страну по образу хорошо управляемого лагеря — единодушного, послушного и бесперспективного».

При этом Зюганова характеризовал как носителя тоталитаризма и застоя старого типа, а Путина — как носителя тех же перспектив, но в новой обертке. Подспудно преследовал еще одну цель: понимая, в какую сторону движется страна, хотел иметь моральное право сказать спустя годы: «А я вас предупреждал».

Конечно же, понимал, что неизбежным результатом будет некоторое количество гадостей и неприятностей, и был к ним готов. Но не ко всем.

Сразу после выдвижения позвонил Чубайс и стал горячо убеждать меня снять свою кандидатуру: «Вы же понимаете, что Путин — согласованная кандидатура. Вы что хотите, помочь коммунистам?» Особого желания объясняться не было: он и остальные лидеры СПС выбрали для себя другой путь. Нечего теперь обсуждать…

Еще неожиданней было поведение Гавриила Попова. К нему, прозябавшему в политическом забвении, я по старой памяти обратился с предложением поучаствовать в моей кампании. Он отказался с той горячностью и злостью, которая часто прорывалась у него при понимании собственной неправоты. А потом, к сожалению, пошел еще дальше. В телепередаче популярного в те годы Бориса Ноткина заявил, что Путин — единственно достойный кандидат, поскольку опытен в вопросах государственного управления. Ноткин возразил: «У Евгения Вадимовича Савостьянова этот опыт больше». И тут Попова понесло: «Выдвижение Савостьянова напоминает мне письмо Зиновьева и Каменева накануне октябрьского выступления большевиков». Что он имел в виду — предательство или раскольничество — непонятно, но выглядело глупо и скверно. Впрочем, это был лишь первый из его шагов, демонстрировавших горячее желание пристроиться к новой власти. На этом пути он докатился до совсем уж угоднической статьи под названием «Шесть гильз для ВВП»[375], в которой из убийства Бориса Немцова делал вывод: «Необходимо создавать движение в защиту Путина».

Лужков отреагировал иначе: «Каждый имеет право на собственные ошибки».

Из числа предсказуемых проблем — давление правоохранительных органов. Телеведущий программы «Зеркало» Николай Сванидзе (сам себя он характеризует очень метко: «У меня гибкий позвоночник. Я всегда могу договориться с властью»)[376] показал в эфире некую даму, которая утверждала, что мне и Титову подписи не собирают, а фальсифицируют, что существует некая организация по подделке подписей. На основании этой анонимки нагрянула полиция, началась доследственная проверка… Которая закончилась, разумеется, ничем, оставив открытым вопрос: почему судьбу выборов решает группа экспертов, вольных снимать или оставлять кандидата в гонке. Мой избирательный штаб выступил с заявлением: «Е. Савостьянов расценивает данную акцию как политическую провокацию, целью которой является давление на Центризбирком и самого кандидата по политическому доносу».

Были и приятности. На телевидении, в передаче, заточенной в поддержку Путина, участвовал Лев Шемаев. Один из создателей и ярких деятелей «Демократической России», он пришел в качестве доверенного лица Путина. Ведущий задал ему вопрос: «А что же вы не стали доверенным лицом вашего соратника по “Демократической России” Савостьянова?». Ответ Шемаева огорошил: «Так я же не знал, что Савостьянов будет выдвигаться!» Растерявшийся ведущий пролепетал: «А если бы знали?» «Ну конечно, поддержал бы Савостьянова», — как всегда пылко заявил Шемаев.

Эти мелочи не влияли на перспективы аутсайдера, каковым я был. Главное то, что параллельно шла подготовка к первым в России праймериз.

Явлинский и Титов в конце концов согласились.

Дебаты состоялись вечером 20 марта. Это был крайний срок: после полуночи по закону снять свою кандидатуру уже нельзя. Поэтому в папке у моего сына Кирилла лежали заготовленные обращения Савостьянова, Титова, Явлинского в ЦИК о снятии своих кандидатур. Кому подписывать, кому нет — решит голосование телезрителей в прямом эфире. По плану передача с очень подходящим названием «Глас народа» должна состояла из двух частей. В первой части — программы и дебаты кандидатов. Потом — перерыв на голосование. В заключение — подведение итогов и оргвыводы.

Перед перерывом запустили электронное голосование. Мы наблюдали, как Явлинский уходит в далекий отрыв, Титов идет на втором месте, а мне достаются крохи зрительских симпатий. Ничего неожиданного.

Я взывал к Титову — примите волю голосующих. Он, вопреки всякой логике, начал критиковать выбранную для праймериз технологию. Зачем же тогда согласился участвовать?! Или он и вправду думал, что более популярен? Выглядело это недостойно.

То же продолжилось и после перерыва. Киселев явно терял ритм, говорил о каких-то второстепенных или вовсе не относящихся к теме делах, и мы погружались в бессмысленное хождение по кругу. На душе становилось все тревожнее: еще час, еще сорок минут — и будет уже поздно, ЦИК не примет наши заявления.

Пришлось взять ход передачи в свои руки. Довольно бесцеремонно перебив очередной пассаж Киселева («Евгений Алексеевич, погодите, не о том речь»), отодвинул его в сторону.

Снова, теперь уже перед многомиллионной аудиторией, обратился к Титову: «Давайте снимем свои кандидатуры, Константин Алексеевич». В ответ та же жлобская ахинея: «Вот вы и снимайте, а за мной мои избиратели, я их предать не могу». (Это говорил человек, поменявший с полдюжины разных партий и политических движений!) И так по кругу.

А на часах уже было 23:47, оставалось 13 минут. Я заявил, что снимаю свою кандидатуру, прошу считать это моим обращением в ЦИК, которое тут же продублирую факсом, что время этого обращения — 23:47. Для внушительности смотрел прямо в камеру и адресовался напрямую к председателю ЦИК Вешнякову.

Кирилл принес лист с моим отречением, которое я тут же подписал, и поспешил к факсу (его наличие мы с Киселевым обговорили заранее).

Я попросил симпатизирующих мне избирателей поддержать на выборах кандидата в президенты Григория Явлинского.

В зале — аплодисменты. Григорий Алексеевич подошел пожать руку и поблагодарить. Тут же сбоку уж вовсе некстати подбежал «ручкаться» и Титов. Было горячее желание послать его под камеры на три буквы, но удержался, чтобы не портить торжественность момента.

Так под аплодисменты и закончился «Глас народа». В гримерной Явлинский сказал:

— Евгений Вадимович, получилось так, что в жизни я никому ничем не был обязан. Сейчас впервые я чувствую, что вам обязан многим. Можете на меня рассчитывать.

«Куй железо, пока горячо». Я сразу попросил дать еще один импульс демократическому объединению — объявить о готовности «Яблока» участвовать в создании коалиции. Он согласился с оговоркой, что до выборов, кроме такого общего заявления, больше делать ничего не нужно. И действительно, на следующий день Явлинский сказал об этом, а Сергей Кириенко[377] намерение поддержал: «Очень здорово. Наконец-то».

А на президентских выборах 6 марта 2000 года победу одержал Владимир Путин — 53 % голосов. На втором месте Геннадий Зюганов — 29 %. Григорий Явлинский — 5,8 %, в два раза больше, чем у Тулеева и Жириновского. Титов набрал никчемные 1,5 %.

Пришло время поставить в задуманной комбинации точку. Подготовил обращение к сторонникам (именно сторонникам, а не руководству) «Яблока» и СПС с призывом объединиться во имя интересов демократии в России. В «соавторы и подписанты» пригласил людей, репутация которых среди сторонников демократических сил не требовала комментариев — Юрия Афанасьева, Юрия Рыжова, Сергея Филатова, Егора Яковлева (вот незадача — все, как на подбор, бывшие члены КПСС). Они откликнулись с большим энтузиазмом и даже не потребовали исправлять заготовленный текст. Только Яковлев внес опытной редакторской рукой минимально необходимые замечания:

«ПРИЗЫВ к созданию демократической коалиции

Демократические силы, которым был выдан огромный кредит доверия народа в 1989–91 годах, не смогли его оправдать и потерпели на данном историческом рубеже серьезное поражение. Мы обязаны сделать правильные выводы. Главные из них:

1. Падение популярности правых партий и объединений привело к их вытеснению с политической сцены Российской Федерации и ее субъектов.

2. Нынешнее положение — в немалой степени результат раздробленности либеральных и демократических сил. Миллионы людей, наши и ваши единомышленники, не желают мириться с подобным положением дел и требуют согласованных и решительных действий по примеру совместной работы ОВР, СПС и «Яблока»… Это взаимодействие нужно вывести на принципиально иной уровень, придать ему постоянный и системный характер.

Мы призываем лидеров основных демократических организаций перейти от соперничества и конфронтации к организованному сотрудничеству на следующих принципах:

● главенство общества над государством,

● неприкосновенность гражданских свобод,

● верховенство закона и гарантии честного правосудия,

● реальный федерализм,

● либеральные подходы в экономике при справедливом распределении общественного богатства,

● независимость средств массовой информации,

● открытость страны для международного партнерства,

● антикоммунизм.

Без соблюдения этих принципов Россия не выйдет из нынешнего кризиса, не станет современным уважаемым государством, люди которого будут жить в достатке и безопасности.

Начните работать вместе! Сформируйте координирующий орган для совместного решения следующих задач:

1. Координация политической работы. Максимально возможное согласование по основным вопросам. Проведение общих акций и мероприятий. Выработка единой позиции по отношению к исполнительной власти, в частности, по вопросу о возможном вхождении в Правительство, к основным политическим силам страны.

2. Выдвижение единых кандидатов на выборах всех уровней. Совместная поддержка единых кандидатов.

3. Координация законотворческой работы на федеральном и региональном уровнях.

4. Сближение программных установок.

5. Создание в 2001 году объединенной демократической организации — партии или движения.

Не цель — быть партией власти и любой ценой получать должности и звания.

Не цель — быть оппозицией, вечно критикующей и ни за что не отвечающей.

Главная цель — Россия, открытая миру, благополучная и современная. Страна, которую можно не только любить, но и которой можно гордиться.

Подписи: Афанасьев Ю. Н., Рыжов Ю. А., Савостьянов Е. В., Филатов С. А., Яковлев Е. В.»

Явлинский сразу заявил о готовности войти в широкую демократическую коалицию, не претендуя на лидерство в ней. Вообще, несмотря на устоявшееся представление о нем как о «недоговоропригодном» человеке, именно Явлинский был в эти дни наиболее последовательным сторонником объединения.

В СПС поначалу отнеслись к демаршу, как нас назвали, «патентованных демократов первой волны» с известным скепсисом, заподозрив, что это все «игры Явлинского, чтобы оправдаться за провал на выборах». На немедленное согласие СПС-ной номенклатуры я и не рассчитывал[378], надеясь, что рядовые активисты нас поддержат и это повлияет на позицию СПС в целом. Так и вышло.

10 апреля руководители ряда организаций, сформировавших Союз правых сил — Марина Салье, Глеб Якунин, Лев Пономарев, Константин Титов и Юрий Черниченко, — заявили: «Мы разделяем призыв видных общественных деятелей России — Юрия Рыжова, Сергея Филатова, Егора Яковлева, Евгения Савостьянова и Юрия Афанасьева — к созданию демократической коалиции». О совместной работе в Думе заявили парламентские фракции СПС и «Яблока». Пошел поток писем в поддержку со всей страны. Под таким давлением ключевая организация в СПС — «Правое дело» не устояла и в конце концов дала «зеленый свет».

Я подготовил и передал Явлинскому и Чубайсу проект межпартийного соглашения. После учета их замечаний все было готово к завершающему аккорду. Оставалось определить, где и когда его сыграть.

Договорились на воскресенье 29 апреля. Самые вкусные в Москве шашлыки готовили тогда в ресторане при стадионе «Динамо», где и собрались главные действующие лица (Кириенко от СПС и Явлинский от «Яблока») и свидетели (чтобы никто в последний момент не увильнул) — Афанасьев, Рыжов, Филатов, Яковлев и я. Формат и суть события предполагали «употребить», поэтому попросил сына Кирилла быть в этот день моим шофером. Он скромно устроился в конце стола и в разговор не вмешивался.

Обед был хорош, но беседа как-то не строилась. Не откровенной была беседа. Ну да ладно: документ подписан, мы друг друга поздравили, чокнулись, выпили и я кивнул Кириллу, что можно идти прогревать машину. Кирилл попрощался и вышел.

Возникла странная, неловкая пауза, которую прервал Афанасьев:

— Жень, а этот парень — из твоих? — и он выразительно похлопал себя по плечу, где у некоторых категорий граждан часто красуется погон.

— Ты обалдел, что ли? — ответил я. — Это мой старший сын, Кирилл.

Тут все собравшиеся наперебой стали меня ругать: «Что ж ты нам сразу не сказал?! А мы-то думали, что он с Лубянки, и мы тут все под присмотром сидим».

Н-да, вот же как меня пометили годы работы в Московском управлении КГБ-МБ-ФСК — что ни делай, на все люди через эту призму смотрят и с этой поправкой оценивают. Потом стал называть это «мой налог на биографию».

Но главное сделано, подписан документ, который мог сыграть (но, увы, так и не сыграл) большую роль в развитии российской политической жизни.

Соглашение, во-первых, объявляло главную цель: «Преодоление слабости и раздробленности демократических сил и создание в 2001 году на базе организаций-участников Демократической коалиции объединенной демократической организации — партии или движения».

Во-вторых, специально сделана оговорка о необходимости согласования с политсоветом ДК возможного участия в правительстве представителей участников коалиции. Этим Явлинский хотел застраховаться от склонности лидеров СПС к побегу от политики в государственную службу.

В-третьих, никакой ареопаг для пятерки инициаторов не предусмотрен. Этим уже лидеры СПС хотели застраховаться от подозреваемой ими закулисной связи пятерки инициаторов с Явлинским.

Последнее имело для меня простой результат: с чувством выполненного долга я теперь мог уйти из политики. То, что никто не поблагодарил, слегка по сердцу царапнуло — всегда приятнее сойти со сцены под аплодисменты.

21 июня Владимир Лукин от «Яблока» и Ирина Хакамада от СПС в присутствии Явлинского и Немцова уже без моего участия подписали коалиционное соглашение. И оно отнюдь не тихо умерло во взаимных упреках уже через пару месяцев…

Демократы договориться не смогли. И до сих пор не могут.

Закончилась эпоха Ельцина. И началось другое время, продолжающееся и поныне. Страна выбрала Путина. Фактически, на 24 года, считая и перерыв 2008–2012 годов, когда президентом формально был Дмитрий Медведев. А теперь, похоже, и на все 36 лет. Только вот отмерит ли их судьба?

Первые восемь лет правления Путина, по моему глубокому убеждению, стали феноменально успешными.

Восстановительный рост после дефолта августа 1998 года в сочетании с начавшимся почти десятикратным ростом цен на нефть, налоговой реформой, смягчением монетарной политики и повышением эффективности госаппарата и требовательности к финансовой дисциплине хозяйствующих субъектов дали толчок «Русскому чуду»: еще вчера полумертвая экономика стала оживать.

Стремительно сокращались долги по зарплатам, пенсиям и денежному довольствию. Миллионы людей выходили из безнадежной нищеты. Быстро улучшались макроэкономические показатели: рос ВВП, были реструктурированы, а затем и погашены международные долговые обязательства России. Впервые принят исполнимый бюджет с первичным профицитом. Росли инвестиции, происходила явная активизация бизнеса.

Путин и сформированное им правительство, продолжая линию Примакова, не побоялись напечатать рубли, чтобы гасить долги федеральных властей.

Рост благосостояния, мирное внешнее окружение, сохраняющиеся политические свободы.

На этом чрезвычайно оптимистичном фоне активные действия по ограничению СМИ и жестокая Вторая чеченская война не вызывали ни малейшего недовольства у огромного большинства населения — для него это были вопросы почти неощутимые. Те, кто придавали им существенное значение, сразу оказались политическими маргиналами.

В мае 2000 года Путин начал реформу государственной власти, фактически переводившую Россию из федерального государства в унитарное. Губернаторы выводились из состава Совета Федерации, что лишало их иммунитета и делало придатком бюрократической машины Кремля. Было понятно, что в Думе даже оппозиционные партии сгоряча (чтоб не сказать: «по глупости») с наслаждением отомстят губернаторам, не раз влиявшим на выборы не в их пользу, и законопроекты примут «на ура».

Это казалась мне в среднесрочной перспективе крайне опасным изменением: полномочия президента по нашей Конституции столь сильны, что на пути становления личной диктатуры могли стоять только Конституционный суд и по-настоящему самостоятельная верхняя палата парламента. Проанализировав ситуацию, нашел только одного потенциально полезного союзника — Березовского. По моему мнению, он хоть и был «крестным отцом» нового президента, но от такой концентрации власти должен быть не в восторге.

Созвонились, и я к нему подъехал. При той неприязни, которую питал к нему лично, шел на этот шаг только в силу крайней важности вопроса. Так мы последний раз встретились. Объяснил ему мои опасения и предложил совместно поработать с Думой, чтобы «антифедералистские» законопроекты завернуть. Он долго и внимательно смотрел на меня и ограничился весьма неопределенным ответом:

— Наверное, вы правы. Я подумаю и позвоню.

Не позвонил, и лишь 31 мая, в день принятия Думой закона «Об общих принципах организации законодательных и исполнительных органов госвласти в субъектах РФ», обратился с открытым письмом к президенту: «Предлагаемые изменения антидемократичны… они нарушают систему балансов внутри власти… еще больше расшатывают устои Федерации…».

Но момент был упущен — «лучше никогда, чем поздно».

Со временем сложилась внутриполитическая модель, так удачно названная главой управления внутренней политики Администрации президента Владиславом Сурковым «суверенная демократия». Он блестяще скаламбурил на созвучии понятий «суверенность» как выражение государственной независимости, и «sovereign/суверенный» в значении «принадлежащий государству»[379]. Так что большинство восприняло «суверенность» нашей демократии как «заграница нам не указ», тогда как на самом деле это означало «демократия под государством», «огосударствленная демократия».

В СМИ из АП попала аналитическая записка, в которой прямо говорилось: «Новому президенту, если он хочет действительно обеспечить порядок и стабильность, не нужна саморегулирующаяся политическая система, ему нужна политическая структура (орган) в составе своей администрации, которая сможет не только прогнозировать и создавать “нужные” политические ситуации в России, но и реально управлять политическими и общественными процессами в РФ, а также в странах ближнего зарубежья».

Это были не просто слова. Шаг за шагом, месяц за месяцем российская политическая жизнь теряла свою многосубъектность. Парламент, правительство, суды, прокуратура, региональные власти, органы самоуправления — все они становились функциональным продолжением президентской власти, пока, в конце концов, все не свелось к элементарному и примитивному вождизму.

В конце 2008 года у меня выявили онкологическое заболевание. Лег на операцию. Надежный и верный друг Владимир Кулаков помог найти чудесного хирурга и человека, Всеволода Матвеева, усилиями и искусством которого операция прошла успешно.

Но такой диагноз толкает на мысли экзистенциальные. Лежа в больнице, думал: «Какой же мир останется после нас детям» (внуков тогда еще не было). Больше всего меня беспокоила нараставшая месяц от месяца отчужденность России от стран Запада.

За время послеоперационной реабилитации пришел к выводу, что нужно попробовать повлиять на ситуацию. В феврале написал о целесообразности российско-американского сближения и создания в наших странах подобия «Обществ дружбы», что работали в СССР. Те, правда, были инструментом разведки и продвижения коммунистического влияния. Я же имел в виду, что аудитория такой организации должна быть своя, она не должна заниматься пропагандой в стране-партнере.

Основная идея[380] состояла в следующем:

В «цивилизации технологий» остались лишь три страны, способные использовать силу для защиты своих ценностей: США, Великобритания (как младший партнер), Россия. Раскол и противоборство внутри этой группы — непозволительная роскошь и стратегическое заблуждение.

Нас по-прежнему разделяют умозрительные идеологические конструкции и проблемы, актуальность которых осталась в эпохе холодной войны. Выходом из ситуации является выбор в пользу установления долгосрочных, взаимообязывающих, взаимосвязывающих, взаимосклеивающих (заранее приношу извинения блюстителям чистоты русского языка) отношений — не просто партнерских, а подлинно союзнических. То есть — путь к заключению такого договора (позднее назвал его «Арктическое ожерелье»), который станет незыблемой основой российско-американского союза на десятки лет. Путь этот, даже если соответствующее политическое решение и будет принято, непрост и долог. Такая цель имеет смысл лишь в контексте выбранного пути на модернизацию — политическую, экономическую, структурную — в духе «цивилизации технологий».

Думаю, мысль ясна. США и России как две суперсилы (не сверхдержавы — тут США остались в одиночестве — а именно суперсилы, реально готовые использовать военный инструментарий в международных делах) при согласованных действиях способны решить практически любые проблемы, противостоять современным кризисам, сотрясающим мир, — от Ближнего Востока и до Северной Кореи. Но простого сотрудничества здесь мало: всегда будет велик риск, что наши заокеанские партнеры отойдут в сторону, если что-то пойдет не так, оставив нас один на один с очередным разворошенным ульем. Поэтому конечной целью мне виделось именно формирование закрепленных на бумаге союзнических отношений. Гражданское общество может помочь, продвигая позитивное восприятие наших стран и народов в глазах друг друга.

Захотел вынести эти идеи на обсуждение Совета по внешней и оборонной политике (СВОП). Его председатель Сергей Караганов сказал, что сделать это можно, но он не советует: «Вы же понимаете, что вас порвут и всяких гадостей наговорят».

Вопреки ожиданиям, идею встретили очень позитивно. Развивая ее, обратился с соответствующим предложением к министру иностранных дел Сергею Лаврову, который идею поддержал.

Вскоре был создан Центр содействия российско-американскому сближению, в учредительном собрании которого приняли участие известные и во многих отношениях несогласные друг с другом люди, такие, как Сергей Дубинин, Элла Памфилова, Алексей Арбатов, Сергей Марков и многие другие.

Председателем центра уговорил стать Александра Шохина, возглавлявшего Российский союз промышленников и предпринимателей. Мне с моим «налогом на биографию» возглавлять такую организацию значило пугать и отталкивать потенциальных партнеров «на том берегу». Поэтому скромно стал заместителем председателя.

Большую роль в работе центра стали играть председатель российско-американского совета делового сотрудничества Давид Якобашвили и академик Сергей Рогов, директор Института США и Канады.

Заключительным аккордом работы Центра стало участие его представителей (Якобашвили и я) в переговорах по подготовке нового российско-американского соглашения по торговле и инвестициям, которые проводила в Вашингтоне делегация во главе с министром экономического развития Алексеем Улюкаевым. Призыв посодействовать важному делу лишил нас с Юлей запланированного отпуска.

Прилетели в Вашингтон 23 февраля 2014 года, в день великолепного закрытия зимних Олимпийских игр в Сочи (тогда никто и представить не мог, что спустя два года на первый план выйдет их грязная закулисная сторона, искупавшая в допинговом позоре нашу страну и наш спорт). Вечером отправились на ужин к российскому послу Сергею Кисляку. Мы с ним были знакомы с 1997 года, когда он проходил в АП процедуру согласования — назначения послом в Бельгии и по совместительству постоянным представителем России при НАТО. Он, кстати сказать, был российским соавтором текста того самого Будапештского меморандума 1994 года, по которому Россия вместе с США и Великобританией обязалась «уважать независимость, суверенитет и существующие границы Украины; воздерживаться от угрозы силой или ее применения против территориальной целостности и политической независимости Украины и никогда не применять никакие вооружения против Украины».

Украинская тема в застольной беседе возникла неслучайно. В те дни внимание было приковано не только к спортивной борьбе на олимпийских трассах, но и к вооруженной борьбе сторонников и противников украинского президента Януковича в центре Киева. Причем события явно переросли в революцию. Число убитых снайперским огнем превысило сто человек. 22 февраля Янукович бежал из Киева, спасая свои богатства. В Крыму и Севастополе региональные власти отозвали «делегированные органам государственной исполнительной власти полномочия». И все равно: то, что произошло в последующие несколько дней, нам казалось совершенно невозможным. Может быть, только Улюкаев что-то знал — уж очень мрачен он был все эти дни.

Наши переговоры в США шли очень успешно. Состоялись встречи в государственном департаменте, министерстве торговли, Всемирном банке и других учреждениях.

26 февраля переговоры закончились, и наши коллеги улетели домой. Мы же с Юлей остались отдохнуть и повидать знакомых. И уже на пляжах узнали, что утром 27 февраля российский спецназ занял здания органов власти Автономной Республики Крым. Глава крымской партии «Русское единство» Сергей Аксенов заявил о непризнании нового руководства Украины и обратился к руководству России за «содействием в обеспечении мира и спокойствия на территории Автономной Республики Крым».

1 марта Совет Федерации РФ удовлетворил официальное обращение президента Путина о разрешении на использование российских войск на территории Украины. Они там уже фактически использовались.

Крым включили в состав России. Дальнейшее известно…

Мировая общественность впала в шок, а затем выразила решительное, резкое неприятие. Наблюдая происходящее, понимал, что на долгие годы и десятилетия втягиваемся в ненужную конфронтацию, пытался угадать стратегический замысел Путина, каким образом в этом замысле баланс приобретений и потерь сводится со знаком «плюс». Ребус не отгадывался (как не отгадывается и не объясняется и восемь лет спустя), и на фоне нараставшего народного ликования понимал: все, идее российско-американского сближения — конец.

Россия уходит из Северной цивилизации навсегда.

По крайней мере, «навсегда» в моей жизни.

А потом грянула СВО 24 февраля 2022 г.

Для России это — единомоментное уничтожение всего политического багажа и экономических связей, накопленных за 350 лет.

Горько думать, к чему спустя 30 лет привела демократическая революция.

Не она одна всему виной — глубинные причины описаны выше. Формирование в России «суверенной демократии» с несменяемым правлением одного клана и становлением архаичного сословного общества не могло не отталкивать соседей. В свою очередь это вызывало агрессивную реакцию упомянутой «имперской идеи, греющей душу русского человека». Так что подоплека кризиса очевидна.

Наиболее вероятным его результатом станет умирание имперской идеи в России. И останется выбор: здоровый республиканский национализм или тоталитарный нацизм.

От того, каким путем пойдет Россия, зависит ответ, сформулированный в Прологе: «Что о нас напишут через 300 лет?».