AAT — Архив Туринского архиепископства

APSSPP — Архив прихода свв. Петра и Павла в Сантене

ASCC — Исторический архив коммуны Кьери

AST — Государственный архив Турина

Меры площади (на селе):

джорната = 100 тавол; тавола = 12 пьеде;

джорната = 38,104 ара; тавола = 0,381 ара; пьеде = 0,0318 ара.

Крестьянское общество при Старом режиме со временем претерпело существенные изменения. Области, в которых они оказались наиболее заметными, — это, вероятно, техническое совершенствование и религиозная повседневность. Именно здесь чаще всего происходили неожиданные и резкие скачки. Впрочем, структура семьи, общинный быт, политическая жизнь, хозяйственные стратегии и демография столкнулись с переменами, которые из отдаленной перспективы выглядят огромными. При всем том весьма распространено представление, согласно которому это был неподвижный, замкнутый, консервативный, отгораживающийся от внешних сил мир, населенный людьми, по сути дела лишенными собственной инициативы и способными лишь к упорному и трудному приспособлению вкупе с отстаиванием своего понимания целесообразности, постепенно устаревавшего и терявшего смысл.

В действительности же солидарность и конфликтность переплетаются, что усложняет построение аналитических моделей. Внутри крестьянской общины, как и городской народной массы, происходят разнообразные и неустойчивые процессы расщепления и дробления. Здесь неприменим идиллический образ солидарного и бесконфликтного общества, притом что определенная культурная однородность, по всей видимости, в данном случае присутствовала, в особенности проявляясь в моменты открытых столкновений с правящими классами и с внешней средой. В создаваемых историками и антропологами моделях, как, видимо, и следовало ожидать, использовались определения, сводящие типы поведения к единому объяснительному принципу. Как следствие, они часто балансируют между богатой и внятной, но неподвижной характеристикой народной культуры и картиной, безнадежно лишенной цельности уже хотя бы в силу скудости заложенных в этих дефинициях социальных и экономических принципов.

Особенно существенны, в силу своей значимости для исторической полемики, два примера. Так называемая моральная экономика трудящихся классов порождает сложную культурную парадигму, в которой интересы общества превалируют над безличными экономическими правилами, а голодные бунты умеряют аппетиты спекулянтов и скупердяев[1]. Противоположной, хотя она применима к совершенно другим ситуациям, можно назвать характеристику народной культуры, проникнутую представлениями о неизменности и ограниченности наличных ресурсов. Экономический рост невозможен, и всякая операция по распределению богатств неизбежно сопровождается чьим-то обнищанием на фоне обогащения кого-то другого. Такое положение вещей ведет к обескровливающей войне всех против всех, постоянной напряженности и всеобщему недоверию[2].

К этим моделям, особенно к фундаментальной модели Томпсона, мы будем постоянно обращаться на протяжении книги. Тем не менее и на них лежит налет консерватизма. Они выглядят как поведенческие и когнитивные модели поведения, разделяемые вполне однородными социальными группами. Кроме того, они полемически заострены против главного противника — широко распространенного телеологизма, который приписывает торжество экономической целесообразности, прежде спорадической и малозаметной, лишь рыночному миру капитализма.

Изученная в этой книге реальность подсказывает другую поведенческую модель и иную перспективу, которые не связаны с идеей медленного угасания социальной системы на фоне агрессивной консолидации централизованной власти абсолютистского государства и расширения рыночных отношений. Здесь рассматривается фаза конфликта, после которой как местный социум, так и центральная власть не остаются прежними. Это не только проблема интерпретации. Существующие объяснения выводят механизм социальных изменений, разрушивших феодальную систему, исключительно из внешних по отношению к небольшим и уязвимым сельским общинам причин. При этом подобные интерпретации способны отразить разнородность результатов этого процесса лишь прибегая к предположению, что приспособление к нему на местах было неодинаковым, поскольку неодинаковы были и исходные условия. Однако это утверждение не решает проблему, а только откладывает ее решение[3].

Итак, я попытался исследовать небольшой фрагмент пьемонтской жизни XVII в. путем интенсивной реконструкции биографии каждого из обитателей деревни Сантена, кто оставил документальный след. В далекой перспективе все личные и семейные стратегии, по-видимому, выглядят размытыми и сливаются в контексте общего относительного баланса сил. Но степень участия отдельного человека в истории, в формировании и изменении несущих структур социальной действительности трудно оценить лишь по видимым результатам. Течение индивидуальной жизни периодически порождает проблемы, неуверенность, необходимость выбора, политику повседневности, которая строится на стратегическом использовании социальных правил.

Возникающие конфликты и противоречия сопровождаются постоянным формированием новых уровней равновесия, непрочных и подверженных новым сломам. Обычно мы смотрим на эти общества издалека: мы обращаем внимание на конечный результат, который часто не зависит от личных усилий людей, выходит за рамки их жизни. Нам кажется, что диктат государства Нового времени преодолевает слабое и в конечном счете несущественное историческое сопротивление. Однако это не так: в пространствах, не занятых устоявшимися или формирующимися нормативными системами, отдельные лица и группы разыгрывают собственные немаловажные стратегии, накладывающие на политическую действительность заметный отпечаток, не ставя под сомнение властные модели, но влияя на них и их видоизменяя.

Таким образом, отправной гипотезой для меня послужило допущение, что крестьянский мир обладал своей особой рациональностью, но не в том смысле, что эта культурная реальность не осознавала угрозы со стороны сложных социальных структур, неизбежно и шаг за шагом стягивающих на ней петлю. Подобную рациональность можно описать более точно, если предположить, что она проявлялась не только в сопротивлении все более влиятельному новому обществу, но и в активном преобразовании и использовании природного и социального мира: я применил слово «стратегия» именно в этом смысле.

Речь идет об избирательной рациональности: слишком часто сегодня или в прошлом интерпретация групповых или индивидуальных систем принятия решений основывалась на функционалистской или неоклассической схеме. Максимизация заданных результатов и минимизация расходов, возможность приложения всех усилий для достижения цели, отсутствие инерции, игнорирование логики, согласно которой формулировались цели взаимодействия индивидов, и специфики контекстов, совпадение интересов и психологических механизмов представителей всех социальных групп, абсолютная доступность информации — все эти упрощения действительности с неизбежностью механистически искажают отношения между индивидами и нормами, между принятием решения и действием. В рассказанной здесь истории применяются другие объяснительные категории: неоднозначность правил, необходимость сознательного принятия решений в условиях неопределенности, ограниченный объем информации, позволяющий тем не менее действовать, психологическая склонность упрощать механизмы причинности, которые считаются важными с точки зрения их влияния на поведение, и, наконец, осознанное использование нестыковок в системах правил и санкций. Избирательностью и ограниченностью рациональности объясняется индивидуальное поведение как результат компромисса между субъективно желаемыми и социально востребованными поступками, между свободой и принуждением. Несогласованность правил, двусмысленность языка, взаимное непонимание социальных групп или индивидов, немалая роль инерции, вызванной предпочтением, отдаваемым привычному ходу дел, и издержками, вытекающими из решений, принятых в условиях чрезмерной неопределенности, не препятствуют тому, чтобы считать это общество всесторонне активным и сознательным, а социальную систему — результатом соотношения поступков и решений, принятых в рамках полноценной, но усеченной рациональности[4].

Итак, я выбрал заурядное местечко и ничем не примечательную историю. Сантена — маленькое селение, Джован Баттиста Кьеза — заклинатель бесов, в общем, малообразованный человек. Однако именно благодаря обыденности цепи событий в жизни группы лиц, событий, имеющих локальное значение, но зависимых от экономических и политических реалий, которые находились вне пределов досягаемости самих людей, мы можем выявить комплекс проблем, связанных с мотивацией и стратегией политического действия. Речь идет не о явном бунте, остром кризисе, закоренелой ереси, судьбоносном нововведении, а о политической реальности, социальных отношениях, экономических правилах, психологической атмосфере самого обыкновенного места, которые позволили мне, как я надеюсь, показать, сколь много случается важного в тот момент, когда кажется, будто ничего не происходит. Я имею в виду повседневные стратегии в одном из сегментов крестьянского мира в XVII в. Они связаны с общими проблемами и темами, а также позволяют поставить под сомнение ряд общеизвестных гипотез, возникших в силу более отстраненного и менее микроскопического взгляда на предмет исследования.

Пройденный мной путь позволил рассказать о событиях в локальном контексте. Я использовал материалы, содержащие обычные данные по массовой просопографии: приходские регистры, нотариальные акты, кадастровые записи и отдельные административные документы.

Церковная история была предметом, но одновременно и поводом для реконструкции социальной и культурной атмосферы местечка. Она обретает значение, связанное с конкретным функционированием общих законов в частных условиях и позволяющее выявлять константы и проводить сравнения. Смысл самих документов меняется, теряется их очевидность, становится понятно, что их непосредственное и буквальное истолкование извращает их функцию в информационной цепи, которую нельзя произвольно прерывать: соотнесение нотариальных актов с одной-единственной нуклеарной семьей умалчивает о комплементарных стратегиях родовых коалиций, не сосредоточенных в одном месте. Купля-продажа земли, воспринимаемая как выражение безличных рыночных отношений, скрывает правила взаимообмена, создающие предпосылки для сделок.

Эта совокупность контекстов, соотношение правил и поступков, социальных структур и их отображений в письменных источниках, дословных формул документов и документальных серий играют, как мы увидим, немаловажную роль в истории Джован Баттисты Кьезы.

Ход исследования оказался для меня важнее изложения фабулы событий: поставленные мной вопросы выходят за рамки обыденности тех происшествий, которые послужили канвой рассказа. Первая глава посвящена кульминационному пункту истории, охватывающей тридцать лет. Идейно бедная проповедь и внешне ничем не обоснованное воодушевление крестьян побуждают поставить сложные проблемы, связанные с когнитивной ориентацией, объяснением причинности, психологическими особенностями понимания святости, власти, социального, экономического и демографического кризиса.

Вторая и третья главы посвящены структурному описанию семейных стратегий и отношения к земле и к ее коммерциализации. Эти два важнейших аспекта иллюстрируют зависимость экономических реалий от социальной обстановки.

Впрочем, структуры не объясняют событий и поведения. В лучшем случае они описывают основные характеристики культуры, ценности, общие и вероятные оценки. Следовательно, необходимо было выйти за рамки статичного описания общества, в результате чего стала очевидна весомость социальных связей в хозяйственных операциях, значимость системы межличностных отношений как основы социальной динамики — в большей степени, чем их конкретных проявлений.

Предмет четвертой главы составляют система господства и переживание общего кризиса феодальных отношений внутри абсолютистского государства и его новых институтов. Документы возвращают нас на пятидесятилетие назад: власть и властные механизмы социальной интеграции показаны через события жизни и деятельности Джулио Чезаре Кьезы, судьи и нотариуса Сантены, отца Джован Баттисты. Хрупкая конструкция горизонтальных межсословных связей и вертикальных отношений между группами и клиентелами непрерывно разламывается и перестраивается в ходе конфликта юрисдикций, в котором сталкиваются запросы, стратегии, волеизъявления синьоров, монархии, городов, деревни, нотаблей и крестьян. Политическая легитимность местного посредника основана на неустойчивом равновесии непримиримых интересов, неясных перспектив, личного престижа.

Когда в пятой главе речь снова заходит о Джован Баттисте, события, предшествующие его проповеди и его судебному процессу, уже приобретают новое значение. Своими представлениями о власти, о переходе отцовского авторитета в некое нематериальное наследие он также обязан жизненным устоям деятельного и сведущего крестьянского сообщества. Побежденное городом Кьери, властями и архиепископом Турина, оно, в результате сложноустроенных вражды и соглашений между феодалами, тем не менее переживает длительный период независимого политического роста. Крестьянское сообщество оказалось в центре необычных событий, связанных со сверхъестественными силами как частью идеологической системы, образа действий и принятия решений. И снова соотношение веры и поступка неоднозначно: невзыскательная проповедь Кьезы имела успех не потому, что соответствовала незыблемой и устоявшейся системе определенных идей и ценностей, а потому, что предлагала данной группе крестьян в разгар военных действий возможность выстроить свое поведение вокруг двусмысленных поверий и неоднозначной фигуры проповедника[5]. Столкнувшись с проблемами, порожденными историческими трансформациями вер и идеологий, властных и политических отношений, я попытался показать неустойчивость индивидуальных предпочтений, институциональных устоев, социальных ценностей и иерархий. В общем, речь идет о политическом процессе, порождающем перемены, направление которых не всегда можно предугадать, поскольку оно зависит от контактов между активно действовавшими личностями.

1. Мы не можем точно установить, когда именно Джован Баттиста Кьеза, приходской викарий Сантены, вступил на поприще заклинателя бесов и целителя[6]. Однако не прошло и месяца с того момента, когда его проповедь стала активной и регулярной, как он получил предписание каноника Джован Баттисты Бассо, апостольского протонотария и генерального викария туринского архиепископа. Кьеза должен был отправиться в город и воздержаться от заклинания бесов до того, как поступит разрешение архиепископа. Это случилось 13 июля 1697 г. «Когда я прибыл, — расскажет Кьеза на судебном процессе четыре месяца спустя, — вместе с синьором доном Витторио Негро, капелланом названной Сантены, к нам присоединилась большая толпа народа, и по пути она все увеличивалась. Среди них было много увечных, хромых, горбатых и других недужных, и телега или двуколка, нагруженная костылями и подпорками». Джован Баттиста ехал перед ней верхом на лошади и по прибытии к архиепископству был сразу допрошен каноником Бассо, в то время как его приверженцы осаждали дворец. «Их синьоры, — продолжает свой рассказ викарий, — дабы побудить толпу, окружавшую дворец, разойтись, велели мне укрыться частным образом в доме Его Сиятельства синьора маркиза Таны, патрона названной Сантены, и само Его Преосвященство отправило меня в дом названного синьора маркиза в своих носилках, чтобы избавить меня от осады и от этой толпы, и их синьоры посоветовали мне укрываться, пока меня не позовут, и действительно, через три дня после вечерни меня вызвали». На протяжении этих трех дней Джован Баттиста прятался в Турине, во дворце, построенном для себя маркизом Федерико Таной, кавалером св. Аннунциаты, в 1662 г. на северной стороне площади Сан-Карло[7].

Однако на сей раз допрос был куда более пристрастным и на нем присутствовали, кроме каноника Бассо, «высокопреподобный отец инквизитор и отец викарий Святой канцелярии, синьор богослов Карроччо и каноник кафедрального собора Вола, высокопреподобный отец Вальфре из конгрегации св. Филиппа, высокопреподобный отец Прована из Общества Иисуса и высокопреподобные отцы Чиприано и Илларио из церкви Сан Микеле делла Реденцьоне де’ скьяви, отец Дамиано из церкви Мадонны дельи Анджели, синьор дон Червоне, приходской священник церкви Санта-Кроче, и еще другие, не помню точно»[8]. Как видим, дело вызвало шум: высшие чины туринского диоцеза собрались, чтобы выяснить, «какого образа действий я придерживался при изгнании бесов и какие избавления произошли, по моим словам, благодаря моим заклинаниям». Джован Баттиста передал книгу под названием Manuale exorcistarum («Пособие для экзорцистов»)[9] и записи, «в которые я заносил все избавления одержимых и пострадавших от порчи, случившиеся на тот момент моими усилиями».

У Джован Баттисты не было никаких теоретических соображений для защиты. Согласно его свидетельству в ходе процесса, перед допросом он заявил: «Я немного поторопился, я винил во всем свое невежество и просил о прощении». Архиепископ и прочие прелаты «выслушали мои оправдания и что я заблуждался больше по невежеству, чем по злому умыслу» и освободили его, даже не отобрав тетрадку, куда он вносил сведения об излеченных им больных.

Можно было бы предположить на основании дальнейших показаний Кьезы, что его отстранили от попечения Сантеной, но в приходских записях о регистрации смертей и браков за следующие дни стоит его подпись[10]. Ему, разумеется, было запрещено заклинать бесов, однако в целом церковные власти сделали вывод, подтвержденный и письмом Святой конгрегации из Рима, что речь идет о «совершенно невежественном» и бедном деревенском приходском священнике[11].

Впрочем, Джован Баттиста не вернулся домой: на следующий день, 17 июля, он проводит обряд изгнания бесов из двенадцати человек в Карманьоле; затем, на три дня исчезнув, он появляется в Виново и возобновляет бурную деятельность, то ли под давлением своих последователей, то ли в надежде, умножив число излечений, узаконить свою практику чудотворства перед лицом церковных властей, проявивших немалую терпимость и нерешительность. Между 29 июня и 13 июля он проводил в среднем чуть более шести исцелений в день; теперь же, между 17 июля и 14 августа, они достигли в среднем восемнадцати в день, то есть целитель работал почти без передышки, и сфера его действий расширилась. В книжечке записи исцелений пунктуально регистрируются уже не только имена пациентов, но и названия болезней, их продолжительность и местожительство вылеченных лиц, причем случаи постоянно становятся все более сложными[12].

Не существует документов, которые позволили бы объяснить, почему образ действий Кьезы не повлек нового немедленного вмешательства; быть может, расследование втайне продолжалось; быть может, благодаря протекции семейства Тана на судей оказывалось определенное давление; быть может, наконец, выздоровления были подлинными, что затрудняло вмешательство курии и инквизиции. Однако сельские площади между Кьери и Карманьолой бурлили, и угроза беспорядков возрастала. 16 августа Джован Баттиста Кьеза был снова арестован, вероятно, тайным образом, поскольку на этот раз о массовых выступлениях в его пользу ничего не известно. Это его последнее появление на свободе. Сколько я ни старался, ни в одном документе, составленном позже протоколов процесса, упоминаний о нем я не нашел.

2. Процесс открывается 16 ноября в присутствии каноника Бассо и преподобного синьора дона Франческо Леонетти, главного налогового прокурора архиепископской курии Турина. К этому времени защита и обвинение подготовили свидетельства в пользу и против обвиняемого: предметом расследования стало не только поведение Джован Баттисты, но и подлинность исцелений, использованные в них приемы, извлеченная из них предположительная выгода. Вот как развивалось следствие.

26 августа дон Джованни Грампино из Турина, настоятель прихода Брикеразио, по поручению отца генерального инквизитора Турина допрашивает Анну Марию Бруеру из Скаленге, записанную в церковной книге 10 августа как «имеющая увечную ногу». «Около месяца назад, — говорит Анна Мария, девица 28 лет, — у нас прошел слух, что синьор настоятель из Сантены… чудесным образом избавлял слепых, увечных и пострадавших от порчи. Я страдала от увечий в ноге и бедре и с трудом туда доковыляла… придя туда, я побеседовала с сим духовным лицом и рассказала ему о своем недуге и показала свое плачевное состояние. И названный синьор настоятель начертал своим посохом, который был у него в руках, несколько знаков на спине, затем поместил свою ногу мне на шею и распростер меня на земле. Он велел мне выбросить костыль, на который я опиралась, и сказал, что я излечилась… чтобы я достала благословленное вино и наносила его на больные места… Но сколько я так ни делала, по сей день это не принесло мне облегчения, даже напротив, я чувствую себя так же плохо».

Это единственная пациентка Джован Баттисты, опрошенная доном Грампино. Однако 10 августа в Ноне стеклось множество народу из соседних местечек, и это были не только крестьяне и попрошайки, но и многочисленные священники. Как раз последних дон Грампино отыскивал и расспрашивал.

Прежде всего он обратился к богатому священнику из Айраски (имущество которого, по его заявлению, составляло десять тысяч лир) дону Антонио Феррери, сорока пяти лет. «Пожелал и я, — говорит он, — выяснить правдивость слухов и с таким намерением направился туда в сопровождении главным образом моих односельчан». Джован Баттиста Кьеза заклинал бесов в доме приора Ноне, «и туда, из‐за большого стечения желающих, мы с трудом могли войти. Свидетельствую, что я видел и слышал, как названный синьор настоятель Сантены изгонял бесов из каждого, кто к нему приходил, и почти всем он говорил, что их угнетают демоны. Он говорил, что демоны укорачивают человеческую жизнь и вместо 400 лет люди сейчас живут не более семидесяти». Еще он сообщает, как Джован Баттиста говорил, «что демоны угнетают большинство тварей и из десяти тысяч созданий более девяти тысяч страдают». Кроме того, рассказывает священнослужитель из Айраски, «посвятив некоторое время изгнанию бесов, он занимался музицированием вместе с другим музыкантом, коего привел для этого с собой»[13]. Наконец, он «распоряжался и на людях говорил со всеми на латинском языке, и его понимали даже слабоумные и дети».

Он упоминает только два исцеления, не включенных в список Кьезы: женщина, внешне здоровая, была избавлена от демонов, хотя и не замечала их присутствия в своем теле; сестра самого священника из Ноне, у которой болела нога, после заклинания смогла ходить без палки.

Дон Джованни Лоренцо Кауда, вице-настоятель церкви в Ноне, живущий, впрочем, в Айраске, тоже задержался в своем приходе по пути в Турин из любопытства и из желания вылечиться от глухоты. Ему было тогда сорок два года, и он был небогат (его имущество составляло 2000 лир). Итак, он попросил у Кьезы провести обряд, дабы попробовать избавить его от проблем со слухом, и Джован Баттиста его провел. Впрочем, это свидетельство туманно: показания дона Кауды противоречивы, и, как часто бывает с тугоухими, позднее он говорил, несмотря на мнение своих прихожан, что слышит вполне хорошо: «я всегда чувствовал и чувствую себя прекрасно».

В Вольвере был выслушан приходской священник дон Гаспаре Гарис. Он не отправился в Ноне лично, но туда пошли все его подопечные, страдавшие от разных хворей, «каковые все мои прихожане, как мне известно, в настоящее время мучаются теми же недугами… хотя некоторые из них по возвращении говорили, что чувствовали себя несколько лучше». Однако через несколько дней Кьеза снова появился в Ноне, и на этот раз дон Гарис решил побывать на месте («меня побудило любопытство»); на публичные изгнания бесов стекалось «огромное множество народу», и Кьеза «при всех говорил, что Господь создал совершенные творения, но их уродуют дьяволы и нечистые духи, и что большинство тварей, страдающих от болезней, особенно продолжительных, одержимы бесами, и из ста умирающих девяносто убивает Сатана, и что к нему [Кьезе] будут для избавления сходиться люди, одержимые демонами, со всех концов света». В рассказе дона Гариса заметно сильное подозрение, если не сказать полное недоверие; ведь речь шла о расследовании инквизиционного трибунала, так что по сравнению с другими показаниями его позиция более осторожна и двусмысленна: Кьеза «отдавал им приказы на латинском языке из‐за угнетавшего их демона, и то были витиеватые речи, хотя перед ним были люди необразованные и неграмотные. В остальном его действия и речи вызывали у меня насмешку, я их не одобрял и им дивился. Как я понял, многие из присутствующих тоже удивлялись, другие говорили, что он безумен, а иные очень его хвалили, а кто говорил, что это великий святой или дьявол».

Дон Гарис тоже рассказывает, что после сеансов экзорцизма Кьеза «принимался играть на скрипке вместе с другим бывшим с ним музыкантом и приказывал названным созданиям, по его словам, избавленным от гнета, плясать и прыгать под их музыку в честь св. Антония и других святых, что те и делали». Помимо этого, он раздавал записки и заклинания против порчи, притом что физически раздачей занималось другое духовное лицо, которое брало за это деньги.

Дон Гарис уже давно был знаком с Джован Баттистой «по случаю совместного обучения в Турине за десять или двенадцать лет до этого… Тогда в голове у него уже бродили, как я думаю, шальные мысли, потому что он мне говорил, что были такие случаи, когда его предки проводили обряды, и что одна служанка или женщина из их домочадцев была одержима бесами, и он нашел записи, что эта бесноватая из их дома убила много детей и быков, и пеленки этих детей и ошейники быков не поместились бы на целой телеге». В ходе процесса об этом ничего не говорилось. Впрочем, Гаспаре Паоло Гарис был на восемь лет моложе Кьезы (ему было тридцать два года), богат, поскольку его имущество составляло десять тысяч лир, и маловероятно, что он водил дружбу с настоятелем из Сантены, о занятиях которого в Турине не сохранилось никаких документов, поэтому их отношения не могли быть длительными, если вообще и были.

Как видим, о Кьезе многие отзывались негативно, но при этом остается вопрос: излечивал ли он людей? Дон Джованни Крампино шлет собранные сведения в Турин, и на основании этих материалов начинается подготовка обвинительного заключения против Джован Баттисты. Тем не менее по прочтении собранных показаний было решено продолжить расследование, особенно в отношении заклинаний на животных, о которых, впрочем, тетрадка Кьезы не упоминает. Таким образом, следствие распространяется на новую территорию, где его ведет настоятель Пьетро Франческо Аппендино, приходской священник Пойрино и провикарий, по поручению каноника Бассо, который руководит расследованием.

12 сентября Аппендино допрашивает Эмануэля Маррукко, своего прихожанина, по совету знакомых доставившего в Сантену свою больную лошадь, «подозревая, что она заговорена». Это случилось в июле «на праздник святых Иакова и Анны», но дом Джован Баттисты Кьезы окружала столь многочисленная толпа, что хозяину лошади пришлось ждать весь день и всю ночь, пока до него дойдет очередь. Наконец, на следующий день он дождался приема, Кьеза осмотрел лошадь и нашел, что на нее наведена порча. Он благословил ее святой водой, затем благословил целое ведро, из которого надо было поить лошадь, и еще дал Эмануэлю латинскую записку, чтобы повесить ее на шею животному на восемь дней; «но видя, что лошади не становится лучше, я потом ее снял»[14]. Кьеза отказался от денег, которые Маррукко ему предлагал.

Через два дня Аппендино допрашивает другого местного крестьянина, Бартоломео Феа из Изолабеллы. У того тоже заболела скотина, на сей раз осел, «и не будучи уверенным, что болезнь естественная», 20 июля по совету друзей он отвел осла в Сантену. Манипуляции были те же: святая вода, благословение, записка. Однако и в этом случае, «несмотря на названную записку, названная моя скотина по сей день хворает». Кьеза не взял денег, но Феа все равно сделал «пожертвование человеку, который служил ему секретарем».

После дополнительного разыскания следствие было окончено, и 16 ноября на основании вышеприведенных свидетельств было составлено обвинительное заключение, в соответствии с которым проводился допрос Джован Баттисты. Инквизиционный трибунал делом непосредственно не занимался, хотя наблюдал за ним и доносил о нем в Рим. Церковный суд Туринского диоцеза пытался решить проблему на административном уровне, мягко и не поднимая шума: случай оказался сомнительным, и речь шла скорее о противозаконном злоупотреблении практикой изгнания бесов, без видимых признаков ереси. Административные меры были приняты, конфискована «Книга избавлений от порчи, совершенных в 1697 году», то есть тетрадка, в которой Кьеза подробно перечислял места и случаи исцелений. На тот момент суд ограничился запрещением практиковать экзорцизм и освобождением от обязанностей о попечении душ в Сантене, без существенного стеснения личной свободы.

3. Теперь, однако, стоит вернуться немного назад и проанализировать документы о деятельности викарного настоятеля Сантены. В его книжечке содержатся имена, места жительства и названия болезней 539 человек, над которыми он проводил обряды с 29 июня по 15 августа 1697 г., что позволяет нам проследить за его быстрыми перемещениями и его нараставшей активностью.

Понятно, что проповедь Джован Баттисты Кьезы не была изначально сосредоточена вокруг его прихода и не распространялась из него; она развивалась в прямо противоположном направлении, и Сантена оказалась затронутой ею лишь на пике его деятельности. Сведения о занятиях Кьезы, предшествовавших тем, о которых сохранились записи в тетрадке, также указывают, что он практиковал, в сущности, за пределами местечка, где был священником[15]. Таким образом, благодаря этим записям начиная с конца июня мы можем проследить его наступательную стратегию, в которой Сантена играет роль центра, из которого Джован Баттиста отправляется в свои проповеднические набеги. В последних числах июня он находится в сельской местности между Карманьолой и Раккониджи, на равнине, где изгоняет бесов из двадцати с лишним человек; со 2 по 7 июля с противоположной по отношению к Сантене стороны, на холме, он действует в Момбелло, Монтальдо, Риве и вокруг Кьери. 17 июля, после первого перерыва в практике, он оказывается в Караманье, куда был официально приглашен советом коммуны, а затем, 20 июля, в Вилланове и в Феррере нелль’Астеджана. Только после этой даты появляются первые вылеченные сантенцы и документы говорят о скоплении людей у его дома. В Сантене он остается с 20 по 22 июля, но затем снова расширяет границы своих действий на склоне холма, обращенном к Асти, и после 22‐го находится в Дузино и Виллафранке. Потом он остается в Сантене на протяжении трех дней, в доме, днем и ночью осажденном толпой, которая стекается из соседних деревень. Однако затем он сразу отправляется в путь и спускается на равнину южнее Турина, в сторону Пинероло; здесь он останавливается на два дня по приглашению приходов Ноне, Айраски и Скаленго, в центре более обширной зоны, многие жители которой собираются для лечения или из любопытства. Потом, в продолжение этого маятникового движения, он отправляется в Сан-Дамиано и в Чистерну, в сторону Асти, чтобы немедленно вернуться в Ноне и Виново, где остается на пять дней, а затем еще раз отправляется в Сан-Дамиано. 14 августа круг замыкается в Соммариве и в Черезоле, родной деревне Кьезы, и наконец, на следующий день, который стал последним в его свободной практике, он, по всей видимости, появляется в Сантене, где изгоняет бесов из четырех женщин из Гассино, нищего из Лангедока и солдата из Роккафорте в Монрегалезе.

В процессе прохождения по запутанному маршруту, избранному, возможно, из желания быть менее уязвимым для контроля со стороны епископа, а возможно, и из стратегических соображений, Кьеза регистрирует излечение 270 женщин и 261 мужчины (пол еще 8 человек установить невозможно), прибывших из группы селений, окружавших его приход. Однако примечательно, что он ни разу не остановился ни в одной из деревень, непосредственно соседствовавших с Сантеной, и действовал в зоне, включавшей Вольверу (5 пациентов), Айраску (6), Ноне (23), Виново (12), Карманьолу (30), Раккониджи (6), Караманью (2), Соммариве Боско (22), Черезоле (5), Монта’ (9), Чистерну (8), Сан-Дамиано (24), Виллафранку (7), Пойрино (6), Феррере (10), Вилланову (20), Риву (18), Момбелло (15), Монтальдо (16), Пино (6), Печетто (7), Монкальери (15), Трофарелло (5), Кьери (50). В Сантене, Вилластеллоне и Камбьяно, составляющих центр этой зоны, излечений было сравнительно мало; соответственно 27, 10 и 8.

График I. Изгнания бесов, проведенные Джован Баттистой Кьезой с 29 июня по 15 августа 1697 г.

На первый взгляд, невозможно уточнить, к каким социальным слоям принадлежали лица, прибегавшие к описанной терапии: к Кьезе обращались богатые и бедные, крестьяне и нищие. Сама краткосрочность практики, по-видимому, не позволяет выявить в массе приверженцев Кьезы какую-либо форму социальной поляризации, повторяющую параболу растущего одобрения его деятельности, а затем ее пресечения и изоляции. Впрочем, он говорит о толпах калек и нищих, шедших за ним в Турин в июле. И похоже, что он это делает не только ради пущего театрального эффекта, но скорее потому, что обращение к нему за помощью на первом этапе, особенно для многих нотаблей, вероятно, отличалось от поддержки его действий после первого ареста, которая означала бы публичное одобрение вопреки запрету архиепископа. В результате подробного анализа событий в рамках более длительного периода, как мы увидим, станет понятен истинный смысл позиций отдельных групп и будет обрисована четкая картина мнений. Разумеется, мы не сможем полностью охватить целые деревни: похоже, что возраставшее недоверие, заметное в показаниях приходских священников, отличается от настроений, с которыми принимали Кьезу в тех приходах, куда он отправлялся. Канал, по которому распространялась слава Кьезы, — это рассказы друзей и знакомых, будоражившие и разлагавшие сельскую повседневность. Толпа жаждущих излечения являет пеструю картину пациентов, страдавших от насилия, ревматизма, слабоумия, паралича, потери зрения и слуха. В общем, это ситуация, которая не столько укрепляет, сколько разрушает структуру отдельных крестьянских общин и которая не свидетельствует, за краткое время своего существования, об образовании локальных ритуалов и групп, их институционализации и сохранении. В процесс втягиваются индивиды и их связи, но не возникает новой солидарности, которая могла бы заменить прежнюю, общую для всех и не защищавшую от личных неудач. Однако я постараюсь показать, что если здесь и нет соответствия между символическими представлениями и социальным миром, то поведение участников этой вспышки локальной войны с бесами вытекает из насыщенного контекста копившихся годами страстей и конфликтов, а не только из сиюминутного всплеска нового культа.

Места рождения тех, кто подвергся процедуре изгнания бесов

Не всегда недуги, беспокоившие пациентов заклинателя бесов, описываются достаточно точно, чтобы мы могли создать о них определенное представление. В частности, относительно 98 человек неизвестно, от какой болезни они избавились; 225 человек охарактеризованы как «одержимые или пострадавшие от порчи», или «от колдовства», или как «обуянные нечистыми духами». Из оставшихся 210 человек 109 увечных, паралитиков, заговоренных, калек, хромых, больных ишиасом, одна вся покрытая паршой, 18 слепых, 13 глухих, 5 чахоточных, 10 страдающих от водянки, у 4 падучая, у 9 опухоли на руках или ногах, у 8 подагра, у 3 больна селезенка, у 4 желудок, 3 немых или заик, у 2 больные почки, у 20 другие недуги, плохо описанные, у 2 огнестрельные раны: очевидные физические повреждения, нанесшие сильный вред здоровью. Лишь некоторые просили излечить их от болезней, вызванных определенной порчей, и редко кто описывает недуг более подробно, «одержимость демоном Тау, который мучил его на протяжении тридцати лет», или «почти закрытые глазные впадины, лишавшие его зрения до избавления от нечистых духов».

Итак, это толпа людей с изуродованными суставами, нарушениями в органах чувств, с палками и костылями. Их мнения не выслушивают; по-видимому, от них невозможно получить внятных свидетельств, тем более что их сложно разыскать среди сельских жителей или в сборище маргиналов. Таким образом, суд не берет их в расчет, если не считать допроса Джованны Бруеры. И Джован Баттиста не обращается к ним за доказательствами излечения, хотя именно эти несчастные составляли процессию, сопровождавшую его в Турин после первого ареста, осаждали архиепископство, вызывали удивление и беспокойство у каноника Бассо и у церковных властей столицы.

4. Еще до решительного вмешательства епископа 16 августа Джован Баттиста Кьеза должен был осознавать значимость своей проповеди и озабоченность, которую она вызывала у властей диоцеза, о чем свидетельствует не только избранная им стратегия перемещений. В самом деле, 7 августа он приступил к сбору более подробной документации, чем тот простой список, который он вел в своей тетрадке: это были доказательства излечения за истекшее время, и он заверил их у нотариуса. Он собирался представить их «любому церковному или светскому судье». Кьеза начал с Кастаньоле делле Ланце, куда он вернулся, чтобы потребовать у Пьетро Бальбиса, неграмотного крестьянина из Пинероло, клятвенно подтвердить в его присутствии и в присутствии нотариуса Антонио Кане, что за день до того на границе Сан-Дамиано он подвергся обряду изгнания бесов и получил благословение. «На протяжении примерно 30 лет я не имел сил вести свою жизнь, а в последние шесть лет был вынужден пользоваться костылями, чтобы передвигаться», теперь же он мог ходить свободно. Стремясь подтвердить свидетельство крестьянина, два священника, дон Паоло Франческо Ардиццоне и дон Джузеппе Антонио Вальсания, подписали акт, объявив, что они присутствовали при излечении.

В действительности это была единственная мера предосторожности, принятая Джован Баттистой перед Феррагосто[16]. Сбор доказательств продолжился лишь впоследствии, но, вероятно, скорее неофициальным образом: он уже не присутствует при получениях свидетельств, хотя все они явно проводятся по его просьбе. Благодаря помощи младшего брата Габриеле, который будет объезжать деревни в поисках наиболее подходящих очевидцев, Кьеза обеспечит наличие достаточного количества показаний в свою защиту.

13 октября два аптекаря из Кьери отправляются по просьбе Джован Баттисты к нотариусу Франческо Джузеппе Молинери. Синьор Джузеппе Маттео Монтефамельо рассказывает, что «две мои малолетние дочери у меня в доме тяжело заболели, по всем признакам и по мнению знающих лиц, которые их посетили, на них была наведена порча». Он пригласил Кьезу, и тот их вылечил.

Второй аптекарь, Джованни Антонио Канавезио, рассказывает, что «в марте тяжко захворал синьор дон Бальдассаре Гинарелла, каковой во время своей болезни принимал различные лекарства, прописываемые ему синьорами врачами и посланные мной из моей аптеки. Но видя, что они ему не помогают, я заподозрил, что он подвергся порче». Был призван Кьеза, и дон Бальдассаре выздоровел.

К двум свидетельствам прибавляются и другие: в июне Кьеза излечил сына Джованни Андреа Руски, дочерей Орацио Приериса и Джованни Томмазо Молинаро, а также синьору Маргериту Пастору. Все они заявляют, что он отказался брать плату: «я хотел дать ему серебряный скудо, — говорит Канавезио, — для возмещения причиненного неудобства, но он с негодованием его отверг, сказав, что занимается лечением не ради заработка, а только из милосердия, дабы помочь ближнему и к вящей славе Божией». Все остальные утверждают, что «знали и знают вышеназванного преподобного синьора Кьезу, настоятеля Сантены, как достойного и набожного священнослужителя, и в указанных нами случаях они присутствовали и участвовали в заклинаниях бесов, совершенных им с помощью названных молитв, и не замечали, чтобы эти молитвы и заклинания были против нашей Святой Католической Веры».

Между 20 и 23 октября Габриеле направляется в Соммариву, чтобы собрать показания местных нотаблей. За некоторое время до этого адвокат Томмазо Гери привез в Сантену для лечения своего сына Баттисту, поскольку «за последние три дня названный сын не мог пить молоко и испражняться»; после лечения Кьезы «я убедился, что ему стало лучше, что он пил молоко, а на следующий день облегчил кишечник». В дальнейшем мальчик стал постоянным клиентом сантенского настоятеля, поскольку «он не мог владеть левой рукой», в которой, по-видимому, сосредотачивались духи до того момента, как Джован Баттиста излечил его полностью.

В Соммариве же к Кьезе обращались целые семьи: в первый раз его пригласил и принял в своем доме синьор Карло Франческо Аллазия, муж тетки маленького Баттисты. Кьеза излечил жену Карло Франческо, «подвергшуюся порче, как полагали и некоторые другие духовные лица». Кроме того, в Соммариве он избавил от лихорадки жену Андреа Боето Аличе, от почечных болей — Марию Катарину Рокку. Вознаграждение он всегда отвергал.

Того же 23 октября Габриеле перебирается в Кастаньоле ди Пьемонте, житель которого Микель Пинардо сообщает, что 6 или 7 августа он отправился к Джован Баттисте в Ноне, «потому что у меня опухла правая ступня и лодыжка, и от боли я не мог стоять и должен был ехать верхом… И прежде чем отправиться к вышеназванному, я показывал свою распухшую ногу многим хирургам в Кастаньоле, и два хирурга сказали мне, что не могут распознать мою болезнь и что нужно сделать надрез, но я, скорее всего, останусь калекой». Джован Баттиста Кьеза, «обнаружив на мне порчу», излечил его, так что тот «свободно добрался до дома пешком».

5. Итак, 15 августа Джован Баттиста Кьеза был освобожден от исполнения своих обязанностей, как законных, так и не совсем законных, но не арестован. Он направился в Сантену, в приход, где он жил вместе со своей сестрой: настоятель Брондзини, приходской священник, не связанный обязательством личного присутствия, сделал его своим местоблюстителем 5 сентября 1689 г. Кьеза похоронил трех усопших, 20 и 28 августа и 2 сентября, но с 15 октября по распоряжению Брондзини его заменил пресвитер Джованни Гаспаре Асти.

Конечно, настоятель Брондзини был озабочен развитием ситуации, поэтому он отправил в Сантену сына своей сестры, Джованни Андреа Амброзини, под предлогом ревизии приходской фермы, но на самом деле он прибыл для поисков викария. «В доме я застал только его сестру, — сообщит он в своих показаниях, — которая на мои расспросы отвечала, что он в отъезде вот уже восемь дней и она точно не знает, где он. По слухам, он был в Канале, но некоторые говорили, что он поехал в сторону Чистерны».

Молодой Амброзини продолжил поиски. От него мы узнаем о последней попытке Джован Баттисты продолжить свою деятельность, прибегнув к покровительству епископа Асти в надежде еще раз продемонстрировать свои необыкновенные способности под давлением толпы поклонников: «в субботу, в День святого апостола Варфоломея (24 августа), вышеупомянутый, по просьбам разных людей, желавших подвергнуться обряду заклинания, — по слухам, их было много — в связи с тем, что монсеньор епископ Асти совершал визитацию и находился в Кастаньи, Кьеза вместе с архипресвитером Канале приехал туда же… И в Кастаньи он приступил к изгнанию бесов в присутствии Монсеньора и других каноников». Разумеется, Кьеза понимал, что его положение безнадежно: «он говорил, что надеется всех излечить с помощью великой веры в могущество Божье… и всех призывал твердо верить в то, что Господь их исцелит».

Епископ в происходящее не вмешивался: некоторое время он наблюдал, окруженный священниками из его свиты. Затем, после недолгого совещания с другими духовными лицами, «он воспретил [Кьезе] совершать обряды экзорцизма в своем диоцезе, исходя из запрета, уже наложенного монсеньором архиепископом».

Потерпев поражение, Джован Баттиста возвращается в свой дом в Сантене в обществе архипресвитера Канале, но его слава еще жива. «Часто говорят о том, — заключает молодой Амброзини, — что он излечил много увечных, сотворив явные чудеса».

6. Пока Габриеле собирал свидетелей защиты, 16 ноября каноник Джован Баттиста Бассо при содействии дона Джованни Франческо Леонетти, главного налогового прокурора Туринской курии, приступил к допросу Джован Баттисты Кьезы, на которого уже был наложен штраф «in facto proprio» (за его собственные действия) в размере 100 лир. Судя по всему, арестован он не был.

Прежде всего ему было предъявлено изъятое у него Manuale parochorun et exorcistarum («Пособие для приходских священников и заклинателей бесов»), к которому были добавлены две рукописные страницы с перечнями излечений. Впрочем, в протоколах суда нет ни этой книги, ни этих страниц; там есть только «бумажный дневник на 15 исписанных страницах, начатый 29 июня и завершенный 15 августа», с содержанием которого мы уже знакомы.

Непосредственно Кьезой заполнена лишь малая его часть; в основном это записи двух его соратников, дона Витторио Негро и клирика Бьяджо Романо из Сантены.

Джован Баттиста начинает свою историю: он сын Джулио Чезаре, скончавшегося несколько лет назад. Сам он из Сантены, но «случилось так, что родился в Черезоле». Ему около сорока лет, и последние десять лет он был священником в Сантене, но не владеет, а только «управляет» приходом в качестве викария, поскольку титулярным попечителем является синьор настоятель Брондзини, живущий в Кьери и в Турине. 5 сентября 1689 г., пройдя проверку у синодальных экзаменаторов, он получил грамоту от архиепископа и назначение викария настоятеля. Никто из его предков не был экзорцистом «и тем более не был одержим бесом»; но около двух-трех лет назад он начал благословлять лихорадочных по Римскому обряду, «и больные говорили мне, что хворь прекратилась. Это известие передавали из уст в уста, и из окрестностей стал стекаться народ», пока к Кьезе не пришла подвергшаяся порче девушка, уже прошедшая обряд изгнания бесов в Кьери и в других местах, но не излечившаяся; и он избавил ее от страданий. Это событие подтолкнуло его к освоению заклинания демонов. «И когда ко мне для благословения от лихорадки пришел некий юноша, служивший в Камбьяно, родственник покойного настоятеля местечка Пистоно, я попросил его поискать, не осталось ли у наследников настоятеля, который был искусным экзорцистом, какой-нибудь книги о сем предмете, и он принес мне упомянутую книгу Manuale exorcistatum («Пособие для заклинателей бесов»), каковой я пользовался последние девять-десять месяцев. И я начал проводить обряды над некоторыми моими прихожанами, хотя и без разрешения своего начальника, и мне казалось, что я могу и даже обязан это делать, в соответствии с наставлением учебника: „Parochus tenetur“ („Настоятелю дóлжно“)».

Кьезе сразу задали вопрос, были ли лица, поименованные в списках, «излечены и известно ли ему об их состоянии здоровья до настоящего времени». «Полагаю, — сказал он, — что многие из них по своей вере в Бога остались свободными… Другие же не сохранили свободу после первых обрядов экзорцизма, поскольку, вероятно, их вера была недостаточной».

Защита Кьезы строится на трех пунктах. Прежде всего, на полном соответствии практики и используемых им формул тому, что написано в учебнике в отношении как «произносимых» заклинаний, так и «записок», которые подвешивали на шею животным. Посохом он пользовался «для опоры, поскольку я был так слаб, что не мог стоять на ногах», а на скрипке «если я играл, то для развлечения; я играл на скрипке и на других инструментах частным образом, в своей комнате, и не совмещал такого рода отдых с экзорцизмом».

Вторым пунктом обвинения выступало получение дохода от его деятельности: «я никогда не просил денег или чего-либо другого за изгнание бесов и занимался им из чистого милосердия. Мне казалось, что я, как приходской священник, обязан проявлять милосердие… Другие священники и общины, которые приглашали меня с этой целью, могут подтвердить, что я получал от них только пищу и говорил им, что принимаю их из любви к Господу».

Третье обвинение касалось неповиновения приказам, полученным от архиепископа в двух направленных Кьезе письмах. Он всегда старался подчиниться, отвечает тот, и даже его отъезд из Сантены в августе был вызван желанием «уклониться от встречи со множеством народа, стекавшегося в Сантену для излечения».

Однако обвинения были многочисленны, а защита, как видим, малоправдоподобна и сомнительна. Впрочем, Кьеза не собирался давать бой в суде и не думал кого-то убеждать. Вероятно, он понимал, что его дело проиграно, и хотел лишь смягчить грозившее ему наказание: «Моей целью не было стяжание славы и одобрения или выставление себя великим человеком; совершая сии поступки, я действовал со смирением. Я называл себя великим грешником и призывал всех препоручить себя Господу и уверовать в него, дабы получить облегчение; если же я провинился, то прошу прощения у Бога и у своего начальства». Через три дня настоятель Сантены был вызван для подписания показаний. Он прибавил только, что после первого допроса в Турине архиепископ «лично приказал мне продолжать заклинания бесов и чтобы я проявлял милосердие к тем, кто этого просил, так что я и продолжил».

Это последние дошедшие до нас слова Джован Баттисты: в деле отсутствует приговор, если таковой вообще был вынесен. Ни Registra causarum («Перечни дел»), ни Registra sententiarum («Перечни приговоров»), ни архиепископские Provvisioni («Распоряжения») о нем больше не упоминают. Не сохранилось никаких следов ни в нотариальных или приходских актах Сантены, ни в его родном Черезоле, ни в Боргаро, где священником был его дядя по отцу, ни в Мартиненго, где жила его сестра Виттория, жена врача Джован Баттисты Массиа, ни в Канале, где обитал его друг архипресвитер, ни в Турине, куда после второго брака переехал другой его брат Франческо Маурицио. Лишившись должности, он, вероятно, уехал туда, где никто его не знал, и только благодаря счастливой случайности мы сможем получить какие-то сведения о нем — нам не известна ни дата его смерти, ни его участь, ни новые потенциальные знакомства. Как следствие, мы способны восстановить его историю, только двигаясь в обратном направлении и задавая вопросы о том, кто он был, откуда происходил, кем были его друзья и близкие, почему он стал целителем и обрел популярность.

7. История Джован Баттисты не является чем-то необычным для тогдашней деревни. Ее исключительность — в той тщательности, с которой он вел журнал исцелений, предоставляющий нам количественные данные о его деятельности, равно как и имена, местожительство, болезни злополучных поселян. До этого момента я только излагал факты, не выдвигая гипотез и не комментируя; этот рассказ послужит основой для анализа социальной жизни Сантены. Он, разумеется, будет дополнен другими элементами, будут упомянуты иные события и описана та культурная система, внутри которой рассказанная история не выглядит удивительной.

Структура этой истории, которую мы можем выстроить с помощью точного воспроизведения фактов, даст нам возможность приблизиться к пониманию конкретных поступков во всей их сложности и двусмысленности в контексте многочисленных и противоречивых норм. Тем не менее уместно выдвинуть некоторые предположения о связи между проповедью Кьезы и энтузиазмом его адептов.

С течением времени представления о том, что такое здоровье и что такое болезнь, каковы пределы нормального и ненормального физического (и конечно, психического) состояния, о том, как далеко простираются реальные возможности медицины, сильно менялись. Действительно, существуют две культуры, а условность медицинских понятий параллельна условности понятий магии и религии.

В случае с Джован Баттистой мы должны задаться вопросом: какие представления о болезни и какая этиология кроются в разнообразной череде печальных историй, излагавшихся толпами крестьян, осаждавших его в каждой деревне? Объяснения, строящиеся на сопоставлении сегодняшней науки и науки прошлого или благоприятной, привычной естественной среды и враждебной, неконтролируемой среды доиндустриального общества, склоняются к эволюционистской точке зрения. В некотором смысле они выглядят плеоназмом (наука постепенно накапливает знания), оставляя без внимания проблему наличия иной, нелинейной концепции возникновения болезней. Более удачным представляется разделение этиологий на персоналистские и натуралистские. Разумно допустить одновременное присутствие элементов тех и других в каждом обществе, различая степень и оттенки восприятия преобладающих и переплетающихся каузальных факторов в зависимости от времени, места и социальной группы.

Под персоналистской системой мы понимаем культурные представления, согласно которым болезнь может быть результатом более или менее активного и намеренного вмешательства осмысленного агента (будь то бог, сверхъестественная сила или человек). В этом случае больной будет рассматриваться как объект агрессии (иногда и агрессии, направленной на самого себя) или наказания в отношении конкретного лица. В такой системе вопрос ставится не только о диагнозе, но и о том, кто и почему заболел. В натуралистских системах, напротив, недуг объясняется в безличных терминах, как будто составляющие тело физические элементы приходят в беспорядок, в неравновесное состояние, и причину нарушения можно полностью описать в природных терминах[17].

Понятно, что приведенная классификация — это всего лишь абстракция. На самом деле этиологические системы в целом являлись или являются плодом более или менее налаженного симбиоза элементов обеих систем, различающегося в зависимости не только от принадлежности к определенному времени и культуре, но и от различия позиций отдельных групп и индивидов в рамках одного общества и одной ситуации. Исчезновение описанной в этих терминах многофакторной системы сверхъестественных элементов, подчеркивание роли бессознательного в персоналистской этиологии или противостояние более натуралистской позиции науки и более персоналистской позиции здравого смысла существенно не меняют формальной состоятельности данной модели. Она исходит из целого ряда факторов, выступающих в качестве причин болезней, а не из представления о переходе от персоналистской к натуралистской модели, как более соответствующей научному взгляду на мир[18].

Разумеется, приведенные соображения не сводятся лишь к попытке избежать, путем усложнения модели, упрощенных выводов, вытекающих из идеи о смене систем. Ведь если переключить наше внимание с содержания медицинских знаний на понимание причин болезни и на общие принципы понимания причинности, можно будет ответить на вопрос, почему проповедь Кьезы имела такой успех. Существовали и другие целители, лечившие болезни природными средствами или прибегавшие к сверхъестественному. Кроме того, нельзя объяснить популярность нового врачевателя только проведенными им успешными исцелениями или надеждами на выздоровление пациентов, разочаровавшихся в предшествовавших попытках. Не стоит и сводить наблюдаемый феномен к обычному проявлению господствующей культуры.

В самом деле, представления людей о возможных манипуляциях и лечении вытекают из более или менее обширного перечня вероятных причин болезни — не только с точки зрения различных представлений о приемах лечения и о пригодных для него врачевателях, но и с точки зрения общего ощущения безопасности и веры в полезность лечения и социальный авторитет данного типа лекарей. Одно дело — приписывать болезнь множеству разных причин, не выстраивающихся в строгую иерархию (общественные отношения, природа, сверхъестественное), и совсем другое — приписывать ее единственной причине или упорядоченной иерархии ряда возможных причин.

Итак, различие между натуралистской и персоналистской этиологией заключается также в форме каузальной структуры[19]. В первом случае это простая схема: Природа → нарушение равновесия → болезнь; во втором — сложные связи:

Первый вывод состоит в следующем: хотя методика Кьезы подразумевала язык и объяснения персоналистской этиологии, тем не менее из‐за явного акцента на уникальности заболеваний (подтверждаемого процентным соотношением 90 случаев из 100) по своей структуре она схожа с методикой натуралистской медицины, сводя все к одной причине и отвергая идею множественности причин, по всей видимости весьма распространенную в том обществе. Здесь и кроется разгадка его успеха.

Сантена в конце XVII в. переживала сложный период, что было связано с войной и ее последствиями[20]: резким сокращением сбора урожая зерна и винограда из‐за мародерства солдат и, соответственно, растущей смертностью; все это сопровождалось социально-психологическим кризисом, вызванным новыми опасениями, усложнением контроля механизмов межличностных отношений, невозможностью предвидеть развитие событий, а также управлять ситуацией и выстраивать собственное поведение. В атмосфере нараставшего беспокойства перед лицом бедствий, обрушившихся на село, Кьеза предлагал простое объяснение, предлагавшее — по крайней мере в его расширенном виде — новое и неизвестное прежде истолкование: так происходил переход от многофакторной модели к однозначной связи. Значительность сана священника придавала силу скудной в теоретическом отношении проповеди Кьезы.

Я не хочу сказать, что потребность в объяснительной теории обязательно ведет к поискам единства, скрытого за внешним разнообразием, простоты под маской сложности, порядка за беспорядком или закономерности, кроющейся за исключением. Конечно, общего правила не существует. Я не могу исключать, что в иных ситуациях чрезмерный порядок или чрезмерная простота заставят предпочесть противоположное: беспорядок и сложность. Однако в рассматриваемом нами случае мы сталкиваемся не с обычным разнообразием представлений о причинных связях, приводящих к болезни, а с особой ситуацией тревожности, вызванной обостренным состоянием неопределенности. Если возможно предложить общую формулу, то в подобных случаях из‐за тревожного умножения причинного ряда возникает сильная склонность к более или менее устойчивому восприятию объяснительных гипотез, способных упростить или выстроить иерархию причинности.

8. Итак, было бы неверно полагать, что «закат магического» при истолковании заболеваний стал следствием постепенного расширения врачебной практики и роста медицинских знаний. Как показывает случай Сантены, имел место длительный период симбиоза и сознательного взаимоукрепления — по меньшей мере в идеологическом плане — естественных и сверхъестественных способов лечения, причем не только на неопределенном начальном этапе, но и на протяжении всего периода, в ходе которого натуралистские объяснения изолировались от новой медицинской космологии, порожденной рационализмом. Это очень любопытная проблема, в том числе позволяющая понять специфику медленного и на большом отрезке времени бесконфликтного распространения новшества: в этой сфере мы видим существенное отличие от взрывных процессов, часто тесно связанных с техническими изменениями.

Свидетельства, собранные Габриеле, охватывают 22 излечения, и все они совершенно однотипны. Почти во всех случаях присутствует общий элемент: «испробовав разные средства и не видя никакого облегчения болезни», люди прибегают к услугам экзорциста как второй инстанции. Нередко, как в ситуации с аптекарями Монтефамельо, Джованни Антонио Канавезио и Джованни Антонио Тезио, сами работники медицинской отрасли — а иногда, как явствует из показаний, даже и врачи — предлагают обратиться к заклинателю бесов, поскольку неизлечимость с медицинской точки зрения наводит на мысль о порче, о сверхъестественной причинности, если допустить, что это очевидное для нас различие таким же образом мыслилось и крестьянами XVII в.

Существование гипотезы о сверхъестественном имело следствием явную тенденцию к снятию ответственности с медицинской науки. Соответственно, очевиден и поразительный результат идеологической подоплеки практики медиков, чей социальный статус чрезвычайно вырос (мы увидим это на примере семей Тезио и Кастанья в Сантене): он приносит богатство, престиж и власть. Медицина и изгнание бесов не враждуют: по крайней мере в повседневной жизни крестьян и горожан они солидарны во взаимном самооправдании.

9. Есть еще один очень важный аспект, иллюстрирующий рассматриваемую здесь сельскую систему ценностей: наличие многофакторной этиологии, объяснявшей в том числе и постоянное действие сверхъестественных причин, откровенно мешало признать, что болезнь может быть неизлечима. При отсутствии окончательной определенности запускался механизм бесконечного поиска причин и истолкований, допускавший взаимопереплетение болезни и вины, природного и сверхъестественного, телесного и духовного.

Хорошо известен тезис Эванс-Причарда, от которого отталкивались в своих интерпретациях колдовства и медицины Глюкман, Тернер и многие другие антропологи. Вера в колдовство у народа азанде истолковывается в духе теории причинности, предполагающей наличие ответственности, механизма всеобъемлющего каузального объяснения[21].

В этом случае физический недуг также рассматривается исключительно в рамках космической, а не натуралистской картины. К сверхъестественным объяснениям прибегают лишь тогда, когда естественных оказывается недостаточно, когда больной балансирует на грани жизни и смерти и требуется вынести не отвлеченное, а привязанное к определенной социальной ситуации суждение. Здесь вновь возникает взаимная дополнительность приемов лечения, которые опираются друг на друга. Неэффективность одного типа врачевания приводит к обращению не только к другому целителю, но и к альтернативной этиологии.

Впрочем, в других значимых аспектах картина выходит совсем иная, в особенности ввиду следующего аргумента: в Сантене XVII в., по-видимому, считалось, что отдельные люди, конкретные и активно действовавшие индивиды, не могли нести ответственность за порчу, хотя в качестве возможной, но не зависящей от чьей-то воли причины болезни рассматривалось ослабление семейных и социальных связей. В этот период персоналистское объяснение частично утратило силу и вину стали возлагать скорее на пострадавших лиц, чем на колдовство. Именно в этом направлении движется Кьеза, когда он сводит поиски болезни к одной-единственной метафизической причине, вместо того чтобы искать физически уязвимого противника, за рамками ощущения собственной греховности, нашей вражды к себе самим, хотя и не без пособничества злых духов, о чем Джован Баттиста постоянно напоминает своим прихожанам. «Из десяти тысяч человек девять одержимы бесом»: вот в чем источник зла, а не в механизмах общинных связей.

Впрочем, это не столько проблема — сложная с точки зрения ее оценки — терапевтической эффективности: Джован Баттисту окружает устойчивая слава успешного целителя, и он действует в условиях общества, перенасыщенного злом, личной неполноценностью, физическими и психическими проблемами. Особенностью этого периода представляется сосуществование двух систем истолкования заболеваемости при хаотичном представлении о ее вероятных причинах. Эти системы не соединились, как в других социумах, на основе общих магико-религиозных принципов и не оказались привязаны заранее к врачебным классификациям отдельных болезней. Объяснение, данное Кьезой, предлагает более четкое описание объяснительной иерархии, уже укоренившейся в пьемонтской деревне конца XVII в.: магия, изгнание бесов, чудо могут исцелить то, что не способна вылечить медицина. Таким образом, задним числом эти явления задают границы самой медицины, подкрепляя ее и представляя ее слабость не столько результатом технической или теоретической беспомощности, сколько следствием метафизической обусловленности болезней. При этом от медицины в ее конкретных проявлениях не требуется доказательности, ее неудачи не берутся в расчет, она успешно развивается и находит понимание у людей при условии, что смиренно признает границы своих возможностей (а их отрицание воспринимается с иронией, как мы видим на примере показаний Микеля Пинардо).

10. Однако в персоналистских системах существует совершенно особый аспект, который, на мой взгляд, в наше время заслоняется вопросами о причинах болезни, которые мы себе задаем, по крайней мере осознанно: если даже болезнь известна и излечима, почему заболел именно я? Такого рода вопрос еще менее, чем описанные выше общие черты, свойствен культурам, в которых преобладают натуралистские истолкования, в то время как в сельском обществе Старого режима ему придается главное значение. Объяснением может быть порча. Если мы взглянем на тех, кто приходил к Кьезе, стремясь избавиться от своих увечий, хромоты, слепоты, то станет очевидной первостепенная важность этого вопроса. Однако приходили не только они: к Кьезе обращались и те, кто совершил непонятные для самих себя поступки и сразу же столкнулся с неприятностями. Как следствие, они ждали не только излечения, а иногда и не излечения вовсе, а избавления. За ним, например, к Кьезе 5 августа приходит Филиппо Берре: у него «опухоль в колене, и он в прошлом году выстрелил в жену»; соединение этих двух фактов свидетельствует о потребности освободиться от их общей причины, наваждения. Или вот 15 августа Доменико Джана из Роккафорте в округе Мондови, «подвергшийся порче и искалеченный выстрелом из аркебузы год назад», и в тот же день Гульельмо Далабрю «из Лангедока во французском Провансе, пострадавший от выстрела в прошлом году» — от чего они излечиваются? Конечно, не от своих увечий и не от последствий своих ран, а от порчи, наведенной именно на них.

В силу этого обстоятельства не у всех пациентов, внесенных в список нашего экзорциста, имеются указания на органы, пострадавшие от колдовства; в 225 случаях неопределенно говорится об одержимости или наваждении; в 98 случаях указаний вообще нет, и это свидетельствует об ином: физическое или моральное страдание, которое привело этих людей к заклинателю бесов, было устранено, и причина болезни найдена, хотя иногда, а может быть, и часто по итогам лечения на теле пациентов на всю жизнь оставались следы. О чудесах речь не шла, но терапия была столь успешной, что сотни людей стекались к целителю.

Все они, безусловно, были грешниками, но не последней причиной успеха Кьезы являлся тот факт, что его указания на источник болезни находили полное понимание: недруг располагался снаружи, его действия были иррациональными и допускали некоторое оправдание, не требуя в каждом случае поисков собственной вины. Церковным властям подобная проповедь, хотя и в упрощенном виде, должна была казаться весьма опасной. Кьезу следовало устранить, в отличие от множества чудотворцев, наполнявших ту же деревню и менее двусмысленно толковавших о вине и о покаянии.

Тогда же в этих краях (в сельской местности южнее Кьери) действовали и другие экзорцисты, о чем свидетельствуют показания, собранные в защиту Джован Баттисты: впрочем, они занимались своим делом редко и с разрешения епископа. Однако существовали как минимум еще два источника чудес.

Во-первых, образ Мадонны, почитаемый в церкви Сантиссима Аннунциата в Кьери. Он часто совершал чудесные исцеления после того, как врачи объявляли о своем бессилии и о неизлечимости болезни. У нас нет перечня чудес, приходящихся на период после 1655 г., «хотя и впоследствии Пресвятая Дева не менее щедро изливала свои милости на тех, кто обращался к образу ради ее почитания» как раз в сельской местности, где подвизался настоятель из Сантены[22].

Более интересен случай ораторианца падре Агостино Борелло, который за свою короткую жизнь[23] совершил множество исцелений путем наложения рук и благословения и продолжал творить чудеса после смерти по меньшей мере до начала XVIII в. (он скончался в 1673 г.), когда конгрегация св. Филиппо Нери собрала более ста свидетельств в пользу причисления его к лику святых[24]. Он также многократно вылечивал паралич и ишиас, не поддававшиеся врачам, хотя способности падре Агостино были более специфическими и действовали особенно на женщин: полы его сутаны и платок, которым он утер пот на смертном одре, помогали при родах и восстанавливали у рожениц грудное молоко.

Впрочем, в этих двух случаях речь идет о чудесах, а чудеса отличаются от заклинания бесов Джован Баттистой Кьезой: они вознаграждают за веру, а не освобождают от бесовского наваждения и, возможно, предлагают несколько парадоксальным образом более долговечную и дожившую до нас модель причинности. Чудеса, хотя и уживаются с преимущественно натуралистскими системами, не воздействуют непосредственно на нечистую силу, вызывающую болезни, а апеллируют к высшим существам, которые ради защиты людей способны изменить природный порядок и облегчить страдания.

Теперь же мы должны оставить эти рассуждения. На самом деле это лишь гипотезы: культурная система сантенских поселян в значительной мере остается пока невыясненной, и потому история Кьезы еще далека от понимания. Необходимо подробнее изучить социальную реальность, в которой разворачивалась деятельность викария из Сантены: крестьян, нотаблей, синьоров и весь мир человеческих взаимоотношений в этой пьемонтской деревне. Люди чувствовали потребность в безопасности, что способствовало успеху проповеди Джован Баттисты Кьезы. Однако речь не шла о безопасности, вытекающей из неподвижной пассивности, поскольку это была простая, но несущая нечто новое проповедь. Попытка сделать мир более понятным, более предсказуемым, по всей видимости, в данном случае оказалась каким-то образом связана с господствовавшими в повседневной практике убеждениями. С точки зрения доказательства этого тезиса особенно важными являются два направления исследования: внутрисемейная организация и отношение к земле.

1. Сведений о жителях Сантены в XVII в. предостаточно: в моих карточках имеется 32 000 поименных записей, в среднем более 20 упоминаний о каждом человеке, жившем в Сантене между 1672 и 1709 гг.[25] Разумеется, распределение очень неоднородно, оно зависит от публичности каждого лица, потому что сохранившиеся документы отражают институционально подтвержденные поступки, например запись в нотариальных, приходских, имущественных и судебных актах в качестве свидетеля или участника. Необъективность этой документации имеет ярко выраженный социальный характер: женщины, бедняки, дети представлены слабо, хотя они часто упоминаются в сообщениях, где играют пассивную роль. Во всяком случае, документальные источники выводят на сцену мириады самых разных персонажей, и этого достаточно для описания данного общества и принятых в нем правил. Впрочем, любое просопографическое исследование малоимущей и малозаметной прослойки не имеет шансов на полноту и не может уследить за судьбой своих героев за пределами наиболее плотных и доступных скоплений документов. Географическая мобильность в особенности способствует соединению двух видов селекции — собственно дифференциального и более стабильного типа, присущего юридической правоспособности.

Если бы наше исследование касалось сегодняшних событий, мы могли бы, очевидно, придать собранной информации большую органичность, опрашивая действующих лиц. Тем не менее чтение великого множества разнообразных и повседневных свидетельств чем-то напоминает полевое исследование: как будто на протяжении двадцати пяти лет стоишь на сантенской площади и слушаешь сплетни о семейных делах, и, благодаря накоплению знаний, лица и летопись событий постепенно становятся более четкими: рождения, смерти, браки, приобретения, удачи, провалы, взаимоотношения с местными феодалами, ненастья, урожаи, убийства и членовредительства, передвижения войск. Стечение обстоятельств порождает выбор, стратегию, эмоции, чувство неуверенности. Трудно полностью контролировать выборку документов, которые по воле случая скапливались с течением времени, документов, которые сами по себе изначально появляются в результате более систематической социальной селекции.

Таким образом, то, что нам известно об этих нескольких сотнях людей, живших в конце XVII в., есть итог случайности и особой стратификации реальности, в которой они жили: здесь много лакун, неясностей, тумана, пробелов. Как следствие, реконструкция событий и биографий часто оказывается импрессионистической, аллюзивной, основанной на воображении. Я вынужден описывать небольшую группу людей не столько с помощью однородных и сопоставимых рядов данных, сколько базируясь на богатых смыслами, но разрозненных источниках, редко совпадающих между собой. Вытекающие отсюда затруднения требуют от читателя напряжения его фантазии.

Все это сразу бросается в глаза, как только мы задаем себе вопрос: кем были те 27 жителей Сантены, которые обратились к Джован Баттисте Кьезе за изгнанием бесов? 12 мужчин и 15 женщин, из которых только двое имеют дополнительные квалификации помимо имени: некий синьор аптекарь и мессер, живущий в Вилластеллоне. 19 просто «подверглись порче», две женщины и один мужчина страдают от водянки (один описан как «пораженный водянкой и порчей»), один «чахоточный и подвергшийся порче», один «с больной от порчи селезенкой» (аптекарь), один «с пострадавшей от порчи рукой уже два года» (мессер), одна женщина «с поврежденной порчей ногой», один (житель Кьери) «одержим бесом четыре года». В конце истории мы узнаем об обстоятельствах, приведших их к экзорцисту, однако лишь применительно к биографиям некоторых из них. Впрочем, я постараюсь прояснить общий культурный и социальный контекст, иерархию ценностей и пережитые ими события. Последние проливают свет на выбор и мотивы людей, заставившие их обратиться за помощью к Джован Баттисте Кьезе.

2. Сантена, местечко, в котором разворачивались основные действия нашей истории, не располагала автономией: в XVII в. ее юридический статус был неоднозначным, что вело к целому ряду правовых конфликтов. Как мы увидим, это обстоятельство имеет важное значение для понимания политических и социальных стратегий ее жителей.

Сантена лежала к юго-востоку от Турина, менее чем в двадцати километрах от столицы и менее чем в восьми от Кьери, в чьи административные границы она формально была вписана. Она обладала сельскохозяйственными землями не лучшего качества и на всем своем протяжении располагалась на слегка наклонной равнине. Собственно поселение ограничивалось Банной, небольшим притоком По, и речкой Тепиче, в пределах которых находилась центральная часть жилой зоны; здесь помещалась приходская церковь и высились друг напротив друга замки Тана и Бенсо, главных местных феодальных семей в XVI в. Вдоль поселка веером был разбросан ряд хуторов и замков: Понтичелли со стороны Камбьяно, Сан-Сальвá и Тетти-Агостини со стороны Пойрино, Тетти-Буссо, Брольетта и Тетти-Джирó со стороны Вилластеллоне.

Трудно сказать, сколько там было жителей: в реестрах прихода не сохранились акты гражданского состояния, а фискальные и военные данные отрывочны. Так, у нас имеются только два отчета за все столетие.

20 августа 1629 г. подеста Филиппо Вернони по приказу судьи из Кьери собрал подворные сведения о количестве ртов на жернов, т. е. о тех, с кого собирали налог на помол зерна[26]: вероятно, из общего количества были исключены дети до семи лет. Всего в Сантене насчитывалось 60 семей, из которых 6 возглавляли женщины; только одно домохозяйство было отмечено как нуждающееся; возможно, исключались те, кто прибыл извне, и семьи дворян и духовных лиц, постоянно проживающих в местечке. Ниже, в таблице 1 приведено распределение численности по семьям.

Эти данные очень приблизительны, причем не только в силу неопределенности границ населенного пункта, не имевшего четкого административного самоуправления, и невозможности установить, какие именно семьи и отдельные лица были включены в подсчет. Кроме того, эти сведения лишь на несколько месяцев предшествуют эпидемии чумы, и, хотя в Сантене она не слишком свирепствовала, смертность и перемещения жителей должны были сильно повлиять на состав населения ввиду близости Монкальери и Кьери, где умерло много людей.

Так или иначе, у нас нет никаких других данных. Прошло более тридцати лет до того момента, когда 31 декабря 1661 г., а затем 24 июля 1662 г. двумя герцогскими указами было предписано подсчитать рты во всех общинах провинции Кьери, чтобы провести ревизию помола муки: в число 77 населенных пунктов вошла и Сантена. По-видимому, трудностей перепись не вызвала, поскольку по всем местечкам имеются цифры по количеству ртов и поголовью скота. Впрочем, как раз в Сантене выполнить приказ герцога не удалось: «отдельные лица, проживающие и имеющие место жительства в поселке Сантена, — записано в соответствующей тетради, — получив вызовы и уведомления, не пожелали явиться»[27]. Это один из эпизодов открытого конфликта между местечком и городом Кьери, между феодалами и государством — и к этому я еще вернусь. Здесь же достаточно упомянуть, что ревностные чиновники, собиравшие сведения, встретились, вероятно, с ожесточенным сопротивлением и были вынуждены прибегнуть к косвенным способам оценки численности местного населения. В конце концов в 1663 г. они представили отчет, «извлекая данные о части из них из кадастров и описей соседних поселков Камбьяно и Вилластеллоне». Произведя сравнение с предыдущими переписями (возможно, именно с переписью 1629 г.), они пришли к выводу, что ртов старше семи лет насчитывалось 338, и они были распределены по 82 семьям. Однако не исключено, что негодование побудило переписчиков к мести — искажению данных, которые показали прирост ртов и семей более чем на 35 % по сравнению с цифрами тридцатилетней давности и увеличение среднего состава семьи за период, в целом очень тяжелый для всего Пьемонта, с 3,4 до 4,2 человека. Во всяком случае, подсчитать количество сантенцев оказалось делом нелегким: туринский архиепископ Микеле Беджамо в том же 1663 г. совершил пастырский визит в этот приход, но ему не удалось зарегистрировать сведения о числе причастившихся душ, хотя это было сделано во многих соседних приходах[28].

Таблица 1. Население Сантены по переписи 1629 г.

Немногим более полезны данные о демографии населения: сохранившиеся приходские книги[29] велись неаккуратно и с довольно позднего времени. С 1660 по 1671 г. регистрировалось в среднем 6 браков в год и (после пробела в записях с 1672 по 1692 г.) очень малое количество между 1693 и 1701 гг. Смерти Джован Баттиста Кьеза регистрировал в ужасном беспорядке, и нет никакой уверенности, что эти сведения полны: с 1689 по 1700 г., в период очень высокой смертности, насчитывается в среднем 34,1 смерти в год. Реестры рождений не сохранились. Итак, по всей видимости, соответствия между административными границами Сантены и территорией прихода не существует, поскольку в конце столетия прихожан было, вероятно, около тысячи, судя по количеству браков и смертей, рассчитанному на основании данных по другим частям Пьемонта.

В 1728 г. во время пастырского посещения архиепископ Франческо Арборио ди Гаттинара подтвердит обширность прихода, оценив его в 1600 душ, из которых 1000 допускались к причастию[30]. Впрочем, и эта цифра представляется очень грубым приближением, исходящим от тогдашнего приходского священника. Маловероятно, что лиц, еще не достигших возраста причастия, было так мало (37,5 %). Однако текучесть сантенских реалий, неопределенность их подлинных параметров, скудость и приблизительность данных хорошо согласуются с политическими и правовыми характеристиками городка, которые выходят на первый план в рассказываемой здесь истории. Пока что мы можем заключить, что на этой части сельской территории Кьери наблюдалась устойчивая тенденция роста, соседствовавшая с глубоким упадком городской демографии на протяжении всего XVI и значительной части XVII в. Упадок стал следствием кризиса хлопчатобумажной промышленности, начавшего распространяться и на деревню, преодолевая корпоративные рамки, ограничивавшие его городской чертой до середины XVII в.[31]

3. Сантенские почвы не отличались большим плодородием: будучи равнинными, в ходе предварительной оценки для кадастра 1701 г. они были отнесены в основном к пахотным землям четвертого уровня[32]. Лучшие земли принадлежали феодалам или входили в состав церковных владений, и только к этому виду собственности относились обширные поликультурные участки, обрабатываемые на условиях издольной аренды. Немногие луга, которые имели сантенцы, находились преимущественно на территориях коммуны Камбьяно и со стороны Вилластеллоне. Относительно крупные пастбища были в распоряжении только двух ферм в Бролье и Брольетте; они ежегодно сдавались в аренду овцеводам из Энтракве, которые делали там долгие привалы во время зимних перегонов скота. Виноградники располагались на территории Кьери, на склонах холма, но ряды виноградных лоз чередовались на равнине с посевными участками в виде альтен[33] [с подвесной лозой], которые являлись характерной чертой аграрного пейзажа Пьемонта при Старом режиме[34]. Масличные орехи, яблони, тутовые деревья для уже очень распространившегося разведения шелкопряда, дубы, древесина которых использовалась чаще для обработки, чем для отопления, обозначали границы владений и участков. Огороды и конопляники перемежались с жилой застройкой, поделенной на мелкие и весьма желанные парцеллы. Многие сантенцы имели небольшие участки леса на территории Вилластеллоне, обычно в совместном владении нескольких семей общего происхождения. Этот лес использовался для изготовления подпорок виноградной лозы, в качестве дров и в строительстве.

Нелегко установить, что принадлежало каждому индивиду, по многочисленным и разнородным кадастрам отдельных общин, составлявшимся независимо друг от друга на протяжении XVII в. Так или иначе, результат должен был бы показать поляризацию между несколькими крупными хозяйствами и распыленными, часто очень фрагментированными элементами мелкой собственности. Между предприятиями знати и нотаблей и наделами, кормившими крестьян, не существовало средней по размерам или качеству прослойки собственности — настолько, что, как мы увидим, можно констатировать своего рода разрыв в торговых связях между этими двумя секторами, делавший их земли предметом разных подходов к обмену, как будто речь идет о совершенно разных типах имущества. В 1682 г. на территории Сантены семейство Бенсо владело 337 джорнатами[35] земли, отдельные ответвления семьи Тана 285, Бролья 240, Симеоне 90, Бираго ди Роаскья 114, Роббио 127, Фонтанелла 80, сантенский настоятель и приход — более чем 100, в то время как только у трех незнатных собственников было больше 30 джорнат (но не более 50), и менее десяти имели больше 12 джорнат, то есть более 4 гектаров[36].

В плане социальной стратификации приведенная картина распределения земельной собственности не выглядит убедительной, поскольку самая многочисленная группа высшего (с точки зрения богатства) слоя людей среди тех, кто занимался сельским хозяйством, состояла не из собственников, а из держателей манса, живших в Сантене и соседних селах и обрабатывавших участки в 20–30 джорнат на семью, полученных в аренду от знати. Рядом с ними в качестве общинной верхушки действовали агенты и управляющие, которые занимались непосредственным ведением дел в феодальных имениях, где сами хозяева обычно не жили.

Уровнем ниже богатых собственников и издольщиков находилась масса бедных крестьян, выживавшая только благодаря сочетанию самых различных видов деятельности, начиная с поденного труда во время сельской страды и заканчивая участием в цикле текстильного производства (шелководство, шелкопрядение и хлопкопрядение), а также ловлей рыбы на реке По, реке Банне и в садках, широко распространенных в этой местности.

4. Таким образом, разговор о социальной стратификации не может ограничиться обсуждением вопроса о размерах собственности. Его предметом должны стать сложные семейные стратегии, на которых основывались неумолимые механизмы, предопределявшие успех или неуспех, выживание и гибель. Как и во всяком другом обществе, неопределенность в организации институтов заставляет обратиться к анализу их реального функционирования и к рассмотрению конкретных поступков людей. Против формальной сети кровных связей или союзов действовала замысловатая стратегия выбора, исключения, объединения, которая придавала гибкость семейному организму. Именно этой стратегией руководствовались бедные крестьяне XVII в. в повседневных расчетах, которые им приходилось строить на ближайшее и отдаленное будущее в условиях постоянной угрозы голода и непосильного труда. Мы только смутно можем представить себе значение, сегодня от нас ускользающее, тех общественных механизмов, которые определяли вопросы жизни и смерти: как выживать старику, уже неспособному трудиться, или бедному крестьянину в неурожайный год? Структуры семьи, защитные механизмы благотворительности и клиентелы, неосязаемая сеть дружеских связей и уз, протекции должны были дополнить картину, которую чисто экономические расчеты представляют в искаженном и пристрастном виде. Как следствие, трудно избавиться от ощущения, что многие нюансы в диапазоне социальной стратификации не формализуемы и что чувство личной идентичности в психологии нищего крестьянина основывается на представлениях о безопасности, очень слабо отраженных в дошедших до нас документах, на идее солидарности и покровительства, на всеобщих взаимосвязях, на вертикальных цепочках зависимости.

Впрочем, верно и то, что историки почти инстинктивно тяготеют к поискам надежных доказательств в виде количественных данных, типологий, упрощенных формальных моделей, в которых сопоставляются далекие друг от друга ситуации на основании сходства или различия, причины которых остаются неисследованными. Повседневная жизнь прошлого, поведение выходцев из бедноты или маргиналов в упорядоченном обществе оставили нам следы, уводящие в сторону от истины. Документальные свидетельства фиксировались сторонними чиновниками, просчитывались в целях контроля, оценивались в денежном выражении и с точки зрения выплаты налогов в рамках потребностей того мира, в котором рыночные отношения занимали далеко не главное место, регламентировались в плане сексуального и эмоционального поведения церковными властями, навязывавшими модель исправления нравов, заклейменных как языческие и непристойные. Подобные материалы оставили за собой след изначально этноцентрического прочтения, которое направило современных историков на проторенный путь поиска нехитрых объяснений и единственных причин. Неоспоримый факт, что краеугольным камнем в исторических дискуссиях последних лет часто становилось схематическое упрощение, и прежде всего это относится к дискуссии об истории семьи. С одной стороны, была выдвинута гипотеза, что семья постепенно теряет функции, передаваемые внешним институтам, и все более сосредотачивается на эмоциональных привязанностях с последующим структурным переходом от большой патриархальной семьи к нуклеарной семье эпохи индустриализации; с другой — тезис, что нуклеарная семья всегда имела неоспоримый перевес в Европе, хотя и в разных формах. На протяжении более десяти лет в ходе дебатов об истории семьи выстраивались географические схемы, довольствующиеся функциональными и структурными определениями вместо поиска не столь механических объяснений, по-своему характеризующих каждый тип семьи и его трансформации[37].

Здесь я должен буду отойти от этих моделей, которые, безусловно, дают много полезных ориентиров, но выглядят некоторым анахронизмом с точки зрения расстановки приоритетов. В самом деле, разговор в них строится на упрощении, на определении семьи как места проживания, как группы, сконцентрированной вокруг домашнего очага. Конечно, такое определение пригодно, если использовать его в качестве точки отсчета для налогообложения и учета гражданского состояния: государственный и церковный контроль осуществляются строго по линии физических показателей, поддающихся проверке, и никак не затрагивают тщательно продуманных способов защиты, позволяющих уклониться от контроля. Но смогут ли извлекаемые отсюда сведения, при всей их убедительности, типологические распределения по географическим зонам, история трансформаций и диффузий дать удовлетворительный ответ на все наши вопросы?

Впрочем, изучение практики наделения приданым и наследования также не помогает прояснить контекст, в котором разрабатываются семейные стратегии: в этом случае остаются скрытыми сложные схемы материальной и психологической, эмоциональной и политической поддержки, которые часто выходили за рамки узкой группы совместно проживающих лиц.

Скорее мы можем предположить, что в значительной части изменения происходили за пределами внутренней структуры семьи, большой или нуклеарной, формально остававшейся неизменной на протяжении столетий и более или менее нечувствительной к глубоким экономическим, политическим и религиозным преобразованиям. Эти изменения нужно прослеживать на примере менее однородных и организованных внешних взаимоотношений между структурными семейными ядрами, в тех формах солидарности и избирательного сотрудничества, которые позволяли выживать и обогащаться; в обширной сфере оказываемых и ожидаемых услуг, сфере информационных обменов, взаимности и покровительства.

Итак, анализ семейных стратегий сантенцев обойдет стороной резидентные группы. Речь пойдет о семье в смысле группы лиц, не живущих вместе, но связанных узами кровного родства или образующих альянсы и псевдородственные объединения, которые встраиваются в смутную институциональную реальность Старого режима в виде стержня, скреплявшего социальные связи перед лицом житейской неопределенности, хотя бы на уровне небольшого местечка.

Рассказанные ниже семейные истории, основанные почти исключительно на сведениях, полученных из нотариальных актов, не представляют из себя реконструкцию стандартных ситуаций, а выявляют компоненты, составляющие некую модель. Итак, я рассмотрю три истории издольщиков, образующих, как мы увидим, социальную группу, в которой наиболее простым и законченным способом реализуются стратегические приемы, лежащие в основе поведения и системы ценностей всех сантенцев в конце XVII в. Использование этой модели в более широких или более узких рамках, ее вариации, большая или меньшая возможность выбора — все это приводит к различиям в практике тех или иных социальных групп и слоев, что не отменяет ее полного и всестороннего соответствия правилам поведения семей испольщиков. Их основу вновь составляют поиски защищенности, при которых сохранение статуса и его передача из поколения в поколение являются не самоцелью, а обязательной предпосылкой поведения, обеспечивающего владение информацией и управление природной и социальной средой.

5. Джован Баттиста Перроне женился на Лючии сразу после эпидемии чумы 1630 г. У них было много детей, но до нас дошли сведения только о семи, которые пережили родителей: Франческина и шесть сыновей. Джован Баттиста умер относительно молодым и, по всей вероятности (я не нашел его завещания), поставил условием для получения наследства совместное хозяйствование детей при главенстве старшего сына, Джован Доменико, родившегося в 1631 г. Джован Доменико стал для братьев непререкаемым авторитетом, «поскольку мы относились к нему, — скажет Секондо, четвертый сын, в одном из нотариальных актов, — как обычно относятся к отцу»[38]. Однако неделимость с точки зрения наследования не означает — ни в этом, ни в других случаях, когда речь идет о семьях арендаторов нашей зоны, — проживания под одной крышей, поскольку смысл экономической стратегии этой кровнородственной группы заключается как раз в разделении очагов по производственным единицам. Они были привязаны к двум фермам: Секондо и Бернардино к «Виньяссо» маркиза Бальбиано, где испольщиком был отец; Джован Доменико и Джоаккино к «Бролье» — это имя хозяев — они заключили контракт еще при жизни отца. Два других брата, Антонио и Джованни, только преодолевшие тридцатилетний рубеж, в 1678 г. подверглись уголовному преследованию вместе с племянником Джован Баттистой — видимо, они совершили какое-то тяжелое насильственное преступление, документы о котором до нас не дошли, но оно «навлекло на них опалу государя из‐за деяния, в коем их обвинили»[39]. Таким образом, они были отлучены от доли в общем имуществе во избежание обычной в подобных случаях конфискации, которая нанесла бы ущерб неделимому достоянию группы. В дальнейшем они находились в бегах и, вероятно, скрывались от правосудия, причем Джованни, который тем временем женился на Марии Спинелло, также уроженке Сантены, вскоре умер.

1678 г. был чрезвычайно тяжелым для семьи и вследствие других событий. 14 ноября неожиданно — как записано в приходской книге — в возрасте всего сорока семи лет скончался Джован Доменико; он едва успел уладить дела, чтобы избежать потери имущества в результате конфискации и, скорее всего, позаботился о помощи сыну и братьям в их неприкаянном положении. Он оставил завещание, в котором определенно запретил детям делить имущество до достижения всеми двадцати двух лет. Если бы кто-то захотел отделиться раньше, наследства бы он не получил. У него было три сына и две дочери, опекать которых было поручено дяде Джоаннино по прозвищу Мороне, новому главе семьи.

Итак, 1678 г. стал сложным поворотным пунктом в истории семьи: утрата взрослого мужчины не могла быть восполнена за счет других ее членов, преследуемых правосудием; наем слуги также не являлся выходом из затруднения. Как следствие, заключается новый контракт с собственниками: Бернардино и Секондо переходят на «Бролью», более крупный участок, а Джоаннино с сыновьями и племянниками получает «Виньяссо». Общеизвестный и признанный профессиональный опыт, встроенность в политические и корпоративные связи в коммуне, вес, который они приобрели, неоднократно выступая в качестве распорядителей в ассоциации Тела Христова, придали им, по всей видимости, достаточную правоспособность, так что проступки, совершенные родственниками, не могли ей повредить. Впрочем, всего через три года, в 1681‐м, Антонио и его племянник Джован Баттиста получили прощение и смогли вернуться домой.

Семья Перроне

Антонио, естественно, не участвовал в разделе между братьями, но это было, как мы уже сказали, ухищрение, предназначенное для посторонних, и его восстановление в правах собственности, по-видимому, не встретило никаких препятствий. Более того, он получил значительную долю имущества, постепенно приобретенного семьей до того и во время того, как Антонио скрывался от правосудия. Семейные проблемы никак не замедлили покупку собственности, которая, судя по всему, была важнейшей задачей в стратегии семьи Перроне: только за период 1675–1681 гг., который, безусловно, не был для нее самым спокойным, была приобретена небольшая ферма с гумном и огородом, а также более 3 джорнат земли у пяти разных крестьян из Сантены и Камбьяно за 868 лир. Они прибавились к 5 джорнатам альтен, записанных Джован Доменико на свое имя в кадастре Вилластеллоне, к 6,62 джорнаты, которыми братья пользовались совместно только на территории Кьери и Сантены, и к другим землям — я не смог уточнить их местоположение, но об их наличии свидетельствуют данные нотариальных актов, где Перроне упоминаются в качестве владельцев собственности, граничившей с чужими продаваемыми или покупаемыми участками.

К своему возвращению Антонио стал относительно богат: после 1685 г. и трех покупок он получил — за четыре года — 3 с половиной джорнаты и стал жить в небольшой ферме Тетти-Джирó, доставшейся ему в результате нового раздела, не оформлявшегося у нотариуса. Антонио всегда оставался независимым собственником и не входил в разряд издольщиков.

До 1689 г. братья Перроне на разных началах, коллективном и индивидуальном, приобрели еще не менее 9 джорнат, которыми управлял Антонио, либо поставляя фермам дополнительную рабочую силу, либо принимая избыточные рабочие руки из семей братьев-арендаторов. Однако в 1688 г. в возрасте сорока пяти лет умирает Бернардино; и на сей раз, как только истек срок контрактов, происходит обмен фермами, с методичностью, подчеркивающей структурность сложной стратегии Перроне. В 1690 г., когда составлялись списки по налогам на соль, у Джоаккино в «Бролье» было 11 взрослых ртов и 2 пары волов (он платил за них целых 48,10 лиры в год); Секондо с 8 взрослыми ртами и 3 волами в «Виньяссо» выплачивал 30,10 лиры. Антонио платил всего за 3 рта, и у него не было скотины[40].

Итак, мы добрались до 1690‐х гг. Это ключевое время для истории Джован Баттисты Кьезы, период тяжелого кризиса: война, неурожаи, непогода шесть лет подряд обрушиваются на деревню. Семья Перроне рискует распасться: в 1693 г. умирает Джоаннино, в 1694 г., не достигнув сорока, при родах гибнет жена Антонио, в 1696 г. скончался Секондо. Антонио, последний представитель старшего поколения, становится главой семьи и должен прокормить много ртов, за исключением Джован Баттисты, старшего племянника, сына Джован Доменико, который становится издольщиком на ферме «Пессионе» генерального инспектора финансов Гараньо. Прежние издольные контракты семьи оказались утрачены, возможно, потому, что распад демографической структуры вышел за рамки, допустимые при избранной стратегии. Всем сыновьям и племянникам с трудом удается обрабатывать принадлежащие семье земли, унаследованные или приобретенные, и тем самым выживать, но свою роль с этой точки зрения мужчины выполняют хорошо: Антонио заявляет о наличии 10 взрослых ртов[41]. Между 1689 и 1698 гг. приобретений не зафиксировано, напротив, за 250 лир было продано полторы джорнаты земли, и только в 1700 г. снова куплена одна джорната за 220 лир.

Когда в 1701 г. умирает Антонио, у него остается шесть взрослых племянников; трое его малолетних сыновей поступают под опеку нового главы семьи Джован Баттисты, старшего из племянников, который к этому времени снова стал издольщиком. Семья встречает новый век, еще раз укрепляя нерушимые связи между собственностью на землю и издольщиной и готовясь на новом витке возобновить ту стратегию, которая позволила ей выжить в течение тяжелого предшествующего десятилетия.

Таков хронологический порядок событий. Восстановление истории семьи с помощью не слишком красноречивых документов вроде завещаний и договоров купли-продажи столь же увлекательно, как и разгадывание головоломки: постепенно вскрывающиеся совпадения и связи вызывают чувство удовлетворения — возможно, для читателя неочевидное. Как бы то ни было, благодаря повседневным подробностям семейной жизни можно осветить существенные черты логики социальных действий при Старом режиме.

Трудность типологического обобщения описанных способов поведения вытекает ровно из того факта, что используемые конкретные формы организации не разрабатываются заранее вне общей схемы мышления, обуславливающей цели и ожидания. Это относительно гибкие формы, которые приспосабливаются к ситуациям, возникающим в ходе развития жизненных циклов, в результате действия внешних политических и экономических событий, самых неожиданных происшествий. Описываемое общество, как и любое другое, состоит из индивидов, сознающих долю непредсказуемости при планировании любого типа поведения. Неуверенность вытекает не только из сложности предвидения будущего, но и из неизменного понимания ограниченности информации о силах, действующих в данной социальной среде. Нельзя сказать, однако, что перед нами общество, парализованное нерешительностью, чуждающееся всякого риска, пассивное, замкнувшееся в незыблемых ценностях самозащиты. Совершенствование прогнозов ради повышения безопасности является мощным стимулом технического, психологического, социального обновления, а выбор стратегии, примеры которого предоставляет семья Перроне, входит в арсенал приемов, призванных управлять средой[42].

Индивид, принимающий решения с определенным расчетом полезности, делающий выбор в рамках некоего набора альтернатив, обладающий устойчивым представлением о распределении вероятностей по каждой совокупности будущих событий и максимизирующий ожидаемое значение, — это в большой степени теоретическая фикция даже для современного общества. Однако именно этот образ человека совершенно рационального, психологически единообразного, готового прилагать максимум усилий, всегда не равнодушного к экономическим стимулам, во всеоружии данных, которые служат ему для действий, лишенного социальных связей и памяти породил противоположный этноцентрический образ крестьянина Старого режима, подвластного стихиям, традиции, нестабильности, неспособного на активные и продуманные поступки. Середины между понятой таким образом рациональностью и полной пассивностью животного не существует. Жесткое ограничение истории семьи ее внутренней историей также является производным от этого образа человека Старого режима, особенно крестьянина, — всецело подчиняющегося велениям природы и общественных институтов: «Приход, — говорил Тюрго, — представляет собой скопление хижин и не более деятельных, чем эти хижины, жителей»[43].

Ментальный мир, внутри которого развернулась проповедь Кьезы, был миром общества в поисках безопасности: экономическое благополучие служило целью, подчиненной расширению и укреплению социальных связей, на которых основывались те же возможности выживания. Именно в этом контексте приобретают значение формы объединения семей как стратегический элемент достижения безопасности. Очевидно, что эти отношения строятся прежде всего на кровном родстве и альянсах, но эта сфера предпочтений может быть расширена или сокращена, в ней существуют варианты выбора и иерархические структуры. Хотя именно неопределенность порождает нормы, позволяющие всем прогнозировать поведение каждого человека, сама сложность прогнозирования придает этим нормам гибкость, неоднозначность, необходимость непрерывного приспособления.

С этой точки зрения можно еще раз рассмотреть некоторые важные характеристики деятельности братьев Перроне. Прежде всего, это строгая эндогамия, в рамках которой альянсы заключались или поддерживались преимущественно с другими семьями издольщиков данной зоны, в частности Лиза и Моссо. Объяснения рискуют оказаться слишком шаблонными: проживание в арендуемых хозяйствах, в стороне от деревень, где часто селились мелкие собственники, создавало условия для групповой солидарности между фермами, где нередко обитало по нескольку семей издольщиков с общим двором. Однако соперничество при заключении контрактов, сложные комбинации с сохранением семейной собственности и получением аренды противоречат такому простому прочтению, не говоря уже об общественном престиже, который заставлял рассматривать вступление в родство с мелкими собственниками, балансировавшими между потреблением и наемным трудом, между выживанием и голодом, как утрату положения по социальной шкале и понижение статуса, если не удавалось или не было намерения взять хозяйство в аренду, дабы дифференцировать виды своей деятельности. Большое сходство между издольщиками не подлежит сомнению в силу общих условий существования, культуры, принадлежности к одним и тем же религиозным ассоциациям, из‐за постоянной зависимости от знатных семейств и их агентов, но и клиентских отношений с ними, по причине частых посещений города ради доставки господской части продуктов; из‐за самой аграрной технологии, различавшейся в зависимости от размеров обрабатываемого участка, от качества смешанной разбивки участков и от наличия более или менее пригодных орудий и скота. В целом эта группа характеризовалась больше договорами на аренду, чем собственностью — и, таким образом, большей открытостью для социально экзогамных браков.

Отлучение женщин от наследования вполне определенно: они не только не получают земли по завещанию или в приданое, но и вообще передаваемые и выплачиваемые в этой группе приданые, по всей видимости, никак не связаны с уровнем богатства: они колеблются между 100 и 200 лир.

Это обстоятельство не противоречит относительно значимой роли женщин в семье, поскольку они гарантируют преемственность во внутреннем ядре ветви. Вдова главы семьи пожизненно пользуется наследством мужа наряду с сыновьями, по завещанию ей обеспечивается щедрое пропитание. Кроме того, она участвует — что случается редко в семьях мелких собственников, где, как правило, единственным патроном является мужчина, — в опеке над младшими детьми вместе с зятем, новым главой семейства.

Престиж издольщиков в обществе довольно велик: хотя все Перроне неграмотны, в касающихся их официальных актах перед их именами ставится титул мессере (крестьяне им не обладают, если не владеют относительно большим имуществом). И еще: в то время как прибавка к приданому, которую муж дарит жене при составлении брачного договора, составляла по правилам, существовавшим в округе Кьери, четверть от его суммы и не менее того, как часто практиковалось и среди крестьян, подарки на свадьбу были весьма существенными. В этом регионе подарки, benisaglie, делаются в денежной форме, они являются частью приданого невесты и в некотором смысле указывают на значимость и весомость отношений родства, дружбы и клиентелы, которыми располагает семья. Для женщин из семейства Перроне они почти всегда превышают 50 лир. Выше было сказано о принадлежности Перроне к корпорации Тела Господня: два старших брата неоднократно занимали должность распорядителя имуществом братства как раз тогда, когда были главами семьи; их похоронили в гробнице, предназначенной для посмертного упокоения членов ассоциации.

Следует высказать еще два общих соображения. Прежде всего, хотя у нас нет данных о точных размерах всех арендаторских хозяйств, в целом по всей совокупности известных нам случаев их величина намного превосходит размеры собственности каждой отдельной крестьянской семьи в общине. И эта величина довольно устойчивая, поскольку сама система издольщины должна обеспечивать равновесие между отдельными культурами (пахота, виноград, луг, лес и огород), которое трудно нарушать на коротком отрезке времени, — оно, с точки зрения собственника, предназначено для того, чтобы рабочая сила использовалась наилучшим образом, причем арендаторы не страдали бы от избытка ртов для прокорма, а господская доля была предельно большой. В отличие от других ситуаций, здесь пребывание семьи на одном и том же участке выглядит довольно длительным — в случае с ее основателем Перроне и его сыном Джован Доменико более тридцати лет. Впрочем, эти данные подтверждаются для других семей издольщиков Сантены, но не являются общим правилом: иногда происходят перемещения семей и, вероятно, отдельных лиц между фермами, в том числе и разных собственников в связи с потребностями в рабочей силе и в зависимости от размеров хозяйства, которые отличаются большой устойчивостью. Во всяком случае, крестьяне обладают, по всей видимости, значимыми контрактными полномочиями, основанными на связях и профессиональной квалификации, которые трудно представить в виде количественной модели. Впрочем, за всем этим можно разглядеть высокую степень внутренней кооперации между раздельно проживающими группами, жестко управляемыми главами семей. Последние распоряжаются коллективами до 20–30 и более взрослых, перемещая их от хозяйства к хозяйству, от одной совместно проживающей семьи к другой, некоторым образом гарантируя и для собственника постоянно возобновляемый источник рабочей силы и орудий труда, технических навыков и политической преданности, дисциплины и стабильности. Что об этом думали сами собственники и их агенты, нам не дано узнать, но мы можем предположить наличие устойчивого взаимного интереса в использовании столь гибкого и действенного механизма.

В случае с Перроне владение землей играло основополагающую роль, и не только во время кризиса 1690‐х гг., но и вообще в течение всего непростого жизненного цикла братьев: оно выручало в период преследований со стороны правосудия, как было с Антонио, в моменты ранних смертей взрослых мужчин, при избытке сыновей и племянников, которых требовалось содержать на трудных этапах обычного демографического процесса или при возникновении сложностей с возобновлением договора на аренду. Собственная земля служила прибежищем, делавшим возможной и одновременно необходимой кооперацию между семейными группами братьев. Гибкость, придаваемая таким способом данному типу экономической организации, гарантирует одновременно относительно стабильный доход и прочное положение, на которых строится выживание всего коллектива.

Во всяком случае, такая модель, как мы увидим, получила распространение среди всех семей издольщиков в этом регионе, хотя на примере семейства Перроне она достигла в известном смысле образцовой завершенности.

Здесь наличие крупных собственников не мешало издольщикам присутствовать на земельном рынке, хотя и поделенном на мелкие участки. Расторжение арендного договора не было здесь так жестко регламентировано, как на других территориях, где практиковалась издольщина; это же относится и к перемещению семей. Существовали и другие элементы, увеличивавшие контрактные преимущества издольщиков, более широкие, чем в зонах, где единственным слабым инструментом в руках крестьян при заключении договоров служила конкуренция между собственниками с целью получить наиболее подготовленного арендатора[44].

Иная судьба долевой аренды в Пьемонте и других областях Северо-Западной Италии, с конца XVIII в. часто сменявшейся различными формами с использованием наемного труда, явилась, вероятно, важным следствием различия в соотношении сил: именно гибкость, присущая системе с точки зрения крестьян, мешала собственникам найти экономически более выгодное решение в рамках юридических обязательств и устоявшихся обычаев клиентских взаимоотношений. За весьма схожими формами договорных статей в контрактах половничества кроется разный контекст, позволяющий, как мне кажется, объяснить ту относительную легкость, с которой издольщина исчезает в этом регионе и, возможно, в Северной Италии в целом, по сравнению с центральными областями полуострова, где она надолго сохранилась. Однако именно сила, а не слабость позиции крестьян способствовала ее вытеснению и склоняла к решениям капиталистического типа[45].

Итак, вернемся к исходному пункту: продолжительная дискуссия по поводу семьи как единицы проживания никак не затронула обширное исследовательское поле, чрезвычайно важное в социологическом смысле, а именно область стратегий сотрудничества между несколькими группами, которые в описаниях отдельных «раздач» выглядят изолированными. На мой взгляд, пора уже двинуться в этом направлении при исследовании эволюции семьи в Новое время: по-видимому, изоляция семьи с совместным проживанием является тенденцией, нарастающей за долгий период, хотя внешне доминирующая форма семьи не меняется. Иной способ производства и общественная организация социальной помощи лицам, исключенным из хозяйственной деятельности, не столько изменили структуру семейных групп, сколько сузили значение сложных стратегий сотрудничества и поддержки. Иерархизация структур и подчинение решений групповой политике постепенно теряют свою важность: с точки зрения индивида, им становится трудно следовать, они уже мало приемлемы морально и психологически.

Таким образом, история семьи должна изучаться в контексте. Рассмотрение отдельной семьи часто будет уводить нас в сторону, хотя бы в том смысле, что оно заставляет предполагать наличие одинаковых условий для равных людей, но этот тезис опровергается, как только мы начинаем рисовать более сложную картину. В самом деле, семья как совокупность родственников и сотрудничающих с ними союзников строится не как однородная группа индивидов с равными правами и обязанностями, а как дифференцированный и иерархизированный, хотя и вполне сплоченный комплекс. В рамках схемы, где признается авторитет главы семьи, избранного по старшинству или по другим критериям, существуют ядра, посвятившие себя разным, но дополняющим друг друга видам деятельности (в случае с Перроне издольщики и управляющие земельной собственностью, но можно встретить и другие сочетания, хотя формально-логически они тождественны). Здесь смешаны элементы равенства (его утверждают мужчины, наделенные одинаковыми правами как в отношении наследования и деления имущества, так и с точки зрения внешнего престижа) и неравенства (приданые дочерей Джован Доменико составляли 100 лир, дочерей Секондо 150 лир, дочерей Джованнино 200 лир), что позволяет сохранить сопряженную собственность, паритет социального статуса, общие союзы, заключенные в интересах коллектива вне зависимости от разных характеристик и жизненных обстоятельств каждой отдельной группы рода, каждого индивида в группе.

6. Другие крупные семьи издольщиков, например Лиза и Моссо, многочисленные фамилии, очень похожие по своему социальному положению и экономико-демографическому потенциалу на Перроне, мало отличались от них своей историей и поведением. Моссо даже прибегли к более гибкой стратегии, поскольку к сочетанию издольщина/собственность они прибавили должность агентов феодального синьора, жившего в Кьери.

Однако и на более низких уровнях внутри данной социальной группы действует тот же механизм, причем некоторые его особенности усугубляются — например, становится более тесной клиентская связь с собственником, что имеет значение для накопления, размещения и сохранения ресурсов.

Дифференциация видов деятельности, их включение в стратегию, охватывающую несколько фронтов, сочетают в себе экономическое и социальное планирование, иногда образуя весьма сложные переплетения. Возможность действовать сразу в нескольких сферах зависит не только от демографического потенциала, доступного для мобилизации, но и от общественного положения, от престижа и богатства, накопленного в ходе предшествующей истории семьи. Издольщики, таким образом, используют куда более изощренную стратегию, чем та, которую в каждом конкретном случае могут избрать мелкие собственники или бедняки. Однако то, что мне представляется общим для них, — это цели, логика, ментальная схема. Посмотрим теперь, слегка спускаясь по социальной шкале, как эта стратегия меняется применительно к семьям издольщиков, менее обеспеченным людьми и собственностью.

Генеалогическое древо Кавальято

История трех братьев Кавальято, сыновей Мартино, подтверждает факт наличия самой модели: двое из них арендаторы, а младший обрабатывает собственные наделы семьи. При четком разграничении супружеских групп внутренняя кооперация постоянно поддерживается путем обмена участками, денежными средствами и, возможно, услугами, орудиями, животными. Впрочем, единство семьи, родовая дисциплина вытекают из принятой раз и навсегда логики: Мария Кавальято, сестра упомянутых братьев, выйдя замуж за другого издольщика, привнесла в новую семью это понимание семейной политики и передала его детям в завещании, написанном в 1688 г. Она оставила им свое приданое, «с просьбой к своим вышеназванным сыновьям, совместным наследникам, жить в мире и взаимном расположении, не верить дурным наветам, а также хорошо относиться к вышеназванным незамужним дочерям, уважать их и держать в доме, пока они не будут выданы замуж, чтобы они могли выполнять общие работы по дому, какие смогут»[46]. Рекомендации указывают на возникновение возможных трений в ходе столь необходимого, но и столь репрессивного по отношению к личным карьерам и устремлениям сотрудничества.

Функции взаимодополнения между прямым управлением семейной землей и издольными контрактами в случае с Кавальято четко выявляются в момент кризиса, наступившего вслед за смертями старших братьев: младший постепенно становится опекуном племянников-сирот, он участвует в судебных процессах, начатых невестками, оставшимися вдовами, в составлении приданых для племянниц. Однако такое развитие событий было подготовлено всей жизнью семьи Кавальято: их постоянной заботой являлась покупка земли, на которую расходовались все излишки, накопленные в удачные годы при работе в хозяйствах на условиях аренды. Логика была очевидной и отчасти подсказанной самими нобилями, с которыми арендаторы были связаны неоднозначными отношениями издольщины. Сразу после смерти Марк’Антонио, издольщика аббата Бенсо Сантены (речь идет о 1681 г.), сам аббат предложил вдове и тогда еще малолетним детям своего бывшего работника, прежде чем расстаться с ними, выкупить одну джорнату земли. Расставание не стало знаком разрыва покровительства и связи: младшие Кавальято несколько лет спустя станут издольщиками Бенсо.

Переплетение гарантий, лояльности, защиты является важным элементом эксплуатации земли и подчеркивает двойственный характер вертикальных социальных связей: позиции крестьян, покоящиеся на контрактных преимуществах и моральном долге, уравновешиваются зависимостью, смягчающей конфликты интересов, которые могли возникнуть при разделе урожая или вследствие задолженности крестьянина. Такова была одна из распространенных схем, игравших главную роль в системе связей пьемонтской деревни XVII в. Система, учитывающая уже не только горизонтальные связи между родственниками, но и вертикальные связи сети клиентел, протекций и лояльности, погружает историю семьи в значимый контекст, объясняющий поступки и стратегии, в котором отдельные группы не изолированы, а призваны делать выбор в рамках извилистого пути сложной социальной сети, обеспечивающей их выживание.

История Перроне во многих отношениях подтверждается историей Кавальято и наводит на мысль, несколько упрощающую положение вещей: о способе поведения, несмотря на сопряженные с ним сложности, всегда сулящем удачу. Конечно, в случае с Кавальято действуют те же самые правила, они касаются обширных пространственных рамок, обеспечивающих постоянный демографический обмен. Группа имеет высокую степень эндогамии, уровень выплачиваемых и получаемых приданых довольно низкий в сравнении с экономическим и социальным весом семьи (все еще 150–200 лир), значимость вдов глав семьи велика, поскольку они выступают в качестве опоры в условиях риска и напряженности. Однако в ситуации Кавальято наряду с активными инвестициями в землю большую роль играет энергичная деятельность по выдаче денежных ссуд бедным крестьянам, преподобному Негро или торговцам зерном, которым они дают в кредит избытки своей продукции. Здесь также заметны прочные связи с некоторыми местными нобилями, Бенсо и Бертоне (второй сын был у них издольщиком в Сан-Сальвá). В целом речь идет об отлаженном механизме, не свободном от кризисов, но функционирующем без особых трудностей и устраняющем отдельные недочеты благодаря обращению к разного рода ресурсам.

7. Впрочем, все эти переменные подвержены искажающему воздействию случайностей, демографических спадов, затяжных экономических кризисов, неожиданных смертей. При небольшом снижении уровня стратегия может оставаться прежней, но при этом люди сталкиваются с непреодолимыми трудностями, что порой приводит к срыву проекта или даже к полному пресечению фамильной ветви.

Обратимся к истории семейства Доменино. Агостино Доменино, издольщик графа Колленьо в Фини ди Монкальери, умер довольно пожилым в 1672 г., оставив двух дочерей и единственного сына Джован Маттео. Долголетие и, вероятно, крепкое здоровье отца даже в преклонном возрасте позволили семье располагать определенным потенциалом рабочей силы — по меньшей мере двумя взрослыми мужчинами и двумя женщинами, и это несмотря на небольшую плодовитость, которая, однако, уравновешивалась отсутствием множества детей, которых требовалось кормить и оберегать. При всем том речь идет об изолированной группе, которой по этой причине удавалось с трудом поддерживать баланс. Однако это не помешало Джован Маттео сменить на ферме отца: Джован Маттео все еще был идеальным издольщиком, в частности потому, что владел тремя с лишним джорнатами луга, которые можно было использовать для заготовки сена для хозяйского скота, поскольку его, видимо, недоставало. Это было распространенной практикой: во все издольные контракты включалась особая статья, предусматривавшая аренду лугов за счет половников.

К моменту смерти отца Джован Маттео имел лишь одного сына, родившегося в 1666 г. и носившего имя деда. Сил было не очень много, и в хозяйстве графа Колленьо, кроме Доменино, жила еще одна семья издольщиков. Их помещения были «разделены, но строения примыкали друг к другу, находясь в жилой зоне Горра фини ди Монкальери»[47]; гумно находилось в общем пользовании и служило местом житейских контактов, но также и территорией, на которой происходили конфликты. 20 июля 1676 г., спустя четыре года после смерти старого Агостино, Джован Маттео вступил «в спор и в ссору» с Джакомо Джиллио по прозвищу Ланцаротто, сыном Джован Пьетро из города Монкальери. Ссора быстро приобрела очень ожесточенный характер, и Джиллио ударил Доменино палкой по голове, «так что вследствие этой раны через два дня он отправился на тот свет, не сообщив и не дав понять о причине ссоры с названным Джиллио, поскольку после этого удара упомянутый Доменино уже не мог произнести ни слова». Конечно, мы никогда не узнаем истинных мотивов спора — не исключено, что речь шла о пустяках или о рядовых конфликтах между соседями[48]. Однако мы можем предположить, что доступ к издольным контрактам, хотя и приобретался сложными путями через клиентские связи, создавал вероятные поводы для ссор. К тому же в данном случае Доменино был издольщиком, пришедшим в Монкальери из Сантены и потеснившим местных крестьян с их правами и преимуществами. Не стоит задаваться дальнейшими вопросами; в продолжение нашей семейной истории достаточно сообщить, что после смерти Джован Маттео держателем издольного контракта до следующего урожая стала его вдова Мария с двумя детьми, мальчиком и девочкой. Впрочем, смерть влечет за собой новые проблемы передела имущества и, что еще более усложняет ситуацию, предполагает выплату долгов семье мужа, накопившихся за многие годы. Прежде всего, выплату легатов[49] двум его сестрам, по 50 лир каждой, в силу отцовского завещания. В данном случае речь шла еще о плате за дни, отработанные племянником в издольном хозяйстве, и Мария также выплачивает ее трудом («работа на его земельном наделе»), добавляя некую сумму денег и некое количество навоза. Тот факт, что у Джован Маттео Доменино не было братьев, еще усложнил ситуацию: семьи, в которых сестры оказались благодаря замужеству, не входили в род, были связаны другими узами и, не проявив никакого сочувствия, требовали немедленной выплаты долгов.

Семья Доменино

При этом остается открытым вопрос о конфликте с семьей Джиллио, к которой принадлежал убийца мужа Марии, живший в соседнем доме. Сохранив за ней контракт до следующего урожая, знатный собственник должен был испытывать беспокойство по этому поводу, равно как и все местные нобили в силу своей неформальной роли гарантов порядка в своих феодах и хозяйствах. 12 марта 1677 г., после открытого вмешательства графов Джафредо и Карло Джован Баттисты Бенсо, связанных с родом Прона ди Колленьо и вынужденных выступить в качестве синьоров Сантены, откуда происходили Доменино, Мария отправляется к нотариусу и ставит свою условную подпись под первым мировым соглашением, которое кладет конец «продлившейся до сих пор ссоре» с семьей Джиллио, «при взаимном обязательстве сторон не обижать друг друга». Покровительство Бенсо по отношению к Доменино часто проявляется при составлении последующих документов. Благодаря этому обстоятельству (Бенсо выступают в качестве свидетелей нотариального действия) Мария приобретает небольшой хлев с огородом и 80 тавол альтен[50], потратив часть наличности, доставшейся ей от мужа: 383 лиры, помимо 45 лир, выплаченных ею в придачу к кованой железом повозке своему двоюродному брату Маттео Конверсо, сыну Джован Пьетро. На участке она сможет поселиться по истечении срока издольного контракта. Через пять дней после покупки она в присутствии своего брата и при участии графов Бенсо подписывает от имени мужа заключительное мировое соглашение с Джиллио, с Джан Джакомо и со «всеми его домочадцами, великими и малыми, с детьми и прочими отсутствующими сородичами». Она выдвигает единственное символическое условие, которое выдает, несмотря на ледяной тон нотариального акта, ее волнение: чтобы убийца ее мужа «в сезон смертей текущего года, когда упомянутая вдова Мария, сын и вышеназванные родственники должны будут отправиться в вышеназванные хозяйства для сбора урожая, не появлялся в названных местах. И касаемо его братьев, если они встретят в этих местах как названную вдову, так и ее сына или родственников, им следует с уважением их приветствовать и оказывать им честь, не подавая никаких поводов к новой враждебности и злобе». Джиллио должен будет возместить расходы, понесенные ею в Турине, «чтобы добиться запрета». После этой мировой, в которой не предусматривается никакое денежное возмещение за убийство, «обе стороны обменялись рукопожатиями, скрепившими мир». Соглашение также разрешило судебный спор: правосудие так и не смогло разобраться, кто прав, кто виноват.

Роль, которую Мария играет при заключении данного и других нотариальных актов, указывает на большую энергию этой женщины. Она может рассчитывать на надежную поддержку собственной семьи, Конверсо, с которой семейство мужа, Доменино, впрочем, тесно связано, почти слито в упорном воспроизведении эндогамного поведения издольщиков, призванного, вероятно, уравновесить демографическую узость группы: Мария была женой Джован Маттео и одновременно его сводной сестрой, поскольку Агостино, родоначальник семьи Доменино, вторым браком был женат на Анне, вдове Конверсо, которая была его сватьей.

Узость группы вызвала к жизни еще один тип поведения (хотя в некоторых отношениях он уже был принят семьей Кавальято): после приобретения некоторого количества земли для непосредственной обработки, без найма слуг или работников, достаточного для поддержания жизни, Мария находит другую форму вложения денег, снова следуя правилу дифференциации видов деятельности и источников дохода — она дает в долг. После смерти Джован Маттео имущество составляло 4 джорнаты луга, 2 виноградников и полджорнаты леса. Недоставало дома, и, как мы видели, Мария купила хлев и огород, которые в 1686 г. были преобразованы в «жилой дом с хлевом», с 80 таволами альтен для выращивания зерновых после продажи одной джорнаты луга — неплохое диверсифицированное сельское хозяйство для семьи прямых производителей, в котором представлена каждая статья, позволяющая вести приемлемый образ жизни.

Больше земли не требовалось, и наличные были инвестированы под 5 %. Конечно, мы не можем знать, чем кончилось дело и каким оказался оборот этих займов: в 1686 г. Мария владела девятью расписками, выданными с 1676 по 1682 г. восемью крестьянскими семьями и издольщиками Моссо на сумму 1027,10 лиры и имела не выплаченных заемщиками долгов на 234,6 лиры. Наличие доступных средств (в 1681 г. мать Марии оставила свое имущество внуку Агостино, тогда еще малолетнему) делало Марию одним из главных операторов кредитной сети, позволявшей крестьянским семьям выплачивать приданые, справляться с особо неблагоприятными домашними и экономическими обстоятельствами, покупать орудия труда и скот для ведения небольших хозяйств.

В 1683 г. дочь Марии, Анна Маргерита, вышла замуж за Джузеппе Бурсо. Кроме приданого ей причиталась половина отцовского имущества, поскольку насильственная смерть не позволила отцу составить завещание, в котором она исключалась бы из числа наследников, как было принято поступать. Действительно, в пьемонтском праве предусматривалось разделение наследства на равные части, если дотация (сопровождавшаяся отказом от любых притязаний на имущество) или законное распоряжение завещателя не лишали женщин наследования. Таким образом, завещания не отражают, вопреки распространенному мнению, автоматической передачи имущества, а указывают на явное желание ограничить доступ к собственности наследниками мужского пола; они не следуют юридической норме, а говорят об осознанной линии поведения; свидетельствуют не о безусловном переходе, а о переходе, продиктованном явным выбором с намерением помешать дроблению имущества, к невыгоде для женщин, покидавших данную семью.

Применительно к Сантене невозможно оценить значение уравнительного распределения добра между детьми обоего пола и, в частности, понять, когда оно было добровольным, а когда вынужденным, вызванным внезапными смертями. Пропорция глав семейства, умерших без составления завещания, не дает даже приблизительного ответа на этот вопрос, ибо бедность или количество и пол детей могли сделать неактуальным обращение к нотариусу или препятствовать ему. Однако издольщики именно вследствие своей сложной политики по отношению к родственникам и к имуществу в основном составляли завещания (часто задолго до смерти) в присутствии братьев, в качестве внутрисемейного соглашения, как только складывалась более или менее определенная структура наследства. Итак, Джован Маттео, вероятно, позаботился бы о том, чтобы исключить дочь из состава наследников, но он погиб прежде, чем смог это сделать, а будучи два дня при смерти, не приходил в сознание.

Мария оказалась в трудной ситуации, она приняла сторону сына и вступила в спор с Анной Маргеритой, продлившийся три года, но не рассматривавшийся в суде. Впрочем, по закону у нее не было никаких шансов на победу. Благодаря очередному вмешательству графа Кьяфредо Бенсо 29 марта 1686 г. было достигнуто соглашение: землю поделили и Анна Маргерита получила в качестве приданого еще 1200 лир в виде кредитов и долговых расписок.

Предстояло снова покупать землю: в 1689 г. пахотный участок величиной в половину джорнаты за 68 лир, в 1690 г. одну джорнату луга за 306,18 лиры. Агостино был уже совершеннолетним, и Мария исчезает из нотариальных актов, поскольку статус женщины обрекает ее на анонимность в публичных документах. Земли для пропитания не хватает, как и рабочих рук для ее возделывания, так что пора подумать о перспективах нового союза, но последние неудачи не позволяют Агостино заключить выгодный брак. Как следствие, в 1690 г. он женится на Джоаннине Скалеро ди Себастьяно, одной из самых бедных девушек в Сантене, не принесшей денежного приданого и существенного имущества. Она была настолько бедна, что — и это единственный известный мне случай — даже потеряла имя: после замужества в нотариальных актах она фигурирует как Агостина, по аналогии с именем супруга.

Джоаннина вскоре забеременела и в сентябре 1691 г. произвела на свет мальчика. Однако семью Доменино преследовала злая судьба. Прошло несколько дней, и 1 октября в Тетти-Джирó, в домик, где они жили и где Джоаннина еще оставалась в постели после родов, ворвались солдаты-мародеры. Возможно, Агостино пытался защищаться — документы ничего нам не рассказывают, — и солдаты его убили. Через две недели умер и его новорожденный сын.

Июнем 1692 г. датировано последнее свидетельство, относящееся к истории семьи Доменино. Из ее членов никого не осталось в живых, Джоаннина Скалеро оказалась единственной наследницей и отправилась к нотариусу, где рассказала, что «Агостино около восьми месяцев тому назад был убит солдатней, и она осталась вдовой с малышом, сыном ее названного мужа. Сыну в ту пору, то есть во время смерти названного Агостино, его отца, было примерно полтора месяца. И примерно через пятнадцать дней после смерти названного Агостино его названный сын тоже отправился отсюда в лучший мир, вследствие чего названная Джоаннина, его мать, осталась единственной наследницей, по причине того, что названный Агостино, его отец, умер насильственной смертью, не составив завещания». Теперь Джоаннина хотела «выделить в пользу своего отца Себастьяно часть этого наследства… памятуя о бедности названного отца». Она отказывается «от небольшого приданого, обещанного им при заключении брака» и дарит ему 50 тавол пахотной земли и «половину мелики, растущей на этом поле»; половину урожая барбариато и пшеницы, растущих на участке альтены рядом с фермой; «чан, скрепленный двумя железными обручами и одним деревянным, и бочонок, скрепленный железом»[51].

Что касается уже состарившейся Марии, то в нотариальных документах она больше не упоминается. Очевидно, она задавалась вопросом о причинах своих несчастий и находила ответ в происках завладевшего ею демона, от которого хотела избавиться с помощью заклинаний Джован Баттисты Кьезы. В тетрадке излечений она записана под 17 июля 1697 г. в качестве «одержимой».

8. Итак, если мы попробуем схематизировать поведение этой группы, то можем наметить следующие пункты:

а) Союзы семей, живущих раздельно, связанных преимущественно родством по мужской линии, выступали основным условием достижения равновесия между числом работников и потребителей внутри семьи и во внешних договорных отношениях. Для этого было необходимо наличие значительного демографического потенциала, поддерживаемого на протяжении жизни поколений.

Исследователи истории семьи в общем сходятся на том, что предпочтительным предметом изучения должна быть группа, живущая в одном доме, поскольку «связи между лицами, живущими раздельно и не имеющими явных контактов с другими частями сообщества или с вышестоящими инстанциями, почти не оставляют документальных следов»[52].

Реконструированные здесь истории семей издольщиков свидетельствуют, что использование нескольких связанных друг с другом массивов документов (речь не идет об обычных переписях населения) приводит к важным результатам, проясняющим взаимоотношения, выходящие за рамки простого совместного проживания. Действительно, рассмотрение совместно живущих групп в качестве исключительного объекта исследования является некоторым анахронизмом, поскольку исходит из предположения, что принимаемые решения, стратегии, организация семейной группы ориентированы только на домашнее ядро, противопоставляемое безликой внешней среде, социальному контексту, с которым оно конкурирует и делит права и обязанности[53].

Аналогичное сужение анализа наблюдается при изолировании каждого лица в группе применительно к чисто индивидуалистическим социумам, существующим скорее гипотетически[54]. На самом деле отношения внутри группы, равно как и отдельных групп между собой, порождают сложные и существенные причинно-следственные связи: они затрагивают такие очевидные аспекты, как статус от рождения и соответствующее положение, дополняющие друг друга роли в организации производства и потребления дохода, место, занимаемое в общем цикле развития.

б) В основе групповой солидарности внутри данного социального слоя, а также, в качестве общей цели, и других социальных групп лежит дифференциация видов деятельности между издольщиной и использованием мелкой собственности. Таким образом, речь идет не столько о профессиональной и социальной специализации семьи, сколько о диверсификации, тем более отчетливой, чем бóльшими экономическими, демографическими и социальными ресурсами она располагает. Возможность дифференциации будет в таком случае мерой социального престижа и потенциала родственной группы[55].

В случае с издольщиками фундаментальным элементом дифференциации является, безусловно, владение землей. В Средней Италии издольные контракты охватывают, по всей видимости, изолированные крестьянские семьи, находящиеся в жесткой зависимости от воли собственника, который располагал возможностью найти семью издольщиков нужного ему состава на рынке труда, не встречая затруднений на стороне предложения. Речь идет о крестьянах, постоянно сгоняемых с участков после исполнения краткосрочных контрактов. Такие соглашения часто разрывались, если осознанный или невольный контроль рождаемости не давал результатов и кардинально изменял состав наличной рабочей силы или если бремя иждивенцев — детей и стариков — становилось непомерным для взрослых, которые были в состоянии трудиться. Возможно, изучение более многочисленного родственного блока продемонстрировало бы наличие и в Средней Италии существовавшей у крестьян возможности играть более самостоятельную роль в противостоянии запросам хозяев. Но в случае с Сантеной такая возможность очевидна. Владение землей очевиднее всего способствовало выживанию, позволяя выращивать рабочую силу при ее потребности для хозяйств, полученных на правах издольщины; оно позволяло поглотить избыток рабочей силы, если собственник угрожал расторгнуть контракт со слишком разросшейся семьей или какая-то кризисная с точки зрения демографии или экономики ситуация требовала ввести в дело резервы, которые вернули бы системе способность функционирования, а крестьянской семье правоспособность.

в) Количество земли в собственности всегда относительно невелико, однако существует демографическая граница, за которой имеет смысл обращаться к другим способам денежных вложений, делать займы или перенаправлять некоторых членов семьи на другие профессиональные занятия (хотя к издольщикам это не относится).

г) Чем более зыбким является потенциал группы, тем более очевидным ресурсом для нее становится клиентская зависимость от знатного собственника.

д) Объем приданого не одинаков для всех женщин в группе и не указывает на уровень престижа. Он зависит от общей стратегии, которая не влияет на каждый отдельный случай на уровне интересов группы в целом. Для издольщиков показателями престижности являются строгое соблюдение правила четверти приданого в качестве прибавки со стороны мужа и значительный размер денежных подарков на свадьбу.

е) В группах соблюдается весьма строгая эндогамия, связанная с жесткими правилами поведения в силу зависимости каждого индивида от соблюдения единой политики, обуславливающей распределение ролей и выбор поведения.

ж) Опека и извлечение выгоды играют важную роль в определении иерархической степени при передаче имущества: права вдовы главы семьи и следующего по возрасту брата обеспечивают преемственность в семейной группе и демонстрируют приоритет семьи перед группой.

з) Преступления и проявления враждебности к внешним по отношению к родственной группе людям налагают коллективную ответственность, не ведут к отторжению преступника и не наносят ущерба общему престижу группы.

Подобной линии поведения придерживаются не только издольщики: разумеется, договорная связь этой группы с собственниками приводит к упрощению стратегии, к прозрачности отношений, которых мы не находим у мелких собственников или нотаблей. Однако логика та же самая: это средний слой, положение которого бедным крестьянам представляется идеалом, а нотабли отличаются от него лишь разнообразием своих стратегий дифференциации, а не базовым арсеналом понятийных средств. Издольщики добились уверенности в завтрашнем дне, которой нет у крестьян и которую нотабли стремятся сделать основой политики, призванной обеспечить престиж, достаток и власть.

Такова, следовательно, шкала социальной стратификации: для всех групп базовыми являются пункты а, б и в, и успех измеряется наличием и качеством этих параметров.

Упомянутые выше клиентские отношения (пункт г) — это расширительный термин, которым могут обозначаться разные вещи. Безусловно, общество Старого режима отличает неравенство взаимодействия, но степень зависимости, в которую человек попадает, уровень заинтересованности нобилей в предоставлении ими покровительства способны дифференцироваться, поскольку здесь принимаются во внимание соображения порядка и дисциплины, сохранения социального статуса и престижа, благотворительности из любви к ближнему и благотворительности из корыстных побуждений. Таким образом, можно характеризовать патронаж со стороны знати как явление весьма многообразное в рамках социальной шкалы: оно варьируется от протекции нотаблям, гарантирующей соблюдение порядка в местном сообществе, тыловой зоне в социальной стратегии знати, до покровительства издольщикам, которое становится все более патерналистским и агрессивным по мере того, как ослабевают общественные позиции арендаторов, и до чисто благотворительного интереса, подогреваемого соображениями светского престижа и надеждами на загробное спасение, направленного на бедных крестьян, входящих в сферу феодальной юрисдикции патронов.

Последние четыре пункта (д — з) являются в некотором смысле зависимыми переменными. Их значение различается в соответствии с достигнутым социальным положением: объем приданого и стратегия матримониальных альянсов, роль сыновей и вдов, даже применение силы и заступничество за виновных меняют оттенки и направление.

Итак, несущие конструкции сообщества можно описать как совокупность гибких типов отношений: каждая отдельная ситуация характеризуется как вариант в обширном ряду корреляций между параметрами в рамках динамической модели взаимодействия, порождающей определенные сгущения комбинаций факторов, относящихся к описанному в этой главе способу поведения издольщиков.

И снова потребность в безопасности, по-видимому выразившаяся в поведении крестьян в отношении необычного факта — проповеди Джован Баттисты Кьезы, как будто подтверждается при рассмотрении описанных выше более структурных аспектов. В обрисованной здесь модели следствия семейной стратегии не являются результатом стремления добиться непосредственной экономической выгоды в ходе конкуренции отдельных групп за ограниченные ресурсы, хотя оно наблюдается, например, в истории семьи Доменино. Многие факторы способствуют смещению акцентов на повышение прогнозируемости, уменьшению неопределенности, снижению зависимости от колебаний аграрного цикла и нестабильности существования изолированной нуклеарной семьи. Условие достижения приемлемого экономического результата также важно, но что нужно главным образом усовершенствовать — это контроль над будущим, социальную организацию, при которой удовлетворительные экономические показатели будут наиболее стабильными.

Между прилагаемыми усилиями и экономическими результатами, которые могли бы замедлить рост крестьянского хозяйства в плане производительности или доходов, нет статического равновесия. Речь также не идет о применении санкций и проявлениях солидарности в атмосфере подозрительности и в условиях войны всех против всех за распределение благ, понимаемых как постоянная величина. Экономические решения определяются социальной средой, отношениями родства, альянсов, клиентских связей, которые подлежат первоочередному контролю, будучи гарантией всякого выбора и всякого вида деятельности.

В данной главе формы семейной организации описаны как порождение описанной модели, результат определенной стратегии, а не пассивный продукт экономических и биологических нужд. В следующих главах мы убедимся, что механизмы торговли также могут быть объяснены только в рамках определяющих их социальных отношений и что политические решения рассматриваются сантенскими крестьянами с аналогичных позиций, основанных на потребности укрепить уверенность в завтрашнем дне. Они оцениваются положительно, если позволяют лучше понять реальное или предполагаемое функционирование государственных и феодальных институтов, если с их помощью можно снизить риски драматических перемен.

Такова общая идеология, которая не исключает наличия конфликтных ситуаций внутри сообщества, но скорее порождает корпоративную солидарность во взаимоотношениях с внешним миром и перед лицом экономических, технических, политических и религиозных новаций.

1. Что же означало владение одной джорнатой земли? Какую роль играло наследование, объем приданого, размеры хозяйства? Определить это нелегко, но получить подлинное представление о данном обществе возможно, только если мы попытаемся оценить поведение его членов в доступных для измерения величинах.

Не подлежит сомнению, что дробление собственности было очень существенным и что на каждую крестьянскую семью приходилось так мало земли, что даже ее клочок в несколько тавол оказывался чрезвычайно важен. Такова особенность смешанного крестьянского сельского хозяйства в горных и холмистых местностях Северной Италии: самая мелкая собственность соседствовала с имениями, состоявшими из хозяйств, сдаваемых в издольщину и достигавших куда бóльших размеров. Но все же Север Италии нельзя сравнивать с менее населенными аграрными регионами Северной и Восточной Европы, с зонами скотоводства и территориями, специализирующимися на рыночном аграрном производстве.

Необыкновенная интенсивность сельскохозяйственного производства, в значительной мере направленного на регулярное получение всего необходимого для поддержания жизни семьи и для воспроизведения скота и семенного фонда, объясняется, несомненно, не только техническими, но и культурными сторонами дела. В контексте выживания особую роль должны были играть огород, конопляник, курятник, крольчатник, что никак не отразилось в документальных источниках, если не считать высоких цен на микроскопические участки, предназначенные для этой цели. Наряду с этим в повседневном рационе крестьян существенной оказывалась доля спорадического собирательства даров природы, добытых в лесу, в реке, в пруду: лягушек, улиток, грибов, ежевики, рыб, ягод, дикого салата.

Таким образом, ответ нам следует искать обходными путями: от крестьянских хозяйств этой зоны, да и, вероятно, всего пьемонтского региона, не осталось даже отрывочной бухгалтерской документации, если не считать отчетов, которые иногда должны были представлять от лица своих подопечных опекуны. Впрочем, они дают сведения только об объемах закупок, превышавших прямое потребление, и редко свидетельствуют о размерах индивидуальных трат, земельных участков, годового производства и параметрах семьи.

В этом случае, как мне показалось, пригодным мог быть один-единственный источник, который систематически никогда не привлекался[56] и который позволил бы, помимо имеющихся данных по Сантене, получить сравнительные сведения для удаленных друг от друга географических зон и периодов. Речь идет о средствах, отводившихся по завещаниям на пропитание вдов.

Не все составляли завещание; только наиболее организованные семьи крестьян среднего достатка, ремесленников, лиц свободных профессий и издольщиков сталкивались с проблемами наследования, требовавшими нестандартных и сложных решений. В этом случае приходилось тратиться на услуги нотариуса: необходимо было урегулировать вопросы, связанные с исключением из наследования дочерей, предупреждением дробления имущества и семьи, в том числе при разделе, с опекой малолетних, с сохранением престижного уровня приданых, с узуфруктом вдовы и вместе с тем с контролем ее приданого. Пропитание также являлось предметом политики контроля и опеки, однако речь идет о социальных слоях, не зависящих от прожиточного минимума, и поэтому сведения о них отражают особенности питания, характерного для данного места и времени, но несколько превышающего уровень необходимого[57].

Это разнородные данные, свидетельствующие о желании главы семьи гарантировать на смертном одре проживание состарившейся жене. Она оказывается в сложном положении, в новой и сомнительной роли вдовы, лишенной прежнего статуса и престижа и даже уверенности в наличии пропитания. Такая озабоченность проглядывает через строгую бухгалтерскую терминологию нотариальных актов, часто она проникнута личными интонациями нежности и привязанности. Однако и здесь заметно упорное стремление обеспечить безопасность и защиту, которое характеризует систему ценностей крестьянского общества, чьи эмоции выражаются в самых обыденных поступках.

Применительно к Сантене мы располагаем 43 завещаниями, в которых предусмотрено содержание для вдовы. Она может оставаться дома вместе с наследниками мужского пола; «но если не захочет или не сможет», ей следует гарантировать пропитание, отопление, одежду и обувь. В таблице 2 я собрал имеющиеся у меня данные. Это подборка совершенно разных случаев, на первый взгляд несколько обескураживающая для того, кто хотел бы извлечь из нее общие выводы. Впрочем, при внимательном прочтении некоторое единообразие заметить все же возможно.

Между тем приданое возвращали всем женщинам, и это уже служило гарантией пропитания; но сколько времени можно было прожить на сумму приданого, составлявшую от 100 до 200 лир? Если исходить из цифры дохода в 5 %, легально принятого в конце XVII в., то получается 5–10 лир в год, стоимость нескольких эмин пшеницы (эмина — 0,273 л) — то есть это совершенно недостаточно. Как следствие, полученную обратно сумму приданого можно было истратить разве что на чрезвычайные нужды, платье, обувь, инструменты, пополнение рациона, оплату обедни, похороны, взносы в корпорацию Умилиаток. Таким образом, она не служила основным источником пропитания.

Таблица 2. Суммы, оставленные вдовам на годовое пропитание по завещаниям

а Лиры

Впрочем, приданое выступало и в качестве гарантии, обязательства со стороны мужа. Из сантенских завещаний лишь немногие содержат суровые и репрессивные предписания по отношению к вдовам, причем отказ выделить содержание на жену всегда был связан с тем фактом, что она не обладала приданым. Ей следовало вернуться в собственную семью, к отцу и братьям, поскольку контракт не был завершен, переход из одной семьи в другую не закреплялся символическим, но также и финансовым актом выплаты приданого (в документах 33 и 39 расходы на пропитание предусмотрены лишь на один год)[58]. Тем не менее это чрезвычайные ситуации; в других случаях оговариваются определенные формы содержания, на основании которых можно получить довольно концентрированные [статистические] модальные значения: в 25 актах говорится о предоставлении комнаты или дома для жилья (в двух из них речь идет о съемных жилищах); в 38 — об обеспечении вином в размере от 2 до 20 брент, но явное и примечательное предпочтение отдается 5 брентам (18 случаев; только в одном из них вместо натуральной выдачи речь идет о выделении денег, одного испанского дублона, около 15 лир в год), то есть 246 литрам; в 38 — о наделении пшеницей или смесью ржи и пшеницы («барбариато»), причем также с заметным предпочтением: в 16 случаях трех мешков, то есть 259 кг в год, и в 9 случаях — 4 мешков, то есть 345 кг в год, не учитывая одного промежуточного случая — трех с половиной мешков. Что касается добавок к рациону, то здесь ситуация неоднозначная, поскольку в 11 случаях говорится о «ежегодных выплатах придачи к хлебу», в то время как в других завещаниях они предусмотрены в натуральном виде и всегда подразумевают сыр, консервированную свинину, оливковое или ореховое масло, соль. Не слишком натянутую величину статистического модального значения можно принять равной 2 рубби сыра (то есть 18 кг), 9 кг соли, 9 кг масла. Реже встречаются дрова с модальным значением в 2 телеги (карра).

Разумеется, встречаются и отдельные оговоренные исключения, выходящие за рамки описанной практики, и более конкретные указания. В 1686 г. Джованни Романо наделяет свою жену Маргериту «правом пользования его, завещателя, домом, а именно комнатой на первом этаже, или же над перекрытием, по ее выбору, а также, для ее содержания, правом пользования половиной джорнаты пашни, с обязательством для его вышеописанных главных наследников постоянно обрабатывать и засевать этот участок, без каких-либо оговорок; что же до семян, то их должна предоставлять его названная жена, а названные его наследники — выплачивать общественные поборы». Кроме того, он завещает ей 2 бренты вина в год, «произведенного на ее альтенах, и два мешка яблок с ее яблонь, но если они не уродятся, то для нее не будет и никаких обязательств». Наконец, завещательным отказом он оставляет жене белье, мебель, «все приборы, которыми она обычно прядет шелк, с правом содержать трех кур, каковых он ей отказывает»[59].

Или уже знакомый нам Джован Доменико Перроне оставляет Марии, «своей возлюбленной супруге», половину эмины риса и половину эмины фасоли (то есть по 9 кг каждого продукта) «для приготовления супа», наряду с относительно богатым жирами и белками рационом питания[60]. В этих случаях заметны нежные чувства и неотступное стремление на смертном одре защитить жену, проявляющиеся в заботе о ее пропитании, как будто супруг зримо представляет, как она будет вести уединенную жизнь, спокойную и печальную, ухаживать за курами и варить себе суп.

Как бы то ни было, невзирая на особенности отдельных случаев, определенное мнение об удовлетворении потребностей пропитания имело место, и оно было относительно независимым от социального и экономического положения завещателей (таблица 3).

Таблица 3. Содержание годового рациона, завещаемого вдовам, в калориях (модальные значения)

Всего получается 1 151 520 калорий в год, или рацион в 3155 калорий в день[61]. Это приблизительные данные, поскольку действительное содержание калорий в различных продуктах, качество которых нам неизвестно, является предположительным. Во всяком случае, оно немалое, если добавить сюда яйца, колбасы, присутствовавшие в рационе огородные и луговые культуры, фрукты, дикорастущие дары леса, время от времени поступавшие на стол. Разумеется, зерно составляет три четверти основного рациона, вино имеет немаловажное значение, говядина и баранина отсутствуют, и в это время не встречаются продукты питания, которые выходят на первый план в следующем столетии (кукуруза и затем картофель). Эта пища удивительным образом напоминает диету поденщиков и сельских работников на Сицилии, рассчитанную для тех же лет[62]. Однако здесь речь идет о питании женщин пожилого возраста, не занятых тяжелым сельским трудом и имевших возможность дополнять свой рацион, и потому указанные расчеты говорят только о его усредненной базе.

Нам будет достаточно подкрепить надежными и конкретными данными те цифры, которые я приводил выше, пересказывая биографии издольщиков. Теперь следует задать вопрос: какое количество обрабатываемой земли требовалось для пропитания одного человека? Конечно, еще лучше было бы получить ответ и на другие смежные вопросы: участок какого размера был в состоянии обрабатывать один взрослый? Как изменение интенсивности труда сказывалось на производительности? Однако для прямого ответа на эти вопросы понадобились бы чрезвычайно подробные сведения, поэтому никакой надежды получить его у нас нет. Впрочем, и сегодня для подсчетов совокупных показателей в аграрной экономике используются немногим более достоверные данные. Как следствие, если мы узнаем, даже со скидкой на разное качество земель и работников, сколько земли требовалось для производства минимума пропитания одного взрослого, это будет уже немало.

2. В нашем распоряжении имеется два источника данных о производительности земли в этот период и в этом месте: опрос, предварявший Перераспределение (Perequazione, то есть составление кадастровой описи при Витторио Амедео II)[63] и проведенный в Кьери, Вилластеллоне и Камбьяно в июле 1701 г.[64], а также оценки рентабельности отдельных участков в денежном выражении, данные в Сантене местными экспертами при разных обстоятельствах.

Таблица 4. Аграрное производство в Кьери, Вилластеллоне и Камбьяно в зависимости от качества участков, 1701 г. (господские доли)

Итак, в таблице 4 собраны данные Перераспределения о производительности одной джорнаты земли в зависимости от ее назначения и плодородности.

Речь идет о налогооблагаемом чистом продукте — следовательно, только о хозяйской части; расходы на вспашку при этом не учитывались. В таблице приведены приблизительные средние значения урожайности за последнее десятилетие по свидетельствам крестьян; принимался во внимание двухпольный или трехпольный севооборот в зависимости от качества земли, и, наконец, вычитывались трудозатраты и стоимость установки подпорок для виноградных кустов на альтенах. В результате оценки оказались очень низкими, а их критерии шли вразрез с действительностью — как вследствие того, что они основываются на показаниях самих крестьян, которым предстояло в дальнейшем платить налоги, так и в связи с тем, что требовалось прийти к правильной цифре стоимости одного участка в сравнении с другими, принадлежащими одной общине, а не сопоставлять значения по всем территориям государства. Фискальная цель заключалась именно в уравнивании, и налогооблагаемая база должна была в дальнейшем использоваться как учетная лира, с которой соотносится множитель налогового бремени, определяемого ежегодно.

Таким образом, надо полагать, что участки мелких производителей или прямых собственников давали в три раза больше, чем налогооблагаемая продукция, которая, как мы помним, относилась к господской части, в испольных и долевых контрактах составлявшей как раз примерно треть валового продукта. И это с учетом посевного материала, оценивавшегося в одну треть, — слишком высокая средняя величина для этой зоны, где нормой являлась урожайность сам-пять.

Если принять во внимание, что у крестьян почти не было первосортной земли, то все равно получится, что одной джорнаты второсортной земли с лихвой хватало для прокорма зерном одного взрослого (15 эмин), одна джорната альтены также давала достаточно зерна, в то время как вина хватило бы на трех человек. Для покупки сыра, масла и соли на одного человека в год требовалось потратить 17,5 лиры, а двух телег дров — 19 лир, согласно ценам в Кьери в 1680‐е гг.[65] Такое количество следовало приобрести, для чего нужно было продать продукцию примерно половины джорнаты пашни или чуть меньше альтены (10 брент вина или 8 эмин зерна). В целом для обильного пропитания одного человека в год требовалось иметь полторы джорнаты земли. Если перевести эти цифры в средние цены 1680‐х гг., на него затрачивалось 86 лир.

Вполне сопоставимые результаты можно получить с помощью других данных, по оценке производительности земель или по аналогичным нотариальным фондам. Например, в 1686 г. Джован Баттиста Торретта, чтобы уплатить долг в 70 лир, уступает на один год права пользования зерном и на два года виноградом, выращенными на одной джорнате его альтены. Хотя сюда следует прибавить трудозатраты узуфруктуария, расчеты очень похожи на предыдущие как по деньгам, так и по количеству ресурсов[66]. Или другой пример: в 1687 г. при оценке доходов от имущества двух нотаблей, преподобного Негро и хирурга Тезио, которые желали им обменяться, в среднем на одну джорнату пришлось 56 лир[67]. Можно было бы привести и другие примеры. Однако все они подтверждают данные кадастра: самые разные источники сходятся на довольно близких цифрах. Таким образом, вырисовывается относительно ясная картина: полной стоимости приданого хватало чуть более чем на год содержания, а процентов на нее недоставало даже для дополнительного питания. Рацион мелких собственников уступал тому, который мы описывали выше применительно к вдовам в сравнительно богатых семьях, хотя огороды и грядки с овощами на краю поля должны были играть существенную роль в обеспечении пищей. Семье, где было четверо взрослых, чтобы сохранять полную автономность и не искать приработков — или в крайнем случае для получения соли и сыра обмениваться продуктами (вином и зерном), — нужно было располагать немногим более чем четырьмя джорнатами земли.

3. Впрочем, даже эти весьма малые размеры земельного надела, необходимого для пропитания, позднее еще более уменьшились из‐за внедрения двух новых культур, не учтенных в кадастре, но способных полностью преобразить крестьянскую экономику Пьемонта, ее производительность и интенсивность: кукурузы и шелковицы. Их отсутствие в кадастровых описях подтверждает гипотезу (к которой мне еще предстоит вернуться), что урожайность в денежном выражении, показанная в Перераспределении, намного ниже реальной.

У нас нет никаких количественных показателей распространения кукурузы в этой зоне, но она, безусловно, присутствовала, и мы это видели на примере истории семьи Доменино. Вдова последнего Доменино оставила своему отцу, Стефано Скалеро, продукцию, полученную с поля, засеянного кукурузой. Эта высокопроизводительная культура в XVIII в. стала основой пищевого рациона крестьянского населения. Однако она распространилась в Пьемонте уже в XVII в., пережив два этапа ускоренного наращивания: после чумы 1630 г. и в годы продовольственного кризиса конца столетия, именно те, которые мы рассматриваем. Общество, переживающее разлад и распад прежних структур, наиболее открыто для технических новшеств и наиболее беззащитно перед ними, оно лучше всего приспосабливается к новым условиям производства[68]. Мы можем предположить, что кукуруза уже закрепилась в Сантене на постоянной основе и что ее периодические упоминания в нотариальных актах отражают ее широкое распространение и падение психологических преград, порождавших враждебное отношение к ней на протяжении многих десятилетий после ее появления.

Более документировано наличие тутовых деревьев для разведения шелкопряда; в описаниях земельных участков, выставляемых на продажу, часто встречается характерное упоминание о том, что они высажены на краю пашни.

Шелководство допускало широкое использование детского и женского труда и приносило существенное денежное дополнение к производствам, более тесно связанным с выживанием. Несколько унций семян могли решить проблемы, связанные с уплатой налогов, покупкой скота и вообще с затратами в чрезвычайных ситуациях, особенно затруднительных для крестьянских семей.

Об этом кадастр также умалчивает, хотя шелководство охватывало равнины и холмы всего Пьемонта. Сохранились лишь некоторые дополнительные свидетельства, относящиеся к зоне Кьери.

Речь идет о двух диаметрально противоположных культурах: кукуруза принималась в расчет только в отдельных местах, где она была издавна распространена (особенно в Канавезе). Ее высокая урожайность в сочетании с более слабой — по сравнению с пшеницей, рожью, барбариатом — коммерциализацией сказывалась на изменении характера питания. Она предназначалась в основном для семейного потребления. На многих территориях, где кукуруза была хорошо представлена, она не поступала в продажу. Как следствие, ее и не включали в подсчеты урожайности земель в денежном выражении.

В работе землемеров чисто рыночный характер деятельности, связанной с шелководческим циклом, слабо учитывался не столько из‐за технической ограниченности агрономических заключений, сколько, по всей вероятности, в силу особой экономической мотивации, вытекавшей из стремления к поощрению. Разведение шелковичных червей исключалось из оценки рентабельности, как исключались из расчетов и описаний тутовые деревья, за редким исключением не высаживавшиеся на отдельных плантациях и росшие в основном вокруг домов, гумен, на улицах, у источников и рядом с пахотными участками. Собрать данные об их местной распространенности, которая была огромной, и о хронологии их растущего присутствия трудно: как уже было сказано, в актах купли-продажи пахотной земли, наряду с главным предназначением участков, упоминается «с шелковицами», и это более чем в 40 % случаев. Однако частота таких упоминаний по времени слишком подвержена вариациям и не может рассматриваться в качестве более или менее надежного показателя; во всяком случае, современники говорят о быстром росте, особенно после 60‐х гг. XVII в., в том числе и в области Кьери. Характерным примером именно для этой зоны является письмо дворянина Антонио Гараньо, старшего аудитора Счетной палаты, от 24 ноября 1676 г., адресованное муниципальному совету Кьери. Он отмечает, «что ежегодно можно видеть прирост урожая шелка вследствие умножения тутовых деревьев, количество которых день ото дня прибавляется»[69]. В высшей степени рассеянное производство, тесная связь между мелким хозяйствованием, сбором листьев, разведением червей и прядением на дому делают шелководство ресурсом, основополагающим для крестьянского бюджета, но в то же время затрудняют, применительно к отдельным семьям, контроль и учет экономического значения этой сложной и многоэтапной деятельности, заполнявшей мертвый сезон между периодами главных сельскохозяйственных работ.

Шелководство приобрело такую важность, что занимало существенное место в логике изучаемой нами системы; эта логика была избирательной, строилась на расчетах выгод и потерь, которые технические новшества могли принести в сложную жизненную стратегию крестьянской семьи. Как следствие, имеет смысл вкратце рассказать об одной из ранних попыток внедрения нового ткацкого станка болонского типа, предпринятой упомянутым Антонио Гараньо в окрестностях Кьери.

Сложная сеть закупок, приводившая к их концентрации в руках немногих крупных торговцев, экспортировавших шелковичных червей и шелк, в большей мере, чем любая другая мануфактурная деятельность, использовала сложноустроенные местные каналы, внутри которых фактически оказывалось пассивное сопротивление распространению более передовых и централизованных технологий прядения, по крайней мере в таких зонах, как наша, где традиционное производство хлопка не препятствовало постепенному проникновению орудий для шелкопрядения в крестьянские дома. Существовала своего рода местная специализация, в силу которой домашнее прядение и ткачество льна и хлопка ограничивались Пойрино и Ривой, а Камбьяно, Вилластеллоне и Сантена были из него исключены. Между тем 78 % инвентарных описей Сантены включают в себя орудия для мотания и прядения шелка, причем во многих случаях приданые или завещания вдовам указывают, что эта отрасль предоставляла существенную часть женского вклада в семейный бюджет.

Конечно, нельзя отнести этот феномен только к интересующей нас зоне, он охватывает весь Пьемонт. Специализация Раккониджи, успех сосредоточенной здесь новой централизованной технологии[70] наводят на мысль о проявлении местной инициативы отдельными особо одаренными предпринимателями, приступавшими к инновациям раньше других, но не о всеобщей тенденции. Похоже, такой разброс связан с результатами ряда попыток, известных и в других местах, но неудачных именно в силу жизнеспособности домашнего производства, крестьянского противодействия, инерции капиллярной системы сбора продукции. Пример тому — наша область.

Действительно, вполне вероятно, что именно эта совокупность факторов привела к провалу затеи Антонио Гараньо, который в 1669 г., намного раньше, чем в Пейроне и в Раккониджи, устроил в Кьери «шелковую фабрику и мельницы с мотальщиками на болонский манер». Через четыре года, затратив около 1600 дублонов, «не знаю, то ли из‐за недостатка опыта у мастера, то бишь директора, которого я выписал из Милана, то ли из‐за моего невезения», он должен был остановить мельницу, несмотря на то что «такого рода механизмы портятся больше от простоя, чем от работы», и выставить их на продажу в Раккониджи или в Асти[71]. Этот эпизод, безусловно второстепенный по отношению к рассказываемой здесь истории, представляется мне тем не менее важным, поскольку он подчеркивает силу организации надомного производства, на протяжении какого-то времени торжествовавшей над технологически гораздо более успешной практикой. И — возвращаясь к кадастру — важность шелководства подтверждает вероятность занижения расчетов измерения рентабельности земель, с помощью которых мы хотели бы определить площадь пашни, необходимую для пропитания одного человека в год.

Итак, можно сделать вывод, что средняя семья (из четырех взрослых) могла продержаться на достаточном уровне при автономном потреблении, имея участок около гектара: это небольшие размеры, прекрасно объясняющие источник конфликтов и трений, связанных с маленькими наделами. Документы рассказывают нам о постоянной смене собственников, о сделках, спорах, конфискациях; это микроскопический бурлящий рынок, на котором единицами измерения для крестьян служат, вероятно, не деньги, а месяцы пропитания.

4. Однако был ли этот рынок настоящим? В предыдущей главе я говорил об издольщиках, семейных группах, для которых приобретение земли стало существенным фактором дифференциации видов деятельности и одновременно средством сделать более гибкой зависимость от властей и собственников. Опускаясь по социальной шкале, мы столкнемся с ситуациями все большей потребности в пропитании и способах выживания: владении мизерным наделом, где зачастую выращивается кукуруза, спорадическом труде по найму, шелководстве и выращивании свиней. Гамма профессиональных возможностей дифференциации сужается, она обратно пропорциональна богатству.

Основное ядро системы ценностей сообщества, особенно применительно к семьям самых бедных крестьян, сосредоточено именно вокруг собственности на землю и ее быстрого оборота. Наш взгляд может быть искажен, поскольку большая часть нотариальной документации относится как раз к операциям, связанным с землей и жилищами (для Сантены это соответственно 506 и 258 актов примерно за тридцать лет), тем более если речь идет о бедняках: семьи, которые редко обращаются к нотариусу, делают это исключительно при сделках с недвижимостью. Однако от использования земли зависело удовлетворение базовых материальных потребностей, поэтому невозможно сомневаться в важности подобных сделок в рамках сложной картины культурных представлений сантенских крестьян.

Итак, поскольку мы не можем существенно продвинуться по пути изучения просопографии наиболее бедных и, возможно, наиболее уязвимых семей в общине, нам придется обратиться именно к плотной сети документальных данных, упомянутой выше.

Впрочем, здесь возникают серьезные проблемы — прежде всего потому, что в этой области, как ни в какой другой, очевидна невозможность формального прочтения экономических действий, при котором каждую сделку по рыночному обороту земли было бы правильно интерпретировать единственно с точки зрения увеличения экономической выгоды. В действительности, на первый взгляд, рыночный механизм как будто господствует над этой огромной массой земельных транзакций, но при этом он скрывает под собой универсальные проблемы ресурсов, власти, выживания, солидарности, поддержания или изменения существующих общественных отношений и ценностей. Тенденция к усилению собственного экономического положения может как уживаться со всем этим комплексом, так и противостоять ему. Это результат, а не цель, организующая всю систему. В сделках бросается в глаза, помимо их внушительного количества, огромный разброс цен. Налицо, таким образом, высокая коммерциализация земли, но функционирование этого рынка мало что сообщает нам о способе, посредством которого земля становится товаром, и оставляет нас в неведении относительно содержания обменов.

Стремясь избавиться от неопределенности, вытекающей из сильнейших и внешне произвольных колебаний уровня цен на землю, я должен принять следующие допущения:

1) Эквивалентность товаров имела место, но ее мера определялась запросами общества, и она способствовала поддержанию уровня самих запросов. Таким образом, цена выражала эквивалентность в конкретной социальной ситуации и не являлась просто результатом безличной игры спроса и предложения ограниченного количества благ[72].

2) Эквивалентность товаров не была одинаковой для всех членов сообщества. Ее значение менялось в зависимости от уровня богатства и от статуса договаривающихся сторон. Социальное разнообразие значений соответствовало наличию соприсутствующих, но не одинаковых схем оборота земли. Первая и основная дихотомия вытекала из размеров торгуемых наделов. Нас в данном случае интересует только чрезвычайно дробная крестьянская собственность: более 80 % сделок заключалось с участками менее одной джорнаты, то есть трети гектара, и ни один из них не превышал 4 джорнат; за весь рассматриваемый период земля, принадлежавшая синьорам, не выставлялась на продажу. Внутри сети, состоявшей из мелких участков, главную роль при определении уровня цены и характера сделки играли родство, соседство или, наоборот, отсутствие связей между контрагентами.

3) Ситуация, сложившаяся в конце XVII в. в Сантене, не была исключительной. Скорее она являет пример работы механизмов земельного рынка, характерных для многих других областей Пьемонта при Старом режиме[73]. На исходе столетия в результате давления, оказываемого абсолютной монархией, стремившейся к налоговой и коммерческой унификации торговли землей, наступает, вероятно, особый этап быстрой, хотя и не совсем последовательной трансформации в направлении более равномерного колебания рыночных цен, точнее отражающего динамику спроса и предложения. Но при этом сохранялись — и в ряде социальных групп преобладали — представления о справедливости и справедливой цене, как и другие предпочтения, благодаря которым эквивалентность вытекала из соотнесения конкретных социальных элементов. В эти годы каждая обменная операция по-прежнему предполагала установление цены путем личного торга между продавцом и покупателем (а не в результате конкуренции безымянных продавцов и покупателей) и учет контекста социальных связей, в котором заключалась сделка.

5. Таковы гипотезы. Мы рассматриваем ситуацию, сложившуюся в одной из пьемонтских общин: наследование не было ограничено условиями первородства и имущество могло делиться между всеми детьми поровну, хотя на практике наблюдалась тенденция к исключению женщин из права наследования недвижимости. Они получали денежное приданое, а взамен от них требовался формальный отказ от дальнейших посягательств на фамильные земли. Наряду с этим механизмом наследования, способствовавшим дроблению имущества многих семей, изобилие договоров купли-продажи указывает, судя по всему, на явно рыночный характер оборота земли.

Либерализация земельной торговли стала той проблемой, которая вызвала бурные дискуссии: речь идет не только о теоретических выкладках о применимости моделей крестьянского общества, представляющих экономическое поведение обусловленным и связанным властными, родственными или общинными отношениями, но и о гипотетической гибкости, вытекающей из легкой смены собственников на землю, которая позволяла отдельным хозяйствам приспособиться к демографическим ограничениям, и вообще о роли структур землепользования в социальном контексте. Например, в модели Чаянова, порожденной российской действительностью рубежа XIX и XX вв., гораздо большее значение придавалось демографическим факторам и структуре семьи, нежели количеству наличных земель: ввиду избытка земли его можно было увеличить или уменьшить в зависимости от жестких демографических ограничений, связанных с семейным жизненным циклом[74]. Постан использовал схожие гипотезы, выдвинув предположение о высокой динамике рыночного оборота земли в конце XIII в. в Англии. Тем самым он сместил акцент на размеры живущей вместе группы как главное ограничение, влиявшее на социальную стратификацию в среде крестьян[75]. Наличие жестких условий пользования землей, сеньориальных прав на крестьянские владения и их переуступку, о которых говорили другие исследователи[76], оставляло тем не менее открытым вопрос о том, как объяснить столь раннее оживление фондового рынка, и открывало путь для всевозможных чреватых идеологическими постулатами предположений, доведенных до крайности Аланом Макфарлейном: досрочная коммерциализация земли, индивидуальные владельцы которой свободно ею располагали, не сталкиваясь с правовыми и социальными ограничениями, в случае с Англией являет собой альтернативную модель застойным крестьянским обществам континентальной Европы и становится несущей конструкцией для зарождающегося индивидуализма, всеобщей безликой коммерциализации и капиталистического мира. Разумеется, я не собираюсь обсуждать здесь эти возможности, связанные с одним из вариантов в длинном ряду примеров. Однако вполне очевидно, что тезисы Макфарлейна основываются, по существу, всего на одном соображении: крестьяне покупали и продавали землю. Этого достаточно, чтобы развеять сомнения относительно смысла феномена в целом и извлечь множество выводов, вытекающих из явного и однозначного анахронизма[77].

Ситуация в Сантене была очень удалена во времени и в пространстве от той, которая обсуждалась в случае Англии: в конце XVII в. поведение крестьян уже, по-видимому, невозможно свести только к характеристикам особого способа производства. Расширение социальных рамок, сокращение внутреннего потребления, активное присутствие зерновых рынков, привыкание к пользованию деньгами и к денежным расчетам, как можно предполагать, отодвинули в прошлое инертную реальность, составлявшую предмет дискуссии применительно к английскому Средневековью.

Впрочем, изучение цен на землю порождает новые сомнения. На самом деле тезис об обезличенности английского рынка накануне Черной смерти опровергается, по существу, одним доводом: узами родства. Земля обращалась в семейном кругу, и близость к современным реалиям безликого рынка измерялась пропорционально процентному отношению родственников среди участников сделок. Но для периода, когда записей актов гражданского состояния еще не существовало и семейные имена не были стабильными, устанавливать родство нелегко. Как следствие, сделки между лицами, носившими одно родовое имя, не учитывают связей, возникших в силу перехода женщины из одной семьи в другую. Это снова порождает неопределенность.

Однако даже если мы устраним эту документальную проблему, получим ли мы более конкретную картину? Дискриминантному уровню в 30 % обменов между родственниками, который, по-видимому, не был достигнут в XIV в., в недавнем исследовании Цви Рави противопоставляется ситуация в Хейлсовене к западу от Бирмингема, где 63 % продаж земли между 1270 и 1348 гг. происходили внутри семей: при всем отсутствии строгих правовых запретов на индивидуальное присвоение и пользование жесткие моральные правила ограничивали свободный оборот земли, делали его персонализированным и опутывали целой сетью обязательств и оговорок[78].

Даже если проводить реконструкцию генеалогии с очень высокой тщательностью, проблема сохранится. Действительно, обезличенность рынка определяется тем, как покупают, а не тем, кто покупает, поскольку современный рынок характеризуется неограниченной и неконтролируемой конкуренцией между продавцами и покупателями, которая формирует цены и отличает подобный рынок от обменов, где преобладание взаимоотношений между контрагентами над коммерческим фактором изолирует такой тип сделок и где основополагающим является соглашение между двумя лицами[79]. В целом никак не доказано, что капитализм, или обезличенный рынок, или саморегулирующийся рынок, не могут быть следствием сделок между родственниками. Небольшие размеры крестьянских сообществ в Средние века, как и сегодня, приводили к высокой пропорции договоров купли-продажи между родней, тем более значительной, чем меньше это сообщество и чем менее заметное место на рынке занимает земля. Во всяком случае, потенциальный спрос на землю будет выше со стороны местных жителей, чем со стороны нерезидентов. Достаточно ли этого, чтобы признавать или отрицать существование свободного рынка земли? Факт в том, что, если сегодня кто-то из нас покупает землю у своего брата, вполне вероятно, что он заплатит за нее столько же, сколько заплатил бы постороннему лицу, потому что и для родственников действуют цены, сформированные универсальным и безликим рынком.

Проблема, таким образом, состоит в следующем: акцент нужно сделать не столько на том, кто продает и кто покупает, сколько на основном механизме транзакции, на формировании цены. Это рыночный механизм, действие которого в полной мере показывает роль родства в заключении сделок.

Итак, будем исходить из следующей гипотезы: форма, которую приобретает фондовый рынок, выражается в ценах на землю. Мы сможем с уверенностью утверждать, что экономика, направленная на приумножение результатов в денежном выражении, стала преобладать только в рамках идеального и обезличенного рынка, где уровень цен определяется преимущественно спросом и предложением и где шкала стоимости зависит исключительно от качества.

График II. Цена пахотной земли в 1669–1702 гг. (одна джорната в лирах)

6. Вернемся теперь в Сантену и зададимся вопросом: чего нам ожидать, абстрактно говоря, от сделок по купле-продаже земли, заключающихся на рынке, пронизанном социальными и родственными отношениями, которые не освобождают от установления цены, но влияют на нее? Рассмотрим график II, показывающий цены на пахотную землю в нашей коммуне в конце XVII в. Как видно, цены одной пьемонтской джорнаты (1/3 гектара) подвержены неимоверным колебаниям, варьируясь от 20 до 500 лир, то есть в двадцать пять раз.

Качество земли или ее использование с точки зрения целей возделывания могли при этом учитываться лишь в малой степени: все отраженные в графике данные относятся к незасеянной пашне[80], не включавшей ряды виноградных кустов или деревьев в таком количестве, которое позволило бы говорить о конкуренции с основным хлебопашеским назначением. Исключены и участки со специализацией на высокоинтенсивном возделывании (огороды и конопляники), а также запущенные и покрытые наносной галькой площади. Это относительно однотипная земля, в том числе с точки зрения размеров выставляемых на продажу участков, сплошь около одной джорнаты, хотя с преобладанием более мелких наделов. Тем не менее я исключил из графика данные об отрезках, не имеющих самостоятельного значения, продаваемых или покупаемых для дополнения других площадей, засеянных той же культурой. Их цена могла назначаться произвольно ввиду незначительности выплачиваемых и получаемых сумм.

Более серьезной проблемой является, разумеется, различие в плодородности земли, но и оно, по-видимому, не может существенно повлиять на распределение цен в столь большом диапазоне. Земли Сантены были в основном однотипными и в качестве таковых рассматривались и в кадастровых описях. Я уже говорил, что лучшая земля концентрировалась в хозяйствах, ведущихся на началах издольной аренды, и принадлежала знати или церковным институтам; за тридцать лет она почти ни разу не фигурирует в покупках и продажах. Но земля, которая представлена на изучаемом нами рынке, — это чрезвычайно раздробленные крестьянские наделы, в кадастрах XVIII в. причисляемые к 3‐й и 4‐й категориям[81].

Впрочем, если мы обратимся к описям, бывшим в ходу в XVII в., окажется, что различие между пятью уровнями оценки составляет ±25 %[82]. При всем том учет проводился только частично и охватывал исключительно аллоды, и, как следствие, ощущение единообразия может быть ошибочным. Не подлежит сомнению, однако, что чрезмерное удаление фискальной базы от реальности привело бы к тяжелым последствиям внутри общины, неприятным образом затронув земли как лучшего, так и худшего качества, что вызвало бы трения и протесты.

Хотя вопрос о надежности оценки сложный, по существу она близка к уровню середины XVII столетия, как показывает кадастр Витторио Амедео II.

Цели этой переписи были амбициозными: ей предстояло не только привести к перераспределению земли внутри каждой коммуны, но и дать возможность общего сравнения рентабельности аграрного производства по всему государству. Собственно, распределение кадастровых оценок в Сантене, по-видимому, подтверждает очень слабое колебание вокруг одной вероятной цифры, поскольку подавляющее большинство крестьянских земель (на которых основан вышеприведенный график) относится к 3‐й и 4‐й категориям, то есть вписывается в узкий диапазон фискальных значений. Однако приближенные цифры кадастра на практике соответствуют сильно различавшимся рыночным ценам.

Амедеево Перераспределение интересует нас также в контексте другой проблемы: спора, возникшего между специалистами, проводившими измерения, относительно оценки доходности, на которой основывалась опись. На протяжении тридцати лет, когда происходил сбор данных, использовались три типа оценки. Сначала (в 1698–1711 гг.) землемеры выявляли средний доход за десятилетие в каждой местности; затем (с 1716 г.) запрашивали экспертов, чтобы внести поправки; наконец (с 1718 г.) просматривали все зарегистрированные контракты купли-продажи за 1680–1690 и 1700–1717 гг. Результат сочетания трех способов был обескураживающим: расхождения оказались настолько глубокими и, по всей видимости, настолько необъяснимыми, что в конце концов пришлось вернуться к первому варианту: непосредственным измерениям, сделанным (хотя и согласно достаточно произвольным критериям) землемерами, отказавшимися от попыток уточнить эти измерения с помощью данных, собранных впоследствии[83].

Особый интерес, на мой взгляд, представляет проделанный тогда обзор контрактов купли-продажи: очевидно, это были очень разнородные источники, а слишком краткие описания конкретных условий заключения каждого контракта нуждались бы в подробном анализе отдельных случаев, затруднительном ввиду множества коммун[84]. Но, вероятно, в кажущейся произвольности назначаемых цен, в беспорядочных колебаниях денежной стоимости сделок было нечто вовсе непостижимое. Не будучи в состоянии оценить оборот раздробленных и неплодородных земель в сравнении с более динамичным рынком городских земель или территорий, консолидированных и управляемых в рамках экономической логики максимального прироста, землемеры в своей скороспелой рыночной психологии не находили объяснения произвольным колебаниям цен. Они не смогли открыть подлинных законов функционирования земельного рынка и выдвигали абстрактный тезис о свободном и саморегулирующемся обороте. Мы еще увидим, к каким последствиям это привело применительно к оценке стоимости земли и к дальнейшим судьбам фондового рынка. Пока что нам достаточно заметить, что наше изумление перед скачками цен, реально фигурирующих при сделках с землей, разделялось, возможно, и специалистами герцога Савойского.

Итак, что-то влияло на цены, и не лишено вероятности предположение, что возмущавший спокойствие элемент следует искать в сложной социальной действительности, стоящей за рынком. Родство, соседство, дружба, клиентские связи, благотворительность оказывали влияние на стоимость; общественная солидарность и конфликты играли главную роль не столько в заключении сделок, сколько в установлении цены. Но в каком направлении они действовали?

7. Мы будем отталкиваться от предложенной Карлом Поланьи классификации типов экономики на основании преобладающих форм интеграции, то есть в зависимости от того, какие институционализирующие тенденции связывают воедино элементы экономического процесса. Речь идет о том, чтобы не изолировать экономику, а поместить ее в рамки отношений, складывающихся между материальным движением благ и культурно-политической сферой, а также социальными связями в целом[85].

По-видимому, в эти годы в Сантене обменные сделки носили зачастую инструментальный характер: перетекание материальных благ, особенно оборот земли, санкционирует социальные отношения и определяется ими.

Это двустороннее движение, основанное на обоюдной выгоде, подлежит рассмотрению. Использование понятия обоюдности позволит нам избежать подхода к сделкам как к равноценному обмену, выражавшему отношения между равными. Обоюдность, действующая на земельном рынке, показывает нам, напротив, что нормой были отклонения от равного обмена, и именно благодаря этим отклонениям мы можем понять связь между обоюдностью, социальными отношениями и материальными обстоятельствами.

Маршалл Салинз предложил различать типы обоюдности по способу, запускающему обмен, по характеру компенсации, по количественному соотношению между обмениваемыми благами и по времени, которое протекает от начала обмена до компенсации[86].

При использовании данной типологии в случае обмена одним-единственным благом возникает риск исказить его характер, учитывая, что все материальное взаимодействие сантенцев сводилось к передаче земель. Впрочем, пусть и с этой оговоркой, применение упрощенной схемы позволит все же обнаружить механизмы, благодаря которым социальная дистанция между участниками обмена обуславливала сам процесс обмена: дистанция в степени родства и дистанция в иерархии социальных страт определяют форму обоюдности, заложенную в обороте земли на рынке.

Можно было бы предположить, что уровень цен имеет тенденцию постепенно меняться по мере удаления от уз близкого родства к более далеким родственникам, к соседям по месту жительства, но не родным, чужим. От универсальной обоюдности родственных отношений, то есть от сделок, строящихся по меньшей мере отчасти на помощи и солидарности, совершается переход к транзакциям с уравновешенной обоюдностью, предусматривающим одновременный обмен равноценными благами, и, наконец, к отрицательной обоюдности, агрессивному типу обмена, при котором в отношения вступают, чтобы получить нечто в обмен на нечто очень малое или ничтожное.

Итак, если мы примем определения обоюдности, предложенные Салинзом, то можем допустить, что изменение ее типов отразится и на особенностях сделок: рассуждая отвлеченно, мы приходим к выводу, что эти изменения можно представить в виде шкалы цен, растущих по мере удаления от уз близкого родства[87].

Хотя тенденция, наблюдавшаяся в Сантене, по-своему подтверждает важность социальных связей контрагентов при установлении цены, она неожиданно демонстрирует обратную картину: цены понижаются по мере того, как родство между участниками сделок становится более удаленным.

8. Итак, мы имеем дело с быстрым оборотом земли на рынке, с чрезвычайно раздробленными и относительно однотипными участками, с отсутствием формальных юридических препятствий для передачи собственности: эти элементы, указывающие на обезличенность рынка и предполагающие некоторое единообразие цен, сопровождаются сильным разбросом стоимости отдельных сделок. Это противоречие можно разрешить, только если мы рассмотрим отношения, связывающие контрагентов в каждой сделке купли-продажи. Обратимся к графикам III, IV и V.

Наложение этих графиков соответствует графику II; речь идет о тех же транзакциях, но здесь проведена диверсификация покупателей: отдельно указываются родственники, соседи и посторонние. Как можно видеть, наблюдаются три типа поведения, значительно отличающиеся друг от друга. Высокие цены характерны для сделок между родственниками, средние — между соседями, самые низкие — для тех, кто не состоит в родстве, местной знати или жителей соседних селений, а также городов Кьери и Турина. Это подтверждает тот факт, что дальность родства действует в направлении, противоположном ожидаемому.

Разумеется, будет нелишним подчеркнуть, что речь идет о тенденциях. Для установления родственных связей требуется провести генеалогическую реконструкцию всех семейных групп и цепочек брачных союзов вплоть до уз духовного родства. Конечно, в случае с Сантеной невозможно получить полную картину, хотя все собранные данные систематизированы в соответствии с генеалогическими и матримониальными связями[88]. Впрочем, хронологическую дистанцию, на протяжении которой родство воспринималось как принуждающее и значимое с точки зрения возникновения универсальных обоюдных обязательств, трудно определить, и, вероятно, она была связана с элементами субъективного выбора, варьировавшегося в разных группах.

Графики III–V. Цены на пахотную землю при продаже родственникам, соседям и посторонним, 1669–1702 гг.

Аналогичная неопределенность имеет место в отношениях соседства. Речь не идет о соседстве по месту жительства, которое не представляется мне существенным для маленького и скученного местечка, где оно в любом случае тесно пересекалось бы с отношениями родства. Я говорю о соседстве, обусловленном границами частных наделов. Оно гораздо больше, нежели родственные связи, объединяет людей — чисто экономическими интересами, выгодами обработки земли и глубинной тягой к ее возделыванию хотя бы в мизерных масштабах.

Отсутствие отношений установить проще: покупатели часто отличаются от продавцов рангом, местом проживания или происхождения, хотя, естественно, при просопографической реконструкции цепочек связей некоторые из них могли остаться незамеченными.

Итак, речь идет о тенденциях, о группировании данных. На мой взгляд, результаты четко указывают на существование действенного правила, работающего при обороте земли: наличие обоюдных обязательств влияло на уровень цен и на характер сделок.

9. Попытаемся теперь вычленить элементы, составляющие эту модель. Перед нами ситуация, в которой происходит обмен землей относительно низкого качества, цены подвижны и не зафиксированы, общий оборот дробится на огромное количество сделок, не связанных между собой и основанных на межличностных или, лучше сказать, межсемейных отношениях. Пропорция спроса и предложения случайна, и каждый акт обмена определяется не конкуренцией между продавцами, а личными контактами продавца и покупателя. Тем не менее на этом рынке, лишенном спроса, можно выявить правила, позволяющие объяснить различия в шкале ценностей социальной дистанцией. Прежде всего следует повторить, что земля, фигурирующая на рынке, разделена на мельчайшие участки и что гипотеза о существовании некоей стратегии организации этого разделения отсутствует, поскольку такая организация невозможна. Зачастую расстояния между удаленными кусочками земли не позволяют их обрабатывать, поэтому нередки случаи, когда они продаются из‐за невозможности их использовать. Логика организации наделов проявляется только в обменах между соседями или, в редких случаях, между лицами, которым каким-то образом удается приблизить друг к другу сильно разбросанные полоски земли. В остальных случаях продажа всегда по какой-то причине вынуждена: из‐за потребности в еде, кризиса жизненного цикла семьи, распада живущих вместе групп по причине болезней или смертей. Теперь представим, что наш продавец выходит на рынок со своим участком: кто захочет его купить?

Родственники к этому моменту уже использовали бы другие средства, чтобы помочь продающему: одолжили бы ему денег или продуктов, дабы он смог пережить тяжелые времена. Никто не станет пользоваться трудным положением сородича, и к тому же приобретение его земли не решит проблему взаимопомощи внутри рода. Вот пример. В 1681 г. один кузен выплачивает другому 113,5 лиры, высокую цену, за 37,3 таволы земли. Но это лишь заключительный акт в цепочке уже состоявшихся обменов и выплаты долгов. 45 лир за свиней, уступка которых в 1680 г. осталась неоплаченной; 9,10 за оставшийся с 1678 г. долг по другим свиньям; 6 лир за лекарства; 20,10 лиры за денежный заем; 4,10 лиры долг за 3 эмины овса; 1 лира выдана землемеру за его работу, 0,10 лиры нотариальные расходы и, наконец, только 26,5 лиры вносятся непосредственно в момент заключения контракта[89].

Другой пример: теща Стефано Боргарелло должна ему 265 лир, «каковой долг образовался по причине расходов на питание, предоставлявшееся ей постоянно в течение девяти месяцев в истекшем 1695 г., включая 17 лир на покупку для нее шубы; 11 лир выплачены сборщику налогов; на 6 эмин зерна пшеницы ушло 28 лир, а остальные деньги пошли на расходы по случаю вышеупомянутой ее болезни, продолжавшейся семь месяцев; и 20 лир были уплачены аптекарю данного местечка за рецепты и лекарства из его лавки, посылавшиеся ей же». Зять «многократно» просил о возмещении, и она «не зная, как его выплатить, принимая во внимание бедствия настоящего времени и убытки, понесенные из‐за текущей войны» решает продать кредитору принадлежащий ей небольшой участок луга за непомерную цену[90].

Это только примеры, в которых подробно рассказана предыстория сделки по продаже земли. Впрочем, многие другие контракты, безусловно, обладают схожими характеристиками, хотя это и не всегда очевидно: нотариус регистрирует лишь заключительную стадию в мириадах остающихся в тени сделок, формализованных или устных транзакций, содействий и обменов, приводящих к акту продажи. Таким образом, это единственный этап взаимодействия, оставляющий свой след. Он создает искусственную завесу, заслоняющую историю обоюдных шагов среди родных. Символические факторы и элементы, закреплявшие ряд положений и ролей, вносят свой вклад в формирование фиктивной цены — фиктивной хотя бы в том смысле, что нотариальное заверение — это лишь заключительная часть сделки, в которой социальная сторона преобладает над материальной. Не случайно продажа является ответом на длительный однонаправленный процесс, характеризующийся временнóй, количественной и качественной неопределенностью, испытываемой в ожидании компенсации.

В общем, цена, сформированная в семейном кругу, есть только завершение цепочки услуг, более или менее монетизируемых и остающихся от нас скрытыми. Это обстоятельство подтверждается тем, что очень высокий процент сделок купли-продажи происходит без прямых денежных выплат: в нотариальном акте описывается переход владения землей в счет сумм или услуг, полученных в прошлом. Нам эта цена представляется высокой, поскольку мы можем отнести ее лишь к последней транзакции с землей, обычно единственной зафиксированной в документе. Универсальная обоюдность действий между родственниками оставляет следы, похожие на следы сбалансированной обоюдности безликого обмена благами: разницу мы замечаем только благодаря уровню цен.

10. Напротив, действия соседей лучше вписываются в логику сбалансированной обоюдности. Под соседями мы понимаем тех, кто владеет участком земли, граничащим с наделом, ставшим предметом сделки, и, таким образом, явно заинтересован в возможном приобретении и в том, чтобы воспользоваться ситуацией для организации некоего подобия оптимизации. На рынке, лишенном спроса или со слабым спросом, у соседей всегда есть мотив для покупки земли, которая может попасть в чужие руки. Впрочем, этот механизм лишь с натяжкой можно сравнить с механизмом обезличенного рынка: здесь более, чем при любой другой сделке, существует вероятность, что предложение найдет заинтересованных приобретателей. Разумеется, разброс цен подтверждает, что речь идет о достаточно искусственном процессе, поскольку социальная категория соседей — наименее однородная, наиболее внешняя по отношению к другим типам связей, наиболее противоречивая, так как соседство порождает трения и конфликты по поводу границ и в то же время — солидарность и трудовую взаимопомощь.

Тем не менее именно здесь цена более всего справедлива, а сделка заключается по принципу сбалансированной обоюдности, напоминающей принцип обезличенного рынка если не по существу, то по результатам — не потому, что отношения деперсонализованы, а оттого, что материальная сторона транзакции играет не меньшую роль, чем история взаимосвязей, и экономический интерес более понятен, чем в обоюдных расчетах родни.

Однако цены рушатся, когда в роли приобретателя выступает посторонний. В годы кризиса крестьяне не находят покупателей ни среди родственников, ни среди соседей, также затронутых спадом, но они все равно выставляют на продажу свои бедные, никем не востребованные земли. Как организовать спрос? В подобных ситуациях в наших контрактах появляются местные нобили или нотабли из окрестных городов, с которыми крестьяне связаны тысячами нитей зависимости, клиентелы, услуг. Эти лица располагают богатством другого уровня и наделены властными функциями; они могут помочь, непосредственно жертвуя денежные средства или продукты питания. Впрочем, это подходит не всем, и как только связи несколько ослабевают, покупка ненужной, плохо поддающейся обработке, непригодной для сдачи в аренду и в издольщину из‐за неудобного расположения земли становится политическим действом, которое является выражением патернализма и клиентских связей, а также вписывается в рамки заботы о престиже именитого гражданина. Но цена в данном случае — это благотворительная цена, низкая цена отрицательной обоюдности.

Если мы обратим внимание на аспекты благотворительности, характерные для земельных приобретений местных синьоров или городских буржуа, то увидим, что и здесь присутствуют черты универсальной обоюдности — не эмоциональные проявления родственной солидарности, а более отстраненные жесты, подтверждающие ранг и престиж покупателя посредством демонстрации щедрости, содействия в беде. Следует повторить, однако, что наш анализ искусственно ограничен одним видом блага, землей, и из него исключены другие, более бескорыстные формы благотворительности. Как следствие, относительная неопределенность временных параметров и способов компенсации, характерная для отношений обоюдности между родственниками, сменяется здесь управляемым актом пожертвования, временной аспект которого обуславливается двусторонним потоком благ: немедленной выплатой небольшой суммы в обмен на землю низкого качества, при этом обязательства сторон выливаются в своего рода взаимный шантаж. В иных случаях универсальная солидарность, сопряженная с различием рангов, проявляется лучше; здесь же отъем земли, оплачиваемой по минимальной цене, придает сделкам черты обезличенного насилия, присущего отрицательной обоюдности[91]. Это благотворительность, искаженная в условиях общества, движущегося к полной коммерциализации, в котором интересы контрагентов прямо противоположны и каждый из них ищет выгоды за счет другого. Соображения ранга и престижа противостоят сиюминутной потребности выжить.

11. На графике II прослеживается кривая движения цен на землю; здесь цены еще не дифференцированы, и их разброс, по-видимому, несколько сужается в ходе кризиса 1690‐х гг. В целом наблюдается тенденция к снижению и образованию групп. Я вкратце остановлюсь на этом пункте, чтобы упомянуть еще об одной оптической иллюзии, порождаемой нашей документацией. Если мы вернемся к предыдущему разделу и перейдем к графикам III и V, то нас ожидает сюрприз: цены на землю, проданную родственникам, и на землю, проданную посторонним, взятые по отдельности, движутся параллельно и вверх. В годы кризиса рынок пережил новую трансформацию, то есть сделки между родней сократились, потому что большая часть семейных ресурсов, которые можно было использовать для внутреннего обмена, оказалась исчерпана. При этом продажи посторонним лицам умножились: бедные крестьяне чаще обращаются к синьорам за получением необходимой помощи и, возможно, выставляют на торг несколько более привлекательные участки, или же отрицательная обоюдность благотворительности предлагает более высокую цену, опять-таки вступая в противоречие с законами обезличенного рынка. Изменение числа покупателей, сопровождающееся процентным уменьшением родственников и увеличением посторонних, приводит к общему снижению уровня цен при их реальном повышении для каждой из двух категорий приобретателей по отдельности.

Именно в этой ситуации на исходе столетия и появляются операторы Перераспределения. Как уже было сказано, они являлись носителями куда более рыночных идей, чем жители коммун. Вероятно, они читали отвлеченные руководства по землемерию, ориентированные на крупные сельскохозяйственные предприятия, работавшие на рынок, и потому пытались устанавливать цены на землю, исходя из равновесия между спросом и предложением на саморегулирующемся обезличенном рынке. Возможно также, что они хотели стимулировать производство и обмен сельскохозяйственными продуктами и не учитывали трудности адаптации этих концепций к крестьянским хозяйствам на неполноценном рынке: какова стоимость зерна, не поступающего в продажу и потребляемого производителями, цена труда крестьянина на своем участке, земли, которая не продается и иногда даже не может быть проданной? Историки, изучавшие государственные переписи при Старом режиме, также пренебрегали этой проблемой: кадастры всегда рассматривались в качестве подготовительного этапа к налогообложению, составлявшему определенный процент реально рассчитывавшейся и реально существовавшей земельной ренты[92].

Углубленное изучение этой проблемы завело бы нас слишком далеко. Во всяком случае, ясно, что, определяя цену или доходность земли, землемеры герцога Савойского должны были оказаться в затруднении, прежде чем прийти к компромиссу — разумеется, монетизировать все что можно, дабы, помимо прочего, дать импульс к более широкому вовлечению деревни в рыночные отношения, монетизировать на очень низком уровне, который хотя и искажает реальность, но способен отразить ее целиком. В сущности, это было безобидное искажение, поскольку задача заключалась в создании единообразной описи, на основе которой можно рассчитать размер налога, меняющийся из года в год.

Однако как соотносились цены на землю, о которых мы долго рассуждали, и ее рентабельность до проведения кадастровой описи в конце XVII в.? Мы можем оценить соотношение цен и доходности с помощью данных, предоставлявшихся местными экспертами в случае проведения земельных сделок. Таких случаев было несколько десятков, и в них указывалась вымышленная в вышеописанном смысле цена, которая тем не менее, вероятно, являлась реальной, во всяком случае рассчитываемой с большей точностью рентабельности. Предположим, что доходность составляла около 5 % стоимости — это соотношение считалось экономистами XVI–XVII вв. нормальным, оно обеспечивало «окупаемость» земли за двадцать лет.

Данные наших оценщиков сильно отличаются от приведенных выше сведений, они колеблются между 6,50 и 37,28 %, а средняя величина составляет 15 %. Конечно, если речь идет только о господской части, эти цифры нужно делить пополам, но если говорить о крестьянских наделах, эта земля обеспечивала возврат своей стоимости примерно за семь лет, хотя расчеты в денежном выражении, вероятно, не велись и доля трудозатрат здесь не учитывалась. Наше исследование можно подытожить следующим образом: разброс цен был широк и определялся социальной дистанцией между контрагентами, но в сравнении с реальным или теоретическим количеством денег, которое могло быть выплачено за валовой продукт рассмотренных хозяйств, цены оказались весьма низкими.

Итак, низкие цены и низкие оценки лежат в основе определения кадастровых значений пьемонтского Перераспределения, и в некотором смысле это было условием, позволившим чиновникам Витторио Амедео II подогнать под общую мерку и вместить в единственную сильно коммерциализованную экономическую модель разнородную совокупность социальных правил, регулировавших отношение к земле отдельных слоев населения.

12. Может показаться, что мы удалились от ценностей, которые питали фамильную солидарность в случае с издольщиками, но это не так. Трудно понять стратегии отдельных ответвлений семьи бедных крестьян: они редко обращались к нотариусам, угроза голода и нищеты постоянно обрезала нити биографической и документальной преемственности, виды их деятельности сложно дифференцировать — все это заставило меня соразмерять значение и размах совокупности их связей с непростым отношением к земле, основе их существования. Неразрывное сцепление потоков материальных ценностей и социальных обязательств, как мне кажется, ставит земельный рынок вровень с другими механизмами в сообществе и демонстрирует приоритет поисков безопасности в групповой солидарности перед рискованными формами индивидуального самоутверждения. Однако я пытался показать, что отношение к земле не было идеологически однородным: разные группы внутри и вне общины использовали различные модели, не отдавая себе полного отчета в дистанции между предположениями и последствиями. Сложность организации общества проявлялась в изменчивости конфигураций, в запутанном клубке систем, норм и правил поведения, которые сосуществовали, но не совмещались, будучи скрытыми за внешней ригидностью социальной сетки, имевшей четкие границы.

Структурный анализ двух фундаментальных аспектов, земельного рынка и семейных стратегий, указывает на ряд нормативных принципов, на которых строилось сообщество: моральное единообразие, подтачивавшееся противоположностью интересов в разных и неоднородных ситуациях, в практике конкретных действий представителей каждого социального слоя. Отсутствие большой семьи, живущей под одной крышей, не является характерным признаком модернизирующегося общества, в котором сложность системы должна соседствовать с растущей институциональной специализацией. Наличие денежного обращения наряду со скоростью оборота земель также не свидетельствует о господстве стремления к максимизации монетарных доходов. Пример сантенского сообщества скорее говорит о выработке активной стратегии защиты от неопределенности, которую постоянно порождают непредсказуемость аграрного цикла и трудности контроля политической и социальной сферы. Это именно стратегия: задача не только в том, чтобы противостоять природе и обществу, подвергаясь минимальному риску, — прилагаются постоянные усилия для более эффективного прогнозирования событий, для избавления от фатализма, преследующего отдельные семьи и изолированных индивидов. Цель такой стратегии — формирование активной политики человеческих отношений и обеспечение относительной безопасности, социальной динамики и экономического роста.

Однако в этом обществе, как и во всяком ином (хотя в других масштабах и с другими особенностями), доминирует неуверенность в завтрашнем дне. Общество заботится о своей защите, но оно должно справляться и с определенными ситуациями: с риском, присущим всегда непредсказуемому сельскохозяйственному процессу, с опасностями, вытекающими из неуправляемости политического антуража, с чересчур высокими моральными критериями, с относительно негибкой технологией.

Характерным для такого социума является способ защиты, который опирается прежде всего на личные отношения солидарности и поддержки, зависимости и неравенства, долга и обоюдности. Конкретное тому свидетельство — функционирование земельного рынка.

Подобный способ сделать жизнь более безопасной отличается от способа, принятого в обществе, где конкуренция между индивидами и группами разыгрывается открыто на основе общепринятой этики и экономической техники. В Сантене, судя по всему, допускается любое поведение, не снижающее количество информации, доступной каждому члену коммуны, и приветствуются действия, повышающие предсказуемость будущего и увеличивающие объем информации, имеющейся у общества и отдельных его членов[93]. То, что с общей точки зрения приводит в каждом государстве к гомогенизации политической системы, в каждом культе — религиозной системы, в растущей обезличенности рыночных отношений — экономической системы, с локальной точки зрения требует интенсивных усилий по созданию постоянных и надежных каналов информации. Сельскохозяйственные ресурсы все чаще вступают в игру обменов, которая заставляет получать информацию о динамике все более отдаленных и организованных рынков. Местная политическая власть должна выстраивать новые административные и фискальные отношения с центральной властью; она может лишь догадываться, какой оборот примут претензии феодалов и государства, как изменится отправление правосудия и как поступить с военной опасностью. Локальная религиозная система также становится все менее самостоятельной: контроль сверху предписывает единообразное поведение, как можно видеть, в частности, на примере драматической истории Кьезы.

Итак, слишком экономистический подход к изучаемому нами обществу делал бы упор на прямое исследование тенденции к обогащению и умалчивал бы о непрерывных и коллективных усилиях по упрочению институтов, гарантирующих рост предсказуемости. Наше крестьянское сообщество не ограничивается воспроизведением остаточных фрагментов своей прежней моральной экономики, а избирательно трудится над созданием институтов, структур, ситуаций, позволяющих управлять естественной и социальной средой.

На переходном этапе образования современного государства в Пьемонте существовали широкие возможности для посредничества между группами, между элементами реальности, между местными и региональными политическими властями. История Джован Баттисты Кьезы, к которой мы можем теперь вернуться, разворачивалась в пространстве, дополнительно расширившемся во время кризиса 1690‐х гг., который расшатал многие защитные механизмы общины — прежде всего, как мы видели, практику продажи земли родственниками, быстро уступившую место сделкам с посторонними лицами, несмотря на ее значение для укрепления солидарности. Местная политическая жизнь динамически отражает процесс постоянного приспособления, результат столкновения относительно негибкой структурной системы и зыбкой совокупности индивидуальных стремлений.

1. Значительную часть истории Джован Баттисты Кьезы еще предстоит исследовать. Изучение социальных связей как главной оси защитного механизма, служившего для организации общества, подталкивает в новом направлении к углубленному анализу семейного мира Кьезы. Как мы скоро убедимся, в политической истории городка центральную роль играл его отец. Следовательно, деятельность Джован Баттисты оказывается закономерно связанной с политической стратегией, которой Джулио Чезаре Кьеза держался в предшествовавшие пятьдесят лет. Отца и сына по меньшей мере объединяет то, что оба избрали путь к власти в сообществе, никак не связанный с приобретением земли и, возможно, богатства. На этом пути ставка делалась на престиж, связи, способность выступать посредником между коммуной и внешним миром.

Ускоренное распространение государственных структур на местах перекраивает границы локальной реальности: пределы доступности информации, необходимой для предвидения будущих событий с известной долей надежности, также задавали психологические границы и служили конституирующими элементами чувства безопасности и идентичности местных жителей. Резкое перемещение этой грани порождало неотложные проблемы и требовало реорганизации опыта: надлежало расширить потоки информации и обратиться к новым политическим и экономическим задачам. Как следствие, локальное пространство открывалось для политических акций нотабля нового типа, способного доставлять новости извне, подавать их в упрощенной форме и приспосабливать к внутренней обстановке в сообществе.

В данной главе я обращусь к биографии отца Джован Баттисты и попытаюсь описать более изменчивый и динамический аспект истории: взаимоотношения коммуны и местного политического лидера. Я намерен продемонстрировать важность добровольного принятия определенной политики и его значение для общества, в котором единственными источниками динамики мы привыкли считать изменения, вызванные внешними инициативами, а местную реакцию рассматривать только в качестве пассивного отражения перемен во всем социальном мире[94].

Долговременные тенденции, ведущие к все более централизованным политическим системам и все более сложным организационным формам, осмысливались как переход от систем социальной стратификации и наследственной, атрибутируемой политической власти к более гибким и персонализированным системам, в которых обретает важное значение статус, достигнутый благодаря индивидуальной карьере. Это слишком категоричное утверждение, но история, рассказываемая в настоящей главе, должна показать, что и в глубоко иерархизированных обществах, в которых различные роли и социальные статусы, четко предопределенные универсальными формами атрибуции, передавались с помощью механизмов преемства, находилось место для предприимчивых личностей и для динамики, свидетельствующей о духе обновления и прорыва[95]. Мобильные роли часто были обречены на неудачу и не могли закрепиться в постоянных формах семейной или групповой власти, если не встраивались в привычный и ясный механизм атрибутивного общества. Несмотря на это, именно благодаря таким ситуациям логика выбора существовала в качестве возможной модели изменения жестко заданной социальной картины: они способствовали сохранению пространства постоянного изменения существовавших институтов.

В нашем случае взаимодействие противоположных нормативных систем особенно очевидно: возможности Джулио Чезаре Кьезы зависят от гарантии относительной безопасности, которую его присутствие обеспечивает сантенским крестьянам. Сферой его действия и источником его успеха станут открытое посредничество, прямое использование зазоров, возникающих вследствие конфликтов между местными феодалами, коммунами и центральными властями.

До нас дошло немного документов по истории семейства Кьеза, хотя Джулио Чезаре был самой значительной фигурой среди нотаблей Сантены между 1647 и 1690 гг. Как это часто происходит с документами, характеризующими повседневную жизнь при Старом режиме, источники откладывались не только случайным образом; они оказались связаны со структурой собственности. Слабый интерес к недвижимости и размах стратегии семьи Кьеза способствовали тому, что вокруг нее более, чем в других случаях, создавалась атмосфера неопределенности, как это случается с персонажами, редко появляющимися на исторической сцене, хотя на самом деле они постоянно присутствовали на них в течение полувека. Это была среда мелких местных нотаблей, отличавшаяся точно такой же искаженной иерархией. В основном мы располагаем скудными сведениями об этих мириадах маленьких стратегов, мобильных и инициативных, если только они не конвертировали свою борьбу за власть во владение землей. Именно это поневоле скрытное их существование, их отсутствие в наиболее часто встречающихся документах создали сложившийся в наших глазах статический образ политической жизни села при Старом режиме, в котором из‐за оптической иллюзии источников жесткое сословное деление, малая социальная мобильность, расписанные роли и статусы, кажется, господствуют безраздельно.

Джулио Чезаре Кьеза был одним из этих отчасти загадочных персонажей менявшейся политической жизни XVII в. Он родился в 1618 г.[96] в Черезоле, небольшом местечке во владениях фамилии Роеро. Его отец Джан Галеаццо был в эти годы арендатором мельницы и, видимо, не отличался особой разборчивостью в средствах, так как в 1622 г. против него был возбужден судебный процесс, целью которого являлось получение отчета об управлении упомянутым имуществом герцога Савойского[97].

Джан Галеаццо умер, вероятно, во время чумы 1630 г. или вскоре после того. Он вел дела в Карманьоле и в Турине, но семейная резиденция находилась в Черезоле, где у него были тесные связи с местными феодалами, подкрепленные, возможно, общими интересами по продаже зерна на богатых рынках равнины. У него было два сына: старший, Джулио Чезаре, избравший карьеру нотариуса, и младший, Джованни Мария, священник в миру. Непохоже, чтобы он владел землями — во всяком случае, в 1647 г. недвижимое имущество семьи Кьеза в Черезоле ограничивалось домом, где она постоянно проживала, током, огородом и сопутствующими пожитками. Собственно, до 1647 г. у нас нет других сведений об этом семействе, но в указанном году феодальное сообщество Сантены избрало Джулио Чезаре подеста и судьей своего округа. Ни один документ не поясняет этого выбора, в том числе и безымянный формуляр сенатского одобрения за этот год[98], не содержащий на сей счет никаких указаний.

Если мы хотим понять не столько причину этого назначения, сколько то, чего ожидали сантенские синьоры от нового подеста, нам придется немного вернуться назад, в 1643 г. Тогда разразился конфликт между Сантеной и Кьери. Как уже было сказано, Сантена находилась рядом с Кьери, текстильным центром, пришедшим в упадок и потерявшим почти половину населения за сто лет, миновавших с тех пор, когда он был первым городом в Пьемонте и численностью жителей превосходил даже Турин, который не являлся еще столицей. Городская знать стала переселяться ко двору, хлопчатобумажная промышленность пережила кризис, а власть корпораций оказалась подорванной — вероятно, вследствие распространения ткачества в деревне. Притязания Сантены на автономию были связаны, возможно, с относительным упадком Кьери. Таким образом, конфликт 1643 г. представлял собой лишь обострение проблем, накапливавшихся в ходе длительного процесса, и разразился в момент усиления политических беспорядков, в конце гражданской войны между принципистами[99] и мадамистами[100]. Между 1637 и 1642 гг. профранцузская и происпанская партии вели бои в Пьемонте. Война затронула Кьери и его окрестности больше всего в 1639 г., когда французская армия во главе с Генрихом Лотарингским, графом д’Аркуром, оккупировала город[101].

Таким образом, дело тянулось очень долго, но тогда началась новая фаза острой борьбы между Кьери и Сантеной за определение границ юрисдикции города над территорией поселка, от которого зависели размеры относительной автономии последнего и налоговых льгот на имущество феодалов. Это была серьезная проблема: считать ли феодальным владением, свободным от податей, только площадь вместе с замками, от моста до моста, занятую домами, огородами и конопляниками и составлявшую немногим более 50 джорнат, или всю сельскохозяйственную территорию Сантены, составлявшую около 3000 джорнат? Проблема старая, охватывающая многие аспекты двусмысленного правового статуса местечка, резиденции пяти феодальных семей, объединившихся в консорциум и имевших влияние далеко за пределами Сантены, в Турине, при герцогском дворе. Сантена имела собственный приход, подеста, судью, феодальные права на обложение пользования печью для хлеба, на дорожную пошлину, на высший и гражданский суд и на охрану полей; все это придавало ей вид коммуны, независимой от посягательств на ее территорию со стороны города, как на простое скопление крестьянских жилищ на его окраине. Однако к какому времени восходит эта совокупность феодальных прав, оставалось неясным, так как указания документов из архива туринского епископа на сей счет отсутствуют или противоречат друг другу. Полномочия прихода св. Петра о душепопечении также оставались под вопросом, так что пастырский визит Перуцци[102] в 1584 г. «выявил противоречия по поводу природы бенефиция — был ли он простым или с присоединением душепопечения»[103]. Можно предположить, что это был бенефиций с душепопечением, инкорпорированный в старинный монастырь (в дальнейшем речь идет именно о приорате) и впоследствии превращенный в комменду[104]. Это очень существенный аспект нашей истории, разворачивавшейся в юридически неопределенной атмосфере, насыщенной конфликтами, притязаниями, протекциями и уловками, связанными с борьбой за власть и права.

В 1643 г. кризис еще усугубился: к претензиям Кьери на контроль всех возделываемых земель, принадлежавших Сантене, как части своей территории присоединилось настойчивое прошение двадцати местных «граждан» («particolari»), поддержавших требования города в пику феодальным синьорам Сантены[105], сплотившимся для решительной защиты своей власти над местечком. К конфликту юрисдикций прибавились сильные социальные трения внутри общины, которая уже не выступала единым фронтом против внешней угрозы.

Итак, 25 февраля[106] двадцать сантенцев предстали перед синьором Роберто Бискаретто из синьоров Червере, судьей города Кьери. Это были члены семей Мельоре, Кавальято, Тоско, Романо, Разетто, Тезио, Гауде, Порта, Конверсо, Пьовано, Боско, Торретта, Саротто, Грива, Рессиа и Таскеро; зажиточные люди Сантены, собственники среднего уровня, владевшие землей в пригородах со стороны Кьери. Они заявили, что выступают не только от своего имени, но и «от имени всех частных лиц, живущих в окрестностях и вблизи от названного местечка Сантена, под крышами, в домах и на фермах», и изложили свою жалобу: «Синьоры этого местечка Сантена, под предлогом соседства, не раз пытались обращаться к ним как к своим подданным, а жители той же Сантены по этой причине равным образом пытались неправомерно собирать с них пожертвования и привлечь их, как это бывало прежде, вопреки рассудку и справедливости, к расквартированию и содержанию солдатни, присланной господами министрами Его Королевско-Герцогского Высочества в названное местечко Сантену». Не знаю, какое впечатление произвели эти жалобы на Роберто Бискаретто и сознавал ли он, что двадцать просителей были не просто владельцами земель на подступах к Кьери, а представляли всех без исключения крупных незнатных собственников поселения. Вероятно, он должен был удовольствоваться концовкой ходатайства и не слишком вдаваться в детали: ведь сантенские крестьяне в заключение изъявляли желание «быть неразлучными с городом Кьери, как члены его тела» и обязались «исполнять все обязанности граждан», в частности платить налагаемые городом подати. Но ни из этого, ни из следующих документов (история продолжалась, то разгораясь, то затухая, на протяжении еще ста лет) невозможно точно установить, шла ли речь о том, чтобы восстановить утерянную подведомственность, или об отделении от «церковного феода, зависимого от архиепископского стола[107] Турина и обособленного от города Кьери». А возможно, эта инициатива объяснялась желанием избавиться от бремени чрезвычайного налогообложения, вызванного войной и прибавлявшегося к феодальным повинностям, что делало невыгодной финансовую ситуацию, до того, вероятно, имевшую свои преимущества.

Здесь не стоит углубляться в исследование истины, которая была установлена уже в XVIII в. в пользу города Кьери и к невыгоде сантенских синьоров, но не подлежит сомнению, что атмосфера раздора способствовала ощущению неуверенности, которое делало Сантену территорией, в каком-то смысле укрытой от фискальных служб. Джулио Чезаре был призван занять должность местного нотариуса и — в качестве судьи и подеста — управлять ситуацией.

2. Однако этой констатацией нельзя ограничиться. Джулио Чезаре был выдвинут на ключевую должность в трудный час. Консорциум, от которого зависело его назначение, видимо, счел его вполне способным действовать в конфликтной ситуации. Таким образом, необходимо выяснить, какие изменения произошли во власти синьоров, что именно привело к ее усилению, вызвавшему открытое восстание двадцати незнатных собственников. Прежде всего следует еще раз подчеркнуть полную социальную однородность тех, кто подписал прошение, адресованное судье Кьери: все это были нотабли и собственники местечка, не находившиеся в зависимости от здешних синьоров в силу испольных контрактов или других заработков.

Некоторые причины конфликта с синьорами очевидны. Например, надзирать за соблюдением запретов наносить ущерб посевам должен был сторож, назначаемый феодальным консорциумом; с его помощью синьоры могли небеспристрастно взимать штрафы за вред, причиненный крестьянами их имуществу: те вытаптывали траву или жатву, когда шли или ехали на телегах, срезая путь через поля. При этом синьоры закрывали глаза на аналогичные провинности собственных издольщиков на небольших крестьянских наделах. Впрочем, такого рода конфликты были традиционными, и даже прошение 1643 г. не могло привести к передаче территории вокруг Сантены в ведение сторожей из Кьери; ни один сантенец не фигурирует в реестрах осужденных за ущерб, нанесенный городским посевам, а до нас дошли документы, относящиеся ко всему столетию. Впрочем, в эти же годы мы сталкиваемся с новым фактом, относящимся к смежной отрасли, — с попыткой синьоров применить «Запрет на содержание овец и коз для всех имущих и испольщиков в окрестностях и на территории Сантены, со ссылкой на прежнюю практику, когда только синьоры могли обладать гуртами овец»[108]. Земли Кьери, Сантены, Камбьяно, Вилластеллоне служили зимней базой овцеводов и пастухов, особенно из Энтракве в провинции Кунео, феода семьи Тана — главного, наряду с Бригой, центра разведения овец в савойских владениях на Терраферме при Старом режиме. Получаемый за это навоз, плата в виде сыра и наличных денег за выщипанные травы и стерню, продажа сена были важнейшим из немногочисленных источников пополнения доходов от использования земли, который синьоры хотели закрепить за своими хозяйствами. Такая форма монополии, исключавшая конкуренцию со стороны крестьян, не только поддерживала цены за один сезон на более высоком уровне; относительная стабильность отар и стад в рамках крупных ферм позволяла избежать нанесения ущерба урожаю и управлять поведением людей и скота.

Вокруг этой проблемы в значительной степени сконцентрировалось социальное напряжение городка, и многие уголовные дела, рассматривавшиеся в этот период, касались именно насильственных действий, вызванных присутствием овчаров из Кунео. В известных нам судебных процессах за следующие пятьдесят лет эта проблема возникает время от времени, а иногда «овечья война» вспыхивает особенно сильно, не только в связи с повторным введением упомянутого выше запрета, но и в конце этого периода, когда Джован Баттиста Кьеза становится приходским священником, или после его исчезновения. Еще в 1684 г. Джован Томмазо Торретта был отдан под суд «за намерение ранить овчара, находившегося на ферме синьора маркиза Бальбиано, называемой Тетто дель Буссо», а в 1699 г., при новом издании запрета, братья Мельоре, Карло и Лоренцо, подверглись судебному преследованию за то, что «угнали овец, реквизированных подеста в порядке наказания»[109].

Как бы то ни было, не подлежит сомнению, что напряжение в местечке особенно усилилось, когда Джулио Чезаре был назначен подеста. Началось своего рода противостояние между феодалами, их испольщиками и их батраками — которые зачастую сами были крестьянами, владевшими мелкими наделами, — и единым фронтом средних земледельцев, которые жили, с известным запасом, за счет продукции своих полей или совмещали с сельскохозяйственным базисом и владением собственностью свободные профессии (врача, священника), занятия торговлей (Романо были крупными торговцами кожей и шкурами), продажу зерна, перевозки. Специальные интересы подталкивали их к союзу с городом Кьери, через который проходили всевозможные пути сообщения, и к отказу от несколько устаревшей изоляции, предлагавшейся синьорами в качестве модели сбалансированного управления территорией.

В 1640‐е гг. государственные структуры Пьемонта пережили существенный упадок после экономико-демографического кризиса, достигшего пика во время чумы 1630 г. и опустошений, вызванных гражданской войной. Семьи феодалов и знати, с одной стороны, столкнулись со сложными проблемами объединения, а с другой — поставили на карту все имеющиеся средства, чтобы защитить автономию контролируемых ими феодов, расширяя по мере возможности свою власть над сомнительными юрисдикциями, отстаивая спорные права, претендуя на доходы, периодически оспариваемые крестьянами или государственной администрацией[110]. Именно в такой обстановке консорциум синьоров Сантены сплотился, что оказалось продиктовано общими интересами и особо благоприятной ситуацией ослабленного контроля со стороны центральной власти, которой было труднее отвечать на идущую снизу консервативную тенденцию. Кроме того, в данном случае речь шла об особом феоде, зависящем от Туринского архиепископского стола и потому малодоступном для вмешательства со стороны ведомства герцогских имуществ. Как следствие, существовали сложности в отношениях между инстанциями, наделявшими правами на инвеституру сантенского феода, а ограничение его зоны на один концентр, то есть на дома и огороды между двумя мостами, узаконенное в 1721 г. указом о Перераспределении, приведет к урезанию прав на инвеституру Туринского стола, которое было трудно осуществить ранее, до конфликта Витторио Амедео II с Римом[111].

3. Нелегко с полной ясностью установить, какой была стратегия упоминавшихся выше знатных семей, хотя ее модель сделалась более привычной для нас благодаря исторической прозе[112]. Создается впечатление, что в густой сети соединявших их матримониальных альянсов, в сложных системах передачи отдельных имений и феодов, во взаимоотношениях с Туринским и европейскими дворами, в налаженном производстве потомства — в нашем случае им особенно гордилось семейство Тана, которое на протяжении поколений освобождалось от налогов из‐за наличия более двенадцати детей[113], — преобладала логика умножения целевых отраслей, сфер занятости, особенно в политике, а также желание избежать открытого предпочтения одной из сторон всеми членами одного дома. Семья, выступающая в качестве коллектива, помещает каждого из своих представителей в какой-то лагерь, в разные лагеря, в то время как Савойское герцогство и европейские монархии были раздираемы ожесточенными конфликтами. На самом деле это поведение не отличается от образа действия, типичного, согласно нашим наблюдениям во второй главе, для издольщиков. Речь идет о способе диверсифицировать сферы деятельности и уравновесить риски, который, однако, используется в более вязкой среде политических обязательств. В романтических воспоминаниях о дворянской чести или в родовой агиографии личная преданность иногда смешивалась с групповой. Впрочем, индивидуальный выбор, предполагавший строгое следование правилам чести, фактически оказывался неважен в сравнении с позицией фамилии в целом, то есть с позицией, возникавшей в результате двусмысленной стратегии. В общем, эта логика следует формальной модели, универсальной и для других социальных групп Старого режима, но ее область приложения — арена международной политики, а не скромная реальность деревни, где действуют крестьяне.

Франческо, седьмой из детей (но второй сын) Лелио Таны, поступил на службу к кардиналу Маурицио из партии принципистов. Возможно, именно поэтому преемником во владении феодом станет Карло Эмануэле, десятый ребенок, поскольку остальные члены семьи во время гражданской войны, похоже, были мадамистами. Мы увидим, что и пятьдесят лет спустя, при гораздо более драматических обстоятельствах, переход одного из семейства Тана на сторону французов, противника в войне на территории герцогства Савойского, не повредит фамилии и блестящей карьере самого героя этой истории при Витторио Амедео II, в XVIII в.

Многие из подобных сюжетов следовало бы изучить гораздо подробнее, чем нам это сейчас необходимо. Возвращаясь к Сантене, ограничусь сообщением, что во второй половине XVII в. в консорциум синьоров входила одна из ветвей рода Бенсо, имевшая чуть меньше трети юрисдикции, семья Бролья — одну шестую, Тана ди Энтракве — одну треть, Тана ди Сантена и Фонтанелла, связанные матримониальным родством, — одну восьмую. Прочее было поделено между семействами Симеоне и Бальбиано (это была лишь двадцать четвертая часть), трудно сказать, в какой пропорции, поскольку данные инвеституры не относятся к XVII в. В этой сложной структуре выделяются владения семей Бенсо и Тана, и еще более значительными они станут в начале XVIII в., поскольку Тана ди Энтракве приобретут долю Бролья, а Бенсо — существенную часть доли Тана ди Сантена по завершении периода сильных трений внутри консорциума, кульминацией которых стало подписание договора в 1713 г.[114]

Конечно, сантенский феод не был столь уж привлекательным, а военные, дипломатические и церковные должности, получаемые представителями всех этих семей, или обладание другими феодами и имуществами приносили им много больше доходов и почета. Центрами их резиденций и повседневных политических интересов были Кьери и Турин. Сантена оставалась зоной престижа, местом, где хоронили синьоров, родовым гнездом со старинными замками, источниками знатного титула. Централизаторская политика герцогов свела до минимума экономическую заинтересованность в этих дедовских феодах, в летних имениях, затерянных в деревне, населенной грубыми мужиками.

Согласно официальному перечню 1660 г., относящемуся к наследству графа Эмануэле Филиберто Бенсо, перешедшему к его сыну Луиджи Антонио, четверть плюс одна семнадцатая юрисдикции Сантены, включая права на выпечку хлеба, охрану посевов, судопроизводство, дорожную пошлину, охоту и рыбную ловлю, стоили 13 500 лир[115] — приличная сумма с учетом скудости местных ресурсов и того, что доля Бенсо составляла менее трети. Но, возможно, эксперт, делавший расчеты, переоценил ее, имея в виду титул и освобождение от уплаты налогов; освобождение, которое, как уже говорилось, в то время было гораздо обширнее и значительнее, чем то, что местным синьорам удалось сохранить после Перераспределения. Феод в целом, если сложить все доли в консорциуме, должен был стоить 45 000 лир, хотя мы, к сожалению, не можем оценить ежегодный доход, поскольку многие поступления не зафиксированы, а иные не имеют денежного выражения: только дорожная пошлина в 1648 г. была сдана на откуп за 23 дублона, то есть примерно за 340 лир[116].

Как бы то ни было, феодалы нередко приезжали в Сантену: они участвовали в религиозных церемониях, в сделках купли-продажи, проводили там долгие летние месяцы; иногда им необходимо было присутствовать при ритуалах подтверждения власти в составе консорциума синьоров. Крестьяне, возможно, не очень их одобряли, но при этом они получали дары и подаяния, поскольку эти обряды относились в основном к перераспределению доходов, получаемых от феодальных прав, распространявшихся на жителей: в частности, важнейшей процедурой служил ежегодный публичный дележ между синьорами налогов на печение хлеба в соответствии с долями феода.

В родовом замке Тана, Сантенотто, находилась резиденция судьи, напоминавшая о неизменном присутствии феодальных властей, которое, впрочем, наглядно давало о себе знать: те, кто жил на территории коммуны или проезжал через нее, должен был впечатлиться видом многочисленных башен и замков, воздвигнутых и сохранившихся благодаря дроблению юрисдикции между несколькими семьями. Борьба за престиж выливалась в постоянное соревнование за более пышную реставрацию, расширение, скамьи в церкви, полевые часовни, первые места в процессиях, наряды, подаяния и пожертвования приходской церкви.

Гаменарио, Сантенотто, замок семьи Бенсо, Сан-Сальвá семьи Бальбиано, Понтичелли; каплуны, которых ежегодно должны были поставлять каждый дом, каждый огород, каждый конопляник в городской черте; узы зависимости, аренда земли, наемный труд, испольные контракты составляли основу местной власти синьоров. Впрочем, они же порождали враждебность, которая, как мы видели, заставила два десятка глав семейств искать прибежища в менее персонализированной власти города Кьери. Именно при таких обстоятельствах Джулио Чезаре Кьеза был единодушно призван членами консорциума исполнять должности местного подеста и судьи.

4. Мотивы, сподвигнувшие сантенский консорциум подыскать ловкого и лишенного предрассудков человека, способного представлять в местечке синьоров, выражать их коллективную волю и справиться с ситуацией в момент противостояния богатейшим крестьянам общины, городу Кьери и государству, становятся более очевидными. Однако теперь нам придется вернуться назад и понять, почему Джулио Чезаре Кьеза выбрал Сантену, маленький городок, сулящий только неприятности, уже существующие и будущие. Почему он не пошел по стопам отца и не посвятил себя откупу государственных налогов и сбору пошлин?

В действительности Джулио Чезаре Кьеза был соединен с Сантеной многими узами: его семья, несомненно, имела связи с родом Роеро, так как именно нобили из этого дома, синьоры Черезоле учредили земельный фонд для обеспечения церковной карьеры сына Джулио Чезаре, Джован Баттисты, героя нашего рассказа[117]. Роеро через свои отдельные ветви контролировали немалое количество феодальных владений, более или менее близких к Сантене. Они находились в родстве с семейством Тана, поскольку Лоренцина, вдова Лодовико Таны, во втором браке была замужем за Теодоро Роеро ди Шольце, а ее племянница, дочь Луиджи Феличе Таны Дельфина, была женой Трояно Роеро делла Вецца[118]. Но эти тонкие нити ведут к другим контактам, о которых нам ничего не известно.

Еще одно указание, небогатое подробностями, — это присутствие семьи Тана в Черезоле в качестве собственников «хозяйства и имущества, находящихся на территории Черезоле и именуемых делла Монферрина». Свидетели, призванные сообщить, будет ли нарушено право первородства при продаже этих владений, говорили «о ферме с 105 джорнатами земли, обязанной постоянной выплатой в пользу коммуны», но при этом «земля малоплодородна и низкодоходна, потому что посевы подвергаются порче червями, называемыми „коссере“, или „коссера“, луга орошаются только осадками, строения угрожают рухнуть и нуждаются в серьезном ремонте». Таким образом, вместе с другим имуществом это хозяйство в 1689 г. было продано графом Карло Амедео Маурицио для выплаты долга в 2378 лир супругам Фаветти Демераль и большого приданого в 4000 лир при вступлении в монастырь его сестры Барбары Марии Терезы. В качестве покупателя выступал синьор Джованни Ферреро ди Монкальери, управляющий домом и конюшней госпожи королевы, который уплатил 3100 лир. Прося герцогского согласия на продажу, граф Тана сказал, что «у него нет других интересов в этом месте» и потому он «не может получать пользу от этой фермы»[119]. По-видимому, в заявлении речь идет об отдаленной связи с Черезоле, прервавшейся после смерти отца, графа Карло Эмануэле, двенадцать лет назад; этот разрыв, возможно, совпадает с отчуждением семейства Кьеза от его родного селения.

Однако между семьями Тана и Кьеза существовала и более тесная связь, которая оставила еще более расплывчатые и загадочные следы — сведения о них я привожу ниже. Имя жены нотариуса Джулио Чезаре Кьезы было Анджела Маргерита, но фамилия ее отца не приводится ни в одном из многочисленных нотариальных документов, где она фигурирует. Нет свидетельств ни о рождении, ни о смерти, ни о браке, хотя я искал их в приходах Турина, Сантены и Кариньяно, где должны были храниться акты, имеющие отношение к Анджеле Маргерите и к Джулио Чезаре. Кроме того, в завещаниях ее деда по материнской линии, синьора Джованни Франческо Маджистри ди Кариньяно, синьоры Марии Маджистри (то есть ее матери, так и не вышедшей замуж, поскольку в момент смерти она еще носила отцовскую фамилию), ее тетки по материнской линии синьоры Джиневры Маджистри[120], нет никаких указаний на ее отца, хотя во всех этих завещаниях Анджела Маргерита названа единственной наследницей. Тем не менее, судя по двум актам, она была внебрачной дочерью графа Джован Баттисты Таны из Сантены. В одном из них, удостоверяющем продажу ее имущества в 1669 г. и составленном нотариусом Стуэрдо из Пойрино, она названа «дочерью синьора графа Джован Баттисты Таны»[121]. Других такого рода упоминаний больше не встречается — вплоть до гораздо более позднего документа, составленного управляющим имуществом семьи Тана, Джан Джакомо Пьятто, который именует Джулио Чезаре, то есть мужа Анджелы Маргериты, «синьором маркизом», как бы смутно намекая на его косвенное знатное родство[122]. Далее, Анджела Маргерита была, вероятно, очень богата благодаря наследству, полученному от отца, а вернее, как можно предположить, благодаря пожалованию графа Таны, не зафиксированному ни в одном из официальных документов. Происхождение этого богатства остается наполовину нелегальным, потому что вся недвижимость и принадлежавшие ей ренты формально были получены от родственников по материнской линии, то есть от семьи Маджистри.

За отсутствием даты заключения брака не представляется возможным определить, к какому времени относится установление связи с семейством Тана, но, скорее всего, это случилось перед тем или сразу после того, как Джулио Чезаре Кьеза прибыл в Сантену в 1647 г. Во всяком случае, это событие, результат совпадения стратегий синьора и горожанина, придавало дополнительный престиж и окружало ореолом неординарности нотариуса с почти благородным статусом, мужа богатой госпожи, сменившей роскошный образ жизни в городе на деревенский, возможно, внебрачной дочери графа, о чем должны были ходить толки между крестьянами и нотаблями. Супруги Кьеза, в соответствии с традицией и в знак признания их авторитета как семьи подеста, обосновались в одном крыле феодального замка рода Тана ди Энтракве, еще одной и притом самой важной ветви этой знатной фамилии.

Впрочем, переезду семейства Кьеза в Сантену способствовали и их собственные родственные узы: ранее сюда уже перебрались представители менее успешной ветви Кьеза из Черезоле, семья испольщиков, потомков Убертино, чьим внучатым племянником был Джулио Чезаре. Они тоже были тесно связаны с родом Тана вполне обычными отношениями клиентской зависимости: Бартоломео, умерший в 1657 г., жил в Сантенотто, замке маркиза Таны, как и его сын Джованни, который умер в 1678 г.; оба были издольщиками и одновременно участвовали в управлении имением. Племянница Бартоломео вышла замуж за Джан Джакомо Пьятто, уже знакомого нам управляющего имуществом семьи Тана до начала XVIII в. Затем семейство Кьеза разделилось, удалившись из Сантены, чтобы заведовать фермами президента Гараньо в окрестностях Кьери, а затем адвоката Маино в Пойрино, а также вести хозяйство на землях, купленных в Вилластеллоне, так что среди жителей Сантены мы их больше не встретим, в том числе в следующих поколениях. Тем не менее после переезда на фермы в других местах, что, возможно, воспринималось как снижение статуса, они сохраняли сильную привязанность к роду Тана: в 1704 г. Мария Маргерита Кьеза, дочь Убертино, племянника Бартоломео, в своем кратком предсмертном завещании посвятила пять строк этой утраченной связи. В качестве некоего немеркнущего почетного титула она упоминает о своем «пребывании в доме Его Превосходительства из Сиятельных маркизов Тана и по-прежнему молит Величие Божье, дабы дом этих Превосходительных Синьоров сохранялся и процветал»[123].

Как бы то ни было, семейство Кьеза ди Убертино не имело такого престижа, как потомки Джан Галеаццо, и пробовало разные способы социального продвижения: его члены получали и выплачивали приданое в размере 100–150 лир (в то время как приданое их двоюродных сестер составляло от 500 до 2500). Вместе с тем наличие у них обширной сети связей всякий раз подтверждается при заключении браков высоким уровнем «бенизалье», денежных подношений, «приобретаемых» новобрачными из семьи Кьеза от родных и друзей на свадьбе и составлявших от 25 до 66 % приданого, что было своего рода публичным признанием роли Кьеза в местной социальной иерархии.

Присутствие в Сантене этой ветви семьи должно было значительно облегчить вхождение Джулио Чезаре в здешнюю среду, хотя у нас есть только одно конкретное доказательство их сотрудничества. Поколение семейства Кьеза ди Убертино, которое справляло свадьбы в 1650‐е гг., двумя браками было связано с родом Вароне — имущими крестьянами, но точно не из самых богатых. Именно один из Вароне, Ладзарино ди Антонио, супруг одной из Кьеза, вместе с сестрами Марией и Лоренциной (первая из них, в свою очередь, была замужем за одним из братьев Кьеза) жертвует в пользу Джулио Чезаре 2,80 джорнаты пахотной земли. Это произошло в 1656 г.[124]; в документе не указан мотив, но мы вполне можем истолковать вышеназванное дарение как публичное признание тесной связи между тремя семьями и — не исключено — зависимости более бедной родни от набравшего силу кузена-подеста. Это было подтверждение уже завоеванного престижа, диктовавшего передачу земли от членов семейства, остававшихся на низких ступенях социальной иерархии, к более успешным в рамках системы обоюдности и обмена ресурса на протекцию.

То, что дарение носило лишь символический характер подтверждения существующей связи, — вовсе не надуманная гипотеза: ведь Джулио Чезаре земля была не нужна. Полученный им в подарок участок был единственным, который он задекларировал в кадастровой описи 1656 г.[125], и к нему, насколько можно судить, ничего не добавлялось до самого конца его жизни. Он владел движимым имуществом и делал вложения исключительно в менее осязаемые блага в виде связей и престижа, в получение и оказание покровительства, в создание прочных уз, в приданое для дочерей и в обучение сыновей. В наследство он оставляет им социальное положение, завоеванное и утвержденное на протяжении сорока лет политического посредничества во внутренних конфликтах общины и консорциума нобилей, а также во внешних — с городом Кьери и с государственной финансовой администрацией.

Впрочем, мы часто встречаем его в качестве продавца недвижимости: отцовского дома в Черезоле, уступленного за 1013 лир в 1669 г., когда его пребывание в Сантене уже упрочилось настолько, что свидетелями этой сделки выступают одновременно один из Тана и один из Бенсо. Кроме того, мы видим, что он продает имущество жены: в 1671 г. дом, унаследованный в Кариньяно от ее матери Марии и тетки Ортензии; в 1673 г. кредит в 100 дублонов, выданный коммуной Венаус и также полученный от синьоры Марии Маджистри[126].

Наконец, в 1679 г. он попытался избавиться от земли, переданной в дар семьей Вароне, включив ее в состав приданого своей дочери Виттории, вышедшей замуж за врача Джован Баттисту Массиа, сына адвоката Джузеппе Антонио из Мартиненго. Земельный участок, находящийся далеко от того места, куда переезжала дочь, не был, разумеется, вожделенным подарком, так что супруги Массиа быстро о нем забыли. В результате Джулио Чезаре снова пришлось устраивать его судьбу. В 1687 г. он решает продать его священнику дону Витторио Негро, который, как мы видели, был связан с его сыном Джован Баттистой, за 260 лир (в приданом он был оценен в 300 лир). Лишь в 1695 г., когда Джулио Чезаре уже умер, супруги Массиа попытались вернуть эту землю, обратившись в новому подеста Чинквати, но все было улажено путем соглашения, в котором дон Негро обязался выплатить 30 лир в обмен на обещание обеспечить ему мирное владение спорным участком[127].

5. Тем не менее кроме документов, которые относятся к сделкам с недвижимым имуществом и потому оставили отчетливый след в нотариальных актах, мы не находим там других упоминаний о Джулио Чезаре. Он был сантенским нотариусом, и, по-видимому, близким было неудобно обращаться к нему для заключения договоров, а еще менее удобно было ему самому составлять документы для себя. Впрочем, и нотариусы соседних населенных пунктов — Кьери, Камбьяно, Вилластеллоне, Черезоле, Пойрино, Турина и Монкальери — ничего не сообщают о его деятельности. Из-за неопределенного административного статуса Сантены ее собственные официальные документы отсутствуют. Наконец, в архивах знатных семейств также нет соответствующих сведений. Сыграли ли свою роль юридические аспекты или уничтожение основных свидетельств стало результатом целенаправленных усилий, но мы должны основывать свою оценку административных способностей Джулио Чезаре Кьезы преимущественно на общем впечатлении и на достигнутых им результатах. Вот что нам известно о его действиях или по крайней мере о том, что происходило в период, наступивший после его назначения.

Во-первых, прекращаются пререкания между Кьери и Сантеной: последняя как бы исчезает, она не платит городу регулярных налогов, и ее жители редко попадают в городские реестры — по налогу на соль или на что-то еще, — и это уже не обсуждается на заседаниях муниципального совета. Кьезе довольно быстро удается утвердить власть консорциума знати и тем самым закрепить пространственные рамки своих полномочий судьи и подеста на территории, значительно превышающей расстояние от моста до моста в одном селении, поскольку при возобновлении спора о юрисдикции его судебные решения приводятся в доказательство распространения этой власти — если не де-юре, то де-факто — на всю территорию Сантены. Ордеры на арест и приговоры затрагивают преступления, нанесение увечий и убийства и в отдельных хозяйствах, и в сельской местности, в Тетти-Агостини, в Понтичелли, в Сан-Сальвá, в Тетти-Джирó.

Во-вторых, синьоры из консорциума, по-видимому, сохраняют единодушие на всем протяжении деятельности Кьезы и утрачивают его только в последнее десятилетие века, после смерти Джулио Чезаре. Прежде никакие ссоры из‐за наследства или разграничения полей и пастбищ не мешали консорциуму осуществлять жесткий коллективный контроль над крестьянами, которые все эти годы, как мы видели, не имели права принимать пастухов, перегонявших стада овец.

В течение более сорока лет не слышно о протестах со стороны сантенских крестьян-собственников: похоже, что выступление двадцати глав семейств в 1643 г. закончилось ничем, но после смерти Джулио Чезаре ситуация снова резко обострилась.

Не менее значительным успехом стало получение его сыном Джован Баттистой места приходского священника: это положение открывало доступ к моральному контролю сообщества, приходских братств, которые были способны гасить деревенские конфликты; но также и к материальному контролю подаяний, имущества церкви и приората, не говоря о важнейших для местного общества вопросах, связанных с погребениями и заупокойными службами, венчаниями и крещениями. В общем, похоже, что отсутствие каких-либо свидетельств о местных конфликтах подтверждает, что наступил период покоя и стабильности, нарушившейся после того, как смерть Джулио Чезаре c его способностями политического руководителя вернула к жизни проблемы, долгое время находившиеся под спудом, но так и не решенные. И как раз в конце столетия, когда современники вспоминают Кьезу с печалью, восхищением, уважением, мы получаем последнее подтверждение его более чем сорокалетней успешной деятельности, о которой не осталось других свидетельств.

6. Незадолго до своего ухода со сцены Джулио Чезаре был вызван в суд. Этот эпизод символически выражает его понимание власти. Ему надлежало подтвердить налоговый иммунитет семей, растящих не менее двенадцати детей; для этого требовалось присутствие подеста и чиновника, направляемого Сенатом по случаю рождения двенадцатого ребенка. Однако в случае с Сантеной дело обстояло иначе: Джулио Чезаре перед 1677 г. объявил о наличии трех таких семей, но подтверждения со стороны присылаемых извне чиновников не приходило. Возможно, он воспользовался неопределенностью правового положения Сантены и, соответственно, своих полномочий в качестве подеста, а возможно, правила проверки не были едиными и всеобщими, так что никто не прибыл в Сантену из Турина, дабы удостоверить заявления подеста. Тем не менее 13 апреля 1677 г. туринский Сенат приступил к расследованию: отсутствовали сертификаты утверждения герцогских патентов, наделявших налоговым иммунитетом три сантенских семейства и еще четыре фамилии из Кьери; они были запрошены у заинтересованных лиц. История оказалась долгой, и еще через двенадцать лет, 19 сентября 1689 г., уполномоченный следователь заявлял, что «они и не подумали подчиниться»[128]. О ком шла речь? Прежде всего о семействе Тана, представители которого сначала не явились в Сенат лично и не прислали доверенных лиц, хотя они действительно имели льготы и исправные патенты. Двенадцать детей Федерико, четырнадцать детей Лелио и двенадцать детей Карло Эмануэле были зарегистрированы и признаны по всем правилам, а аллодиальные земли рода Тана официально освобождены от налогов и других обременений. Но, вероятно, именно этот факт побудил Джулио Чезаре к юридическому ухищрению, свидетельствующему о его почти маниакальной тяге к симметризации и обману: он объявил тремя семьями, обладающими льготами в силу наличия двенадцати детей, свою (где было всего пять отпрысков), графа Луиджи Антонио Бенсо Сантены, у которого было тоже пятеро, и кавалера дона Чезаре Амедео Брольи, имевшего двоих детей: всего как раз двенадцать. В рамках стратегии согласия и равенства внутри консорциума к небольшим, но могущественным семействам помимо Тана он прибавил собственную, наделив ее символической привилегией — конечно, не потому, что выплата податей стала бы для него обременительной (мы видели, что земли у него почти не было), но в качестве виртуозной демонстрации власти, символического участия в дерзком нарушении правил, которое сближало его, как ему, вероятно, казалось, с аристократическими фамилиями, свободными от фискальных притязаний государства, и избавляло, наряду с отказом от владения землей, от статуса крестьянина, привязанного к собственности, платившего налоги государству и феодальную дань синьорам. Трудно определить с большей точностью мотив, побудивший Кьезу к такого рода демонстрации власти, независимой от законов герцогства, но медлительным сенатским чиновникам вся эта история должна была казаться поразительной именно в силу сцепления совпадений и симметрий: возможно ли, чтобы в Сантене имели льготу только крупнейшие феодалы и подеста? Поэтому в августе 1689 г. все эти люди были призваны дать отчет в своих действиях, и в конце концов все предстали перед Сенатом — лично или через поверенных. Единственным, кто не отправился защищаться, был именно Джулио Чезаре Кьеза, то ли потому, что он уже страдал от болезни, погубившей его несколько месяцев спустя, то ли из опасений ареста. После первого вызова дело застопорилось: в 1690 г. грянула война с Францией, и в Пьемонт нахлынули войска.

Смерть Джулио Чезаре, нотариуса и подеста Сантены, была зарегистрирована его сыном Джован Баттистой в приходской «Книге мертвых» (Liber mortuorum) 4 ноября 1690 г.; усопшему было семьдесят два года[129]. Видимо, его дом оказался переполнен множеством бумаг, собиравшихся им в качестве судьи, подеста, нотариуса, нотабля и представителя власти. Предстояло установить границы его юридических полномочий при возобновлении тяжбы с Кьери, и тогда выяснилось, что документов нет; как следствие, потребовалось прибегнуть к опросу сантенцев. Несколько двусмысленный облик этого персонажа дополняется утратой свидетельств: «Бóльшая часть его записей была потеряна в ходе грабежей, которыми сопровождалось взятие французами Карманьолы [19 июня 1691 г.], а среди них было много относящихся к судебным актам»[130].

7. Мы привыкли представлять себе образование современных государств в европейском обществе Старого режима, обращая все внимание на социальные верхи и на лиц, занимавших определенное место в публичных институтах и тесно связанных с собственностью на землю и торговым оборотом. История Джулио Чезаре Кьезы, напротив, иллюстрирует конкретные действия предприимчивого политика, в рамках своей личной карьеры и новаторской активности меняющего правила, которыми руководствуется местное «общество рангов»[131], благодаря пробелам в противоречивых и нечетких нормах социума, только внешне кажущегося жестко организованным. Джулио Чезаре Кьеза был своего рода локальным лидером, местным функционером, посвятившим себя нелегкому делу посредничества между государством и общиной, между феодальными семьями, между крестьянами и господами. Его богатство заключается в сети его связей, деньги вкладываются не в землю или торговлю, а в смутно ощущаемую задачу сохранения и наращивания престижа, не до конца признаваемого законами и обычаями, в делегирование следующему поколению невещественного достояния, складывающегося из неустойчивых отношений и позиций, — конкретного, но нематериального наследия[132].

То, что произошло в Сантене, было частным эпизодом, который, однако, имеет универсальное значение для решения определенного типа вопросов, возникающих в связи с этой историей: о зазорах, не охваченных конфликтами или сосуществованием социальных групп, между центрами власти, продвигавшими разные нормативные системы, в чем-то пересекавшиеся, в чем-то противоречившие друг другу; в общем — о неустойчивом слое нотаблей, формировавшемся и действовавшем в политическом поле, в тысячах мелких эпизодов, расшатывавших «общество рангов», стараясь пробить неформальную брешь в социальной иерархии и придать ей мобильность, возможность смены социальных ролей. Савойское государство намеревается упрочить систему управления, взаимоотношения со старой и новой аристократией, способы взимания налогов, практику коммерциализации земли, политический контроль центра над политической периферией, пережившей разброд за пятьдесят лет политико-экономического кризиса. Но в то же самое время, в конце XVII в., общество, как нам представляется, было способно подсказывать, вносить свои предложения, защищаться, корректировать планы центра; местный политический класс располагал широкой инициативой. Именно густая сеть политических манипуляций, кроющаяся за внешней картиной отношений между двором, феодалами, государственными служащими, торговцами и клиром, ограничивает возможности централизации и контроля со стороны абсолютистского режима. Здесь отсутствует единообразный ответ на постоянное давление — речь скорее идет об организации взаимодействия между верхушкой общества, к этому времени глубоко коммерциализированной в своих главных связях и в городах, и крестьянством с его сложными и изменчивыми стратегиями, порождаемыми активной социальной культурой солидарности и конфликта, покровительства и притеснения, принципиально отличающейся от культуры господствующих классов.

В верхах время как будто остановилось: крупные откупщики налогов, аноблирующаяся буржуазия, мануфактурные предприятия начала XVII в. куда-то исчезают. Государство при Витторио Амедео II укрепляет свою власть в борьбе с аристократией, которая уже прочно внедрилась со своей идеологией и культурой в предложенные модели управления. Однако преобразовавшейся центральной власти гораздо труднее давалось налаживание связей с местным активным элементом, снова и снова отыскивающим лазейки в условиях инкапсулирования[133].

Локальная верхушка так и не становится обособленной группой, которая демонстрировала бы широкомасштабную сплоченность. Это противоречило бы ее специфической роли посредника между коммуной и государством, между социальными группами и отдельными экономическими реалиями. Она не выказывает способности к пространственной организации даже на не очень протяженной территории, оставляя сферу политико-экономического действия на региональном уровне другим группам — знати или буржуазии. Будучи по определению призванной оперировать в пустотах, оставляемых законами и социальными силами, она сталкивается с небольшими, но драматическими проблемами преемственности — прежде всего с проблемой передачи из поколения в поколение власти, построенной на престиже и посредничестве, на клиентелизме и компромиссах. Для Джулио Чезаре Кьезы задача по меньшей мере внешне выглядела просто: как сохранить и передать сыну Джован Баттисте, на которого он делал главную ставку, нематериальное наследие, вытекающее из достигнутого им положения? Он сделал из него священника, приходского викария своей общины, который контролировал социальную жизнь, текущую по ассоциативным и моральным каналам религиозного быта; у него были связи с семьями Роеро и Тана, имелись деньги. Но было ли этого достаточно в сравнении с положением других священнослужителей из самых заметных фамилий Сантены? И сохранится ли равновесие между нобилями консорциума, когда должность займет новый подеста? Впрочем, о Джован Баттисте мы знаем еще немного: он — скрипач, охотник, пресвитер — всегда жил в тени отца и до 1690 г. ни разу не был главным действующим лицом в нотариальных актах[134]. Конечно, он считал себя хорошо защищенным и должен был ощущать себя причастным к той неограниченной власти, которой отец, казалось, располагал внутри общины.

1. Итак, детство и юность Джован Баттисты прошли под знаком местных интриг: битва за юрисдикцию, власть синьоров, восхождение отца. Если структурное описание сообщества представило нам довольно статичную картину крестьянской стратегии, ставившей во главу угла социальные связи и поиск информации, что позволяло выстраивать поведение на основании ограниченной предсказуемости, то история отца Кьезы иллюстрирует динамические аспекты жизни этого общества.

Включение и инкапсуляция отдельных локальных реалий в рамки более универсальной и однородной политической, юридической, административной и экономической системы протекали медленно, однако при Витторио Амедео II они значительно ускорились. Местная реакция на эти новшества была разнообразной, но в том, что касается лидерства, результатом стало появление множества профессиональных политиков нового типа — индивидов, способных связывать и согласовывать потребности, стремления, ресурсы и традиции местного социума с соответствующими запросами, возможностями, ресурсами, юридической и административной системой общества в целом. Это было широкомасштабное и оживленное движение. Источником авторитета и влияния местных посредников в значительной мере служила несогласованность систем ценностей, норм и принципов, на разных уровнях определявших политическую жизнь общества.

В связи с этим возникает проблема легитимности, подтверждения власти с юридической и моральной точки зрения: если назначение Джулио Чезаре консорциумом и ратификация этого решения Сенатом придают ему официальный статус, то, исполняя должность подеста, он стремится придать ей новую законность с помощью неоднозначной защиты фундаментальных ценностей общины. Преодоление внутренних конфликтов представлялось важнейшей задачей, в том числе и для жителей Сантены в их совокупности: неопределенность социальных связей, порождаемая трениями между консорциумом, зажиточными собственниками и бедными крестьянами, вступала в противоречие с системой ценностей, разделяемых сообществом. Нельзя сказать, что создалась бесконфликтная ситуация, — скорее возникала бóльшая корпоративная сплоченность общины по отношению к внешней среде, и это было целью политики Кьезы. Межсемейные трения на время утихают благодаря иному распределению выгод.

Таким образом, положение Джулио Чезаре легитимно в силу способа его избрания. Однако в глазах общины и синьоров публичное одобрение его действий постепенно усиливает его позиции — благодаря призыву к единению местных сил, ставшему следствием нарушений закона, возникших в отношениях с внешними партнерами, Кьери и Турином.

История Джован Баттисты также сопряжена с посреднической ролью руководителя, однако легитимность и технические мотивации на сей раз иные, с самого начала связанные с универсальной проблемой перехода полномочий в относительно слабо формализованной ситуации, в которой и находятся посредники. Все же, чтобы приблизиться к еще более точному объяснению событий, заставивших Джован Баттисту предстать перед судьями Туринского архиепископства, нам необходимо остановиться на кризисе 1690‐х гг. Совпадение смерти отца с самым тяжелым политико-экономическим кризисом, с которым Пьемонт столкнулся после тридцати с лишним лет подъема, дополнительно обостряло проблему преемственности на верхах власти в коммуне.

Витторио Амедео II был тесно связан с Францией, прежде всего во время кампании против вальденсов, завершившейся в феврале 1687 г. Однако в дальнейшем он сблизился с Аугсбургской лигой, включавшей Империю, Швецию, Испанию, Баварию и небольшие германские государства, особенно после того, как с присоединением к ним Голландии и Англии был учрежден Великий альянс (1689) для противостояния господству Франции Людовика XIV в Европе. Французская оккупация Пинероло, контроль Казале, надежда приобрести имперские лены и получить королевский титул стали основными стимулами для перемены ориентации. Французское требование сдать Верруа и туринскую цитадель и отказ герцога Савойского привели к столкновению в Пьемонте. 18 августа 1690 г. Катина разбил испанские, имперские и савойские войска при Стаффорде.

С этого момента начинается драматический период в истории Пьемонта: финансовые затраты намного превысили расходы, понесенные в Войне за испанское наследство[135]. Смертность населения была огромной, особенно во время голода 1693–1694 гг., затронувшего всю Европу[136]. С 1691 по 1693 г. область между Карманьолой и Турином постоянно оставалась центром военных действий, враждующие армии перемещались по сельской местности, сжигая деревни и уничтожая урожай.

Впрочем, на первом этапе война не нанесла серьезного ущерба окрестностям Кьери: армия Катина после сражения при Стаффорде 18 августа выдвинулась к пригородам Карманьолы, но затем быстро отступила в направлении Пинероло. На следующий год, однако, начиная с 9 июня, когда город оказался захвачен французскими войсками, и до 8 ноября, когда он был освобожден и снова занят пьемонтскими, испанскими и имперскими силами, поля южнее Кьери разорялись набегами с обеих сторон. В частности, Вилластеллоне было почти полностью уничтожено пожаром, а отдельные отряды солдат жгли, грабили и убивали также в Сантене[137]. Именно тогда, как мы знаем из второй главы, был убит Агостино Доменино. Это случилось в сезон созревания хлебов и винограда, и нанесенный ущерб привел к тому, что урожай 1692 г. оказался самым скудным на памяти современников.

Однако за все десятилетие годом наивысшей смертности стал для Сантены 1691‐й — в отличие от других местностей, которые были затронуты войной и кризисом позднее и где кульминацией отрицательного демографического баланса стал неурожай 1693–1694 гг. Бедствия этих двух лет были связаны не только с бесчинствами солдат, хотя постоянные разорительные передвижения войск усугубляли бремя сбора чрезвычайного военного налога. Драматизма добавляли и климат, снег и ненастье: 28 июня 1692 г. град обрушился на здешние нивы, на которых уже налились колосья, и побил кислые грозди винограда, росшего на склонах холма. Мессер Витторе Вилла, нотабль из Андедзено, которому было тогда сорок девять лет, описывает это так: «Двадцать восьмого числа прошлого месяца июня, накануне праздника Святых Апостолов Петра и Павла, около двадцати часов небо нахмурилось, с ужасным громом и молниями с неба сходил сухой град в течение троекратного прочтения „Верую“, затем сопровождавшийся сильным ливнем». Далее он продолжает: «Град нанес огромный ущерб окрестностям Кьери, особенно виноградникам… Когда небо очистилось, я увидел, что почва стала белой, как будто покрытой снегом… Кусты винограда так пострадали, что остались совсем без листьев, веток и ягод, а посевы были сильно прибиты к земле, как после прохода конницы, и было видно, что их не стоило собирать даже на солому; и то же случилось с вишней мараской и плодами»[138].

В 1693 г. в этой местности, между Кумианой и Вольверой, снова велись военные действия — вплоть до битвы при Марсалье 4 октября. Затем их театр отодвинулся, и в течение года здесь ощущались только последствия боев, шедших в отдалении. Но на следующий год один из управляющих больницей Оспедале Маджоре в Кьери записывает на обложке счетной книги: «27 декабря (1694 г.) выпал снег высотой полфута, и с нового 1695 г. в феврале и в январе продолжился сильный снегопад, а в марте снова снег выпадал 8 и 9, и 10 апреля 1695 г. его высота достигала полфута. Самый первый снежный покров сошел 18 марта, а апрельский снег растаял 10‐го и 11‐го числа того же месяца». В том же 1695 г.: «Мы собрали небольшой урожай зерна, так что невозможно было запасти семена; и мараски собрали мало, а для посева проса летом навряд ли удастся навеять достаточно, хотя для варки просо хорошее; могу вам сообщить, что зерно стоит пять с половиной лир за эмину, и пять пятнадцать, а больше всего оно стоило 6 лир, вика же стоит 3 лиры за эмину, бобы — 4,10 за эмину. И хуже всего, что это относится не только к нашим местам, но и ко всем окружающим ее: везде были плохие всходы»[139].

Сам факт частого повторения подобных записей о метеорологических явлениях свидетельствует об ощущении исключительности переживаемого периода, возникшем у современников. Впрочем, это единственные нарративные источники для данного региона на всем протяжении войны, которыми мы располагаем, если исключить множество упоминаний о продаже домов и земель в нотариальных актах, где разорение и нужда выступают в качестве распространенной причины срочного отказа от собственности, иногда необходимой для выживания. Невозможно с точностью подсчитать демографические последствия тяжелого для Сантены периода: Джован Баттиста Кьеза держал приходские книги во все большем беспорядке, и хронология записей в них столь причудлива, что эти реестры, лишенные какой-либо систематизации и полноты, как легко предположить, являются плодом перенесения туда отметок о рождениях, браках и похоронах, сделанных на хаотически уложенных листочках. Несомненно, 1694 г. был ознаменован новым всплеском смертности, в последующих же записях начинают преобладать пробелы[140].

2. Итак, мы не располагаем прямым количественным показателем, относящимся непосредственно к коммуне Сантены. Как следствие, мне пришлось прибегнуть к более грубому средству измерения, которое зависит от слишком большого количества переменных, чтобы его можно было истолковать однозначно, и которое основывается на несовершенных данных. Тем не менее это серийный показатель, по всей видимости более или менее пригодный для изучения развития цикла: я имею в виду продажи земли, относительно которых в нотариальных актах всегда указывалось, произошла ли оплата к моменту сделки или деньги выплачивались в момент ее совершения (или даже позднее). Таким образом, речь идет не о суммарной стоимости сделок и не об общей площади земли, переходившей из рук в руки, для чего потребовалось бы больше данных или сведений о нотариусах, которые нам недоступны и не позволяют наметить тренд. Впрочем, сам способ функционирования рынка, обсуждавшийся в третьей главе, указывает на обманчивый характер рыночных сделок, если воспринимать их буквально. Избранный мною показатель представляется мне более значимым и более соответствующим логике общинного рынка, поскольку он исходит из предположения, что жители Сантены всячески пытались избежать продажи, отдалить ее, замедлить: анализ способа оплаты позволяет отграничить более или менее добровольные продажи (при которых оплата происходит в момент уступки) от вынужденных (вытекающих из имеющегося долга и участившихся в кризисное время). Временнóе соотношение между выплаченной суммой и переходом земельной собственности указывает на наличие прежней задолженности, при этом продажа является лишь неизбежным заключительным актом, наступавшим при чрезмерном росте долга, нотариальным заверением утраченной надежды вернуть (или получить обратно) ранее выплаченные (или одолженные) деньги или имущество. Из самих текстов актов ясно следует, что к продаже понуждает долг.

Таблица 5. Деньги, выплаченные до заключения контракта на продажу земли (расхождения в процентах от среднего)

График VI. Деньги, выплаченные до заключения контракта на продажу земли (расхождения в процентах от среднего)

Несомненно, следует учитывать запаздывания в нотариальной регистрации и тысячу других причин, способных привести к тому, что оплата предшествовала переходу собственности. Тем не менее результат представляется мне весьма значимым: он подводит итоги за три года (именно для того, чтобы обойти неопределенность при регистрации перехода собственности) в приведенных здесь таблицах, показывающих количественное расхождение со средней величиной за весь период в процентах контрактов на продажу, в которых оплата производилась в момент заключения сделки, по отношению к общему числу контрактов (средняя величина составляет 56,4 % применительно к денежной стоимости передаваемого имущества, 54,2 % применительно к площади и 51,3 % применительно к количеству сделок). Расхождение положительно, если процент продаж с непосредственной оплатой выше среднего, и отрицательно, если он ниже среднего, то есть если число продаж, относящихся к предшествующей оплате, возрастает.

среднее за весь период

Итак, если в среднем менее половины уступок имущества делалось в счет прежней задолженности, то за два периода число продаж, вызванных накоплением неоплатного долга, особенно велико: это «скудный» период 1679–1681 гг. (прежде всего 1679–1680) и военные годы, с 1691 по 1696‐й, с драматической кульминацией в 1691–1693 гг., когда целых 71,4 % стоимости проданной земли составляют суммы, полученные продавцом за неопределенное время, предшествующее составлению нотариального акта, санкционирующего переход собственности[141].

Впрочем, многие случаи самоочевидны, и уже тот факт, что документы о продаже содержат объяснение ее мотивов, говорит о желании оправдать рыночное поведение, которое еще не приобрело полной экономической обезличенности. Продажи совершаются «по причине идущей войны и трудных времен» (1693) или для того, чтобы «вложить эти деньги в благоустройство и ремонт дома в связи с пожаром, устроенным в 1691 г. французскими солдатами, стоявшими здесь на постое» (1695), а также потому, что «6 малых детей на иждивении остались без хлеба, вина, денег и вообще лишены всего и не знают, чем пропитаться… из‐за великой нужды и нехватки продовольствия в наших краях» (1679). Впрочем, чаще всего объяснением служит желание избежать конфискации за долги или заплатить за уже полученную провизию.

3. Многое изменилось в Сантене после смерти подеста и за время войны, и прежде всего в отношении сплоченности консорциума знати. В некоторых важных аспектах логика поведения нобилей отличалась от логики поведения местных нотаблей, и не только в силу разницы в размерах наследия, престиже, общественном положении, которые трудно подсчитать, но и благодаря величине пространства, в котором применялась их стратегия. Сантена была для них своего рода глубоким тылом, ассоциирующимся с родовым титулом, со старинной инфеодацией, как посредственная пешка на огромной шахматной доске, где можно было и требовалось тягаться с туринским двором на поле европейской политики в вопросах войны, дипломатии, церковных карьер. Тана и Бенсо принадлежали к влиятельной и древней знати. Прежде всего, именно Тана играли исключительную роль на протяжении веков — в соборе Кьери находился алтарный образ[142], заказанный ими для прославления рыцаря из их рода, убитого турками. В их доме было много изображений св. Алоизия Гонзаги, потому что они выдали свою родственницу за одного из Гонзага, и результатом этого союза стало появление на свет одного из величайших святых Контрреформы[143]. Таким образом, свои обязательства по отношению к Сантене они соизмеряли с более общей стратегией: защитой церкви, общением с издольщиками, участием в процессиях, посещением прихода, чтобы, войдя через предназначенные только для них двери, помолиться, сидя на фамильных скамьях, похоронами на родине — все это составные элементы их образа, для которого требовался мирный тыл, где следовало гасить скандалы и не выносить сор из избы даже на ассамблее знати Кьери или Турина, чья географическая близость не устраняла социальной и культурной отдаленности крестьянского селения. Это были два противоположных мировоззрения, поскольку жизнь и карьера местных нотаблей, в отличие от дворян, разворачивались исключительно на локальном уровне: в центре их престижа, их иерархии, их стратегий находилась Сантена, и оставить ее пределы рисковали лишь немногие смельчаки. Как следствие, неудачи одного феодала отражались на Сантене таким образом, что напрямую им невозможно было противостоять, но протекция, ощущавшаяся как нечто неизменное, как прочная основа семейной политики, могла изменить судьбу человека за несколько мгновений.

Именно это ожидало в будущем Джован Баттисту Кьезу: в то время как он надеялся выступить в роли преемника своего отца в местной социальной иерархии под надежным крылом семьи Тана, курсируя между ризницей и феодальным замком, его покровители разыгрывали тяжелую партию вдали от Пьемонта в момент, когда Витторио Амедео II не мог допустить крамолы среди знати ввиду разорительного столкновения с Францией. Война, которая требовала недвусмысленного выбора, неожиданно ограничила их возможности странствовать по европейским дворам в поисках славы и для накопления опыта. Многие пьемонтские аристократы встали «под знамена французского короля вопреки приказу Его Высочества», среди них был и граф Карло Амедео Маурицио Тана, сын Карло Эмануэле, наследник одной шестнадцатой сантенского феода[144].

После начала войны, 8 июня 1690 г., герцог Савойский приказал всем пьемонтским дворянам, находившимся во вражеском королевстве, вернуться на родину: ведь многие из них служили офицерами в армии христианнейшего короля. В начале 1691 г. новое герцогское распоряжение (от 16 февраля) предписывало провести расследование (начатое 23 числа следующего месяца) и установить, кто не подчинился приказу. На самом деле в хаосе военного времени трудно было понять, кто остался во Франции, кто вернулся и кто отправился в союзные или нейтральные земли.

Снова из Турина выезжают чиновники для сбора информации. Такова примитивная система административной проверки, заключавшейся в опросе очевидцев какого-либо проступка, распространенная практика контроля при жестком, но чрезмерно централизованном управлении, характерном для абсолютистского государства. Это расследование снова пробудило любопытство и дало пищу для кривотолков среди сантенских крестьян, судачивших на площадях и в тавернах.

До нас дошли лишь отрывочные сведения, не позволяющие точно установить, кто и сколько из членов семьи Тана остались во Франции. Капитан Марк’Антонио Гамбетта из Турина, получив приказ вернуться после двухлетней службы французскому королю в полку Ниццы, немедленно отправился в путь вместе с сантенским дворянином Бролья ди Ревелло; они прибыли в Пьемонт 9 января 1691 г., но заметьте — некий граф из Сантены, пехотный полковник, остался на службе у христианнейшего короля и командовал собранным им подразделением под названием «Сантенский полк». Впрочем, один из солдат высказал мнение, что речь шла о маркизе, то есть о втором сыне покойного маркиза Федерико Таны.

Другой капитан, сиятельный синьор Микеланджело Лоди, сражался как раз в Сантенском полку на службе его христианнейшего величества. В момент получения приказа полк находился в Лилле, но тех, кто ссылался на этот приказ или выказывал намерение ему подчиниться, арестовывали. Такая судьба ожидала и Лоди: он провел три с половиной месяца в тюрьме, а после освобождения удерживался в Бетюне на протяжении еще пятнадцати дней. Он не знал, который из Тана был его командиром; ему было известно только, что тот носил графский титул, и описывал он его так: «В эти пятнадцать дней я видел названного графа из Сантены, который еще был полковником этого полка, но одевался в коричневый кафтан, подпоясывался кожаным поясом с прикрепленной к нему цепью и носил длинную бороду. Он ел с отцами из ордена св. Филиппа в Бетюне и жил в комнате, из которой имел доступ к этим отцам».

Итак, в июне в Сантене и Кьери проводился опрос некоторых лиц, чтобы установить, кто из семьи Тана отсутствует[145]. Микеланджело Монту говорил о старшем сыне покойного графа Карло Эмануэле, первого оруженосца принцессы Луизы Савойской. Он жил в ее дворце в Турине вместе с матерью Маргеритой и арендовал дом «около монастыря Сан-Томмазо». Однако два года назад он женился на дворянке из‐за Альп и уехал во Францию. Факт отъезда с супругой из овернской семьи Кондильяк (в действительности речь идет о Жанне де Бельфор Камиллин) подтвердил также Томазо Россо из Кьери.

Результат опроса в конечном счете выглядел убедительно, так что по приказу герцога 23 сентября 1694 г., после ряда угроз и отсрочек, имущество графа Карло Амедео Таны было конфисковано, включая ферму и дворец в Сантене со всей мебелью, чанами, бочками и вином в объеме двадцать шесть карр, а также ферму в Камбьяно, дворец в Кьери и другую феодальную и нефеодальную собственность; в общем, все то, что граф Тана в качестве старшего сына получил в 1678 г., когда ему исполнилось девятнадцать лет, по завещанию отца. Таким образом, на протяжении всей войны, до 1695 г., часть семейства Тана находилась в опале, хотя мать и брат, мальтийский рыцарь дон Франческо Луиджи, и рыцарь Амедео остались верными Савойской династии, причем первый из них служил капитаном в полку Крочебьянка, в герцогстве Аоста.

Для нашего рассказа не представляет непосредственного интереса, как закончилась история с семьей Тана, но об этом стоит вкратце упомянуть: уже в 1695 г. «десница монарха» была «совлечена с имущества» ввиду обязательства Карло Амедео приехать в течение года. Он вернулся со всей семьей, и 4 июня 1697 г. герцогским указом ему было даровано полное освобождение, гарантированное «его присутствием в Пьемонте». Но и эта обязанность оказалась снята 25 февраля 1699 г.[146] Как видим, измена одного из членов рода не нанесла непоправимого вреда его карьере, власти его и его дома в савойских владениях; напротив — в XVIII в. Тана занимали почетное место среди знати, приближенной ко двору. Однако врéменная опала имела тяжелые последствия для маленького политического мирка Сантены: она неожиданно повлияла на судьбу семейства Кьеза, и Джован Баттиста даже не заметил, что обстоятельства повернулись против него.

Оживилось и семейство Бенсо. Пятидесятилетний мир между синьорами перемежался процессами, тяжбами, ссорами, которые демонстрировали определенную готовность идти на уступки друг другу ради поддержания неустойчивой солидарности. В каждой ветви существовали внутренние трения с привлечением судей для получения разрешения на наследование по женской линии, для оспаривания прав на какое-нибудь церковное имущество, для установления первородства. Несколько браков между Тана и Бенсо поддерживали внутреннюю солидарность до начала 1660‐х гг., когда скончались Лелио Тана и его супруга Зенобия Бенсо, поженившиеся в 1603 г. Семьи выступали союзниками в конфликте из‐за юрисдикции с Кьери, а в 1680 г. — в тяжбе против сборщиков налогов коммуны Камбьяно, которые хотели взыскать задолженность по якобы феодальным землям[147]. Между семьями существовали долговые обязательства, из‐за чего на некоторое время было заведено судебное дело, вскоре завершившееся соглашением, после того как в 1685 г. аббат Карло Джован Баттиста Бенсо, вызванный в суд за неуплату долга в 750 лир, добился от аббата дона Джулио Чезаре Таны отсрочки на семь лет (выплата была ему вменена приговором архиепископа от 2 июня 1685 г.)[148]. Однако в 1690‐е гг. трения возобновились: происходила концентрация долей феода в руках семейства Бенсо и одной из ветвей семейства Тана, что привело к открытому конфликту в начале следующего десятилетия. Безусловно, истребование имущества Карло Амедео Маурицио в герцогскую казну стало мощным стимулом к нарушению спокойствия: род Бенсо захотел получить неограниченный контроль над феодом Сантены, а то и безраздельное владение им. Пока достаточно сказать, что, хотя все эти интриги велись скрытно (по крайней мере, до нас не дошло ни одного документа на этот счет), атмосфера, в которой действовал Кьеза, сгустилась в том числе вследствие подрыва солидарности синьоров, неожиданно перенесшего международные распри на местный уровень.

4. Джулио Чезаре Кьеза умер перед началом этого драматичного периода. Если бы он был подеста в трудную пору тяжелейшего кризиса, возможно, ему не удалось бы воспользоваться преимуществами долгого мира, воцарившегося при его управлении, периферийным положением местечка, смягчением напряженности, обостренной политическим конфликтом с внешней средой в условиях корпоративной реальности. Разумеется, искать ответ на этот вопрос было бы излишним. После смерти Джулио Чезаре могло казаться, что его статус нотабля в полном объеме унаследует Джован Баттиста, старший сын, которому предстояло действовать в новой ситуации.

В самом деле, Джован Баттиста занимал заметное место в социальной иерархии и должен был размышлять о том, как извлечь из этого выгоду. Сантена являлась небольшим приходом, обедни, заказываемые четырьмя братствами — Тела Господня, Розарио, св. Марии Заступницы (Суффраджо) и Дисциплинантов, а также находившейся в процессе становления корпорацией Умилиаток, — не отличались роскошью; земли, принадлежащие приходу, не приносили больших доходов, и семейных денег было не так много. Смерть Джулио Чезаре, война и аграрный кризис, нарастающая нищета должны были представлять угрозу положению Джован Баттисты. Уход отца мог сразу же спровоцировать кризис. Связь с семейством Тана, фамильный престиж, священнический сан — вот, в сущности, все богатство Джован Баттисты. На протяжении четырех лет он, видимо, полагал, что этого достаточно, что престиж можно перевести и преобразовать в материальные ценности простейшим механическим способом, запросив за свои услуги больше денег, чем обычно, и призвав к дарениям тех, кому, по его мнению, следовало осуществлять их добровольно, тех, кто, возможно, в более благоприятной ситуации сделал бы такие дарения его отцу. История попытки монетизировать свое социальное положение, превратить в деньги накопленный и унаследованный престиж как некую измеримую величину — как будто бы он не зависел от стиля поведения и мнений жителей Сантены, как будто бы это была ценность, которую можно унести с собой, — тесно связана с идеологическими механизмами, пронизывающими всю экономическую сферу. Материальные блага и нематериальные ресурсы не воспринимались как относящиеся к разным категориям вещей: первые — ввиду их неотъемлемой связи с персонализированным миром отношений, вторые — ввиду приписываемой им ощутимой конкретности, изначально независимой от субъективности социальных отношений. Во всяком случае несомненно, что за четыре года, прошедшие с момента смерти Джулио Чезаре, Джован Баттиста сумел поссориться со многими сантенцами и вновь внести раскол в сообщество, истерзанное войной и голодом, оказавшись, наконец, под судом архиепископа по щекотливым обвинениям, связанным с его злоупотреблением ролью приходского священника. Но обратимся к фактам.

Возможно, епископский трибунал получил анонимные доносы или подвергся давлению со стороны семьи Бенсо. Суду пришлось отнестись к ним серьезно и назначить расследование, чреватое риском умножить пересуды, ходившие среди обитателей Сантены, и дать им новую пищу. 10 августа 1694 г. окружной викарий города и провинции Кьери, высокопреподобный синьор Карло Бенардино Тальпоне, коллегиальный доктор богословия, архипресвитер славной Коллегиальной церкви Санта Мария делла Скала в городе Кьери, при участии дона Антонио Торретты, уроженца Сантены, в качестве представителя казны окружного викариата и, вероятно, знатока местных условий, отправился в Сантену для проведения расследования[149].

Было опрошено восемь лиц, выбор которых достаточно полно отражал социальную структуру сообщества, за исключением бедного крестьянства. Речь шла о двоих несчастных, назвавшихся сельскими тружениками, но не имевших земли, портном, хирурге, хозяине остерии, негоцианте, издольщике и собственнике недвижимости. Ниже мы увидим, кто именно разоблачал неблаговидное поведение священника Джован Баттисты, но прежде всего следует заметить, что сообщаемые факты относятся именно к периоду, последовавшему после смерти его отца, — с конца 1690 до июля 1694 г.

Обвинения однотипны и относятся к похоронным обрядам, незаконному использованию фондов и имущества братств и пропущенным обедням. Имена заинтересованных лиц неоднократно всплывают в показаниях допрошенных, поэтому очевидно, что в городке много говорилось об этом деле, каждый эпизод передавался из уст в уста, комментировался, будучи достоянием общественного мнения.

Антонио Черветто по прозвищу Магеро, тридцати пяти лет, деревенский житель, бедный и неграмотный, привел самый давний факт из тех, о которых рассказывали свидетели. Он относился к последним месяцам 1690 г.: «Около четырех лет назад, когда моя мать Маргарита отошла в лучший мир, я отправился к Его Высокопреподобию Дону Джованни Баттисте Кьезе, священнику нашего прихода, и попросил его, ввиду моего нищенского состояния, проявить милосердие и похоронить мою мать, а я в ближайшее время и в дальнейшем постарался бы по мере возможности дать ему возмещение. На это он отвечал, что не может этого сделать и хотел бы получить сначала плату. Я добавил, что дам ему две лиры, и это все, что я могу сделать, но он настаивал, что приступит к погребению, только когда получит возмещение, и говорил, что у меня есть постельное белье. Я возразил, что у меня только две простыни, оставшиеся от покойной, и в конце концов он объявил, что ему известно о наличии у меня ружья, которое он оценит в двенадцать лир, так что вместе с предложенными ему двумя лирами это составит четырнадцать лир, и тогда он ее похоронит. Я был вынужден согласиться, послал за названным ружьем и после того, как выдал ему упомянутые две лиры, он совершил обряд захоронения». Мессер Франческо Грива, портной, мессер Мартино Торретта, хозяин остерии, и синьор Бартоломео Тезио, аптекарь, также ссылались на эпизод с Антонио Черветто, который, наряду с другими случаями, способствовал распространению «в нашем городе общего мнения и слухов, что сей синьор священник, прежде чем приступить к обряду похорон, всякий раз желает заранее получить возмещение, невзирая на то, обращаются ли к нему состоятельные лица или бедные». После упомянутого случая 1690 г. бывали и другие.

Мессер Франческо Грива, сын покойного Маттео, двадцати одного года, портной, грамотный, рассказывает: «Примерно три года назад моя бабка Катарина Грива после долгой болезни почувствовала приближение смерти, и когда ее посетил все тот же Преподобный синьор дон Джован Баттиста Кьеза, священник нашего города, она обратилась к нему буквально со следующими словами: „Синьор священник, если я умру, пусть Ваша Милость не оставляет меня без погребения, а я за отпевание поручу отдать вам мои гранаты“. После этого она умерла, и за погребение моей названной бабки я отдал ему четыре подвески с гранатами, переплетенные золотом, и если считать по их справедливой стоимости, ими можно было оплатить упомянутое погребение и сверх того еще два похоронных обряда, совершенных им же над моими сестрами. Но когда мы с названным синьором священником стали подводить счеты, он пожелал оценить эти гранаты всего в восемь лир, не приводя никакого обоснования данной им справедливой цены и стоимости, в то время как я оценивал их гораздо выше».

Кьеза, как явствует из свидетельств, в 1693 г. надолго заболел, и почти на протяжении всего года его замещало другое лицо. Только в начале 1694 г. он возобновил свою деятельность, но его поведение не изменилось.

Вскоре произошли еще два казуса, которые, по всей видимости, стали причиной доноса. Мартино Тоско ди Гульельмо, сорока лет, деревенский житель, неграмотный, не владеющий имуществом «никоего рода», рассказывал: «Этой весной у меня умерли сын и дочка в возрасте меньше трех лет, за два дня подряд. Я отправился к Его Высокопреподобию Синьору Джован Баттисте Кьезе, нашему приходскому священнику, с просьбой оказать мне милость и похоронить моих детей, приняв во внимание мою скудость и нищету. На это он отвечал, что хочет непременно получить плату, хотя я неоднократно приводил доводы о своей бедности. Ввиду его настояний, поскольку синьор священник настаивал, чтобы ему было уплачено до похорон, мне пришлось взять в долг семь лир и отдать ему; получив деньги, он приступил к обряду погребения названных детей». Вскоре, в апреле, умерла жена Мартино Бартоломеа, и история повторилась снова. Священник отказался «совершить похороны, пока я не принесу ему красную ратиновую кофточку моей жены, почти новую, которая стоила мне, когда я ее купил, семнадцать лир. Я это сделал, и он взял ее за похороны, последовавшие сразу вслед за этим, и добавил, что хочет получить еще пятнадцать лир, которые я могу заплатить, принеся ему рыбы или отработав».

Еще более мрачную историю рассказал мессер Гаспаре Саротто, негоциант пятидесяти пяти лет, грамотный, владелец имущества более чем на 500 лир: «Примерно в начале последнего Великого поста скончалась Анна Слепая, или Савойская. Накануне кончины к ней пришел Его Высокопреподобие Синьор Джован Баттиста Кьеза, священник нашего городка, и когда он ее исповедал и причастил, она сказала, что завещает ему все свое имущество, при условии что он ее похоронит, а на оставшиеся средства отслужит несколько обеден. После ее смерти, не будучи лицом заинтересованным, хотя она жила в доме, принадлежащем мне и моему брату, я просил Кьезу приступить к погребению, но синьор священник отказался, повторив несколько раз, чтобы я выступил гарантом в этом деле. Я отвечал, что не хочу в него вмешиваться, так как сам синьор священник является наследником, и поскольку он упорно отказывался приступить к похоронам, я был вынужден протестовать и требовать, угрожая, что ввиду бедности моих детей должен буду, вопреки приличиям, договориться, чтобы ее отнесли в церковь. Так как синьор священник не откликнулся на мои заявления, мне пришлось нанять могильщиков, чтобы они доставили ее в приходскую церковь. И хотя синьор священник об этом знал, он не позаботился ни о ее отпевании, ни о благословении, так что те же могильщики должны были предать ее земле. После чего синьор священник сказал могильщикам, чтобы они ее откопали, но этого не случилось, так как могильщик сбежал».

Истории с похоронами, рассказанные несколькими свидетелями, стали лишь одним из обвинений, выдвинутых против Джован Баттисты. Второе обвинение оказалось связано с его неправомерным вмешательством в финансовое управление имуществом религиозных братств. Претензии высказывали администраторы, которые в разное время распоряжались пожертвованиями и устраивали церемониалы приходских ассоциаций. Кьеза требовал, «чтобы управляющие… передавали ему всю милостыню, собранную для содержания этих братств их членами, под предлогом совершения обеден, потому что синьор священник не может удовлетвориться такими суммами пожертвований на обедни, недостаточными и ничем не оправданными, особенно в этом году, когда он долго болел и не мог служить». Викарий Тальпоне допросил нескольких управляющих компаниями, в частности Джован Бартоломео Моссо, издольщика графа Бенсо, двадцати пяти лет, неграмотного, владельца имущества на 400 лир с лишним, управляющего компанией дель Суффраджо (Марии Заступницы) с марта 1694 г., который сказал, что «синьор священник неоднократно спрашивал меня, есть ли у меня деньги братства, и настаивал, чтобы я заплатил ему для совершения обеден, и я был вынужден передать ему в несколько приемов около двух дублонов [то есть 30 лир]… Более того, он несколько раз говорил мне, чтобы из сборов, которые я проводил для компании, половину пожертвований я отдавал ему для распределения среди бедных, а другую половину оставлял для содержания братства. Но правда заключается в том, что, когда я вступил в должность управляющего, я получил от своего предшественника всего одну лиру из кассы». Еще более серьезными с точки зрения приведенных цифр явились заявления управляющего братством Тела Господня мессера Мартино Кавальято, сорока лет, деревенского жителя, владельца имущества на 300 с лишним лир. Он покинул должность управляющего в прошедший праздник Тела Господня, имея в кассе 30 дукатони (165 лир). Он был вынужден вручить их священнику, «хотя знал, что тот не мог отслужить столько обеден на указанную сумму, так как долгое время хворал».

Наконец, еще два обвинения. Первое относится к краже в приходской церкви, а именно в капелле Тела Господня, о чем священник заявил властям. Портной Грива рассказывал, что Габриеле, брат Джован Баттисты, весной 1694 г. принес «обойную портьеру, как было видно, перекрашенную, чтобы сделать из нее пару чулок, каковые я и сшил. Многие жители нашего города, посещавшие мою мастерскую, признали, что обрезок этой портьеры, оставшийся от чулок, и сами чулки соответствуют обивке часовни братства Тела Господня в приходской церкви, которая была украдена, и сделаны из той же материи». Гаспаре Саротто подтвердил этот факт.

Второе обвинение выдвинули в своих показаниях Мартино Торретта, Джован Бартоломео Моссо и Бартоломео Тезио. Они рассказали, что «бóльшая часть жителей нашего местечка в первое воскресенье текущего месяца [августа 1694 г.] лишились обедни, хотя ожидали, что ее отслужит, по обыкновению, названный синьор священник; и случилось это потому, что синьор священник отсутствовал; говорили, что он отправился на охоту».

До 3 ноября Джован Баттиста не приглашался в Турин для отчета в своем поведении. Когда же его вызвали, он предстал перед Джован Баттистой Бассо, апостольским протонотарием, каноником архиепископской церкви и генеральным викарием туринского архиепископа, и перед преподобным доном Джован Франческо Леонетти, генеральным финансовым прокурором курии. Впрочем, слушание было кратким и не имело серьезных последствий. Джован Баттиста отклонил все обвинения, выдвинутые против него в связи с погребением скончавшихся прихожан, но признал эпизод с чулками Габриеле, сшитыми из ткани портьеры капеллы Тела Господня, которая износилась и подлежала замене. Применительно к братствам он провел четкое разделение: «Неправда, — сказал он, — что я вмешивался или когда-либо имел намерение вмешиваться в дела компании Дисциплинантов; что до прочих, то я придерживаюсь обыкновения моих предшественников, и если я получал что-то за мессы, то служил их вовремя». Наконец, он допустил, что отсутствовал в первое воскресенье августа: он отправился в Веццу в предпоследний день июля, чтобы навестить своего зятя, врача Карло Франческо Массиа, «который был болен. Я направился… в дом вышеназванного синьора врача, и по такому случаю меня вызвались сопровождать мой брат и племянник, они взяли с собой охотничьих собак и силки для синьора врача, моего зятя, который меня об этом просил. Что касается пропуска обедни, то это случилось не по моей вине, а из‐за священника, которого я оставил на время моего отсутствия». После двух дней ареста, по-видимому лишь благодаря снисходительности поверенного Паскаля из Турина, он получил своего рода прощение с обязательством больше не совершать подобных поступков. Кьеза дал клятву и предоставил в качестве «обеспечения» все свое имущество, чтобы гарантировать свое хорошее поведение.

На первый взгляд, в этом персонаже трудно узнать Джован Баттисту Кьезу, с которым мы познакомились в первой главе, когда он три года спустя после этих событий начал свою проповедь в местечках, окружавших его приход. За эти три года многое изменилось в Сантене, а возможно, и в голове самого Джован Баттисты — по крайней мере в его представлениях о дозволенном и недозволенном и о роли нотабля в крестьянском сообществе. Но прежде чем говорить об этом, мы должны рассмотреть вопрос о том, как смерть Джулио Чезаре и особенно война с Францией повлияли на расстановку сил не только внутри консорциума синьоров, но и среди жителей поселка.

Ухудшение экономической ситуации, война и кризис консорциума привели к тому, что употребление власти стало более произвольным и вызывало протесты на всех уровнях местного социума. Каждая из групп получила стимул к пересмотру своих позиций, к смене стратегии, к активному поиску нового и более выгодного равновесия. Все это привело к обличениям Джован Баттисты: сначала они были анонимными, но вскоре стали знаменем определенного лагеря. На фоне сложной картины возрождающейся фракционной борьбы, захватившей весь городок, начала действовать определенная социальная группа, и один из испольщиков, клиент семьи Бенсо, выступил вместе с нотаблями против викария.

1. Кем были враги Кьезы в коммуне? Как можно было видеть, в годы, предшествовавшие выдвижению его отца на должность подеста городка, двадцать семейств землевладельцев выступили против синьоров консорциума. Ничего удивительного, что нечто подобное произошло и теперь, но с точки зрения юрисдикции ситуация изменилась: уже не было сплоченного блока синьоров, который хотел бы изъять феод из-под контроля администрации и казны города Кьери, а чиновники последнего уже не пытались как бы скрыть само существование поселка. Централизаторская политика Витторио Амедео II, аграрный кризис и война, авантюрная история графа Таны и дерзкое поведение священника внесли свои коррективы: Тезио, Саротто, Грива, Моссо, Торретта, группа нотаблей, испольщик и несколько ремесленников донесли на викария епископским властям. Все фамилии, фигурирующие в этой истории, уже присутствовали в письме, составленном в 1643 г. сантенскими собственниками, вступившими в конфликт с консорциумом и желавшими соединения с городом Кьери. За это время несколько семей исчезли (Рессиа, Таскеро), другие присоединились к тем, кто давал показания; группа, состоящая из самых богатых нотаблей сообщества, снова пришла к единому мнению.

В рамках небольшого городка вырисовывается скорее случайная картина общественных сил. Нотабли, о которых часто говорилось выше, внешне кажутся самой неопределенной группой, состоящей из тех, кто не входит в остальные социальные слои Сантены. Это обстоятельство обусловлено разнообразием их занятий, длительным отсутствием на политической сцене в качестве особой силы — после мимолетного объединения в связи с проблемой пастбищ для овец. Наконец, слабость вертикальных связей ведет к тому, что деятельность нотаблей представляется нам довольно бледной и протекающей в нейтральном и инертном социально-политическом пространстве.

Самые нищие крестьяне постоянно испытывали нехватку пищи, что быстро приводило к клиентской зависимости от знати, испольщиков, землевладельцев, дававших им разовую работу или подаяния. Небольшие земельные наделы не позволяли им жить натуральным хозяйством и делали маргинальной группой на политической сцене. Их жестоко эксплуатировал Кьеза между 1690 и 1694 гг., произвольно вымогая деньги за похороны и обедни; но они же являлись его последователями во время проповеди вплоть до 1697 г. Испольщики, в свою очередь, были социальным слоем, по определению характеризовавшимся клиентской зависимостью от нобилей, собственников ферм, которые они арендовали, хотя они, как мы видели, относились к работодателям настороженно и были готовы к конфликтам. У самих нобилей в общине Сантены иерархическое деление отсутствовало: мелкого дворянства не существовало. В консорциуме царило равенство, которое корректировалось только в зависимости от пропорций долей юрисдикции, но у дворян имелись другие феоды, другие властные полномочия, другие заботы за пределами Сантены.

Среднее положение занимали нотабли. Их благосостояние покоилось на владении землей и на профессиональной практике разного рода, зачастую совмещавшей несколько видов деятельности, связанных с землей, ремеслами, торговлей, церковью и свободными искусствами, что приносило более или менее превышающий минимальные потребности доход. Наличие организованной сеньориальной власти, располагавшей собственным аппаратом, исключало для этих людей возможность занимать административные должности ради увеличения своего влияния на месте. Если мы будем называть нотаблями «тех лиц, которые в силу своего экономического положения способны осуществлять в качестве второго рода занятости постоянную деятельность внутри определенной группы, руководя или управляя ею… и которые пользуются в обществе уважением, независимо от того, на чем оно основано, но которое дает им возможность претендовать на должности»[150], то в Сантене перед нами предстает сословие, которое не в состоянии реализовать свое призвание, тем более что отсутствие юридического оформления коммунальной автономии усугубляло недовольство неограниченным произволом власти синьоров. Иное дело Кьери, как и другие города и местечки: они имели сословное представительство на уровне общины, что позволяло согласовывать интересы аристократов и коммерсантов и служило сантенским нотаблям наглядной политической моделью, допускавшей совмещение автономных форм реализации власти и престижа в одном городе.

Управление Джулио Чезаре Кьезы на долгое время создало ситуацию, когда изоляция сантенских нотаблей оказалась более приемлемой: это был режим, направленный на защиту их достояния, предоставлявший экономические преимущества, связанные с отсутствием централизованного взимания налогов, которое заменялось менее обременительными экономическими стеснениями, основанными на традиционных правах синьоров. Городок находился в тени благодаря юрисдикционной неопределенности, которую подеста старался сохранять. В 1690‐е гг. пятидесятилетний перерыв закончился; централизаторская политика Витторио Амедео II и финансовые нужды государства, подвергшегося испытанию тяжелой войной, снова стали угрозой для автономии этого забытого местечка. Перед нотаблями встали те же проблемы, которые заставили их занять сторону Кьери против консорциума в 1643 г.

Нотабли должны были испытывать некоторую враждебность к Джулио Чезаре, хотя та и оставалась скрытой. Джулио Чезаре всегда сторонился привычной для их семейств стратегии, отказываясь скупать землю, использовать владение недвижимостью в качестве самой надежной гарантии престижа на местном уровне, которую можно было передавать по наследству как материальный символ успеха. Поэтому у нотаблей Сантены имелось еще больше оснований выступить против Джован Баттисты. Самыми богатыми и уважаемыми среди них были Тезио. Бартоломео, глава семьи в последнем поколении, участвовал в выдвижении обвинений против Джован Баттисты, а за пятьдесят лет до этого Джованни Антонио, его дед, подписал вместе с другими письмо к подеста Кьери. Как следствие, нам стоит изучить историю этого семейства, которое во многих отношениях является показательным для всей группы, с точки зрения экономической и социальной стратегии. Впрочем, история Тезио особенно репрезентативна, поскольку многие горизонтальные связи соединяют его с другими нотаблями Сантены и окружающих городков: с Романо, Раццетто, Кастанья и Негро.

2. И вновь, как и в случае с издольщиками, стратегия Тезио и нотаблей в целом — это коллективная стратегия, относящаяся к целой семейной ветви, а не к отдельным супружеским парам, хотя в финансовых документах они фигурируют по отдельности, если речь идет об их местожительстве или имуществе. Формально разделенные, они координируют свое поведение и вырабатывают общую политику завоевания престижа. Это позволяло действовать в обществе с помощью клина, образованного иерархией ядер и индивидов, выстраивающейся в пирамиду. Все ресурсы при этом работали на единую стратегию, которая выдвигает на первый план одну супружескую группу или, чаще, одного индивида, а от него ресурсы, престиж и безопасность распространяются в обратном направлении на все ядра, образующие ветвь. Эта модель характерна не только для рассматриваемой группы: мы видели, что сходная политика установления родственных связей была чрезвычайно распространена среди крестьянских семей, а также семей горожан, и, разумеется, не только в данном сообществе. Она предусматривает скрытое неравенство внутри схемы юридического паритета при передаче имущества, когда упор делался на одного из братьев, который при теоретически идентичных условиях распределения материальных благ становится уважаемым нотаблем, вокруг которого все остальные члены семьи образуют фактическую иерархию, кроющуюся за правовым равенством.

Семья Тезио

Анализ сетевых связей, концентрирующихся вокруг одного индивида, или, как в данном случае, анализ всего блока родственников рисуют гораздо более сложную картину, чем та, которую предлагает нам типология формальных структур, не учитывающая отношений каждого ядра с внешней средой. В самом деле, если бы мы рассматривали потомков Джованни Антонио Тезио по отдельности, то не заметили бы многие подробности, в частности любопытное чередование деятельности отцов и сыновей, которое приобретает полный смысл, когда мы рассматриваем роль и позицию каждого человека в рамках общей семейной политики.

Ветвь состоит из четверых детей (трое сыновей и одна дочь) Джованни Антонио. Когда Тезио появляются на горизонте, в 1673 г. (я заводил карточки начиная с 1670‐х гг.), дочь, имя которой неизвестно, вышла замуж за врача Джан Джакомо Кастанью родом из Камбьяно, располагавшего большим богатством и престижем, которые теперь распространялись и на Сантену — в том числе потому, что его дядя, Джованни Франческо, стал в 1631 г. приходским священником и оставался в должности до своей смерти в 1659 г. Из трех сыновей Джованни Антонио Тезио Франческо, старший, аптекарь, к этому времени уже умер, оставив четырех сыновей и одну дочь. Маттео, второй сын, переселился в Вилластеллоне, где он имел собственность и торговал зерном; там он и умер между 1668 и 1674 гг.; у него был один сын и одна дочь. Томмазо, третий сын, был еще жив и скончался в 1689 г., имея сына и трех дочерей; у него было довольно большое имущество, свыше 8 джорнат земли, дом с садом и огородом, он торговал зерном и носил фамилию Бадон. Как видим, несмотря на существенную отрывочность данных, уже это поколение семьи (связи которого нам до конца не известны) имело в своем распоряжении некоторое количество земли, практиковало профессию аптекаря, коммерцию, а благодаря браку с семьей Кастанья оказалось включено в богатый и влиятельный круг медиков. Занятия семьи дифференцированы; ее стратегия, как мы увидим, основывается на передаче и умножении земельных площадей, профессиональных навыков и имеющихся связей.

Следующее поколение просматривается более четко, поскольку оно действует в разгар изучаемого периода, для которого имеется больше данных.

Вот чем занимались дети аптекаря Франческо: старший, Карло Томмазо, родившийся в 1631 г., посвятил себя земледелию; второй, рожденный в 1634‐м, стал священником, — преподобный дон Джованни Амедео; третий, синьор Джованни Антонио, был хирургом, а четвертый, Джованни Баттиста, торговал зерном и владел недвижимостью. Ремесло аптекаря унаследовал племянник, которого также звали Джованни Антонио, это был сын Томмазо, обрабатывавшего принадлежавшие семье земли. Сын Маттео, Томмазо, отошел от семейной политики, после того как отец перебрался в Вилластеллоне и породнился с родом Романо, богатейшими торговцами кожей, собственниками и издольщиками в Сантене и Вилластеллоне, ответвление которого, занимавшееся коммерцией, позднее переселилось в Кьери. Как видим уже здесь, направления деятельности сохраняются и расширяются в рамках всего родственного блока, но передача эстафеты происходит не столько от отца к сыну, сколько от дяди к племяннику, в зависимости от наиболее подходящего возраста, этапа жизненного цикла и условий наследования.

Следует упомянуть и о родственных альянсах: ответвление Томмазо стало в некотором смысле ответственным за закрепление уже довольно тесного родства с Раццетто, другими местными нотаблями, которые также были собственниками, врачами и духовными лицами; из этой семьи происходила жена Франческо. Маддалена вышла замуж за мессера Агостино Раццетто, самого главного представителя семейства, но брак продлился недолго из‐за ее смерти. Новым подтверждением союза стала женитьба родственников третьей степени, аптекаря Джованни Антонио с Джованной Марией Раццетто в 1701 г.[151]

В новом поколении наиболее сильные позиции удерживал преподобный Джованни Амедео, который управлял бенефицием, связанным с одной из капелл Бенсо, но ему не удалось стать приходским священником вместо Джован Баттисты Кьезы (если допустить, что он претендовал на эту должность).

При обращениях за нотариальной регистрацией в большинстве случаев частых покупок и единичных продаж именно Джованни Амедео доверялось представлять всю семью. У него, естественно, не было прямых наследников, и целью приобретения земли являлось усиление всего куста в целом, также с учетом того, что собственность священника было легче избавить от уплаты феодальных и коммунальных сборов. С 1673 по 1693 г. он приобрел или получил по обмену, единолично или вместе с родными и двоюродными братьями, согласно пятидесяти контрактам, 27,28 джорнаты земли и 5 домов, а продал 10 джорнат и 5 домов, истратив 3869,13 лиры против 1880,10 полученных. Похоже, что его оборот долговых обязательств, в отличие от других нотаблей, был невелик: его больше интересовало установление престижных связей. Например, следует обратить внимание на то, что Тезио входили в круг местных врачей и духовных лиц; они были связаны с семьей Кастанья из Камбьяно, заполучив в свои ряды дядю, ставшего опекуном племянника-хирурга Джованни Антонио и внука-аптекаря после смерти их отцов; а также с Раццетто. В обеих семьях репертуар профессиональной диверсификации основывался на трех элементах: врач — священник — землевладелец. Но и это еще не все: в 1670‐е гг. преподобный Тезио являлся опекуном врача Оттавио Негро из Печетто, сына чиновника и брата священника дона Витторио Негро, который будет сопровождать Джован Баттисту Кьезу во время его выездов в качестве экзорциста.

Роль Джованни Амедео демонстрирует не только его активное участие в семейных приобретениях; он также выступает постоянным проводником политики поддержки и перераспределения: дарит земли братьям, кузенам, племянникам. Высшей точки эта деятельность достигает в 1680 г. при переходе в совокупности 27,50 джорнаты от его брата-хирурга в обмен на 3000 лир в результате фиктивной сделки, поскольку эти земли должны вернуться к хирургу в качестве наследства. Впрочем, священник и его брат-хирург составляют тандем, который является душой всего комплекса социально-экономических связей семьи, ведь и Джованни Антонио активно действует на земельном рынке сообщества: двадцать один контракт на приобретение 32,89,9 джорнаты (на 3444,13,7 лиры) и на продажу 18,78,7 джорнаты (низшего качества, так как за них выручено всего 330 лир).

Семейный куст переживает трудные времена в годы кризиса, пришедшегося на последнее десятилетие века: между 1691 и 1694 гг. один за другим умирают Карло Томмазо, священник Джованни Амедео и хирург Джованни Антонио, что сопровождается сложной перегруппировкой имущества и профессий. Сын Карло Томмазо стал священником, получив наследство от дяди Джованни Амедео, который в 1680 г. согласился с его вступлением в духовный сан и оставил ему восемь джорнат земли. Старший сын Джованни Антонио, Джованни Бартоломео, сделался аптекарем, а второй сын вместе с братьями занялся торговлей и земледелием. Все земельные участки формально перешли к священнику Карло Франческо как от его отца, так и от дяди, духовного лица; движимое имущество — к аптекарю, который завещал его детям. Таким образом сформировался новый блок аптекарь — священник — коммерсант, в 1698 г. подкрепленный дарением со стороны священника большей части его земельных владений двоюродным братьям.

Трудно проследить за всеми переплетениями судеб, профессий, одинаковых имен, но можно подвести формальные итоги, намечающие стратегические линии этой семьи:

а) Из поколения в поколение передаются четыре профессии (торговец зерном, врач, аптекарь или хирург, священник, крестьянин): в случае необходимости решается проблема их передачи от одного поколения к другому, причем не столько от отца к сыну, сколько по диагонали от дяди к племяннику.

б) В каждом поколении владение землей концентрируется в руках двух лиц: главным из них является священник, у которого нет прямых наследников и есть налоговые послабления. Имущество очень свободно циркулирует внутри семьи; тому, кто именно обрабатывает землю и как это отражается в кадастре, не придается большого значения.

в) Собственность относительно сильнее сконцентрирована по сравнению с количеством ядер, составляющих семейный куст, поскольку они более мобильны и подвержены распаду и исчезновению, угрожающим общей солидарности группы.

г) В основе явной эндогамии внутри этой семьи и других семей нотаблей лежит та же привязка к роду занятий: врачи (или аптекари и хирурги), собственники, священники, торговцы зерном.

3. Преобладание куста над составляющими его ядрами и ядер над отдельными индивидами ведет к очевидному разнообразию личных жизненных путей: не всегда возможно обеспечить высокий экономический статус каждого, и поэтому исключение некоторых сородичей из куста становится неотъемлемой частью стратегии. Больше, чем где бы то ни было, масштаб столь дифференцированной политики виден на примере заключения браков: сложности с выдачей замуж девиц, которая приносила бы пользу семье, ведут к определенным формам исключения, не столько в виде пострижения в монахини — дела дорогостоящего и скорее являющегося уделом девиц с родословной, обреченных на бесплодие, — сколько через браки с лицами низшего статуса, но не наносящие ущерба престижу куста в целом. В случае с Тезио характерен пример двух сестер преподобного Карло Франческо, унаследовавшего престиж, лидерство и формальное владение семейной землей от дяди, священника Джованни Амедео. Они представляют ветвь, уничтоженную церковной карьерой единственного наследника мужского пола. Элеонора Маргерита и Анна вышли замуж за испольщиков, не принадлежащих к числу местных жителей (Аватанео из Вилластеллоне и Вилла из Андедзено), и получили очень небольшое сравнительно с их сословным происхождением и с приданым их кузин приданое, вполне соответствующее уровню семей арендаторов: немногим менее 200 лир, в том числе свадебные подарки, долю материнского наследства и законную часть, что исключало их из всех прочих наследственных прав. Как следствие, им не находится места в дальнейшей истории семьи: подписанный ими акт о получении приданого включал отдельный пункт об отказе от дальнейших претензий на фамильное имущество, и их согласие, по-видимому, придавало этому акту характер добровольности, обусловленной политикой престижа, которой так и не удалось оставить их в семействе.

Мы не знаем, каково было их отношение к описанным событиям, но можно себе представить, что отсутствие документов, свидетельствующих об их разочаровании, не говорит о безболезненном принятии коллективной стратегии. Впрочем, некоторые, хотя и редкие, указания на личную реакцию сохранились, и в случае с семейством Тезио они относятся как раз к заключению брака, причем более престижного и внешне не столь дискриминационного. Как и в истории Марии Скалеро Доменино, речь идет об одном из немногих документов, действующим лицом в котором оказывается женщина, в том случае добившаяся своей цели, а в данном — проигравшая. Мы можем судить о роли женщин, о женской солидарности, о прямом и косвенном влиянии, оказываемом на мужей и детей, только по фрагментам, которые можно истолковать как аллюзии на нечто трудно поддающееся описанию и оценке, по крайней мере на уровне одного сообщества. Джованни Бартоломео женится на Анджеле Марии Кастанье в 1700 г. — это еще один брак между родственниками[152], возобновляющий глубокую связь семей, о которой уже говорилось выше. Размер приданого оказался довольно большим (850 лир), но он не имел никакого отношения к богатству двух союзных групп. Анджела Мария — довольно напористая женщина. Нам не известно, что она думала о своем муже, блестящем аптекаре, и о своем браке, но приданое она посчитала недостаточным и открыто объявила об этом, не согласившись подписать отказ от имущества, которое причиталось бы ей при более справедливом дележе. Это привело к трениям, враждебности, угрозам; на женщину оказывалось всевозможное давление — прежде всего, ее больше не принимали в отцовском доме, и никто из семьи Кастанья не общался с ней. Нотариальные акты, вопреки своей обычной сдержанности, сообщают о симптомах ее страданий. В 16 часов 30 марта 1700 г. Анджела Мария отправляется к нотариусу Боргарелло из Камбьяно; именно он составлял договор о сделке, заключенной ее отцом с ее мужем. Однако она не собирается принять эту сделку — напротив: в акте, носящем необычное название «протест», она заявляет, что отказывается подписать договор «как чересчур несправедливый» в ее отношении, и что если бы она его подписала, то сделала бы это «только в знак уважения к отцу и чтобы не навлекать на себя его дальнейший гнев, потому что после заключения брака… у нее не было больше счастливой возможности говорить с названным Синьором ее Отцом и тем более быть принятой в его доме или получать от него другие проявления отцовского расположения»[153]. Нотариус зарегистрировал эти заявления; наконец, Анджела согласилась все подписать «с оговоркой, что вынуждена с этим смириться». Размолвка, видимо, продолжилась: через четыре часа, в 20.00, она возвращается к нотариусу и составляет второй «протест», в котором говорится, что она «никогда не соглашалась и никогда не согласится с представленным ей сегодня документом»[154]. У нас нет никаких других сведений о дальнейшем ходе этой истории, но она является важным свидетельством трудностей, с которыми сталкивалась старательно выстроенная стратегия, реконструированная здесь в общих чертах.

4. Впрочем, вся повседневная жизнь Сантены изобиловала конфликтами, в том числе и во взаимоотношениях нотаблей. Вот еще один пример, в котором фигурируют Тезио из ядра Джованни Баттисты. В центральной группе семьи он находится в тени: он моложе своих братьев, живет дольше их и принимает мало участия в их деятельности, хотя вносит свой вклад в приданое дочерей Карло Томмазо, своих племянниц, выступая в качестве полноправного члена единой группы. Однако он довольно редко появляется в нотариальных договорах покупки, даже в тех, где братья действуют от его имени или в его пользу. Как бы то ни было, он является владельцем значительной собственности и непосредственно управляет землями братьев вместе со своим старшим сыном Джованни Антонио. У Джованни Баттисты больше скота, чем у других братьев, в частности в 1690 г. он декларирует наличие пары быков[155], используемых, вероятно, для обработки земли брата-священника и для перевозки зерна. Торговля зерном была для семьи важным видом деятельности и предметом трений между торговцами, производителями и перевозчиками применительно к таким площадкам, как Турин и Асти, а также — возможно, менее значимого с этой точки зрения — Кьери.

8 июня 1698 г. сын Джованни Баттисты Джованни Антонио встретил Джован Доменико Мельоре «на полпути в Пойрино из Асти»; они скупали зерно у мелких производителей из Сантены для перепродажи и были конкурентами. Джованни Антонио воспользовался ситуацией, чтобы задеть Мельоре, «говоря ему, что не боится никого в Сантене из тех, кто торгует зерном». Однако Джован Доменико не хотел ввязываться в ссору: семья Тезио была гораздо многочисленнее и влиятельнее, чем его собственная. У него уже были нелады с законом из‐за того, что он чинил препоны овчарам, которые направлялись в хозяйства феодалов[156], и у тех овчаров имелись прочные сословные связи с Тезио. Поэтому он пытается избежать конфликта: «он возразил, что тот может оставить себе, кого хочет», но ответ Тезио был отрицательным. Так они, «распалившись друг против друга», подрались и взялись за ножи. Джованни Антонио «ударил названного Джован Доменико ножом в живот, отчего тот через два дня переселился в лучший мир». Как видим, даже самые прочные и устойчивые, на первый взгляд, отношения могли быть подвержены разрушению вследствие насилия или конфликта, но сословная солидарность сохранялась и, более того, помогала погасить страсти, если не удавалось их избежать. Джованни Антонио скрылся, а Мельоре «из‐за этой смерти должны были затаить ненависть и обиду против помянутых Тезио», но вся корпорация нотаблей приложила усилия для восстановления мира. Общие друзья (их было трое, и мы могли бы, пожалуй, угадать их имена, которые ни в одном документе не названы) уговаривают их «ради чистой любви к Богу отринуть гнев и дурные помыслы и вести себя как истинные христиане».

Таким образом, было нелегко поддерживать не только внутреннее равновесие в семье, но и более хрупкий баланс сил в рамках группы нотаблей. В данном случае вмешательство общих друзей для восстановления мира является своего рода сословным трибуналом, замещавшим отеческую заботу феодала, водворявшего мир между издольщиками, о чем говорилось во второй главе.

1 октября мировое соглашение было подписано: Тезио и Мельоре заключили «друг друга в объятия в знак подлинного примирения, пообещав предать все забвению и жить, как прежде, в доброй дружбе, с молитвой к Господу Богу о вечном мире». По обычаю нарушенное убийством равновесие восстанавливается с помощью символического условия (в данном частном соглашении юрисдикция центральных и местных властей оказывается обойдена): Анна Мария, вдова Джован Доменико Мельоре, требует, чтобы «названный Джованни Антонио не появлялся в городке Сантене в течение одного года, начиная со дня преступления»[157].

5. Как уже было сказано, семейная стратегия нотаблей следует многим принципам, на которых строилась модель, описанная нами применительно к другим социальным группам. Однако есть некоторые существенные различия с издольщиками, которые сближают их в некоторых отношениях с семьями знати:

а) больший профессиональный разброс и характер практикуемых занятий делают менее устойчивыми и систематичными сравнительно с феодальными семьями клиентские связи, хотя они имеют место;

б) расхождения внутри семейной группы в целом, при существенном единстве намерений, более выражены, о чем явно свидетельствуют различия в размерах приданого и более вспомогательный характер брачных союзов. Смысл различия с издольщиками образно передает фигура клина, заменяющая здесь сплоченный блок;

в) желание самостоятельно выступать на местной политической сцене независимо от феодальных властей, как представляется, почти автоматически вытекает из принципиально двусмысленного положения данной группы в сообществе, где для нее не находится достаточного места в силу преобладания в нем крестьян и синьоров.

Таким образом, нет нужды рассказывать о жизни других семей, о которых время от времени упоминалось выше: наряду с Тезио, к этому сословию принадлежали Кастанья, Раццетто, Негро, Романо, Тоско, Саротто, Мельоре Торетта.

Размеры собственности, дом на площади напротив церкви, обожженный кирпич и черепица, используемые в том числе и для постройки конюшен и сеновалов, возможно, и манера одеваться — вот их социальные отличия от семейств самых бедных крестьян, которым не удается разнообразить свою деятельность и вырваться из зависимости от ненадежных и меняющихся из года в год циклов сбора урожая и чьи дома часто сооружены из глины и покрыты соломой. Физическая картина поселения должна была непосредственно отражать социальную стратификацию, меняясь от центра к периферии, от замков к кирпичным домам и соломенным крышам. Тем не менее нотабли, врачи и священники, хозяева трактиров и портные остаются крестьянами. Если мы попадем в дом Джованни Бартоломео Тезио в период его наибольшего процветания[158], после того как к нему стеклось наследство его отца-хирурга и его дяди-священника, в справедливости нашего тезиса нетрудно будет убедиться: первая ценность, которую нотариус регистрирует среди его богатств, — это большая куча навоза во дворе дома. Правда, у него 4 дома и 2 лавки (он живет в доме на площади, рядом с дядьями и кузенами), 41 джорната земли, 2 быка, 2 коровы, 4 свиньи, 1 свиноматка, 4 овцы. У него на складе 80 мешков барбариата и ржи, 4 мешка бобов, 12 мешков зерна. Ему принадлежат 32 предмета оловянной посуды, блюда и сковороды, 17 предметов из меди, много железной и оловянной посуды и почти нет фаянсовой, которая преобладает в описях домашнего имущества крестьян. 5 его матрасов сделаны из шерсти, а не из пуха или листьев сорго; у него есть 2 ружья, 2 пистолета, 3 шпаги и 2 кинжала, а не только аркебуза, которая встречается и в самых бедных домах. Его мебель изготовлена из ореха, а не из альберы (то есть клена или другого дешевого дерева), он имеет белье и драгоценности. Таким образом, престиж богатых людей складывается из количества вещей и рода материалов, из которых они изготовлены. Эта зримая реальность отличается от городской, которая предполагает наличие множества картин на стенах и нескольких книг, в Сантене полностью отсутствующих. Вместе с тем здесь мы находим массу предметов, напоминающих о повседневной связи с обработкой земли (плуги, косы, серпы, мотыга, борона, лопаты, вилы, 3 телеги) и с домашним ручным трудом женщин (служанок немного), поскольку у восьми семей из девяти, от которых до нас дошли описи имущества, кроме утюгов и ларей для заквашивания теста (которое потом служит для выпечки хлеба в господской печи), имеются медные тазики для разматывания шерсти и принадлежности для пряжи.

Таково жилище Джованни Бартоломео, и именно он был главным обвинителем Джован Баттисты Кьезы в 1694 г. Из восьми свидетелей четверо выступали против Кьезы более решительно и привлекли к процессу других людей, возможно менее расположенных к открытому противостоянию с викарием: это были хозяин остерии Торретта, портной Грива, негоциант Гаспаре Саротто и вышеназванный аптекарь синьор Джованни Бартоломео Тезио. Феодальная протекция, неординарные карьеры членов семьи Кьеза, бесконтрольная власть должностных лиц, назначенных консорциумом знати, небольшая арендная плата за дома и огороды, выплачиваемая каплунами, — все это снова, спустя пятьдесят лет, привело к появлению у нотаблей желания более открыто вмешаться в городскую жизнь, устранить из нее влияние неконтролируемой власти синьоров. Однако в других отношениях эта группа не вынашивала крамолы: для нее, как и для нобилей, речь шла о правах, богатствах, о полномочиях, неразрывно связанных с положением в социальной иерархии, которая представлялась неизменной — разве что иногда возмущаемой алчными авантюристами, вторгавшимися извне и нарушавшими старинный порядок вещей, вносившими смуту в управление и лавировавшими между местными стратегиями и новыми притязаниями центральной власти.

6. Жители городка, защищенного неопределенностью своей юрисдикции, могли бы, вероятно, проявить больше спокойствия и сплоченности, но очевидно, что внешний мир невозможно было поддерживать, так как за ним скрывались конфликты интересов сословий и групп, объединенных вертикальными привязанностями и солидарностью с двумя феодальными семействами, Тана и Бенсо, различающимися своими позициями и политикой. Создается впечатление, что на протяжении всего рассматриваемого здесь периода у любой семьи в Сантене имелись мотивы, чтобы предпочесть изменение структурных механизмов, прежде организовывавших социальную жизнь, и что статус-кво принимался только в качестве компромисса за неимением лучшего: за сложившимися иерархиями, отчасти интериоризованными и утратившими гибкость, скрывалась сильная тяга к переменам. В столь неустойчивой атмосфере перемирия и недовольства, видимого спокойствия и тлеющего конфликта, в которой равновесие никогда не становится окончательным и стабильным, часто расцветают пышным цветом мессианизм и ожидание чудес.

Нам проще классифицировать значения многих событий, лишенных эмоционального содержания, которое вкладывали в них действующие лица, на основании определенных целей, вытекающих из принятых ролей и функций, иерархий и позиций; но мотивы, способы и последствия поступков на деле отличает сложность, выходящая за рамки тех побуждений, которые мы, как нам представляется, вычитываем между строк нотариальных документов. Смешение напряженности и равновесия, самоидентификация со своим сословием и союз с устроенными вертикально партиями знати порождали в этой политической реальности импульсы к солидарности или к разрыву.

Очевидным проявлением неоднозначности в мире, основанном на многократном выборе, являлась принадлежность к приходским религиозным объединениям, относительно которых мы располагаем множеством данных, но которые никак не удается уложить в единообразные принципы классификации. И это потому, что членство в том или ином братстве могло служить притягательным каналом для складывания солидарности, формирования идентичности или, напротив, подчеркивания различий, вступления в конфликты и вражду. В конце концов, нельзя забывать, что сам Джован Баттиста Кьеза указал нам на разницу между компаниями, к которым он относился избирательно, к кому-то питая симпатии, а у кого-то вымогая средства на обедни и пожертвования. На процессе 1694 г. он уточнил, что никогда не собирался «вмешиваться в дела компании Дисциплинантов»; поэтому возникает вопрос: чем был продиктован этот выбор — некоей протекцией со стороны синьоров или не поддающимся нашей расшифровке капризом (а может быть, скорее желанием сыграть на имеющихся или будущих групповых пристрастиях)?

В качестве источника нам доступны завещания, поскольку от XVII в. не сохранились списки членов объединений и должностных лиц; к моменту смерти 83,6 % сантенцев оставляли те или иные пожертвования братствам прихода с просьбой сопровождать их во время похорон, использовать надгробия, которыми располагали все компании, или просто молиться за упокой их душ. Те, кто ничего не завещал, были не столько самыми бедными, сколько самыми мобильными и наименее интегрированными в местный социум: недавно приехавшие, лица, не имевшие постоянного жительства в городке, солдаты. Дело усложняется смешением сакрального и мирского: благочестивые братства являлись одним из проявлений тенденции к добровольному объединению, к которому подталкивали связи, сформировавшиеся в повседневной жизни в силу общих интересов, дружбы, родства. Они возникали не в результате политических разногласий в сообществе, но социальная реальность, выстраивавшаяся в горизонтальном и вертикальном разрезах, находила в ритуалах принятия в компании и исключения из них естественный способ выражения фракционности, порождаемой другими причинами. Однако компании могли иметь и противоположное значение: ассоциаций, в которых противники встречаются на переходной территории благочестивых практик, в которых солидарность повседневной жизни умеряется другими связями и в которых складываются отношения между людьми, никак не контактирующими во время работы[159]. Документы, которыми мы располагаем для Сантены, не позволяют сделать однозначного вывода, но из них можно вынести впечатление, что по меньшей мере умирающие видели в компаниях олицетворение упроченной солидарности, регламентации и урегулирования разногласий, связанных с престижем. И это один из аспектов, часто обращающих на себя внимание в двусмысленном мире нормативов данного крестьянского социума. В причастности к приходской ассоциации еще при жизни сочетались благочестие, борьба за утверждение в должности компании, символическое выражение светской позиции. Однако нередки и случаи, когда человек оставлял деньги нескольким компаниям, будучи приписанным лишь к одной из них, или записывался в одну, но оставлял больше денег тем, в которых не состоял: по крайней мере в минуту смерти преобладает мотив солидарности. Всего речь идет о пяти компаниях: Суффраджо, Розарио, Дисциплинанты, Тела Господня, Умилиатки. В таблице 6 на основании 146 завещаний показано, каким братствам завещали средства в каждом конкретном случае.

Таблица 6. Завещания компаниям (1678–1707)

Мы видим гораздо больше случаев завещания нескольким компаниям, хотя завещатели, как правило, состояли лишь в одной. Возможно, кроме собственной компании, они хотели оставить нечто тем, которые в светском и партийном отношении были наиболее одиозными, дабы достичь равновесия в религиозном смысле, выходившем в момент смерти на первый план. Впрочем, несмотря на такой разброс позиций, 53 завещания показывают, что предпочтение отдавали более щедрому пожертвованию одной из компаний (в 24 случаях их делали только одному братству, а в 29 — нескольким, но в разном объеме). Более чем в половине случаев это предпочтение было направлено на корпорацию Тела Господня (28) и только в 11 — на Дисциплинантов. Если попытаться установить связь между завещаниями и принадлежностью к социальной группе, то кое-что можно отметить: издольщики в своих дарениях предпочитают компанию Тела Господня, но их пожертвования Дисциплинантам почти столь же многочисленны; нотабли выбирают Дисциплинантов, хотя и они нередко жертвуют корпорации Тела Господня; бедные крестьяне и все остальные в целом более явно привязаны к последней; наконец, женщины, что естественно, отдают очевидное предпочтение особым компаниям, Розарио и Умилиаток, независимо от того, к какой социальной группе сами принадлежат; они жертвуют и братству Тела Господня, но практически никогда Дисциплинантам[160].

И последнее общее соображение: с течением времени наблюдается относительно постоянный прирост размеров милостыни, то есть непохоже, что значение отдельных компаний в глазах сантенцев, составлявших завещания, менялось. Впрочем, с одним для нас очень важным исключением: в период 1687–1696 гг., когда Кьеза вел пропаганду в пользу Дисциплинантов (если верить его словам), число завещаний, упоминающих эту компанию, резко сократилось, и она оказалась на одном из последних мест, перед братствами Святейшего Причастия (Тела Господня) и Умилиаток, которые в процентном отношении никогда не играли существенной роли в духовной жизни общины. По-видимому, здесь сказалась функция контроля, который верующие осуществляли над деятельностью священника посредством компаний. Если поводы для размежевания или объединения в социальной жизни местечка становились менее явными, возникала четко выраженная реакция, которая выступала результатом, так сказать, негативного ответа на злоупотребления Кьезы[161].

При более тщательном поименном анализе выявляется некоторая специфика семейных позиций: например, полное отсутствие компании Дисциплинантов в завещаниях семейств Тезио, Раццетто, Романо и Кастанья, — как мы видели, это нотабли, связанные друг с другом многими узами и враждебные Кьезе. Однако издольщики Бенсо часто принадлежали к Дисциплинантам, а издольщики Тана — к братству Тела Господня, вопреки ожиданиям, которые должны были возникнуть у нас вследствие связей Кьезы с семьей Тана.

В целом эта картина полезна лишь с точки зрения понимания двойственности политической игры и расстановки сил: борьба фракций постоянно то затихала, то усиливалась, будучи временами завуалированной, временами явной, из‐за чего такая серьезная возможность групповой организации, как создание приходских ассоциаций светских лиц, однозначно использовалась лишь в ослабленной форме контроля, осуществляемого коллективами участников компаний и выражавшегося через раздачу милостыни и составление завещаний.

Тем не менее группы и фракции существовали, и на это указывают вполне очевидные признаки. Термин «фракция», который я здесь использую, чтобы обрисовать неустойчивый, непостоянный характер таких объединений[162], выражает стандартный способ политической организации соперничества за наличные ресурсы в ситуации быстрых перемен, сложившейся в Сантене в конце XVII в. В силу горизонтального, по социальным слоям, и вертикального, по клиентелам, характера внутренних разногласий, а также сплачивающих и корпоративных побуждений по отношению к внешней среде рождались случайные и противоположные расстановки сил, но они были связаны не столько с борьбой за иную организацию системы принятия решений и лидерства, сколько с утверждением частных интересов в стабильной, по существу, социальной структуре. Как следствие, появление фракций и их неформальное разрастание в публичном выражении представляются эпизодическими фактами, связанными с фазами процессов и конкретными событиями, хотя в них проявлялись глубокие и устойчивые интересы отдельных групп. Мы уже упоминали самый яркий пример: нотабли, которые выдвинули обвинение Кьезе в 1694 г., принадлежали к тем же семьям, которые подписали прошение об объединении с Кьери за пятьдесят лет до названных событий: это были Тезио, Саротто, Торретта, Тоско и Грива.

Теперь можно вернуться к началу нашего исследования. В 1697 г., через три года после процесса, который привел Джован Баттисту на скамью подсудимых церковного трибунала за злоупотребления на должности приходского викария, он снова попадает под суд, и именно с этого момента начался мой рассказ.

Что происходило после оправдания на первом процессе и возвращения Кьезы в Сантену в качестве приходского священника в 1694 г., мы не знаем; определенно известно, что он сразу же приступил к своим исцелениям: сначала в виде опытов — затем во все более широком масштабе; сначала в деревнях за пределами своего прихода — затем и в Сантене; сначала практикуя на безымянных массах несчастных, калек и подагриков — затем на лицах, принадлежащих к более зажиточному сословию: врачах, священниках, аптекарях; сначала на людях — потом и на животных; сначала в одиночку — затем прибегая к различным ритуалам, с помощью двух духовных лиц, священника Витторио Негро и клирика Бьяджо Романо, происходивших из семей сантенских нотаблей. Обо всем этом я уже рассказывал, и добавить особенно нечего, разве только то, что Кьеза, как кажется, тоже стал частью описанного мной идеологического механизма, направленного на упрощение причин и объяснение бед и несчастий любой ценой. Таким образом, я не думаю, что он занялся изгнанием бесов в поисках способа сохранения престижа и власти, которые он не сумел гарантировать после смерти отца. Вполне возможно, что по мере того, как его проповедь приносила плоды, он сам поверил в свою новую способность излечивать многих людей, признававших за ним это качество. Дерзость, с которой он продолжал свою практику уже после ее запрета церковными властями, и попытка найти защиту в диоцезе Асти являются не столько тупым упрямством разоблаченного обманщика, не желающего сойти с дороги, сколько доказательством его полной и безоглядной вовлеченности в процесс.

Кое-что можно добавить и о тех, кто следовал за Кьезой: за короткий период времени, с 23 июля по 5 августа, в его реестре отмечены имена двадцати семи сантенцев, подвергшихся лечению. Двое из них являются его родственниками: это Франческино Вароне и Джован Доменико Кьеза. Они принадлежат к относительно бедным крестьянским семьям, которые, как мы видели, приняли Джулио Чезаре по его прибытии в Сантену пятьдесят лет назад. Пятеро являются выходцами из семей издольщиков, четырнадцать — из бедных крестьянских семей, шесть — из семей нотаблей. Их объединяет то, что все они второстепенные персонажи в своих родственных группах: ни одного главы семьи или старшего сына. Лишь когда речь идет о самых бедных крестьянах (Скалеро, Верчеллино, Камандона), к Кьезе отправляются целые семейные ядра. Самым уважаемым лицом среди клиентов Джован Баттисты был, без сомнения, аптекарь Джованни Антонио Тезио; у него болела селезенка, и невозможно установить, насколько враждебность его семьи к Кьезе препятствовала решению подвергнуться обряду изгнания бесов. Очевидно, что он принял его в момент, когда Джован Баттиста находился на вершине успеха. Лечение, по-видимому, оказалось действенным, поскольку через четыре года мы встречаем его в добром здравии, при заключении брака с двоюродной сестрой Джованной Марией Раццетто.

Вновь определяющей для социального облика последователей Кьезы стала неоднозначная политическая характеристика социума: сначала это были бедные и отчаявшиеся люди, крайне нуждающиеся в объяснении причин своих несчастий; затем социально менее дифференцированное сообщество, в котором присутствуют и многие нотабли, даже принадлежащие к семьям, враждебным отцу экзорциста и ему самому (например, аптекарь Тезио). Отсюда следует, что, пусть на очень короткое время, его проповедь смогла заслонить и преобразовать позиции фракций в коммуне. Затем наступил спад и отсев последователей: отныне толпа, сопровождающая Кьезу на пути в Турин, состоит только из множества несчастных и калек; на протяжении трех дней она будет осаждать архиепископство, затем фигурировать в показаниях, в документах процесса. Общее у всех этих людей — чувство обездоленности; для того чтобы доставить в Турин все костыли, которыми они пользовались, понадобилась целая телега. А когда Кьеза снова исчез, и причем навсегда, община столкнулась с проблемами наведения порядка, обретения равновесия, установления отношений с Кьери, с государством, с синьорами. Неприятности и треволнения отодвинули, сместили и заслонили описанные проблемы, но они приобрели еще большую остроту, чем прежде. Перед синьорами из консорциума, нотаблями, крестьянами Сантены встала необходимость найти новый баланс, создать новую институциональную организацию. За пятьдесят лет изменились возможности и соотношение сил. Все теперь подталкивало к ускоренному встраиванию городка в административную систему, которую Витторио Амедео II насаждал из центра, несмотря на разнообразие местных политических реалий.

В 1697 г. неурядицы достигли своего предела: Кьеза исчез, война и голод свирепствовали уже более шести лет; ситуацию усугубляли чрезвычайные налоги на ополчение, и все это выглядело еще мрачнее в свете суровой морали того времени. Только феодалы, казалось, могли рассчитывать на реорганизацию своей власти и разработку новой локальной политики. Их задачей было, с одной стороны, сконцентрировать доли юрисдикции в как можно меньшем числе правообладателей, с другой — восстановить нормальную жизнь поселка, дать ему нового подеста и судью, нового нотариуса, который не затевал бы личных авантюр и содействовал прозрачности отношений между крестьянами и синьорами, Сантеной и Кьери, феодом и государством.

После 1690 г. было несколько подеста, но в военной сумятице, во время замешательства в семействе Тана, в ходе спора о юрисдикции и при разной расстановке сил синьоров действовать оказалось нелегко. Дело не двигалось вперед, и ни один чиновник не сумел получить всех полномочий. Не случайно в момент, когда возобновилась дискуссия о юрисдикции, за образчик нормального администрирования был взят период управления Джулио Чезаре Кьезы. Именно тогда сфера действия местной власти была четко определена, а территориальные границы, в которых распространялись права синьоров, имели достаточно ясные очертания. Таким образом, нам следует изучать деятельность Джулио Чезаре, если мы хотим показать, в контексте агрессивной антифеодальной политики Витторио Амедео II, всю полноту юрисдикции консорциума синьоров Сантены и широту автономии феода. Я уже упоминал о том, что использовавшиеся Кьезой методы уголовного преследования пришлось восстанавливать с помощью воспоминаний сантенцев, а не по документам, так как бумаги подеста были уничтожены пожаром, устроенным французскими военными в Вилластеллоне и в отдельных домах Сантены.

Впрочем, проблему юрисдикции следовало решить: чиновникам Перераспределения надлежало провести предварительную проверку земельного налогообложения в рамках затеянной Витторио Амедео II большой кадастровой описи и определить фискальную подчиненность территории Сантены, как и точные границы города Кьери.

Замеры для Перераспределения во многих коммунах начались в 1698 г., и не случайно именно в этот момент действующий подеста Сантены, нотариус Людовико Чинквати из Камбьяно, назначенный консорциумом, приступил к резонансным мероприятиям, которые должны были подтвердить автономную юрисдикцию Сантены в самом широком объеме. В 1699 г. он конфисковал у Джован Баттисты Виллы в «Тетти-Агостини» «ослиную особь» под тем предлогом, что «названный Вилла не подчинился устному вызову на его суд в Сантену. Вилла заявил, что он не обязан являться, поскольку не подчиняется подеста, и за это тот же Чинквати подверг его названному наказанию»[163]. Вилла, однако, обратился к Сенату и добился возвращения животного, хотя и внес залог, поскольку Сенат все еще не решался вступить в открытую схватку с сеньориальной властью и административная неопределенность относительно размеров феода нисколько не уменьшилась. Дело тем временем велось, но чрезвычайно медленно из‐за юридической путаницы, связанной с разбором документов об инвеституре на феод за последние пятьсот лет.

Через год, поскольку приближался день измерения территории Кьери, те же синьоры Сантены в апреле 1700 г. обращаются к герцогу и к Сенату, чтобы получить от них подтверждение «спокойного, мирного и древнейшего владения как гражданской, так и уголовной юрисдикцией в Сантене и ее хозяйствах»[164]. Сразу после этого они подталкивают своего подеста к новым действиям. 1 мая «после приходской мессы, отслуженной в Сантене и существующей там Церкви, когда народ направился к выходу, синьор Людовико Чинкватто, подеста этого места, с помощью гонца из Вилластеллоне или живущего там, во всеуслышание провозгласил через этого гонца, под диктовку самого подеста, запрет всем жителям названных Тетти дельи Агостини, Массеры, Буса, Гаменарио, Лючерн, озера Кремес, Брольетты, Альберассы, Виньяссо, Бенне, Джиро, Габбаноне и прочих Тетти [хуторов]… отныне и впредь признавать подеста [Кьери] своим судьей; и таковой запрет, провозглашенный таким образом, он приказал затем прикрепить к пилястру хлебной печи этого места». Таково сообщение издольщиков Бальдассара Кавальято и Джакомо Антонио Камандоны в показаниях процесса о юрисдикции 3 мая 1700 г.[165]

Туринский Сенат был, вероятно, озабочен возможным разрастанием конфликта. Как следствие, он воздерживается от принятия какого бы то ни было решения, в том числе временного и административного; между тем он запрещает городу Кьери причинять беспокойство сантенцам, пока не будет вынесен приговор по делу, и одновременно требует провести измерение sub conditione (при данных условиях). Однако синьоры открыто объявили, что помешают этому, называя Сантену прямым владением туринского архиепископа и заявляя, что они не могут допустить измерения ни феодальных, ни аллодиальных земель, поскольку «при проведении названных измерений город сможет претендовать на расширение своих границ». Дело происходит 25 августа 1701 г. Сенат еще раз отказывается от принятия окончательного решения, но не может допустить, чтобы этот казус, сам по себе малозначительный, побудил других препятствовать Перераспределению. В итоге его решение, в котором символическое признание полномочий центральной власти преобладает над практической пользой, требует, чтобы синьоры согласились с измерением только аллодиальных земель, и гарантирует, что это никак не повлияет на определение прав юрисдикции[166].

С конца 1700 г. новым подеста стал патримониал[167] Джуганини из Карманьолы, человек чрезвычайно решительный и именно за это избранный синьорами консорциума. Издольщики приграничных ферм оказались между двух огней: всякий шаг властей города Кьери, направленный на включение их в свою систему налогообложения, наталкивается на немедленный ответ со стороны подеста Сантены, и наоборот. В марте 1701 г. городские чиновники приступили к выдаче повесток для военнообязанных лиц мужского пола от восемнадцати до сорока лет, но на следующий день явился подеста Сантены и потребовал от них повторить эти административные действия через него как единственное уполномоченное лицо. Не подчиняющихся приказу арестовывали: «когда вышеназванный синьор подеста прибыл на ферму Альбрасса», рассказывал 16 марта 1701 г. городским чиновникам Бальдассар Кавальято, богатый издольщик сорока трех лет, которому было нанесено два визита на ферму в Люзерне, где он жил, и который являлся свидетелем событий, происшедших на соседней ферме, «он настоятельно приказал названному издольщику пройти там регистрацию; но тот отвечал, что уже прошел ее здесь в Кьери. Вышеназванный синьор подеста возразил, что следует пройти регистрацию у него, а не у других, и потому приказал ему отправиться под личный арест в Сантену, что тот и сделал. Он также приказал отправиться под личный арест названному Луиджи Камандоне» (еще один издольщик графа Роббио в Люзерне)[168]. Проходит несколько месяцев, и в июле начинаются замеры для Перераспределения; перед этим мессер Джан Джакомо Пьятто, представитель синьоров сантенского консорциума, «заявляет, что любые утверждения или действия в связи с установлением границ или общим измерением… не должны наносить ни малейшего ущерба правам на территорию и границы названного местечка Сантены, которые принадлежат каким-либо образом и по какому-либо основанию названным Их Сиятельствам и Превосходительствам синьорам — членам консорциума этого места… тем более что соответствующая тяжба рассматривается Превосходительным Сенатом»[169].

Как видим, в этой схватке переплелись самые разные интересы: города, консорциума, крестьян, государства, туринского архиепископа. Это позиционная война, в которой все шаги — демонстративные, и предпринимаются они в ожидании решения Сената, не желавшего принять решения ни в пользу Кьери, чтобы не обидеть местных синьоров, ни в пользу синьоров, потому что дело Сантены — всего лишь один из многочисленных казусов, где сеньориальные права не определены, налоговые льготы незаконны, а судебная автономия не поддается контролю. Все это затрагивает сложные проблемы управления всеми коммунами государства; речь идет о неоднородном комплексе, складывавшемся не одновременно и являвшемся объектом агрессивной унифицирующей политики Витторио Амедео II, цель которой состояла в утверждении центральной власти государства.

Что происходило в последующие годы, вплоть до 1705‐го, мы можем только предполагать. Пьемонт снова оказался втянутым в военные действия, происходившие на его территории в ходе Войны за испанское наследство, поэтому маловероятно, чтобы Сенат мог принять неугодное кому-либо решение, в то время как двор нуждался в полной лояльности подданных. Но, возможно, город продолжил политику поглощения: когда история получает новое освещение в документах, ситуация выглядит еще более острой и угрожающей. Поведение подеста Джуганини, который управляет городком от имени консорциума на протяжении более четырех лет, указывает на то, что дело синьоров лишилось всякой поддержки жителей Сантены и что в качестве последней карты, способной убедить Сенат в прочности власти, ныне отвергаемой всеми сантенцами, должна использоваться только сила. Выслушаем еще раз слова участника событий, который доносит до нас даже содержание своего диалога в стычке с подеста: «Вчера около двадцати трех часов, — рассказывает 20 апреля 1705 г. Джован Баттиста Вилла, деревенский житель, неграмотный, в возрасте около сорока лет, относительно зажиточный, поскольку его имущество стоило более 500 лир; он нам уже знаком в качестве супруга одной из Тезио, — я находился в Сантене, куда прибыл по своим делам, и здесь узнал, что гонец из этого местечка был у меня в доме, чтобы сообщить по приказу Синьора Патримониала Джуганини, подеста Сантены, что я должен уплатить свою долю квоты в порядке оплаты одного солдата, которого Сантене надлежало выставить для Гвардейского Полка… В связи с этим я отправился в остерию, которую держит Мартино Торретта и где находился названный синьор подеста; я спросил, что ему угодно. Синьор подеста мне сказал, что я должен уплатить свою долю квоты и что моя доля составляет две лиры. Услышав это, я ответил, что не обязан участвовать в каких-либо выплатах квоты, потому что я живу в сих границах и принимаю участие как в королевских, так и в персональных выплатах в этом городе. Подеста же мне ответил, что приказы отдает он, а я возразил, что никогда синьор подеста Сантены не отдавал приказы живущим в границах города, и сказал, что в прошедшем декабре число детей моего брата Томмазо, живущего тоже в Тетто делли Агостини, достигло двенадцати, и по сему случаю синьор судья Кьери отправился в названное Тетто, дабы засвидетельствовать таковое число детей[170]. И если бы [подеста Сантены] имел полномочия и власть, чтобы отдавать приказы в названных хозяйствах, тогда ему и надлежало бы проводить названное освидетельствование». Но Вилла был связан с семьей Тезио, так что к этому спору примешались трения между нотаблями и синьорами. И дело усугубляется: «Тогда названный синьор подеста, услышав мои слова, сказал, что я хочу знать слишком много и что я пьяница и мошенник, и пока я разговаривал с другими о том, что не понимаю, как могу получать приказы из двух мест, названный синьор подеста взял меня за волосы и заявил, что я должен отправиться под арест в замок Сантенотто, и вытащил меня из названного дома за волосы. На улице я сказал ему, что он не должен так со мной обходиться, и тогда он меня освободил. Туда прибежал Его Высокопреподобие синьор дон Карло Франческо Тезио, мой шурин, который сказал названному синьору подеста, чтобы он так со мной не обращался и оставил меня в покое, а он отвечает за то, что я появлюсь, когда ему будет угодно»[171].

Вмешательство влиятельного духовного лица из семьи Тезио не помогло умерить претензии и самоуправство Джуганини, который на следующее утро встретился с Виллой, направлявшимся в Кьери, чтобы сообщить о произошедшем накануне. Тот сказал ему, «что вчера у него не было повода так поступать со мной, как Вы поступили», на что подеста ответил: «Подожди, пока уйдет гонец, тогда увидишь». В его распоряжении теперь был отряд из целых пяти солдат, вместе с которыми он приступил в дальнейшем к настоящим набегам на местные фермы, конфискуя имущество у тех, кто отказывался платить: у испольщика Бернардо Тамиато он забрал холщовое полотенце и мужскую рубашку; у жены Джован Баттисты Виллы Анны Марии две «рами» из нового полотна и мешок; другие вещи у Джакомо Антонио Гамбино, у Микеле Лизы, у Бальдассара Кавальято, у Джакомо Антонио Камандоны — все это имена, знакомые по случавшимся тогда историям, имена лиц, входивших в своего рода враждебную консорциуму партию, состоявшую из нотаблей, но теперь и из издольщиков. Однако среди них нет издольщиков семейств Тана, Бенсо и других синьоров, входящих в консорциум: это арендаторы светских или церковных собственников из Кьери; в последней ожесточенной фазе конфликта из‐за юрисдикции на местной арене появляются новые клиентелы со своими вертикальными связями.

Тяжба по поводу юрисдикции не могла разрешиться еще на протяжении десятилетий, и опубликованные материалы дела, послужившие источником, из которого я извлек многие использованные мной документы, относятся к 1762 г.[172] — настолько затянулось разбирательство и вынесение приговора. Впрочем, после событий 1705 г. произошло некоторое фактическое упорядочение в пользу города и вопреки притязаниям консорциума, который предпочел потерпеть это временное поражение, лишь бы покончить с опасными беспорядками. Община получила особый фискальный статус: налоги платили городу, а мелкие арендные платежи за дома, огороды и конопляники — синьорам. Так был положен конец большинству надежд на автономию, которые небольшой городок питал в богатую событиями эпоху подеста Кьезы и его сына Джован Баттисты.

Несомненно, неурядицы внутри небольшого феода заставили синьоров постепенно отказаться от претензий на юрисдикцию, вызывавших недовольство туринского двора. Тлеющий конфликт между семьями Бенсо и Тана за первенство в консорциуме отошел на задний план ввиду внешней опасности, представляемой централизаторской политикой Витторио Амедео II. После поражения на этом фронте борьба за усиление позиций в ущерб другим синьорам вспыхнула с новой силой. Приобретение семейством Тана д’Энтракве доли юрисдикции рода Бролья в силу договора от 19 февраля 1699 г., которое прибавило к их квоте, уже составлявшей около трети, еще одну двенадцатую часть, было, по-видимому, очень негативно воспринято семьей Бенсо[173]. Таким образом, неудачи другой ветви рода Тана оказались компенсированы; впрочем, дробление юрисдикции для столь небольшого феода было очень значительным. Однако первенство в городке зависело не только от количества баллов в долях юрисдикции, но и от внешних связей с герцогской властью и с туринским архиепископом. Как бы то ни было, в начале XVIII в. власть семьи Тана, имевшей пять двенадцатых в доле полномочий, стала, по-видимому, преобладающей, в том числе благодаря тому символическому преимуществу, что, по старинному обычаю, в их замке Сантенотто находилась резиденция подеста, который традиционно вершил там правосудие.

Монсеньор Вибо в ходе своего пастырского визита 1702–1704 гг. (дошедшая до нас документация далеко не полна) нашел ситуацию с сантенской церковью драматичной[174]. Само здание было непригодно для использования, и он приказал перестроить его — впрочем, не прекращая необходимых служб. Возможно, Вибо желал изучить состояние дел после истории с Кьезой, и его должно было сильно обеспокоить то, что протеже семьи Тана подвергся смещению с должности, так как из‐за него возникли большие беспорядки как в светском, так и в церковном управлении крестьянским приходом. Мы можем предположить, что до увольнения Кьезы Его Высокопреосвященство обсудил этот вопрос с доном Карло Джованни Баттистой Джузеппе Таной ди Энтракве, и при этом были даны взаимные обещания.

Факт в том, что 10 мая 1708 г. архиепископ написал в Сантену письмо, адресованное не всем синьорам консорциума, а лично маркизу Тане, и просил в нем выделить средства для завершения перестройки приходской церкви и ее ризницы, а в обмен обещал «возложить его родовой герб» на ее главный алтарь[175].

Семейство Бенсо оказалось обойденным. Мы не знаем, было вызвано предпочтение одной семьи перед другими конкретным желанием покончить с волнениями в городке и в консорциуме и возместить семейству Тана потери, нанесенные удалением Кьезы, или это было просто неудачное политическое решение. Во всяком случае, граф Бенсо разразился угрозами, поведя речь о нарушении гармонии и мира в консорциуме, и обрушился на решение монсеньора Вибо, «вносящее раздоры между консортами». Он заявил, что его беспокоит, как бы «такая прерогатива не внесла некоторое неравенство и в дела феода». Это была серьезная неприятность: церковный феод уже вызывал недовольство Витторио Амедео II в Пьемонте, даже когда обстановка оставалась спокойной. В данном случае озабоченность архиепископа должна была возрастать, поскольку не было ясности с юридической стороной дела, а его решения могли быть оспорены не только одной из семей синьоров, но и Сенатом, и герцогом. Вероятно, среди знати при дворе, где Тана и Бенсо занимали важные административные и военные должности, ходили многочисленные сплетни и слухи[176]. Такого рода давление и стечение обстоятельств в конце концов должны были заставить архиепископа привести два семейства к согласию: своим письмом от 6 июня 1711 г. взамен привилегии, подтвержденной семье Тана, он даровал семье Бенсо разрешение возобновить престижную символическую практику[177] их рода в городке, упраздненную за пятьдесят лет до этого: «Поскольку вышеупомянутый синьор Граф Бенцо сделал предложение, связанное с тем, что около пятидесяти лет назад он располагал неким проемом или окном в виде трибуны, откуда можно было из окрестностей его замка слушать обедню в Старой церкви, не заходя туда. Однако этот проем во время визитов наших Предшественников Монсеньоров Берджеры и Беджамо был заделан, и теперь он просит разрешения вернуть ему эту старинную привилегию, но ввиду того, что мы не можем допускать подобные проемы и трибуны, как противоречащие каноническим постановлениям, мы предпочли дать ему разрешение, каковое и даем взамен предыдущего, чтобы для удобства синьора Графа и его наследников в стене левой стороны названной Капеллы была проделана дверь, через которую он сможет туда входить, при условии что он сделает это за свой счет и таким образом, чтобы эту дверь нельзя было открыть или закрыть, кроме как изнутри названной Церкви, а ключ всегда находился у Приходского священника и временно у его заместителя».

Наконец, архиепископ официально заявлял, «что дарованное нами синьору маркизу Тане право возложения родового герба на главный алтарь никоим образом не может предоставить ему преимущество или наделить преобладанием в Феоде к ущербу для других синьоров консортов, наших вассалов».

Таким образом, два синьора Сантены могли положить конец своей ссоре, что и было сделано посредством договора, подписанного 15 марта 1713 г.[178] Приходская церковь обогатилась символами их власти. Им пришлось отказаться в пользу города Кьери от большей части своей юрисдикции, отныне ограниченной пределами городка от моста до моста. Однако взамен они получили возможность анахроничной реставрации формальных признаков их престижа. Надписи с изображением родового герба Бенсо надлежало украсить дверь, дававшую доступ непосредственно из церкви в замок; а маркиз Тана получил право на такую же надпись на входе в Святую святых, в то время как его герб должен был быть изображен на главном алтаре. Маркизу Тане досталась скамья in cornu Epistolae[179], а графу Бенсо, симметрично, in cornu Evangelii[180], «и двое вышеозначенных никогда и никаким образом не смогут передвигать свои скамьи вперед».

Были решены и другие проблемы, вызывавшие трения и конфликты между двумя семьями: резиденцию суда подеста следовало перенести из Сантенотто «в третий дом»; во время процессий первенство отдавалось тем господам, которые имели орден Св. Благовещения, а остальные следовали за ними по возрасту; и точно так же нужно было поступать при выдвижении на должность подеста, причем кандидатура должна была быть обязательно одобрена всеми.

Витторио Амедео II утвердил это соглашение, что свидетельствует о некотором давлении с его стороны, которое было необходимо, дабы установить мир в небольшом уголке его владений[181]. Крестьянам пришлось принять Перераспределение в силу их фактического проживания на территории города Кьери: их микроскопические наделы оказались самым тщательным образом измерены и включены в систему жесткого налогообложения, которое, вероятно, способствовало установлению большего единообразия в денежных оценках земли. Это вело к существенному изменению самих основ экономического расчета и, соответственно, всей системы выбора целей и представлений в рамках способа производства мелких собственников. Крестьяне Сантены продолжали оплачивать аренду натурой и каплунами за жилища, огороды и конопляники в границах поселения; на них лежала дорогостоящая обязанность использовать для приготовления хлеба печь консорциума; их судил судья, избранный сантенскими синьорами с одобрения туринского Сената; их жнивье и луга не могли сдаваться в аренду овчарам из Энтракве, которым во время зимних перегонов скота следовало останавливаться только в больших феодальных хозяйствах.

Политическая авантюра, продлившаяся пятьдесят лет и принявшая столь своеобразную, но и столь показательную форму с точки зрения образа мыслей и образа действия обитателей крестьянского мира XVII в., окончательно завершилась. Мне хочется верить, что прошедшая перед нашими глазами пестрая вереница персонажей имела некоторое значение не только сама по себе, а изучение скромного повседневного быта жителей Сантены способствовало пониманию темных и светлых сторон государства Нового времени, актов выбора и компромиссов, совершавшихся внутри его господствующих классов.

Сегодня мы живем в глобализованном мире. Разумеется, это не новость, хотя современная глобализация росла и развивалась со скоростью, невиданной прежде в масштабах всей человеческой истории — с того момента, когда отдельные африканские представители вида Homo sapiens пересекли моря и пустыни, дабы заселить многие уголки Азии и Европы. Впрочем, в последнее время глобализация в особенности затронула историков: следуя моде или всеобщему соблазну, они нередко посвящали себя изучению взаимоотношений между регионами и континентами, часто недооценивая тот факт, что глобальные явления постоянно порождали новые формы фрагментации. Дело в том, что предмет глобализации — финансовая и экономическая реальность, информационная среда или передвижение огромных скоплений людей — лишь отчасти соответствует изменениям в мире. Трансформация не сопровождалась куда более медленной глобализацией политического и социального контроля за этими явлениями. Как следствие, возникла могущественная власть развивавшейся автономно финансовой системы, не обеспечивающей достаточной поддержки реальной экономике; росло неравенство; складывались большие монополии, а распределение благ отсутствовало. Кажется оправданной постановка вопроса: возможна ли глобальная история, которая не была бы одновременно социальной и политической историей? Следует ли историкам, проявляя чуткость к опасности этноцентризма и национализма, отказаться от привычных точек наблюдения в пользу исторического исследования, рассеянного в пространстве, в архивах и контекстах, составляющих основу нашего ремесла? Глобализация и глобальная история — это не одно и то же, поэтому интерес к глобализации отмечен определенным политическим смыслом, не говоря о стремлении контролировать значительный поток финансирования: в его истоках лежит историцистская и неолиберальная мысль (на мой взгляд, сегодня превалирующая) о существовании единственно возможного решения, продиктованного хаотически устроенным капиталистическим обществом. Практикующие глобальную историю специалисты предлагают отказаться от истории, которая отталкивается от государств, критикует этноцентризм и рассматривает мир, где культурные и экономические отношения выходят за пределы установленных границ. Они предпочитают фиксировать связи между далекими и не похожими друг на друга сегментами реальности. Таким образом, речь идет о сильном идеологическом проекте, цель которого — не предложить свой метод, а иначе расставить акценты, забывая в итоге о самых существенных вещах — например, о по-прежнему важном влиянии государств — и не слишком отличаясь от того, что лучшие образцы историографии нам уже дали.

Я оценивал работу историка по-другому — как исследование о том, каким образом женщины и мужчины жили в различных контекстах, но тем не менее в рамках единого многообразного мира, связи внутри которого становились все более интенсивными. Так, я считал, что развитие историографии больше касается методов, того, как мы идентифицируем и решаем проблемы, нежели объектов, того, что мы изучаем. «Нематериальное наследие» следует рассматривать именно как упражнение в этом последнем роде.

Моя книга написана тридцать пять лет назад, т. е. в культурном и политическом контексте, весьма отличном от сегодняшнего. Я прожил долгую жизнь, участвовал во многих дебатах и видел переводы книги на языки многих народов мира. Таким образом, нельзя сказать, что все это время монография пылилась на библиотечных полках. Она породила целую дискуссию, которая также велась вокруг нового метода исследовать и писать историю: о предприятии и практике, получивших название «микроистория». Представители микроистории сформулировали свою методологическую программу в начале 1980‐х гг. на страницах журнала «Quaderni storici» и в книжной серии «Микроистории» издательства «Эйнауди» (1981–1991). Суть предложения была очевидна: при изменении масштаба в процессе изучения документов, объектов и фактов обнаруживались важные проблемы и вопросы, прежде ускользавшие от внимания ученых, предпочитавших смотреть на источники с высоты птичьего полета. Перефразируя Роберта Музиля, необходимо было показать, сколько первостепенных вещей случается в тот момент, когда на первый взгляд вообще ничего не происходит. Мы не занимались малыми объектами, но рассматривали объекты в микроскоп. Таким образом, научное исследование могло расширяться и включать в себя тексты, совершенно разные с точки зрения значимости объекта: новая интерпретация того, как осудили Галилео Галилея, оригинальное прочтение одного из полотен Пьеро делла Франческа, анализ формы плуга в контексте конфликтов между издольщиками и владельцами земли — или же, собственно, исследование отношений между заклинателем бесов и жителями периферийной деревушки. Речь шла о том, как идентифицировать релевантные объекты анализа, при этом избегая претензии на обобщение применительно к ситуациям, людям или местам: ставить вопросы, в том числе общего характера, оберегая при этом индивидуальность изучаемых предметов. Мы представляли работу историка как порождение одних и тех же вопросов, которые мы способны задавать в отношении разных контекстов, и обретение целого спектра возможных ответов, не посягавших на неповторимую уникальность всякого сегмента анализируемой реальности. Эдоардо Гренди, Карло Гинзбург, Карло Пони и, кроме того, многие историки из других стран (например, Эдвард П. Томпсон и Натали Земон Дэвис) выдвинули основные положения микроистории.

В течение тридцати пяти лет, последовавших за нашим выступлением, микроисторию продолжали активно обсуждать, впрочем слишком часто обыгрывая двусмысленность ее названия: по мнению множества людей, приставка микро- относилась к объекту, к малым вещам, локальному, отдельным личностям, тогда как на деле микро касается метода наблюдения, интенсивного взгляда, направленного в одну точку и призванного продемонстрировать всю сложность ее устройства. В то же время менялся и сам мир: он перестал быть, как казалось, легко читаемым и ориентированным по биполярной оси Соединенные Штаты Америки — Советский Союз. За крахом Советского Союза последовало умножение числа субимпералистических движений в реальности, элементы которой, конечно, глобализировались и вступали во все более тесные контакты друг с другом. При этом ситуация фрагментировалась, возникали мощные локальные центры, конфликтовавшие между собой. Действительность стала еще менее познаваемой, еще менее предсказуемой. Историография в эпоху биполярного мира веровала в силу ценностей и, как представлялось, очевидных и поддававшихся пониманию идей. Она воображала, что мир состоит из автоматической социальной солидарности и гомогенных социальных пространств. В итоге она стала свидетельницей кризиса понятий, на которых базировались социальные науки и история. Рабочий класс, средний класс, молодежь, женщины, социальная структура, интеллектуалы, народная культура — а кроме того, истина и сама реальность — утратили кажущуюся очевидность. Нам надлежало рассмотреть их более внимательно, определить внутренние различия, вернуть их к жизни во всей сложности. Микроистория возникла накануне подобной трансформации, в каком-то смысле предвосхитив необходимость разрыва с представлениями об автоматизмах и выдвигая на первый план амбивалентность идей, социальных условий и культурных систем. Единство постепенно дробилось на множество частей. Таким образом, следовало учитывать, что история состоит из отличий, принять во внимание говорящих и молчащих, победителей и побежденных, тех, кто оставлял свидетельства, и тех, кто этого не делал. Наши исследования, помимо прочего, порождались как разочарованием в бескомпромиссной политике итальянских и европейских левых, неспособных переосмыслить действительность в ее изменениях, так и устойчивостью структуралистски-функционалистских и механистических интерпретаций в историографии и, на более общем уровне, в социальных науках.

В книге я рассказываю историю о наивном заклинателе бесов, жившем в XVII в. в одной из пьемонтских деревень. Я столкнулся с одним-единственным трудно поддающимся анализу документом, и это навело меня на мысль о возможности истолковать поведение экзорциста, действия следовавших за ним и веровавших в его силы крестьян, отношения и поступки, имевшие место в небольшом человеческом коллективе, ничем не примечательном, если не считать обычности и одновременно уникальности его образа жизни. Изначально вся документация сводилась к отдельному тексту, но число источников увеличивалось по мере обращения к нотариальным актам, в которых регистрировались решения и сделки трехсот жителей Сантены, заключавшиеся как внутри поселения, так и с представителями внешнего мира. Таким образом, контекст мало-помалу открывал мне устройство этого маленького мира. Перспектива исследования при всей ее неповторимости давала, однако, возможность поставить общие вопросы, применимые к совершенно иным сегментам реальности. Она вела к целой серии различных ответов благодаря обращению к смыслопорождающей модели, которая предлагала несколько траекторий интерпретации и при этом не конструировала нормальный порядок дел в ситуациях, обладавших уникальным смыслом. Признание важности отношений между продавцами и покупателями земли позволило рассмотреть этот сюжет в новом свете. То же касается не вполне уместной склонности упрощать проблемы, ставшей основой успешной деятельности вождя, уверенного в силе своего общественного положения. В свою очередь, фиксация семейных связей, существовавших не только из‐за проживания людей под одной крышей, подталкивала к выбору другого хода исследования за пределами традиционной истории семьи; и так далее. Речь шла об эксперименте, который отталкивался от открытой критики привычных инструментов историографического анализа и базировался на интенсивном методе наблюдений. Я стремился усложнить общую картину и поставить релевантные вопросы, не очевидные на первый взгляд. Как мне показалось, читатели уловили, в чем состоит подлинный смысл книги: небольшое местечко, глуповатый заклинатель бесов, ограниченный мир крестьян, конечно, были не главным предметом моего интереса, но скорее механизмом, заставлявшим говорить документы, формулировать общие вопросы, не обобщая частный предмет моего исследования.

Да, документы… историк прежде всего цепляется именно за них, однако это не значит, что источники необходимо рассматривать как единственный инструмент познания, поскольку документы всегда пристрастны, они создаются и сохраняются при разных условиях. Историку самому надлежит обозначить проблемы, сквозь призму которых он будет читать тексты, стремясь вернуть плоть и кровь тем, кто оставил по себе лишь неполный, косвенный и ограниченный набор сведений. Он потратит усилия на то, чтобы вывести на первый план всех участников игры и сделать это наиболее справедливым образом, избегая соблазна наделить голосом лишь богатых, грамотных, мужчин, господствующие классы. В каком-то смысле документы «заговорят», только если мы учтем, как они создавались, если мы зададим им вопросы, которые не приходят автоматически в голову при их первом прочтении: только те документы, что оставляют нас в недоумении, бросают вызов историку и одновременно помогают ему уйти от простых и всем очевидных интерпретаций. Историк вступает с источниками в диалог, материалы оживают благодаря его жизненному опыту, его воображению, его познаниям, его чуткости, тому, что кажется ему «нормальным»: все эти элементы косвенным образом связаны с тем, что изучает историк. Понимание общества, действия или события возникает не только из источников, но, кроме прочего и прежде всего, под влиянием вопрошающей стратегии историка.

Разумеется, история — это поиск истины, обреченный на незавершенность: каждый год мы, историки, создаем десятки книг о Карле V и Наполеоне, о крестьянском и городском мире, стремясь приблизиться к никогда не достижимой и неисчерпаемой истине. Следовательно, наш труд одновременно похож на труд литератора, но и отличен от него — мы стремимся описать и познать различные аспекты всего, что связано с человеком, но с помощью иных инструментов и ставя иные задачи. Подобно представителям других наук, историки никогда не придут к окончательным выводам, хотя и будут стараться все ближе и ближе подойти к тому, о чем они так и не смогут высказаться вполне. Речь идет о работе по поиску истины и об одновременном осознании того, что нашим гипотезам никогда не исчерпать тотальность рассматриваемой нами реальности. Итак, в книге я стремился осветить сам характер моего труда, борясь с категоричностью утверждений, нередко свойственных историографической риторике, и не скрывая очевидности того, что я задаю общие вопросы, хотя предложенные мной ответы касаются лишь ситуации, вокруг которой строилось повествование.

Как я упоминал в начале, историография последнего времени охвачена скорее сумбурным стремлением заниматься глобальной историей, не несущим в себе ничего подлинно нового с точки зрения метода, несмотря на бесспорное достоинство — привлечение внимания историков к полузабытым уголкам нашего мира и взаимоотношениям между ними. Благодаря чрезмерному числу точек наблюдения возникают разнообразнейшие картины того, чем хочет быть глобальная история; уже звучат сомнения, побуждающие сблизить глобальную историю и микроисторию. Я с удовольствием принял предложение переиздать рассказанную мной микроисторию, будучи убежденным, что метод, которому я следовал, еще многому способен научить, тем более в ситуации, когда познание прошлого, кажется, рассматривается как второстепенная, бесполезная и даже опасная задача. Прошлое обуславливает настоящее, которое желает — с большой долей лицемерия — вообразить себя свободным от обязательств в неизбежном процессе прогрессивного развития. Обесцениванию значения истории способствует и сведéние последней к механистической причинности фактов, ее банализация до уровня единственно верных, уже сложившихся решений. Микроисторики предложили вернуться к тотальной (но не глобальной) истории, т. е. к истории сложноустроенных действий и фактов, главными героями которых были и остаются женщины и мужчины.

Я посвящаю это издание памяти Эдоардо Гренди и Карло Пони, учителей и друзей: они внесли свой вклад в развитие микроистории.

Перевод с итальянского Михаила Велижева по изданию (с небольшими изменениями): Levi G. L’eredità immateriale. Carriera di un esorcista nel Piemonte del Seicento. Milano: Il Saggiatore, 2020. P. 7–13.

Я имею в виду работу: Thompson E. V. The Moral Economy of the English Crowd in the Eighteenth Century // Past and Present. Vol. 50 (1971). P. 76–136 (итал. пер.: Società patrizia, cultura plebea. Otto saggi di antropologia storica sull’Inghilterra del Settecento / A cura di E. Grendi. Torino, 1981. P. 57–136).

Foster G. Peasant Society and the Image of Limited Good // American Anthropologist. Vol. 67 (1965). P. 293–315; Idem. Tzintzuntzan: Mexican Peasants in a Changing World. Boston, 1967.

Распространенные рассуждения о рождении современного государства часто основываются на перспективе глобализации, которая недооценивает роль локальных обществ и реалий в формировании политических особенностей национальных структур. Это происходит не только в процессе объяснения эволюционного развития, рассматривающем образование государств как единую стадию модернизации (например: Parsons T. Societies, Evolutionary and Comparative Perspectives. Englewood Cliffs, 1966; итал. пер.: Bologna, 1971). Некоторые авторы, подчеркивая постепенный характер расширения государственной монополии на власть и социального контроля, полагают, что центральная власть была в состоянии осуществлять единообразное и единообразующее господство. Изменение роли разных общественных классов происходило преимущественно в статических формах (например: Stone L. The Crisis of the Aristocracy, 1558–1641. Oxford, 1965; итал. пер.: Torino, 1972). Другие авторы видели главное объяснение перемещения отдельных наций в центр или на периферию сложной системы эксплуатации в развитии мирового капиталистического рынка; таким образом, они склонны полностью отрицать значение местных различий, которые не зависят от чисто внешних факторов и связаны с внутренней социальной структурой (например: Wallerstein I. The Modern World-System. Capitalist Agriculture and the Origins of the European World-Economy in the Sixteenth Century. New York, 1974; итал. пер.: Bologna, 1978). Я хочу подчеркнуть прежде всего тот факт, что структуры, используемые новыми государственными образованиями в фазе перехода от феодализма к капитализму, в своем дальнейшем политическом развитии в значительной степени зависели от того, каким образом крестьянские сообщества на местах реагировали на развитие рынка и системы удержания, перераспределения и контроля центральной власти. В этом направлении движется Ч. Тилли в статьях, собранных в томе: Tilly C. The Formation of National States in Western Europe. Princeton, 1975 (итал. пер.: Bologna, 1984); и еще более явственно Б. Мур: Moore jr. B. Social Origins of Dictatorship and Democracy. Lord and Peasant in the Modern World. Boston, 1966 (итал. пер.: Torino, 1969): переплетение процессов централизации и конфликтов социальных групп становится основным механизмом, дифференцирующим и характеризующим политические системы. Сила государства вытекает из функции контроля, которую господствующие классы могли и должны были передоверить центральной власти в силу своей главенствующей роли и экономических задач. Однако при этом недооценивается огромное разнообразие ситуаций на периферии, где государству необходимо осуществлять власть, а также вытекающие отсюда обстоятельства. Роль посредников между периферией и государством, которую выполняли местные нотабли, является важнейшим аспектом политической жизни многих современных наций, и это один из сюжетов данной книги (см. отличную обобщающую работу: Torre A. Stato e società nell’Ancien Régime. Torino, 1983).

Критика теорий оптимизации как приемлемой объяснительной модели поведения породила за последние годы огромную литературу, на которую здесь даются ссылки. В особенности см.: Simon H. Models of Thought. New Haven, 1979; Leibenstein H. Beyond Economic Man. A New Foundation for Microeconomics. Cambridge (Mass.), 1976; Idem. General X-Efficiency Theory and Economic Development. New York, 1978. С точки зрения неопределенных ситуаций и некоторых достаточно отдаленных аналогий с рассматриваемыми здесь крестьянскими реалиями большой интерес представляют работы: Roumasset J. A. Rice and Risk. Decision Making Among Low-income Farmers. Amsterdam, 1976 (в частности: P. 1–47); Barlett P. F. Agricultural Choice and Change. Decision Making in a Costa Rican Community. New Brunswick, 1982. Наконец, о проблеме в целом см. сборник статей: Uncertainty. Behavioral and Social Dimension / Ed. by S. Fiddle. New York, 1980.

О соотношении системы принятия решений с религиозными верованиями см.: Brown P. Society and the Holy in Late Antiquity. Berkeley, 1982.

Вся документация, относящаяся к деятельности Дж. Б. Кьезы между 1694 и 1697 гг., находится в: AAT 19, 154, Atti criminali, Del Fisco Arcivescovile di Torino et il Signor Dom Chiesa curato di Santena, 1697. Процесс шел в церковном суде Туринского диоцеза, однако проходил под контролем инквизиции. В письме от 7 сентября 1697 г. из Рима кардинал Чибо одобряет отстранение Кьезы от должности викария настоятеля и требует прислать в Рим, в священную Конгрегацию Святой канцелярии, копию протоколов процесса.

Маркиз Федерико Тана был губернатором Турина с 1683 г., назначен подполковником со званием полковника в 1690 г. (AST, общий раздел, Patenti controllo finanze, указатель A и B). Он получил одну восьмую феода Сантены. Когда 14 ноября 1690 г. он умер, феод и дворец перешли к его старшему сыну Карло Джованни Баттисте. По поводу семейства Тана см.: Bosio G. Santena e i suoi dintorni. Notizie storiche. Asti, 1864. P. 136–170; Manno A. II Patriziato subalpino. Notizie di fatto, storiche, genealogiche, feudali ed araldiche desunte da documenti. Vol. 2. Firenze, 1906 (со многими неточностями).

Наиболее известным персонажем является, несомненно, Себастьяно Вальфре, член ораторианской конгрегации св. Филиппо Нери, один из законодателей религиозной политики и инициаторов репрессий против вальденсов в последней четверти XVII в., в правление Витторио Амедео II. См. о нем: Vita del Venerabile Servo di Dio P. Sebastiano Valfré della congregazione dell’Oratorio di Torino, raccolta dai processi fatti per la sua beatificazione. Torino, 1748; Capello R. Della vita del B. Sebastiano Valfré confondatore della torinese congregazione dell’Oratorio di San Filippo Neri con notizie storiche de’ suoi tempi. Torino, 1872. Примечательна также фигура падре Луиджи Прованы, ректора Коллегии нобилей в Турине, см.: Monti A. La Compagnia di Gesú nel territorio della provincia torinese. Vol. 1. Chieri, 1914. P. 219–220. По поводу Иньяцио Карроччо см.: Orazione funebre alla memoria dell’illustrissimo e reverendissimo signor Abate Ignazio Carroccio, preposito della metropolitana di Torino e vicario generale dell’abbazia di San Michele della Chiusa. Torino, 1716.

Ни это, ни следующее указание (Manuale parochorum et exorcistarum), ни тексты, которые Кьеза, по его словам, скопировал из учебника, не позволили идентифицировать книгу. Несколько лет назад я приобрел в Турине одну книжку, в которой в нескольких местах от руки вписано имя Кьезы, но было бы опрометчивым предполагать, что она принадлежала именно Джован Баттисте. Речь идет о работе: Giustoboni R. A. II medico spirituale al punto, aggiuntovi in questa impressione dallo stesso autore L’esorcista istrutto. Milano, 1694.

В «Registrum mortuorum I» — наиболее полной серии — приходской церкви Сантены Сан-Паоло последняя запись о погребении, сделанная Дж. Б. Кьезой, относится ко 2 сентября 1697 г. Через некоторое время новый викарий, Асти, отмечает: «я принял на себя попечение Сантеной по распоряжению синьора настоятеля Брондзини», который был держателем титула без обязательства пребывания на месте и назначал викария.

В уже упоминавшемся письме кардинала Чибо от 7 сентября говорится об одобрении решения об отстранении от занятий заклинанием бесов, вынесенного судьей Туринского трибунала, для чего обоснованием послужило невежество Кьезы, «хотя ввиду многочисленных исцелений от порчи и других немощей, в том числе застарелых, благодаря его заклинаниям отовсюду к нему стекалась масса народа» (AAT, 19, 154, Atti criminali, Del Fisco Arcivescovile).

Книжечка (Ibid) озаглавлена «Libro delle liberasioni fatte dell’Anno 1697 in malefici ecc.». Она состоит из 38 листов, и в ней поименно перечислены 533 подвергшихся лечению между 29 июня и 15 августа.

На последнем этапе проповеднической деятельности Джован Баттисту сопровождали еще два духовных лица из Сантены, священник дон Витторио Негро и клирик Бьяджо Романо, принадлежавшие к семьям уважаемых нотаблей местечка.

В тексте записки, написанной на латыни, говорится: «Вот Крест Господень; бегите чумы, недруга Христа, сына Божия. Милосердие нам ради пяти ран Христовых, по заступничеству Блаженной Приснодевы Марии, святых апостолов Петра и Павла и других апостолов. Избавь тварей раба твоего от всякой заразы и притеснения Злого Духа. Аминь» (AAT, 19, 154, Atti criminali, Del Fisco Arcivescovile. P. 16).

Деятельность Кьезы находит аналогию в так называемых местных культах, религиозных феноменах среднего радиуса действия, которые выходят за рамки отдельных общин, но сохраняют локальный характер и характеризуются особой топографией. При этом социальные барьеры в конкретном местечке оказываются преодолены, но связь с местными порядками как таковыми не рвется: зачастую главный герой начинает действовать поблизости от своей деревни, но не в ней самой, хотя и использует прежние социальные каналы. Ср.: Regional Cults / Ed. by R. P. Werbner. New York, 1977, в частности: P. IX–XXXVII. См. также: Turner V. W. Dramas, Fields and Metaphors. Symbolic Action in Human Society. Ithaca, 1974, однако типологическая направленность этой работы заставляет автора пренебречь сомнительными случаями, подобными тому, что описан здесь.

Праздник Успения 15 августа. — Прим. ред.

Эта классификация находится в работе: Foster G. M., Anderson B. G. Medical Anthropology. New York, 1978. Она воспроизводится и обсуждается в: Worsley P. Non-Western Medical Systems // Annual Review of Anthropology. Vol. II (1982). P. 315–348. Ср. также: Culture, Disease and Healing. Studies in Medical Anthropology / Ed. by D. Landy. London, 1977; Social Anthropology and Medicine / Ed. by J. B. Loudon. New York, 1977.

Несмотря на многие оговорки, особенно в части выводов, классический труд: Thomas K. Religion and Decline of Magic. London, 1971 (итал. пер.: Milano, 1984) написан в эволюционистском духе, от которого мы здесь стараемся отойти.

Ср.: Horton R. African Traditional Thought and Western Science // Africa. Vol. XXXVII (1967). P. 50–71, 155–187 (в особенности: P. 169–170); а также: Wittgenstein L. On Certainty. Oxford, 1969 (итал. перевод: Torino, 1978).

Между 1690 и 1696 гг. Пьемонт принимал участие в войне против Франции на стороне Испании и других членов Великого альянса.

Evans-Pritchard E. E. Witchcraft, Oracles and Magic among the Azande. Oxford, 1937. P. 96–115 (итал. пер.: Milano, 1976); Gluckman M. Moral Crises: Magical and Secular Solutions // The Allocation of Responsibility / Ed. by M. Gluckman. Manchester, 1972. P. 1–50; Turner V. W. Schism and Continuity in an African Society. Manchester, 1957.

Care T. Notizie storiche della miracolosa immagine della Beat(issi)ma Vergine dell’Annunciazione venerata nella sua Chiesa della Città di Chieri. Chieri, 1753.

О Борелло см.: Marciano G. Memorie Historiche della Congregatione dell’Oratorio nelle quali si dà ragguaglio della fondazione di ciascheduna delle Congregationi fin’hora erette e de’ soggetti più cospicui che in esse hanno fiorito. Vol. V. Napoli, 1702. P. 341–354.

AAT, XVII. 3, San Filippo di Chieri, связка 2, Attestazioni su santità del padre Agostino Borello.

После 1610 г. во владениях герцога Савойского имело место дублирование нотариальных актов: они хранились в виде черновиков у нотариусов и централизованно накапливались по мере регистрации. Благодаря этому сохранилось много документов, принимавшихся нотариусами во внимание. Зарегистрированные акты явились главным источником для предпринятой здесь просопографической реконструкции. Выборка была полной за 1672–1709 гг. для следующих населенных пунктов: Сантена, Кьери, Камбьяно, Вилластеллоне, Марентино, Пойрино, Пино, Трофарелло, Печетто, Рива ди Кьери, Андезено (все в: ASCC, Регистрация). Кроме того, Черезоле и Карманьола (AST, объединенный раздел, Регистрация, разряд Карманьолы); Монкальери (Ibid, разряд Монкальери). Применительно к Турину рассматривались только имена, связанные с Сантеной, на основании использования указателей (Ibid, разряд Турина). Другие, более спорадические проверки относились к определенным лицам и периодам с использованием документальных данных и отсылок в нотариальных актах — в частности, для Сантены и Черезоле за период 1610–1671 гг. Таким образом, на каждого сантенца была заведена персональная карточка с указанием всех найденных упоминаний его имени в качестве как активного, так и второстепенного участника сделок (свидетеля). В дальнейшем в карточки заносились все ссылки, извлеченные из других документальных источников. Именно эта основа позволила реконструировать личные и семейные истории, приведенные в тексте. Наличие пробелов в приходских демографических источниках помешало полному восстановлению истории биологических семей. Однако воспроизведение истории семейных групп, основанное на изучении социологически наиболее значительных конгломератов и совокупностей лиц, живущих в одном доме в силу не только родственных связей, но и выбора и предпочтений, относящихся к подлинным социальным сетям, не лишено преимуществ. Привести ссылки на использованные нами отдельные нотариальные акты невозможно, поэтому в тексте мы предпочли упоминать те документы, из которых приводятся выдержки. Другие источники, привлекавшиеся для просопографической реконструкции, будут названы по мере необходимости.

ASCC, Art. 22 par. I, 37, Consegna delle Boche delli Particolare di Santena… fatta per me sottoscritto Filippo Vemoni nodaro de Poyrino et Podestà d’esso luogo… li 26 d’Agosto 1629 in virtú d’ordine del signor Giudice di Chieri dellegato, delli 19 di detto Agosto.

AST, объединенные разделы, sec. III, art. 531, Consegna bocche umane, связка C/3, Consegna prov. di Chieri, 1662–1663.

AAT, 7. 1. 10, с. 390, Visitatio Parochialis Santinae, 10 сентября 1663 г. То же самое произошло во время посещения Беджамо в 1671 г. (Ibid, 7. 1. 18, с. 112 и след., 12 октября 1671 г.).

Они хранятся в: APSSPP.

AAT, 7. 1. 23, сс. 500–513, 2 октября 1728 г.

Ср.: Giordano L. L’Università dell’arte del fustagno in Chieri. Torino, 1895; Nada Patrone A. M. Studio introduttivo a Statuti dell’arte del fustagno di Chieri / A cura di V. Balbiano di Aramengo. Torino, 1966. Однако работы об упадке мануфактурного производства в Кьери XVII в. отсутствуют. Наиболее полное собрание документов см.: Valori A., Gagliardi A. L’industria del cotone a Chieri tra ’600 e ’700. Tesi di laurea, Facoltà di Lettere e Filosofia di Torino, 1982–1983.

AST, объединенные разделы, Кадастр, приложение I, связка I, Вилластеллоне, связка 2, Кьери и Камбьяно, июль 1701 г.

Альтена — участок, на котором виноград растет вперемежку с деревьями и опирается на их стволы. — Прим. перев.

Под термином «альтено» понимается смешанный посев, при котором на одном и том же участке полосами выращиваются злаки, а в промежутках находятся ряды виноградных кустов с подпорками.

Джорната — историческая мера обрабатываемой площади в Пьемонте, равная территории, которую можно вспахать упряжкой быков за один день. В Сантене она составляла 3810 м². — Прим. перев.

ASCC, 143/1, № 86–93, Переписи 1682 (8 томов). Речь идет не о прямом сборе данных, а о записях, сделанных самими собственниками.

Я имею в виду обширную историографию, относящуюся к постановке вопроса, предложенной в книге: Parsons T., Bales R. F. Family, Socialization and Interaction Process. New York, 1955 (итал. пер.: Milano, 1974), но восходящей еще к социологии XIX в., в частности к Ле Пле. Критические замечания Ласлетта вызвали резкие возражения, но в целом они продемонстрировали фактическую некорректность эволюционистского подхода, утверждающего, что нуклеарная семья была господствующей моделью в европейском обществе начиная уже со Средних веков (ср.: Household and Family in Past Time / Ed. by P. Laslett, R. Wall. Cambridge, 1972). Однако в дальнейшем изыскания по истории семьи как бы замкнулись между этими двумя полюсами, обратившись преимущественно к анализу культурных, психологических и экономических условий, региональных различий, жизненных циклов. С 1972 г. проводилось огромное множество исследований, подытоженных, например, в книгах: Anderson M. Approaches to the History of the Western Family, 1500–1914. London, 1980 (итал. пер.: Torino, 1982); Goody J. The Development of the Family and Marriage in Europe. Cambridge, 1983 (итал. пер.: Milano, 1984). Впрочем, дискуссии все время велись вокруг внутренней типологии семьи. Цепь внешних взаимоотношений, в которую семья погружена, которая на нее влияет и в которой она играет важную роль, остается вне сферы внимания. Ее изучение никак не предусмотрено в работе: Wall R., Robi J. P., Laslett P. Family Forms in Historic Europe. Cambridge, 1983 (частичный итал. пер.: Bologna, 1984), где, правда, уточняется географическая характеристика типологии, предложенной за десять лет до этого.

ASCC, Регистрация, Сантена, vol. 3, с. 188, Завещание второго Перроне из Сантены, 23 ноября 1678 г.

Ibid.

ASCC, Тетрадь с перечнем ртов и платы за использование скота за 1690 г.

Ibid (1698 г.).

Я хочу подчеркнуть существенное отличие этой интерпретации от некоторых недавних высказываний в неоклассическом духе, которые исходят из анахронистического представления о рациональном хозяйствующем человеке, который избегает инноваций потому, что при аграрной докапиталистической экономике предпочтительно не идти на связанный с ними риск. Типичная работа такого рода: McCloskey D. N. English Open Fields as Behavior towards Risk // Research in Economic History: An Annual Compilation of Research. Vol. I (1976). P. 124–170. Из истории семьи Перроне, на мой взгляд, следует, что они использовали сложную стратегию, в которой осторожность и диверсификация деятельности не исключали предпринимательской инициативы.

Цит. по: Tocqueville A. de. L’Ancien Régime et la Révolution. Vol. I. Paris, 1952. P. 121 [ТоквильА. де. Старый Порядок и революция / Пер. с франц. М. Федоровой. М., 1997. С. 44–45. — Прим. ред.].

Таким образом, здесь мы видим некоторое отличие от случая в Эмилии-Романье, изученного в работе: Poni C. Fossi e cavedagne benedicon le campagne. Bologna, 1982. P. 283–356. Однако я не уверен, что и в Средней Италии владение землей не играло в семьях издольщиков важной роли.

Я не согласен с картиной, представленной в исследовании: Giorgetti G. Contadini e proprietari nell’Italia moderna. Rapporti di produzione e contratti agrari dal secolo XVI a oggi. Torino, 1974, автор которого слишком сближает в своем анализе Северную Италию со Средней с точки зрения многовекового ужесточения условий издольных договоров, достигшего пика в XVIII–XIX вв. (в особенности см.: P. 282–340). Распространение и живучесть издольной аренды за пределами итальянской территории недавно вызвали новый интерес со стороны исследователей аграрной истории и экономики. Многие стратегические аспекты дифференциации культур, видов деятельности и связей придают этому типу сельскохозяйственного контракта особую гибкость. Ср.: Cheung S. N. S. The Theory of Share Tenancy, with Special Application to Asian Agriculture and the First Phase of Taiwan Land Reform. Chicago, 1969; Sharecropping and Sharecroppers / Ed. by T. J. Byres (The Journal of Peasant Studies. Vol. X (1983). № 2–3, специальный выпуск).

ASCC, Регистрация, Кьери, 1688, vol. I, с. 602, Завещание вдовы Дж. Франческо Тамиатто.

Эти и нижеследующие цитаты, касающиеся данной истории, заимствованы здесь: ASCC, Регистрация, Сантена, vol. 3, с. 61r, Мировое соглашение, заключенное Марией, вдовой Дж. Маттео Доменино, и другими родственниками с Дж. Джакомо, сыном Дж. Пьетро Джиллио, 10 мая 1677 г.

Действительно, склонность к насилию была, по-видимому, семейной чертой Джиллио. Двоюродный брат убийцы Доменино также совершил убийство на следующий год. Ситуация почти повторилась: между издольщиками графа Таны в Сантене вспыхнул конфликт из‐за луга. Джованни Франческо, сын Джован Баттисты Джиллио, бросил в Франческо Доменико Кьяудано вилы, «в спину или в правый бок, вследствие каковой раны тот немедленно скончался, не произнеся ни слова». И в этом случае «благодаря посредничеству их общих друзей и патронов» вскоре был подписан мир (Ibid, с. 87, 2 ноября 1678 г.). Среди пациентов Кьезы 5 августа 1697 г. записан некий Дж. Баттиста Джиллио из Фини ди Монкальери.

Легаты — завещательные дарения. — Прим. перев.

Тавола — мера площади в Пьемонте — 38,1 м². — Прим. перев.

ASCC, Регистрация, Камбьяно, vol. 19, Дарственная Себастьяно Скалеро, сыну покойного Франческо, от Джоаннины, вдовы Агостино Доменино из Фини ди Кьери, его дочери, 2 июня 1692 г.). Под «меликой» здесь понимается кукуруза, а под «барбариато» — смесь ржи и пшеницы, приготовленная во время посева.

Wall R. Introduction // Wall R., Robi J. P., Laslett P. Family Forms in Historic Europe. P. 7.

Уолл полагает, что сеть внешних связей не имела решающего значения. Он настаивает на этом, хотя и утверждает, что «группа, живущая под одной крышей, не может быть исследована отдельно от общества, частью которого она является» (Ibid).

Вопиющий случай представляет собой история грамотности, измеряемой в виде процента грамотных лиц (вместо процента семей, в которых по меньшей мере один человек умеет читать и писать) даже в обществе, где взамодополнительность функций в семейной группе играла иную по сравнению с современным обществом роль.

См. пример профессиональной дифференциации в городской среде в статье: Cerutti S. Matrimoni del tempo di peste. Torino nel 1630 // Quaderni storici. Vol. XIX (1984). P. 65–106.

Лучший из известных мне примеров: Poitrineau A. Minimum vital catégoriel et conscience populaire: les retraites conventionnelles des gens agés dans le pays de Murat au XVIII siècle // French Historical Studies. Vol. XII (1981). P. 165–176. Пуатрино использует брачные контракты, пенсии, выделявшиеся для вдов и для детей, покидающих дом. Впрочем, эта статья является не завершенным исследованием, а скорее пробным этюдом.

Можно считать, что подобный рацион превышает жизненно необходимый минимум с биологической, но не с цивилизационной точки зрения: такая норма «пропитания» отражает минимально допустимый продовольственный уровень для социальной категории, занимавшей средневысокое положение в местной иерархии с точки зрения богатства и престижа.

Например, Антонио Перроне заявлял, что не получил приданого от второй жены. Но так как у них была общая дочь, он оставляет ей ежегодную выплату в два дублона и мешок барбариато «на то время, пока его названная жена будет заботиться о его названной дочери» (ASCC, Регистрация, Вилластеллоне, vol. 17, с. 353, 13 января 1701 г.).

Ibid, Сантена, vol. 3, с. 373r, Завещание мессера Джованни Романо из Сантены, 12 апреля 1686 г.

Ibid, Завещание мессера Дж. Доменико Перроне из Сантены, 23 декабря 1678 г.

С учетом удельного веса зерна, урожайности хлеба и т. п. использованные уровни цен должны рассматриваться только в качестве примерных, тем более применительно к вину, качество, содержание спирта и сахара которого имеют огромный разброс. Как бы то ни было, можно сослаться на обсуждение этих вопросов в подборке Histoire de la consommation в монографическом выпуске: Annales ESC. Vol. XX (1975). P. 402–632, и, в частности, в методологических материалах Б. Беннассара, Ж. Гуа и М. Эмара. Ср., впрочем: Randoin L., Le Gallic P., Dupuis Y, Bernardin A. Tables de Composition des Aliments. Paris, 1973; Galeotti G. Problemi metodologici sulla riduzione dei consumi alimentari ad unità comparabili. Contributo statistico alla definizione di standards alimentari e di scale dei coefficienti di fabbisogno consumo. Roma, 1968.

Cp.: Aymard M., Bresc H. Nourritures et consommation en Sicile entre XIV^e et XVIII^e siècle // Annales ESC. Vol. XXX (1975). P. 597. Другие сравнения и важное обсуждение близких экономических проблем см. в: Clark C., Haswell M. The Economics of Subsistence Agriculture. London, 1964.

Относительно Перераспределения см.: Duboin F. A. Raccolta per ordine di materia delle leggi, cioè Editti, Patenti, Manifesti, etc. emanate negli Stati di Terraferma sino all’8 dicembre 1798 dai Sovrani della Real Casa di Savoia. T. XX. Vol. 22. Torino, 1854. P. 149–371; Prato G. La vita economica in Piemonte a mezzo il secolo XVIII. Torino, 1908. P. 186–209; Quazza G. Le riforme in Piemonte nella prima metà del Settecento. Modena, 1957. P. 125–204; Bracco G. Terra e fiscalità nel Piemonte sabaudo. Torino, 1981; Symcox G. Victor Amadeus II. Absolutism in the Savoyard State. 1675–1730. Berkeley, 1983. P. 118–133.

AST, объединенный раздел, Кадастр, приложение I, связка 1, Вилластеллоне, связка 2, Кьери и Камбьяно.

ASCC, Отчетность Главной больницы Кьери (не упорядочено), средние величины за 1680–1689 гг.

ASCC, Регистрация, Сантена, vol. 3, с. 373, Обратный обмен между Дж. Баттистой Торреттой и Дж. Микелем Тоско из Сантены, 4 марта 1686 г.

Ibid, с. 250, Мена или обмен между Его Высокопреподобием г-ном Доном Витторио Орацио Негро и Господином Дж. Антонио Тезио, хирургом из Сантены, 26 апреля 1687 г.

Ср.: Levi G. Innovazione tecnica e resistenza contadina: il mais nel Piemonte del ’600 // Quaderni storici. Vol. XIV (1979). P. 1092–1100.

ASCC, 58, Упорядоченные, 1676.

Об этом см.: Poni C. All’origine del sistema di fabbrica: tecnologia e organizzazione produttiva dei mulini da seta nell’Italia Settentrionale (sec. XVII e XVIII) // Rivista storica italiana. Vol. LXXXVIII (1976). P. 444–497; Idem. Misura contro misura: come il filo di seta divenne sottile e rotondo // Quaderni storici. Vol. XVI (1981). P. 385–422; Chierici P. Il «Sistema di fabbrica» in una città dell’Ancien Régime sabaudo: Racconigi. Appunti per una lettura del fenomeno urbano // L’Ambiente storico. Archeologia industriale in Piemonte. 1979. № 1–2. P. 45–82.

ASCC, 58, Упорядоченные, 1676.

Ср.: Polanyi K. The Livelihood of Man. New York, 1977 (итал. пер.: Torino, 1983. P. 95–105); Grendi E. Polanyi. Milano, 1979.

Например, я установил наличие подобной проблемы в Фелиццано, в окрестностях Алессандрии, см.: Levi G. Terra e strutture familiari in una comunità piemontese del ’700 // Quaderni storici. Vol. XI (1976). P. 1095–1121.

Chayanov A. V. The Theory of Peasant Economy. Homewood, 1966 [оригинальный текст см.: Чаянов А. В. Организация крестьянского хозяйства // Чаянов А. В. Крестьянское хозяйство. Избранные труды. М., 1989. С. 194–442. — Прим. ред.].

Дискуссия по поводу земельного рынка в средневековой Англии является образцовой прежде всего благодаря своему богатому содержанию. Однако в ней превалирует ошибочный тезис о том, что наличие интенсивного торгового оборота земли само по себе свидетельствует о существовании обезличенного рынка. В течение долгого времени после публикации книги: Postan M. M., Brooke C. N. L. Carte Nativorum, a Peterborough Abbey Cartulary of the Fourteenth Century. Oxford, 1960, свидетельствующей о земельных сделках среди крестьян, споры шли о наличии или отсутствии свободного фондового рынка. Крайняя позиция в части утверждения о существовании обезличенного земельного рынка была высказана в книге: Macfarlane A. The Origins of English Individualism. The Family, Property and Social Transition. Oxford, 1978, вызвавшей дискуссию, возможно избыточную ввиду поверхностности заявленного в ней тезиса.

Равно как и сам Постан: Postan M. M. Essays on Medieval Agriculture and General Problems of the Medieval Economy. Cambridge, 1973. См. также: Hymans P. R. The Origins of a Peasant Land Market in England // The Economic History Review. Sre. 2a. Vol. XXIII (1970). P. 18–31; Hilton R. H. The English Peasantry of the Later Middle Ages. Oxford, 1975.

Macfarlane A. The Origins of English Individualism. P. 80–130.

Razi Z. Family, Land and the Village Community in Later Medieval England // Past and Present. Vol. 93 (1981). P. 3–36. О сокращении числа сделок между родственниками после Черной смерти писали: Faith R. J. Peasant Families and Inheritance Customs in Medieval England // The Agricultural History Review. Vol. XIV (1966). P. 77–93; Harvey B. Westminster Abbey and its Estates in the Middle Ages. Oxford, 1977; Howell C. Land, Family and Inheritance in Transition. Kibworth Harcourt 1278–1700. Cambridge, 1983; а также: Macfarlane A. The Origins of English Individualism.

Клиффорд Гирц описал этот механизм ценообразования (Geertz C. Peddlers and Princes. Social Development and Economic Change in Two Indonesian Towns. Chicago, 1963), назвав его sliding price system (системой скользящих цен): «sliding price system тяготеет к созданию ситуации, при которой основная конкуренция разворачивается не между продавцами, как это присуще предпринимательской экономике, а между покупателем и продавцом» (Ibid. P. 33). Действительно, эта контрактная схема имеет тенденцию к изолированию сделки как уникального контакта между двумя лицами, поскольку из‐за слабого спроса главная проблема всякий раз заключается в определении условий, позволяющих осуществить продажу. Таким образом, взаимодействие между покупателем и продавцом не обезличено, а глубоко персонализировано и цена формируется путем переговоров, в ходе которых запрошенная цена постепенно приближается к предложенной. Этот механизм занимает центральное место в экономике базара, о которой см. также: Geertz G. Suq: The Bazaar Economy in Sefrou // Geertz C., Geertz H., Rosen L. Meaning and Order in Moroccan Society. Cambridge, 1979. P. 123–264. Модель торга, используемая Гирцем, графически представлена в статье: Cassady R. Negotiated Price Making in Mexican Traditional Markets // América Indígena. Vol. 28 (1968). P. 28–51. В следующих параграфах я собираюсь несколько дополнить эту модель; я полагаю, что можно выйти за пределы констатации чисто анархического формирования цен в sliding price system и описать социальные нормы, которые позволят измерять его более точно.

Все эти рассуждения относятся к пахотной земле. Не исключено, что к землям, используемым под другие культуры, больше ориентированным на продажу или более специализированным в силу меньшей привязки к проблеме выживания, относились по-другому. Существует очевидная связь между формированием хозяйства и жизненного цикла семьи, которую я пытался реконструировать в уже упоминавшейся статье: Levi G. Terra e strutture familiari in una comunità piemontese del ’700.

Ср. таблицу 4, представляющую различные уровни оценки для этой зоны Пьемонта в Перераспределении.

ASCC, 143/1, Кадастры, vol. 85–93, Оценки, распределение, перевозки, 1664–1682 гг.

На самом деле итоговый указ о Перераспределении от 5 мая 1731 г. также основывался на оценке и ревизии, проведенных экспертами в 1729 г. Однако в конечном счете базой оставалась начальная опись землемеров. Ср.: Bracco G. Terra e fiscalità nel Piemonte sabaudo. P. 43–54.

Дж. Прато (Prato G. La vita economica in Piemonte a mezzo il secolo XVIII. P. 192–201) полагал, что может использовать эти ценовые данные по меньшей мере в качестве средних показателей за пять лет (в: AST, объединенный раздел, Финансы 2‐й арх., с. 21, № 292 и след.). Он замечал: «Сильнейшие расхождения между общими средними величинами, замечаемые по отдельным провинциям, находят еще более впечатляющую параллель в не менее существенных различиях между отдельными местечками» (Ibid. P. 198), однако это не вызывает у него сомнений в коммерческой чистоте данных, собранных должностными лицами Витторио Амедео. Впрочем, его незаурядной книге почти восемьдесят лет.

См.: Polanyi K. The Great Transformation. New York, 1944 (итал. пер.: Torino, 1974. P. 88–98) [рус. пер. см.: Поланьи К. Великая трансформация. Политические и экономические истоки нашего времени. СПб., 2002. — Прим. ред.]; Idem. Primitive, Archaic and Modem Economies. London, 1944 (итал. пер.: Torino, 1980. P. 5–26, 58–75, 113–198).

Sahlins M. Stone Age Economics. Chicago, 1972. P. 185–230 (итал. пер.: Milano, 1980).

Это отмечено у Салинза (Sahlins M. Stone Age Economics), в частности в графическом представлении обоюдности на стр. 199 (илл. 5.1).

Для трех поколений были реконструированы восемьдесят две ветви, но вследствие пробелов в матримониальных регистрах, наличия браков, заключенных вне Сантены, отсутствия нотариальных документов для отдельных групп осталось много вопросов и темных мест, даже размеры которых определить невозможно.

ASCC, Регистрация, Камбьяно, vol. 16, с. 487, Покупка мессера Дж. Франческо Конверсо ди Маттео из Сантены у Себастьяны ди Антонио Гроссо, вдовы Дж. Баттисты Кортаццы из Сантены, проживающей в Фини ди Кьери, 4 октября 1681 г.

Ibid, vol. 20, с. 368, Дача в оплату [долга] мадам Андреи и Дж. Баттисты, матери и сына Романо, в пользу мессера Стефано Боргарелло, на сумму 265 лир, 22 октября 1696 г.

Альтруистические мотивы, будь они у покупателя, могли бы сблизить эти благотворительные приобретения с принципом универсальной обоюдности в рамках схемы Салинза. На самом деле нельзя исключить наличие у покупателя агрессивного желания получить ресурсы хотя и непригодные для производительного использования, но вписывающиеся в сложную систему протекций, продаж клиентам, дарений. Поэтому я и принял определение негативной обоюдности, которая в схеме примитивных обменов Салинза (Sahlins M. Stone Age Economics. P. 165–166) целиком принадлежит асоциальной практике приобретения чего-то от кого-то в обмен ни на что (например, путем кражи, обмана и т. д.).

Zangheri R. I Catasti // Storia d’Italia Einaudi. Vol. V/l. Torino, 1973. P. 759–806. Автор работы довольно неплохо продемонстрировал наличие карательных и поощрительных политических черт в кадастре как направленном орудии государственного вмешательства. В статье также дан отличный обзор исследований на эту тему, особенно по Пьемонту, см.: P. 778–784. Восторженное отношение к пьемонтским чиновникам, принимавшим участие в описи, которое разделялось всеми историками, в том числе и мной, до сих пор не привело, однако, к появлению специального исследования. Некоторые указания см. в книге: Romano G. Studi sul paesaggio. Torino, 1978.

Geertz C., Geertz H., Rosen L. Meaning and Order in Moroccan Society. P. 97 ff. Кл. Гирц подчеркивал роль теории информации в понимании логики рынка «Сук»: искажение и двусмысленность сообщений являются важными составляющими, которые позволяют понять борьбу за контроль и конфликты вокруг этого фундаментального ресурса. См. также: Economics of Information and Knowledge / Ed. by D. M. Lamberton. Harmondsworth, 1971.

Над этой проблемой много работали политические антропологи, в частности применительно к средиземноморским и латиноамериканским обществам. В целом разговор о патронаже и посредниках в современном социуме привел к акцентированию роли нотаблей этого типа в сохранении существующего порядка. Я предлагаю несколько иную точку зрения: в «общество рангов» при Старом режиме они вносили гораздо больше динамики, используя модели социального роста, которые неизбежно ставили под вопрос структурную жесткость в ситуации, где преобладает статус и присвоенные роли. Разумеется, это не значит, что в их деятельности не учитывались иерархические ценности действующего социального порядка, не говоря уже о более или менее откровенно практиковавшемся насилии. Но я думаю, что новаторский потенциал подобных фигур не позволяет уподоблять их касикам или боссам мафии современного общества; поэтому не следует использовать для XVII в. интерпретационные модели, разработанные применительно к другим ситуациям. Ср., во всяком случае: Barth F. Political Leadership among Swat Pathans. London, 1959; Political Anthropology / Ed. by M. J. Swartz, V. W. Turner, A. Tuden. Chicago, 1966; Local Level Politics. Social and Cultural Perspectives / Ed. by M. J. Swartz. Chicago, 1968; Friedrich E. Agrarian Revolt in a Mexican Village. Chicago, 1970; Boissevain J. Friends of Friends. Networks, Manipulators and Coalitions. Oxford, 1974; Blok A. The Mafia of a Sicilian Village. Oxford, 1974; Schneider E., Schneider J., Hansen E. Modernisation and Development: the Role of Regional Élites and non Corporate Groups in the European Mediterranean // Comparative Studies in Society and History. Vol. XIV (1972). P. 328–350.

О концепции такого предпринимательства см.: Barth F. Process and Form in Social Life. London, 1981. P. 157–186; The Role of the Entrepreneur in Social Change in Northern Norway / Ed. by F. Barth. Bergen, 1963. Я широко использовал это понятие для реконструкции истории предпринимателя из Фелиццано, чем-то напоминавшего Джулио Чезаре Кьезу, в работе: Levi G. Strutture familiari e rapporti sociali in una comunità piemontese fra Sette e Ottocento // Storia d’Italia Einaudi, Annali, I: Dal feudalesimo al capitalismo. Torino, 1978. P. 617–660. См. также: Bigi E., Ronchi A., Zambruno E. Demografia differenziale di un villaggio alessandrino: dall’analisi quantitativa alle storie di famiglia // Quaderni storici. Vol. XVI (1981). P. 11–59.

В Черезоле не сохранились регистры крещений за этот период. Год рождения подсчитан исходя из возраста и даты смерти.

AST, объединенный раздел, разд. III, ст. 496, Акты управления королевским имуществом против частных лиц, связка С/9, 1622, Акты управления имуществом против Джан Галеаццо Кьезы из Черезоле о представлении отчета по взиманию налога на помол муки.

AST, объединенный раздел, Регистр финансовых патентов, 29 апреля 1647 г.

Принциписты — сторонники братьев умершего герцога Витторио Амедео I, поддержанные Испанией. — Прим. перев.

Мадамисты — партия регентши Марии Кристины Французской. — Прим. перев.

Ср.: Quazza G. Guerra civile in Piemonte, 1637–1642 // Bollettino storico bibliografico subalpino. Vol. LVII (1959). P. 281–321; Vol. LVIII (1960). P. 5–63.

Епископ Анджело Перуцци (ок. 1540–1600), апостольский визитатор. — Прим. перев.

Erba A. La Chiesa Sabauda tra Cinque e Seicento. Ortodossia tridentina gallicanesimo savoiardo e assolutismo ducale (1580–1630). Roma, 1979. P. 89. О посещении Сантены Перуцци 5 августа 1584 г. см.: ААТ, 7. 1. 5, f. 387. На деле неопределенность доходила до того, что визитатор говорит о церкви св. Петра, а не св. Павла, как она называлась с момента освящения в 1531 г., или свв. Петра и Павла, как ее именовали в дальнейшем. Ср.: Bosio G. La Chiesa Parrocchiale di Santena. Studio storico. Torino, 1896. P. 20–21.

Bosio G. La Chiesa Parrocchiale di Santena. Studio storico. P. 15–17; приоратом управляли каноники из Веццолано, он был преобразован в комменду во второй половине XV в., точная дата неизвестна.

В консорциум входили Бенсо, Бираго, Бролья, Тана и Симеоне де Бальби, но намного значительнее других была роль Тана и Бенсо — соответственно их доле в феоде. Документы обо всех инвеститурах находятся в: ААТ, 5. 13, Сантенский феод, Sommario della causa del signor marchese don Michel’Antonio Benzo di Cavor, Gentiluomo di Camera di S. M., Cavaliere Gran Croce dell’Ordine Militare de’ Santi Morizio e Lazzaro contro il Signor marchese Filippo Ignazio Solaro di Moretta, gentiluomo di Camera di S. M., secogiunta la Mensa Arcivescovile della presente città, parte II, Stamperia Reale, Torino, 1762.

ASCC, 22, par. 1, n. 39, Судебный акт о подчинении и заявление частных лиц в пригороде Кьери, жителей местечка Сантены от 25 февраля 1643 г. См. также герцогский указ от 4 марта 1643 г. (Ibid, 22. 1. 40) в поддержку позиции города и новый письменный протест сантенцев от 5 июня 1643 г. (Ibid, 22. 1. 41).

Архиепископский стол — комплекс имуществ диоцеза. — Прим. перев.

Я не нашел копии этого запрета. Ссылка находится в: ASCC, art. 22, par. 2, n. 19, cart. 64.

Не сохранилось документов об уголовных судебных процессах в Сантене. Однако имеется описание эпизодов насилия, сделанное в ходе тяжбы между Сантеной и Кьери. Судебные процессы были реконструированы благодаря показаниям жителей Сантены, воспроизведенным ими по памяти и относящимся к периоду с 1657 по 1699 г. Задача состояла в следующем: доказать, что юрисдикция сантенского судьи простиралась и на территорию поселения, а не только на центральную часть от моста до моста. Ср.: ААТ, 5. 13, Сантенский феод, Sommario della causa, p. 247–253. Несколько иной перечень и ссылки на предшествующий период, т. е. на насильственные действия, связанные с опубликованием запрета в 1643 г., см. в: ASCC, art. 22, par. 2, n. 18, Дело о юрисдикции и территории Сантены; Ibid, n. 19, Обзор различных прав, имеющих отношение к городу, в связи с различными спорами между Городом и жителями и консорциумом Сантены.

Cp.: Bulferetti L. Considerazioni generali sull’assolutismo mercantilistico di Carlo Emanuele // Annali delia Facoltà di Lettere e Filosofia e di Magistero dell’Università di Cagliari. Vol. XIX (1952). P. 3–93; Idem. La feudalità e il patriziato nel Piemonte di Carlo Emanuele II (1663–1675) // Annali delia Facoltà di Lettere e Filosofia e di Magistero dell’Università di Cagliari. Vol. XXI (1953). P. 2–85; Woolf S. J. Studi sulla nobiltà piemontese nell’epoca dell’assolutismo. Torino, 1963; Stumpo E. Finanza e Stato moderno nel Piemonte del Seicento. Roma, 1979.

Cp.: Einaudi L. La finanza sabauda all’aprirsi del secolo XVIII e durante la guerra di successione spagnola. Torino, 1908; Venturi F. Saggi sull’Europa illuminista. I: Alberto Radicati di Passerano. Torino, 1954. P. 63–126; Quazza G. Le riforme in Piemonte nella prima metà del Settecento. P. 125–204, 347–380; Symcox G. Victor Amadeus II. Absolutism in the Savoyard State. P. 190–225.

Относительно Пьемонта см.: Woolf S. J. Studi sulla nobiltà piemontese nell’epoca dell’assolutismo. Благодаря особенностям савойского государства пьемонтская знать являет собой, по-видимому, совершенно отдельный случай. Давление герцогской власти ослабило ее, но она была включена в бюрократические структуры. Таким образом, она во многих отношениях отличается от итальянской аристократии других регионов Италии. См. об этом: Berengo M. Patriziato e nobiltà: il caso Veronese // Rivista Storica Italiana. Vol. LXXXVII (1975). P. 493–517; Mozzarelli C. Stato, patriziato e organizzazione della società nell’Italia moderna // Annali dell’Istituto storico italo-germanico in Trento. Vol. II (1976). P. 421–512; Capra C. Nobili, notabili, élites: dal modello francese al caso italiano // Quaderni storici. Vol XIII (1978). P. 12–42.

Сохранился архив семейства Тана в 27 связках (AST, объединенный раздел, Частные архивы, Архив Тана). Генеалогические сведения почерпнуты из связки 1, но и в связках со 2‐й по 7-ю содержится информация о браках, союзах и т. д. О льготах за двенадцать детей см.: ASCC, art. 49, par. 2, cart. 139, fasc. 50, Atti civili dell’illustrissima Città di Chieri contro li Signori particolari immuni per il numero di 12 figlioli, 1689. О Тана в XVII в. см. также: Bosio G. Santena e i suoi dintorni. P. 147–157; Manno A. II Patriziato subalpino, ad vocem.

Относительно долей феода, приходящихся на каждую семью, ср.: ASCC, art. 22, par. 2, n. 19, Sommario, P. 123–137.

ASCC, art. 22, par. 1. n. 33.

ASCC, Регистрация, Сантена, Vol. I, с. 397, Delibera a messer Gio. Megliore del pedaggio di Santena per 23 doppie d’Italia, 3 мая 1647 г.

AST, объединенный раздел, Регистрация, Tappa di Carmagnola, Ceresole, vol. 25, с. 269, Costituzione di patrimonio dei Reverendo Chierico Don Gio. Battista Chiesa, 21 мая 1681 г. Граф Франческо Антонио Роеро из синьоров Черезоле учреждает «из тех же своих феодальных владений… достойный и достаточный фонд, дабы он из‐за недостатка средств не отказался от своего доброго и похвального намерения». Это целых 32 феодальных джорнаты в Черезоле.

Феоды Роеро находились в зоне, соединявшей Черезоле с Альбой, в группе коммун, еще сегодня носящей имя Роери. Известия о матримониальных связях между Тана и Роеро см. в: AST, объединенный раздел, Частные архивы, Архив Тана, связка 1.

AST, объединенный раздел, Частные архивы, Архив Тана, связка 5, Confessione di debito del signor conte Carlo Amedeo Tana verso i signori Claudio e Vittoria giugali Favetti, 10 декабря 1689 г.

AST, объединенный раздел, Регистрация, Турин, 1658 г., 1.10, vol. 1, c. 325, Завещание синьоры Марии Маджистри, 6 октября 1658 г.; Ibid, c. 327, Прибавление ее же, 14 октября 1658 г. В документе упоминаются еще два завещания, в которых Анджела Маргерита назначена единственной наследницей.

ASCC, Регистрация, Сантена, vol. 2, c. 261. Контракт был заключен во дворце Бенсо. Анджела Маргерита названа «дочерью синьора графа Джо. Баттисты Таны, женой продавца».

ASCC, Регистрация, Камбьяно, vol. 20, c. 437r, Завещание мессера Джо. Джакомо Пьятто, 13 марта 1698 г. Упоминается Джулио Чезаре, в качестве нотариуса получивший акт о приданом жены Пьятто. Он назван «синьором маркизом», хотя умер восемь лет назад, а Джован Баттиста уже покинул Сантену за год до этого.

ASCC, Регистрация, Камбьяно, vol. 21, c. 315, Завещание Марии Маргериты Кьезы из Сантены, 6 августа 1704 г.

ASCC, Регистрация, Кьери, vol. 92, c. 744, Дарение синьору Джулио Чезаре Кьезе, 22 декабря 1656 г.

ASCC, 143. 1, Квартал Джаддо, c. 666r, 22 декабря 1656 г.

Ср.: ASCC, Регистрация, Сантена, vol. 2, c. 261, 23 июля 1669 г.; c. 317, 17 марта 1671 г.; c. 345, 9 октября 1673 г.

ASCC, Регистрация, Вилластеллоне, vol. 17, c. 74, Отказ в пользу Выс. Преподобного Дона Витторио Негро, 6 августа 1695 г.

ASCC, 49.2, fasc. 50, Гражданские акты.

APSSPP, Книга регистрации смертей, I, 1690 г.

ATT, Обзор дела, р. 251–252. В нотариальных актах регистрации в случае Сантены имеется пробел за период 1687–1693 гг.; отсутствуют документы, относящиеся к последнему этапу деятельности Кьезы, вероятно, еще не зарегистрированные к моменту его смерти. Возможно, что с этого времени до 1694 г. ни один нотариус не работал в Сантене постоянно. В архиве (AST, объединенный раздел, Нотариусы, 1 внесение) имеются черновики актов Джулио Чезаре Кьезы за 1687–1690 гг. (до 16 февраля); они лишь частично совпадают с зарегистрированными документами.

Società di ordini, термин Р. Мунье. — Прим. перев.

Кроме уже цитированных работ о местной политике, мне были очень полезны антропологические исследования по передаче должностей: Succession to High Office / Ed. by J. Goody. Cambridge, 1966; Burling R. The Passage of Power. Studies in Political Succession. New York, 1974; Shack W. A., Cohen R. S. Politics in Leadership. A Comparative Perspective. Oxford, 1979.

Термин «инкапсулирование» использует Бейли, чтобы описать включение местных реалий в усложнившееся общество, притом что центральной власти не удается полностью изменить локальные механизмы политического соперничества: Bailey F. Stratagems and Spoils: A Social Anthropology of Politics. Oxford, 1969 (итал. пер.: Roma, 1975. P. 217–268).

Он стал клириком 31 марта 1681 г. (ААТ, 10. 1. 1681, Постановления); вероятно, он был приходским викарием Тернавассо, как явствует из нотариального акта 1683 г. (ASCC, Регистрация, Сантена, vol. 2, c. 169). Сразу после смерти отца Джован Баттиста получил наследство своего дяди, Джованни Марии Кьезы, священника, жившего в Боргаро (ASCC, Регистрация, Вилластеллоне, vol. 16, c. 462, Завещание Высокопреп. Священника Г-на Дона Джо. Марии Кьезы, живущего в Боргаро, 13 ноября 1690 г.). В постановлениях архиепископства я не нашел следов его дальнейшей церковной карьеры.

Сравнение проводится в работе: Stumpo E. Finanza e Stato moderno nel Piemonte del Seicento. P. 149–155; Prato G. II costo della guerra di successione spagnola e le spese pubbliche in Piemonte dal 1700 al 1713. Torino, 1910; Einaudi L. La finanza sabauda all’aprirsi del secolo XVIII e durante la guerra di successione spagnola.

Относительно демографического кризиса 1690‐х гг. в Пьемонте см.: Dossetti M. Aspetti demografici del Piemonte occidentale nei secoli XVII e XVIII // Bollettino storico bibliografico subalpino. Vol. LXXV (1977). P. 127–238. В более общем виде: Del Panta L., Livi Bacci M. Chronologie, intensité et diffusion des crises de mortalité en Italie: 1650–1850 // Population. Vol. XXXII (1977). P. 401–446.

О перипетиях войны в Пьемонте и вокруг Кьери см.: Caruttí D. Storia del regno di Vittorio Amedeo II. Torino, 1856. P. 91–199; Guasco G. F. Vittorio Amedeo II nelle campagne dal 1691 al 1696. Torino, 1914; Symcox G. Victor Amadeus II. Absolutism in the Savoyard State. P. 106–117.

ASCC, art. 48, Посещения по поводу коррупции и грозы, Посещение в связи с грозой Его Сиятельства Син. Главного Аудитора Понте дель Финаджо Святейшего Города Кьери в 1692 г.

ASCC, Фонд Оспедале Маджоре (неупорядоченный), Записи за 1694 год.

Вот данные, взятые в APSSPP, Liber Mortuorum I:

Я имею в виду прежде всего расхождения в суммах, поскольку площадь может сильно варьировать в зависимости от того, например, продается ли пашня или огород. Впрочем, проблема заключалась именно в том, чтобы достать денег или выплатить денежные долги.

Речь идет об алтарном образе Тана в соборе Кьери, установленном в память о Томмазо Тане, умершем в 1503 г. Ср.: Cavallari Murat A. Antologia monumentale di Chieri. Torino, 1969. P. 77.

Святой Луиджи Гонзага был сыном маркиза дона Ферранте Гонзаги, кузена герцога Мантуанского, и маркизы Марты Таны, дочери Бальдассаре Таны из Сантены. См.: Cepari V. Vita di San Luigi Gonzaga. Torino, 1762. В 1661 г. родилась Марианна Фонтанелла, дочь Джов. Донато и Марии, дочери Фортунато Таны, которая была причислена к лику святых под именем Санта Мария дельи Анджели. Ср.: Bosio G. Santena e i suoi dintorni. P. 151–152.

AST, объединенный раздел, разд. III, арт. 494, Atti del Patrimoniale Generale per rappresaglia, связка А, 1691, Fisco contro diversi vassalli et altri militari sotto gli stendardi del re di Francia contro l’ordine di S. A. R. В этой папке находятся все документы по расследованию и допросам свидетелей.

Дело осложнялось присутствием графа Лодовико Феличе, второго сына маркиза Федерико Таны д’Энтракве. Об этом нам рассказывает Бозио: «Он был настолько испорчен, что, казалось, уже не сможет вернуться на правильный путь… Когда он шел со своим полком из Лилля в Бетюн… для времяпровождения стал читать историю Иосифа в Ветхом Завете» (Bosio G. Santena e i suoi dintorni. P. 153–157). После этого он обратился, отправился в аббатство Бадия делла Траппа, где имел видение, в котором умерший монах, за которого он молился, приказал ему занять его место и взять его имя. «В июле 1692 г. он принес обеты; 9 ноября 1694 г., после долгих испытаний, выдержанных им с безмятежной радостью, распростершись, по обычаю, на кресте из пепла, покрытом кучкой соломы, на голой земле, он предал свой дух Богу». Я не смог ознакомиться с книгой: Relation de la vie et de la mort de Frère Palemon religieux de l’Abbaye de la Trappe, nommé dans le monde Le compte de Santena. Paris, 1695.

Документы по конфискации, возврату и соответствующей переписке находятся в: AST, объединенные разделы, Частные архивы, Архив Тана, связка 5.

Ср.: Ibid, связка 24 о тяжбах; связка 1 о браках.

ASCC, Регистрация, Кьери, 1685, Transazione tra 1’Ill.mo e M.to Rev.do canonico Giulio Cesare Tana e 1’Ill.mo e M.to Rev.do Sig. Abate Cario Giovan Battista Benzo Santena, 13 сентября 1695 г.

AAT, 9–4, папка 17, Acta criminalia Fisci Archiepiscopalis contra Chiesam, 1694 г.

Такое определение им дано в работе: Weber M. Economia e società. Vol. I. Milano, 1961. P. 287–288 [русский перевод этого фрагмента сильно отличается от итальянского текста, см.: Вебер М. Хозяйство и общество. Очерки понимающей социологии / Пер. с нем. под общей ред. Л. Г. Ионина. Т. 1. М., 2016. С. 325. — Прим. ред.].

AAT, 10. 1, Provvisioni semplici, 1700, c. 92.

AAT, 10. 1, Provvisioni semplici, 1, 1699, c. 77. Следует отметить, что процент браков между родственниками в Сантене был довольно велик: подсчеты затруднены из‐за пробелов в Регистрах браков (Registra matrimoniorum), которые за период 1672–1692 гг. отсутствуют; речь идет приблизительно о 10–12 %. Однако нужно подчеркнуть, что этот процент намного выше у нотаблей: из пятнадцати случаев, упомянутых в епископских распоряжениях между 1679 и 1701 гг., десять относятся к бракам нотаблей. Надо сказать, что стоимость папской буллы составляла почти 100 лир, то есть выходила за пределы большинства приданых бедных крестьян. Это заставляет меня отвергнуть часто приводимое объяснение высокого процента родственных союзов в крестьянских общинах желанием сэкономить на приданом.

ASCC, Регистрация, Cambiano, vol. 21, Protesta della Signora Angela Maria Tesea del Molto Ill.mo Sig. medico Gio. Giacomo Castagna, moglie del Signor Bartolomeo Teseo di Santena, 30 marzo 1700; Cambiano a ore sedeci.

Ibid, Seconda Protesta, 30 marzo 1700, Cambiano a hore vinti.

ASCC, 149. 3. 13, Quinternetto bocche umane e giogatico per l’anno 1690.

Неизвестно, когда это произошло, однако процесс Мельоре завершился в 1699 г., к этому моменту Джован Доменико был уже мертв. Посыльный коммуны задержал овец, которых Романо вел на пастбище вопреки запрету. Но «когда он достиг фермы, называемой дель Тетто дель Дживо, или дель Минотто, братья Мельоре — Джоанни Доменико, Карло и Лоренцо — отобрали этих овец на месте, поправ правосудие» (AAT, 5. 13, c. 28, Feudo de Santena, p. 249).

ASCC, Регистрация, Santena, vol. 4, Pace fra Anna Maria vedova del fu Gio. Domenico Megliore et Gio. Antonio Tesio, figlio di Gio. Battista, di Santena, 1 октября 1698 г.

Бартоломео оставил два перечня, в первом указано имущество в совладении с братьями, во втором, идентичном, но более подробном, то же имущество объявлено принадлежащим одному Бартоломео (это еще одно доказательство того, что указание на владельца не имело значения, так как имущество считалось коллективной собственностью семьи). ASCC, Регистрация, Chieri, vol. 188, cc. 393–394, Inventaro delli signori Bartolomeo, Francesco Amedeo, Giuseppe e Carlo Francesco fratelli e figlioli del fu signor Gio. Antonio Theseo di Santena, 6 августа 1703 г.; Ibid, Cambiano, vol. 21, cc. 313–315, Inventaro del Signor Bartolomeo Thesio fu Sig. Gio. Antonio di Santena, 14 августа 1704 г.

Роль благочестивых братств представляется мне особенно показательной для данной политической системы. К неоднозначности переплетения сословных (горизонтальных) проявлений солидарности с групповой или фракционной солидарностью они добавляют религиозный элемент, в свою очередь выражающий групповые связи и одновременно преодоление повседневной конфликтности с помощью благочестивых практик. Кьеза попытался придать разногласиям, связанным с принадлежностью к разным религиозным братствам, определенное политическое направление. Однако его попытка провалилась: если компании и вступали косвенным образом в местное состязание за престиж, вытекающий из положения управляющего или из участия в раздаче милостыни, в процессиях, в закупке утвари, то к призывам создать на этой основе открыто противостоящие друг другу фракции они оставались безучастными. С бóльшим основанием можно говорить о конкуренции в отношении прихода и контроля над приходским управлением, осуществлять который стремились религиозные братства. Относительно некоторых затронутых здесь аспектов см.: Grendi E. Morfologia e dinamica della vita associativa urbana. Le confraternite a Genova fra i secoli XVI e XVIII // Atti della Società Ligure di Storia Patria. N. S. Vol. V (1965). P. 241–311; Ramella F., Torre A. Le associazioni devozionali // Materiali sulla religiosità dei laici. Alba 1698-Asti 1742 / A cura di G. Romano. Regione Piemonte. Torino, 1981. P. 41–138; Weissman R. F. Ritual Brotherhood in Renaissance Florence. New York, 1982. По поводу смешения политических и религиозных связей см.: Barth F. Political Leadership among Swat Pathans.

За тридцатилетие с 1678 по 1707 г. пожертвования компаниям в завещаниях, распределенные по социальным группам, были следующими:

В таблице показано процентное распределение пожертвований отдельным компаниям по завещаниям до начала, во время и после окончания периода, когда Кьеза занимал должность викария:

Падение числа пожертвований Дисциплинантам было особенно значительным в 1690–1694 гг., когда дарения составили всего 12,9 % от общего количества.

Ср.: Nicholas R. W. Segmentary Factional Political Systems // Political Anthropology / Ed. by M. J. Swartz, V. W. Turner, A. Tuden. P. 49–60; Local Level Politics. Social and Cultural Perspectives / Ed. by M. J. Swartz. P. 271–421.

ASCC, art. 22, par. I, n. 45, Rescritto del Senato in favore di G. B. Villa, 1699.

Ibid, par. 2, n. 6, Atti dell’Ill.ma Città di Chieri contro il Sig. marchese Tana et altri Signori del consortile di Santena per fatto di giurisdizione avanti l’Ecc.mo Senato, 1700.

Ibid, n. 7, Informazioni prese per fatto di giurisdizione, 16 марта 1701 г.

Ibid, n. 6.

Патримониал — должностное лицо, отвечавшее за имущество савойского ордена свв. Маврикия и Лазаря. Здесь, возможно, аналогичный по должности чиновник. — Прим. перев.

ASCC, art. 22, par. 2, n. 7.

AST, объединенные разделы, Кадастры, приложение I, связка 1, Вилластеллоне, 7 июля 1701 г.

Это произошло 11 декабря 1704 г.; ср.: ASCC, art. 22, par. 1, n. 61.

Ibid, par. 2, n. 8, Informazioni per il fatto del podestà di Santena nel Tribunale di Chieri, 20 апреля 1705 г.

За это время структура консорциума сильно изменилась, преемниками Бенсо ди Сантена стали Бенсо ди Кавур, и в тяжбу был втянут также племянник туринского архиепископа Роверо ди Пралормо. Впрочем, в: AAT, 5. 13, Sommario освещен ход всего спора о юрисдикции и разногласий между Бенсо и Тана, о которых мы будем говорить ниже.

AAT, 5. 13, Sommario, p. 131.

Ibid, 7. 1. 21, Visita dell’arcivescovo Michele Antonio Vibò, 1702–1770. Однако собрание документов по истории Тана — Бенсо см. в: AAT, 5. 13, Sommario, p. 237–246; AST, разд. I, Benefizi di qua da’ monti, 25, Santena; ASCC, art. 22, par. 2, n. 18–19; ср. также: Bosio G. Santena e i suoi dintorni. P. 36–57; Idem. La Chiesa Parrocchiale di Santena. P. 26–31.

AAT, 5. 13, Sommario, p. 237.

Граф Карло Оттавио Бенсо обратился прямо к Сенату, но получил ответ, что проблема не относится к его компетенции, ср.: AST, разд. I, Benefizi.

Он называет его us honorifico (почетным правом) в: AAT, 5. 13, Sommario, p. 239.

Ibid, p. 140–142. В 1720 г. феод был поделен таким образом: маркиз Тана получил 9/24 минус 1/17, плюс 2/24 от семейства Бролья; граф Тана — 2/24; граф Бенсо — 6/24 плюс 1/17; маркиз Бальбиано — 4/24; граф Фонтанелла — 1/24 (ср.: Bosio G. Santena e i suoi dintorni. P. 170).

Справа от алтаря, где читаются апостольские послания. — Прим. перев.

Слева от алтаря, где читается Евангелие. — Прим. перев.

При подписании договора по поручению Витторио Амедео II присутствовал граф Верноне.