Много лет я писала стихи, какое-то время назад перешла на картины. Стихи уже вспыхивают нечасто. В этом сборнике мне захотелось сгруппировать их по жанрам художественного искусства, заодно придумалось и название всей книги. Возможно, разделение на жанры вышло очень условным. Дорогие читатели, приглашаю!
За окном туманы стелются
Предрекая одиночество.
Может, в жизни все изменится,
Безысходность эта кончится.
На листах своей распутицы
Я поставлю многоточие.
Но кого хочу — не любится,
А кого люблю — не хочется.
Вот и солнышко проглянуло,
И лучами счастья светится.
И плохое в вечность кануло,
Только в это мне не верится.
Параллельны судьбы-улицы,
И прекрасней нету зодчества,
Лишь кого хочу — не любится,
А кого люблю — не хочется.
Я искал, как жаждой мучимый,
Где исток любви скрывается,
Всё искал и верил в лучшее,
Всё ищу— а жизнь кончается…
Гроздья лет смахну устало я,
И неважно, что пророчится.
Бывшее, как снег, растаяло,
Но любить еще так хочется.
Сверкает на солнце
Обёртка немыслимых грёз
И соткан узор
Голливудских улыбок красавиц.
Messages оконца,
Unreal улыбок и слез,
И шёлковый взор,
Вызывающий белую зависть.
Секунды так точно
На нотной постели лежат.
И краскою алой
Отцовство души пламенеет.
Correct-оболочка,
Целлюлоидный
фант муляжа.
Взмахнув зажигалкой,
Узнать бы — а что уцелеет…
(А.С.)
Что от тебя остаётся,
Когда ты уходишь?
Строчек сбивчивых рябь.
Миф о мальчике-солнце.
Длинная тёмная прядь,
Словно змея, извиваясь,
Тянется к шее моей.
Ты же ушёл, улыбаясь…
В бездну нескольких дней.
Что от тебя остаётся,
Когда ты уходишь?
Дымное марево «не».
«Не»-рот, который смеётся,
«Не»-ум, горящий в огне,
Льда разливающий пламя
Странно-веселой любви…
Фразы абсурдной драмы…
И фейерверк-водевиль.
Что от тебя остаётся,
Когда ты уходишь?
Да не рву я гитарные струны!
Что же еще остаётся –
Греметь сковородкой чугунной,
И ждать, что свалится чудо,
Мурашсчатое и злое…
Пока что хватает посуды–
Чтоб стенку не бить головою.
Что от тебя остаётся,
Когда ты уходишь?
Мыслей рассыпанных горсть…
Окурков задумчивых блюдце.
Ты — гость…
Ты не слушал «мочалкин» блюз.
Из всего творишь балаган.
И, закинув на плечи груз,
Живописен, как Бананан.
Смятый пластиковый пакет
Для души броня и обман.
Исправлений ошибок— нет…
Жизнь одна — в том её изъян.
Отсчитают года навзрыд
Добры люди, кивнув в стакан.
Под личиной нахала — стыд.
Подари серьгу, Бананан.
(В.А.)
Я стояла
на сквозняке
главных улиц,
Чтобы увидеть твой
слегка хромающий силуэт.
Но сквозь меня только
текла вереница лиц…
И тщетность
паутиной затянула ход планет.
В этот солнечный день –
А тебя нет.
Ни иронии, ни внутренней доброты.
Чтобы так разбиться об тебя влёт…
Улыбнуться и сказать — «Ты…».
Развевался по ветру мой шарф.
Паутина сверзнулась,
как пыль.
Закрутился быстро
земной шар.
В сердце снова царит стыль.
Собрались марсиане на литературный совет –
Как землю им поработить?
Тихо качался абажурный свет,
Ухал филин,
спутывая нить.
Лица чудаков, говорящих с экрана,
Лики святых в забытой деревенской глуши.
— Мы — марсиане, реальные, не из романа,
По-настоящему нужно крушить.
Эти писатели… много ли знали!
Время игрушек проходит само.
Люди — смешные.
Верили вралям.
Смоем позорное наше клеймо!
Выберем сына из племени людского,
Сердце и мозг испытаем его!
— Сына — в пробирку? Может, в оковы?
И почему лишь его одного?
— Род человеческий — он примитивный.
А у нас еще дома дела.
Выбор случайный, но конструктивный.
Так Ева Адаму плод принесла.
…
Медленно догорал зеленый закат.
Вождь племени марсиан курил, покашливая, трубку.
— М-да…Трудный орешек…-
В бассейне перекатывался скат,
Болело горло и саднило руку.
— Он вышел к нам без пистолетов и шпаг,
Взгляд его был наполнен синевой до краев.
Землю в ладонях он нес, словно стяг,
Запекшийся
как кровь.
Эту планетку, выжившую из ума,
Защищал так, что сводило скулы.
М-да…Мы проиграли.
Так и просится — «мешок дерьма»,
Но я — философ.
И обиду как ветром сдуло.
И вот что скажу я вам,
кареглазые и желторотые –
Земли защитники — они как оглашенные,
И горы сдвинут, и сделают навеки уродом –
Глаза их синие и мозги совершенные
В каждом камешке притаились, словно змеи.
Не связывайтесь,
сидите мирно, бамбук курите.
А закат, как роза здешняя — зеленеет.
А писателей этих… Не трогайте, не будите.
(М. Березиной)
У церкви неброской, стоящей почти на кладбище,
У черной ограды, хранящей узоры веков,
Прохожий отталкивал руку назойливой нищей,
Беззубо жующей обрывки каких-то стихов.
Она всё цеплялась, края обрывая одежды,
Крестила костляво следы уходящего вдаль.
В глазах синерусских как сполохи бывшей надежды
Осколки слезинок взрывали тоску и печаль.
«Кликуша, кликуша», — шептали старушки в платочках
И хлопали дверью, гусиные крылья сложив.
Прохожий спешил в железно-
дорожную точку,
Чтоб вектор дороги за N-е время сложить.
И в душном вагоне, листая газеты страницы,
Мечтая о чае, забыв городские дела,
Он был словно в дымке. Но вздрогнул от вида девицы,
Что выплюнул тамбур. Ввалилась она — не вошла.
Ей фенечки-змеи украсили шею и руки,
Гитара дремала, касаясь вздыблённой груди.
Бездумные взоры её изучали со скуки.
Лишь фыркнул прохожий, гадая, что ждёт впереди.
Молчания птица парила в вагоне невинно.
Стучали колеса, дрожала одрябшая плоть.
Девица запела. Печально, надрывно и длинно.
За грязным стеклом всё текла вереница болот.
Про чёрные реки, ветра, зачумлённые лица,
Про руки бессильные и отрешённость травы.
Прохожий хотел убежать, оглянуться, укрыться.
Но строки вонзались,
вырвавшись из тетивы.
«Не узнанный Бог по дорогам ходил и селеньям.
Но люди пугались, завидев лохмотья вдали
И прятали лица, боясь своего отраженья
В прозрачных глазах, что хранили всю горечь земли.
Безумие лучше бездумья и лености мысли…»
Зашикали тетки, что девка, видать, не в уме.
Что вытолкать нужно, и взгляд ее чёрен, завистлив…
Но пела девица, как узник в холодной тюрьме.
Прохожий вскочил и почти побежал по вагону.
Но звук оборвался. Топтала девицу толпа.
И он обернулся. Кликуша рыдала вдогонку.
«Безумцы!», — он крикнул. Но злобою воздух пропах.
… У церкви неброской, стоящей почти на кладбище,
У чёрной ограды, хранящей узоры веков,
Молился прохожий. И в церковь вошел словно нищий.
Спаситель лучился сквозь синеву облаков…
Душе истерзанной, растянутой дугой,
Внимаю. Слушаю прерывистые всхлипы.
Мужские слёзы о жестокой той, другой…
Зелёной лаской шелестя, внимают липы.
Ты слаб… А я, размазав образ твой,
И мысль, и слово каждое, согрела,
Пропела. И, приникнув головой,
Жалею брата, отгоняя стрелы.
Я веселюсь? Помилуй, это блеф.
Ты сам меня учил игре искусной.
Теперь надежды нет, и, побледнев,
Щеку подставил безучастно-грустно.
Мужские слёзы… Материнский плач.
Когда дитя невинное страдает,
Родившись в муках, в муках умирает,
За что, за что так мстит судьба-палач?
Моя сестра доверит эту боль,
И по-мужски мы водки разольём,
Сидя на кухне первый раз вдвоём,
Мы не делили хлеб, но делим соль.
Бог любит — Бог страдания даёт.
Мужские слёзы, женская печаль…
Чужая боль? Зачем так током бьёт…
Что лучше: боль впустить, но не держать,
Иль все хранить, неся судьбы печать?
Но места нет, чтоб новое впускать.
Невнятна память, место сторожа,
А где участья буду я искать?
(А.С.)
Ошампаненный или ошампуненный,
Переливчатым голосом играя,
Созерцаю лоб твой нахмуренный-
Ты сегодня маленькая, злая.
Пусть спина моя больная исчеркана,
Не могу я отойти от водевиля.
Отдыхая от злости исчерпанной,
Двери плотно на швабру закрыли.
Но только не мучай ямбами,
Как злые возницы — ямами,
Жуков алмазных не мучай.
Перпетум римейк, как водится,
В открытые окна ломится,
Но будет лучше.
А в парадном моём вздыхают актриски,
Ананасы-шляпки на ножках ножей.
Будь не злой, но ласковой киской,
И к чёрту всех бывших мужей.
Но захочется вдруг смены декораций,
Поменяй робкий гнев на милость, не злись.
Шоколадно-озефиренных оваций
Накидает устало-гибкая кисть.
Но только не мучай ямбами,
Пасторалями, мелодрамами,
Тринадцатых жён не мучай.
Перпетум римейк мозолится,
Лунно блестит бессонница,
Но будет лучше.
Осень разбросала небрежно листья
На покрывале грязно-белого снега.
Сквозь сетку дождя путь лежит артиста.
Краснеют бубенцы на акварели неба.
Он Арлекин, его игрушки — рифмы.
То с Богом, то с чёртом, натянув колпак.
Эквилибрирует по краю бритвы,
Развлекая злостью городских зевак.
Дома Коломбина, вытирающая сопли,
Остывающий ужин, новостей песок.
Нет романтизма! И по-философски
Остается молча созерцать носок.
Ах, Коломбина! Кухня, дети, церковь.
Воспевал Пьеро тебя — Арлекин другой.
Но шут гороховый — любимей, и цепко
Ты его гладишь нежной рукой.
Знаешь ты, что под бешеным бахвальством
Душа — как птенчик, маленький комок.
Вокруг вздыхаешь в липком темпе вальса
И ищешь нежность между горьких строк.
О Коломбина! в серых платьях быта
Сама недавно из телефонных сетей.
Каждая ласка кажется избитой,
Как шепот страсти украдкой от детей.
…Нет Арлекина. Солнечные зайчики
Играют в прятки на сонной щеке.
Знаешь ли ты что-то об этом мальчике?
Злость и любовь — все в его руке.
Алеют ржавые гвоздики
На тесной полке…
С гитарой снова в поединке
И в треуголке…
Воспевший радости забытой
Колесной жизни,
Стоишь опять, ветрам открытый…
Минорно виснет
Забытой памяти тоска
По пониманью,
И флейтой дунет у виска
Душа-приманка.
О, только б, нежная, она
Не очерствела…
О, только б слушалась струна,
Незлобно пела…
Поэт, сливаясь в унисон,
Ветрам подобен.
А ветр — свободный и босой -
И неудобен.
Богатство у него одно –
Душа-приманка.
Пусть егерская хватка -
Но –
Умчит беглянка.
(Б.С.)
Он любит театр.
И любит актёров. Наверно.
Сегодня — гуляем!
Блаженна шальная душа.
И тост произносит
Негромко — двусмысленно — скверно:
«Люблю самодеятельность!»
Сцена игры-куража…
«Какой же ты Гамлет?!»
Плечо одиноко осело.
Да, в жизни не Гамлет…
Реальность другая живёт-
Безумные речи
Возносятся гордо и смело-
На сцене,
Сливаясь с мечтою в полет.
О друг-меценат! Из уездного города N…
Да, этот цветок,
Что заезжая дама так робко
Послала кумиру,
Не требуя встречи взамен…
Цветок-обожанье,
Защиты он ждёт одиноко…
Театр — это жизнь.
Но острее, и жарче, и слаще.
Правдивей,
Чем поиск от скуки циничных натур.
И если актёр улыбается, любит и плачет-
То он не потешник,
И точно — не трубадур.
О друг-меценат! Обожающий нежные чувства.
Сидит на скамейке, внимая чужие стихи.
«Люблю самодеятельность…»
Женские виды искусства.
И падают строчки громоздко.
А были легки…
Любимый — это дом, куда приходишь,
Истерзанный людьми и суетой.
Где в уголках укромных смутно бродишь,
Ласкаешь стены. Только дом пустой.
В углу лежит молчащая гитара,
Луна померкла, тихий свет зари.
Душа становится морщинистой и старой.
Любимый — это дом. И фонари
Лишь притушить сюда зашла я,
Свою бездомность остро ощутив…
Прощания извечный лейтмотив…
Вот оттого я, милый, злая.
Кошка, мяу, шуры-мур…
Мало ли на свете дур?
Но, лаская кошку ту,
Рассыпая доброту,
И в зелёных глазках блеск
Вызывает интерес.
Искры в темноте летят-
Что зажечь они хотят?
Кошка, мяу, кис-кис-кис,
Выполнить хочу каприз…
Отчего она мурчит?
Коготком своим стучит?
И, потягиваясь, лень…
Как чудесен этот день….
Кошка, мяу, прыг опять -
Все ласкаться да мурчать.
Вискас хочешь ли, коньяк?
Почему опять не так,
Пролетела юность мая,
Не любя, мы обнимаем,
Дарим — и награды ждём,
И, гуляя под дождем,
Рук чужих не ощущаем…
Кошка, дом с горячим чаем…
Нет, гуляешь ты сама -
Горе, горе от ума…
Кошка, мяу, мур и кис-
Приласкаю, не сердись,
Но не грейся у огня-
Не понять тебе меня.
Приходи и уходи
В ночь туманную, дожди…
Помурчи еще чуть-чуть,
«Классно, классно», — прошепчу.
Кошка, кошка — это жизнь.
Как пошла гулять — держись.
Если прыгнешь из окна -
Приземлиться ты должна.
И когда-нибудь, поверь,
Не захлопнут эту дверь,
Скажут: «Заходи и пой».
Кто-то, но не я, другой.
Минуты близости — духовной, а не плотской,
Молчание как музыка в ночи.
И точки-мысли переходят в плоскость
Свежо и ясно, но молчи, молчи…
Туман молочный мягче одеяла,
И непонятно — плыть или лететь.
И кажется, что жизни будет мало,
Чтобы все странности понять успеть.
И только эхо смело повторяет
Печальный смех на тысячи ладов…
А тот, в тумане, просто доверяет
Чуть влажную открытую ладонь.
…Прищурен глаз от дыма сигареты.
Иллюзия — прелюдия — обман.
Душа пуста, не пишутся сонеты.
Реальным остается лишь туман.
Остывает молоко
В чашке из сервиза.
Ночью весело-легко
Шастать по карнизу.
И приходит блудный кот,
Бессловесно-чёрный.
Пей, красавчик, молоко,
Умный ты, ученый.
На цепи не удержать,
Расскажи мне сказку,
Как от серости бежать-
За любовь и ласку.
Кот усами чуть повел:
— Молоко прекрасно!
Замечательно. Пошёл…
Ласка так опасна!
Благодарностью в ответ
Я помою чашку.
То ли был гость, то ли нет…
У него замашки!
Дождик плачет за окном,
Медленное лето…
Но не одинок мой дом
И теплом согреты
Лампа и цветы в кашпо,
Книги и пластинки.
Кот-мурлыка, песню пой,
Тихо, по-старинке.
Переменной (типа "a")
Промелькнут коты.
Постоянная судьба –
Розовость мечты…
Живет на свете правильный мудрец.
Когда-то в юности, далёкой и туманной,
Он был и романтичным, и гуманным…
Но очень часто не хватало средств.
Талант и ум использовав умело,
Он кардинально жизнь переменил.
…Париж рассветный прелестью манил-
И воплотился в Reality смело.
Всегда подтянут, вежлив, флегматичен,
Ну просто идеал, супергерой!
И я склоняю перед ним перо –
Когда он так продуманно-критичен.
Как благородно слушать женский бред!
Жилетку предоставить безутешным.
… Мудрец онлайна, в скучной жизни свет!
Сними же маску! Кто из нас безгрешен?
Но как не нужен мудрецам совет!
Мои ноги — корни, мои руки — лианы.
Я в тебя прорастаю, словно семя весной.
Мой укус безобиден, как у игуаны,
Хоть душа — горностая.
Ты — не ласков со мной!
Лесорубы играют в бесконечные карты.
Отрубить и отрезать — пустячок без труда.
Оближи мои раны… Но не плачут в азарте.
Блуд сменяет аскеза.
Лесорубы под кайфом
От кастрата-стыда.
Как лошадь шальная, бегу от несчастной любви.
Не видя дороги, лечу неизвестно куда.
«Не надо! Не надо!» — закушены губы в крови.
Как жить мне без смеха, который звенит в проводах?
Зачем это снова, мученья и краска стыда?
Нелепо и слепо мечтать, когда всё уже ясно.
Я вольная лошадь? Но кто-то без капли труда
Лишь держит за гриву, и я подчиняюсь согласно.
И вновь вырываюсь — свобода превыше всего!
Свобода, свобода! И всё же безумно опасна…
Зачем мне свобода, не стоит она ничего…
Ведь Он — несвободен, и наша погоня напрасна.
Метанья-исканья, надежда любить идеал…
Чего так боялась, на то нарвалась, как и ране.
И как получилось — тихонько за гриву Он взял,
Смирил и стреножил, и снова покинул в тумане…
… Так разбежаться и лететь с обрыва…
Пушистый ветер ласковой волной
Пускай обнимет, щекоча игриво…
Легко парить безудержной весной:
Смеяться звонко-серебристым смехом,
Снежки бросать из хлопьев облаков,
Перекликаться с молчаливым эхом
И звуки радуги вплетать в канву стихов.
Легко забыть о силе притяженья
Реальной тривиальности земной.
Весна — зеркально-magic отраженье
Души, разбуженной любовною струной.
И музыка полета будет длиться…
Но я не Маргарита. И не птица.
А жаль…
Рисуем картину
Цветасто-звездистого счастья,
Бросая мазками
Неспетую песню души,
Пластичную глину
Меся пониманья-участья.
И вдруг засверкает
Любовное чудо в тиши.
Лелея, лаская,
Храним мы сердечную муку,
Несём окрыленно
Тот образ красивой мечты.
…Реальность, оскалясь,
Кидает другую науку:
Тоски обозлённой,
Обыденно-страшной, черты.
Три мойры сидят на краю света,
Ткут жизненный узор судьбы.
Одна тянет жребий, другая заносит в свиток
Неизбежность — пророчество «не-борьбы».
А третья, логики песне внимая,
Свивает нить, которую держим в руках,
Продираясь по жизни, слепо и не понимая,
Отчего светел день, отчего тоска…
Глухи они и к мольбам, и к проклятьям.
Но жребий — случаен, а узор как набросок…
А нам остается нескучное занятье-
Жить, любить и не задавать вопросов.
И побеждать. Змея вне и внутри себя.
Вспышки — затмения помнить и забывать.
Даже минуту горькую прожив, но любя,
Падая вниз, силы найти взмывать.
Слов-алмазов и слов — ядовитых стрел
Отблески растворятся в звездной пыли.
Межвременье. Меж-пространство. Образы тел
Исчезнут. Так к чему же мы шли?
Чтобы достичь предела оптимизма,
Предел страданий должен наступить.
И Кунигунда станет очень близкой,
Когда уж не захочется любить.
Тогда ты сам, потрёпанный и гордый,
Насмешкой искривя жестокий рот,
Под бодрые, щемящие аккорды
Гимн пропоёшь у райских у ворот.
В одну и ту же реку не заходят дважды,
Меняются река и человек.
Но тот, кто предал, струсил — лишь однажды,
Он для тебя печать несёт вовек.
Слова-слова, ненужные одежды,
Они — снаружи, сердце — глубоко.
Никто не может быть вчерашним, прежним.
И дважды не предашь, ведь ты — другой.
Рок-н-рольный остров
Юности моей…
Как свободой острой
Веет прежних дней.
Дружеское пенье
С пивом пополам,
В кухоньках сиденье,
Тяжесть по утрам.
И душа открыта,
Пусть карман пустой.
Юность не забыта,
Золотой застой!
Песни-откровенья,
Питерский запал…
Стали мы степенней,
Огонёк пропал.
Так я живу, прыгая по страстям-кочкам
Жизненного болота.
Цапли надрывы,
Неверной любви
Топляки-огонёчки,
Слов древесина
Спресованно-молота.
Мерное кряканье — кваканье
Равнодушников и завистников,
Быт,
Последних монет позвякиванье…
А бессонница
Луной повиснет как…
Рифм — не рифм заплетая прутики ивовые,
То ль всерьёз, то ли балуясь,
Все мараю бумагу,
То уродливы, то красивые
Отражая хлюпанья… Иль отражаясь?
Чужое счастье чёрной погремушкой
Разбитых судеб жалобно бренчит.
Играет грязно с завистью-подружкой,
Терзает сердце и в окно стучит.
И кружева интриг украсят душу,
Мечту-химеру силясь удержать.
За что — другому? И волной удушья
Вскипают слёзы, вороны кружат.
Чужое счастье лёгкою добычей
Так часто кажется издалека.
Вблизи меняется его обличье-
И рыбка ловит в сети рыбака.
Любви наука и любви искусство…
Все аксиомы, правила, законы…
Разложено на алгоритмы чувство -
Как обольстить, когда едва знакомы,
Как увлекать улыбкой и глазами,
Уметь молчать, хитрить, немного лгать,
Смеяться и подыгрывать слезами,
И искры ревности умело зажигать.
Игры страстей кровавых очертанья,
Признаний-заготовок шумный бред…
И что-то есть еще, без всякого названья -
Такая липкость от ускоренных побед.
Но дайте ж безыскусного, простого -
Как хлеб, вода, весеннее тепло!
Боится сердце не принять такого -
И бабочкой врезается в стекло.
Пусть Ахиллес упрям и быстроног,
А черепаха несравненно тише,
Но он догнать ее, увы, не мог.
Так женщину понять не суждено,
Души ее открытой не услышишь,
Хоть настигаешь, даже в ухо дышишь,
Она шагнула дальше все равно.
И логикой бессильного закона
Сверкнет опять апория Зенона.
(Герасимову А.)
Жизнь дана для наслажденья…
Каждый миг и каждый час-
Упоенье, вдохновенье,
Блеск игры, случайность фраз.
Маятник любви раскачан -
Удержать бы, удержать…
Улыбается удача,
Ждёт, как женщина, дрожа…
И в обшарпанной квартире
Дух свободы и весны,
Опьяняющий «Наири»,
Плач натянутой струны,
Хриплый голос из колонок
Негритянскою тоской…
Я не женщина — ребёнок,
Наслаждение, постой…
Душа, душа поёт…А, может, тело
Так просит ласки в тишине ночи?
Душа упала — высоко летела
И не нужна. Потеряны ключи…
А тело просит медленного взлёта,
Дрожащих фраз, несуетливых рук,
Несмелых губ, не знающих чего-то.
…Слиянье наступает как-то вдруг…
Стихия тел, поэзия движений,
И вскрикнет птица где-то за окном.
Упрямый танец до изнеможенья,
Он кажется не явью — просто сном.
Взлёт и паденье — всё в едином миге.
Ликует тело. А душа пуста.
Слиянье душ — из выдуманной книги.
А миром правит плотская мечта.
Сорви, на вкус попробуй цветок сирени –
Сначала сладок он и лишь потом горчит.
Так и любовь в минуты озарений
Красноречива, а потом молчит.
Сирень цветёт, хотя и неизбежно
Сломают ветки, жадностью дыша.
И мотыльки цветов утратят свежесть
Их выметут, безжалостно шурша.
Но не боюсь. И красоту вдыхаю.
Пять лепестков найти еще хочу.
Весна проходит, но не умирает.
И радуюсь весеннему лучу.
А пряность лета тихо обнимает.
И заметает память, заметает…
Зима не хочет уходить,
Кидая хлопья одержимо,
Но кровь, оттаивая в жилах,
Вином опять пойдет бродить.
Стежки былой печали ноют,
Когда не смог ты объяснить,
Или понять, или простить,
Иль удержать, сжимая больно,
Кружа по городу любви,
Где окна поздно засыпают,
И ночи звёздно рассыпают
Слова, молчанием обвив.
Теперь тоска-воспоминанье,
Как камешек, сверкнёт в руках…
Злой рок играет в огоньках
Нетерпеливого признанья.
Решенье было без тебя,
И апеллировать некстати,
Вставая со своей кровати,
Спокойно, только не любя.
Огонь, сжигающий дотла,
Терзающий непреходяще,
Даёт лишь быть всегда не спящим,
И чтобы поутру зола
Могла испечь ещё картошку…
Но только страшно быть золой,
Просеянной рукой незлой,
Хотя бы просто понарошку…
(Б.С.)
Блики осени переливаются золотом,
Хрустяще-вафельно
Шелестит под ногами ковёр,
Иду по набережной, глухо звенящий колокол…
Осени мглисто-питерской размытый узор.
Обнаженно застыли фигуры в Летнем саду,
Дождик-дымка смывает жизни усталость и грусть,
Я на мост Поцелуев к тебе на свиданье иду.
Только это во сне. И не я. Не к тебе. И пусть.
И грифоны не смогут взмахнуть золотыми крылами,
Но особенность счастья — мечту выпуская в полёт,
Видеть птицу ночную, парящую над куполами,
И у Спаса молиться,
Пить свежести сладостный мёд.
Волшебство. Перепутались координатные оси.
Только сети каналов не отпускают души.
Счастье, счастье…Золото питерской осени.
Незыблемость мира,
Который
Куполами-звёздами,
Шпилями-кометами
Прошит…
(С.Г.)
Зелёных листьев виноград,
Мороженое снега в мае…
Не синий — просто серый — взгляд,
Неотвратимость пониманья…
Зима сопутствует любви…
Застыл коньяк в моём бокале.
Чтоб без тебя не горько БЫТЬ,
Твои глаза меня искали.
Короткий поцелуй змеи,
И сердце заглушает разум…
Зима сопутствует любви,
И в лето возвращает сразу.
Когда с душою трудно разобраться,
Представь себе, что в гору ты идёшь.
И нет минуты, чтобы отдышаться,
И окрик сзади, словно в спину — нож.
Но ты дойдешь, и будет чай в дацане,
И время будет вязнуть медным сном.
И, вниз взглянув, увидишь с расстоянья,
Коробочки, гружёные песком.
Они малы, и так малы обиды,
С почти километровой высоты.
Но фокус в том, что снизу это видя,
Разрушить можно гору, как мечты.
Джунгли сплетённых улиц,
Застывшие в суете…
Мечтательно изогнулись
Тени деревьев-тел…
Лианы надежд обвивают
Устало-пустынный мир…
Пантеры в гостиных зевают
И предвкушают пир…
Щебечут подростки-птички
И ждут прыщавых юнцов,
Змеи клубятся в обличье
Высоколобых отцов.
Весны невесомые ноты
Липнут к ладоням рук,
И пауками сотканы
Сети встреч и разлук…
Неотвратимо новым,
Словно ключами — дверь,
Распахиваются засовы
У клеток-душ, где зверь
Любви притаился…
Я отдалась тебе в полях…
Дурманом клевер расстилался
И в синем небе растворялся
Златисто-солнечный кругляк.
Я отдалась тебе в полях,
Обвив зелёными власами,
Впиваясь жадными глазами,
Танцуя танец на углях.
И нависали облака,
Немые призраки распутства.
Очерченным зигзагом буйства,
Горела сжатая рука.
Отбросив суеверный страх,
Что нежность плещется в колодце,
И что так просто уколоться –
Я отдалась тебе в полях…
(муз. А. Селюнина)
Пробиваются коленки из-под робких женских юбок,
И ажурные узоры так притягивают взгляд.
Я стою на перекрестке ярко-розовых улыбок,
И сплетенья паутины муху сонную манят.
Припев:
Есть решенье влюбиться,
Легкомысленно сбиться
С пути.
Но закружатся лица,
Мне любви в веренице
Не найти.
И в ужасно грязных лужах солнце радостно играет,
Представляю Афродиту, что стирает пену с рук.
Солнце катится к загону, в балаганчик зазывает,
Где среди слегка испитых лица свеженьких подруг.
И, покуривая трубку, подражая детективу,
Из себя собой довольный и устойчивый пока,
Я оцениваю юбку у входящей смело дивы,
И садящейся за столик c крупной дозой коньяка.
Припев:
Незнакомке у Блока
Было так одиноко,
И вдвойне
Мы искали усердно
Эту истину, верно-
В вине.
Что в душе своей копаться, перебрав вина и женщин,
То нехватка витаминов, то любовный переплёт.
Дива из галлюцинаций, образ так ее изменчив,
Смотрит ясно или дымно, но рефлекс еще живёт.
Припев:
Обостренье вниманья,
Чистота обонянья –
По весне.
И роман без названья,
И стихи без старанья –
Как во сне.
Мы с тобой — одна Вселенная.
Осознай и удивись.
И легко, и дерзновенно
Ты руки моей коснись.
Мы с тобой — одна Вселенная.
Током бьётся в проводах
Сердце неизменное,
Изменяя иногда.
Мы с тобой — одна Вселенная.
Солнце жгуче, звезды холодны.
Кто сказал, что любовь нетленна
В космосе большого города?
Мы так устали от интриг.
Вода меняет вкус и цвет.
С кем ты несчастлив в этот миг
Вот мой вопрос, где твой ответ?
Ты говоришь: «Не торопись
Всё объяснить и объясниться».
Мы вместе улетаем ввысь,
Чтобы прощать, а не проститься.
Сквозь покаяние пройти,
Души своей не оскверняя…
Как честным быть на том пути?
Как цельным стать, не разбивая?
Течёт вода, меняя цвет.
Дождём с небес, из недр земли.
В вопросе есть уже ответ:
Несчастливы мы только миг.
Ты говоришь про дивный сад,
Ты это видишь, приглашаешь.
И мне не хочется назад.
«Ты счастлив?» — «Ты ведь это знаешь».
— Ваша
фамилия,
имя,
отчество,
возраст.
Больно не будет.
Кружится ли
голова?
Черно-
зеркальный тонелль
в твои органы вросся…
Будто бы смерть
захотела в уста целовать.
Больно не будет.
И звонко не будет.
И горько.
Взгляд хрусталя.
Возвращение.
Голос сестры.
А-не-сте-зи-я.
Чтобы не больно.
Подкорка.
А-на-ста-си-я…
Иль кто-то другой,
шестикрыл.
Давай тебе почистим крылья,
Мой Ангел, ты ведь так устал.
В том мире, где любовь и изобилие
Лишь со вкусом скверны на устах.
Тебе взмывать мешает неизбежность.
Людские души трудно излечить.
Но как же злобу заменить на нежность?
Зачем врагам вручать судьбы ключи?
Мой Ангел, ты уже мрачнее ночи.
Удерживаешь стрелы у груди.
И кто-то непременно напророчит
Бессмысленность и ссоры впереди.
Но Ангелам дана такая ноша,
Не спотыкаясь, грязи не боясь,
Всю эту боль оставить в прошлом,
укрыв крылом и ласково смеясь.
Мы — птицы, сложившие крылья.
Мы — слепки умершего танца.
Манил нас солнечный Ирий,
Но мы предпочли остаться.
И связан верёвкой земною
Надорванный голос бессилья.
О Боже! Останься со мною.
О Боже! Как слаб и плаксив я,
Сложивший оружие-крылья,
Поддавшись безумству слепому…
Лицо белой тканью закрыли…
И ангелы вздрогнули, вспомнив,
Мое оперенье из снега
На матово-розовой коже…
Лишь ветр, задыхаясь от бега,
Срывает шляпы с прохожих.
У Любви было платье небесного цвета,
И косынка зари уходящего лета.
Ты сказал, что любовь-это горсточка соли.
Растворяя в воде, мы уходим от боли.
Растворилась в воде и впитала чужие
Осквернённые губы, истерики, жизни.
Эта грязь прилепилась на светлое платье,
И померкли как звёзды-слова и объятья.
Это чёрное платье и горсточка соли,
Разве это сейчас назовешь ты любовью?
Это просто вода, и земля под ногами.
И безмолвная речь пролегла между нами.
Я уже не покупаю любовь
За лживые улыбки и согнутую фигуру.
Блюдо из души своей как ни готовь –
Не выдать за шедевр карикатуру.
Я не покупаю любовь ни близких,
ни дальних.
Не плету узлов и неразрывных уз.
Из-за этого становишься не столь
сентиментальным,
Зато не страдаешь, скидывая груз.
Любовь не продаю, не покупаю.
Нежность — миг. Поцелуй — такт.
Дорога неблизкая и непрямая.
И на всё в жизни свой прейскурант.
(А.С.)
Мы забыли свое естество.
Нет, не то, что телами прикрыто –
Что когда-то звалось «ремесло»,
А теперь позабыто и скрыто.
Что считается лёгкой тоской
Что так просит в тиши о прибое.
Милый друг, помнишь легкий заскок
Оттого, что мы были с тобою?
Эти палочки рифм у виска,
Что взрывались в ночи фейерверком…
А теперь ты рифмуешь «тоска»
И «доска», но не в такт «этажеркам».
Все посудины бьются о быт.
У корыт остаются и девы.
И с помоями личных обид
Можно выплеснуть хрупкое тело.
То, что было само естество…
И, быть может, продолжится в ком-то.
Что серьезно и что баловство…
Пусть недолгое — лучше не комкай.
Так звенят колокольчики «ма белль, ма белль»,
Застревает мелодия, как комок, в пыли.
Почему так жестоки мы с тобой, Мишель?
И мосты, не задумавшись, развели?
Злополучная песенка, «ма белль, ма белль»,
Это все, что осталось мне в пустой ночи…
Закрывается осенью карусель,
Ты с нее на ходу опять соскочил.
Мое счастье наивное, «ма белль, ма белль»,
Вкусом меда растаяло на губах.
Легче думать, что не было ничего, Мишель,
И звенят колокольчики лишь в моих стихах.
Для подготовки обложки издания использованы художественные работы автора (живопись).